Read the book: «Адмирал Империи – 71»

Глава 1

Вопрос был задан безупречно светским тоном — так осведомляются у визитёра, не заждался ли тот в приёмной. Ни одной лишней ноты, ни намёка на дрожь. Я знал боевых адмиралов, которым подобное самообладание не давалось и к пятидесяти; государю оно досталось к восьми, и легче мне от этого не становилось.

Бой, на секунду замерший, так и не возобновился. Стволы остались подняты, клинки занесены, но всё это больше никуда не двигалось: несколько сотен вооружённых людей ждали продолжения разговора. Я, стоя на колене под прицелами, ждал вместе со всеми и ненавидел каждое мгновение этого ожидания.

Борисевич со своими успел добежать до государя и встал перед ним — не стеной даже, а крепостной башней старой постройки. По лицу генерала читалось: вниз он сегодня никого не уведёт, он это знает и этого себе не простит. Гадать, каким образом мальчик переспорил человека, которого за всю его службу не переспорил никто, включая коронованных особ, не требовалось. Довод стоял рядом и улыбался.

Полковник повернулся на голос неторопливо, всем корпусом. Спешить ему было некуда: резиденция взята, поле боя — за ним, остальное он, судя по осанке, относил к формальностям. Транслятор он отстегнул от горлового крепления и уронил на грудь — жестом, каким снимают за ненадобностью очки. Голос под забралом оказался собственный: низкий, в застарелой командирской хрипоте, с тяжёлым вязким акцентом. Ради этого разговора он решил не пользоваться машиной. Уважение или гурманство, судить не берусь.

— Сам пришёл, — произнёс он. — А мои люди пол дворца перекопали.

— Возможно, искали невнимательно, полковник, — ответил Иван. — Я был дома.

Полковник пошёл через зал — вразвалку, переступая через обломки того, что пару минут назад именовалось моей обороной. Каждый шаг сообщал присутствующим, кто здесь распоряжается. Меня задело даже не движение, а интонация походки, если позволительно так сказать о походке: этот человек уже жил в скором донесении о взятии дворца своему адмиралу-паше. По дороге он поддел носком сапога чей-то выроненный ствол, проследил, как тот скользит по паркету, и не удостоил его вторым взглядом. У ближней колонны один из его людей вытянулся; полковник прошёл мимо, не заметив, — вельможи не здороваются с мебелью.

— Знаешь, кто я? — спросил он, остановившись в десятке шагов.

— Командир штурмового отряда, — сказал Иван. — Старший из посланных, судя по тому, как вас слушаются без слов.

— Умный мальчик. — Полковник качнул головой. — Меня предупреждали. — Он оглядел императора сверху вниз, как оценщик лот, о котором наслышан. — Мундир. Эполеты. Всё как на парадных портретах. Знаешь, сколько взрослых сегодня умерло, чтобы ты прожил лишний час?

— Знаю. Я считал. Полагаю, точнее вашего: своих вы не считаете, у вас это не принято.

Укол был не детский, и полковник его почувствовал: паузу он взял впервые не по собственному выбору. Из-под забрал за разговором следили сотни глаз. Ятаганы медленно остывали.

— У меня приказ, мальчик, — сказал он наконец. — Одна строка. Слова «взять живым» в ней нет.

Кто-то из наших рванулся с пола и получил прикладом поперёк спины. Иван даже не моргнул. Борисевич моргнул за двоих и начал набирать воздух — государь остановил его, тронув за обшлаг. Детская ладонь на генеральском рукаве; мне доводилось видеть письменные приказы, оформленные куда хуже.

— Я знаю, какой у вас приказ, полковник. Потому и вышел. Внизу — женщины, раненые и прислуга; к вашему приказу они отношения не имеют. Адресат у него один.

— Торгуешься. — Акцент делал его усмешку жирной, ленивой. — Романовы. Всегда торгуетесь, когда заканчиваются солдаты.

— Нет я не торгуюсь. Объявляю условия.

— Условия?! — Полковник рассмеялся неторопливо, со вкусом: так смеются шутке подчинённого, которого решено уволить. — Оглянись. Твой адмирал стоит на колене, и это его потолок на сегодня. Армия твоя — вон она, на полу, можешь пересчитать тела. Чем ты собрался ставить условия?

— Почему вы медлите? — спросил Иван Константинович.

Тишина в помещении сделалась другой. До сих пор она держалась на стволах; теперь — на любопытстве.

— Я? Медлю?

— Вы. Строка короткая, исполнителей — сотни, а вы стоите и разговариваете с ребёнком. Объяснить, почему? Приказ отдают будущему, полковник. У вашей строки будущего нет: тот, кто её исполнит, останется при ней навсегда. Султаны меняются. Такое — остаётся.

Он выслушал до конца, не перебивая, надо отдать должное. Потом повернул голову ко мне, словно приглашая разделить недоумение:

— И это в восемь лет?

— Девятый пошёл, — хрипло произнёс я, пытаясь шутить. А что ещё в этой ситуации оставалось делать?

— Смелые, — произнёс полковник, переводя взгляд с меня на государя и обратно, словно устанавливая родство. — Дом смелых. Знаешь, мальчик, чем кончают смелые? Их заносят в учебники.

— Знаю, — согласился Иван. — Я читаю учебники, полковник.

Вальяжность сошла с него одним слоем, как сходит позолота с дешёвого багета. Он не разозлился — распорядился; подозреваю, злость ему действительно не устанавливали.

— Взять. Мальчишку тащите ко мне. Целым. Остальных — как выйдет.

С места сошли десятка полтора — не толпой: грамотным веером, охватывая двери с двух сторон. Остальные развернулись довершать своё по всему помещению. Полковник остался, где стоял. Смотреть он собирался из партера.

Алексы тут же шагнули вперёд одновременно, как одна машина в двух корпусах. С этой секунды я перестал понимать, что именно вижу, а смотрел я, поверьте, внимательно.

О характеристиках серии я знал, как вы помните, не только из документации, которую писал Гинце. Густав Адольфович всю жизнь прибедняется в цифрах: ему приятно потом наблюдать лица заказчиков. Так вот, документация не лгала. Она многое недоговаривала.

Первого атакующего Алекс-1 встретил на середине замаха: перехват запястья, доворот — и янычар улетел в собственный строй, уже без ятагана и, судя по молчанию, без сознания. Ятаган остался у робота. Второго Алекс-2 принял на встречном движении и уложил прежде, чем я заметил сам удар. Дальше глаз перестал успевать и выхватывал только результаты: стоял человек в чёрном — лежит; заносился клинок — торчит в чужом сочленении; сомкнулись трое — разлетелись веером, и ни один не поднялся.

Это был танец. Слово из дамского романа, а точнее не подберу: связки перетекали одна в другую без швов, без паузы на решение. Хореограф у этого танца имел инженерное образование и полное отсутствие тяги к эффектам: ни единого лишнего жеста — только необходимые, зато все.

При этом роботы-телохранители ещё и держали рисунок вокруг государя, как вокруг оси: куда бы ни смещалась свалка, Иван оставался в её геометрическом центре, и ни один клинок или штык не пересёк невидимой черты. Раненого гвардейца, осевшего у самой этой черты, Алекс-2 мимоходом задвинул себе за спину — движением, каким убирают ценную вещь с края стола.

Рядом, у дверей, старомодно и насмерть дрались гвардейцы охраны государя. Борисевич орудовал винтовкой на манер оглобли, а голосом — на манер второй; не возьмусь определить, что наносило противнику больший урон. Государь стоял за их спинами ровно там, где встал. Он не пятился. Мне было бы спокойнее, если бы пятился.

Куча тел перед Алексами росла, и это не оборот речи. Им приходилось смещаться: прежняя позиция исчезала под завалом чёрной брони. Янычары, отдам им должное, не дрогнули ни разу — шли и шли, через своих, с упорством прибоя. Из анфилады подтекали новые. На место каждого уложенного вставали двое, на место двоих — четверо. Безупречная механика не переигрывает геометрическую прогрессию.

Полковник видел то же, что и я. На один короткий миг мне почудилось на его сухом лице то, чего там быть не могло, профессиональная зависть старого мастера к чужой безупречной работе. Потом это стёрлось, как стирают черновик.

— Мальчишку — сюда! — громче повторил он, и от вельможной лени в голосе не осталось ничего. — Железо задавить массой! Виснете на них!

Массой и числом. Против этих двух доводов возражения серии «Алекс» кончались — не сразу, но кончались, и я видел, как это начинается. Алексов перестали рубить и начали облеплять: наваливаться по трое, по пятеро, виснуть на руках, платя суставами и сознанием за полсекунды связанного движения. Полсекунды там, полсекунды здесь. Танец тяжелел.

Алекс-1 первым потерял темп: на нём висело уже пятеро, шестой бил прикладом по коленному узлу — размеренно, как забивают сваю. Робот ещё стряхивал их — по одному, с хрустом чужой брони, но на каждое стряхивание уходило то, чего у него больше не было в избытке, — время.

Мои конвоиры смотрели туда же, куда и все. Стволы поплыли в сторону на палец, на два. В трёх шагах, под телом хозяина, лежал ятаган — рукоятью ко мне. Здравый смысл доложил, что с моим боком и моей ногой правильный образ действий лежать смирно. Я поблагодарил его за долгую службу и уволил без выходного пособия.

До ятагана я добрался перекатом; нога взвыла, бок подхватил, хор вышел слаженным. Рукоять легла в ладонь чужой тяжестью, лезвие вспыхнуло со второй попытки. Ближний конвоир обернулся на движение, но поздно: плазменный росчерк снял его поперёк корпуса. Второй успел вскинуть ствол; я ушёл под выстрел и ткнул снизу, в стык, он сложился, накрыв собственное оружие. Третьего, подоспевшего на шум, я встретил из положения, которого нет в наставлениях, а в жизни оно называется «с пола, с локтя, с последней злостью». Получилось и это. Втроём они легли вокруг меня неопрятным натюрмортом, и на одно короткое мгновение мне показалось, что будущее ещё можно доработать.

Мгновение кончилось. Пришёл полковник.

Стрелять он не стал — вероятно счёл это расточительством. Он забрал ятаган у ближайшего бойца, отстранив того ладонью, и пошёл на меня сам — впервые за день делая что-то собственными руками. Двигался он скверно для вельможи и превосходно для своего возраста: коротко, сухо, без единого лишнего сантиметра. Нам хватило двух ударов. Первым он проверил мою руку — и понял про неё всё; вторым, обратным, выбил клинок так грамотно, что онемение дошло до локтя. Третьего удара не было, последовал небрежный толчок сапогом в раненое бедро, и пол принял меня, как старого знакомого.

— Лежи, адмирал, — сказал полковник почти дружелюбно. — Ты своё отвоевал. Посмотри, чем всё заканчивается.

Я посмотрел. Лучше бы не смотрел.

Алекс-1 тонул под грудой: его облепили целиком, по конечности на пятерых, и груда шевелилась изнутри — он работал даже под весом дюжины тел, но это была уже не хореография, это была глухая борьба. Алекс-2 ещё держался на ногах, вычерчивая вокруг государя сужающиеся дуги, и на каждой дуге на нём прибавлялось висящих. Гвардейцев охраны втаптывали в пол по одному. Борисевича брали, как берут медведя, всем весом, вчетвером; судя по доносившемуся, он и под ними продолжал высказывать Порте всё, что накопил за день.

А к Ивану уже тянулись руки. Чёрные перчатки, локти, плечи — через головы своих, через спины, через шевелящуюся груду. До мундира с золотыми эполетами оставалось два человека. Потом один. Потом — половина вытянутой руки. Кто-то в чёрном уже кричал о награде. Меня к тому времени снова держали — колено на лопатках, ствол у затылка, и единственное, что мне оставалось делать в поддержку монархии, в бессилии скрипеть зубами.

Государь стоял прямо. Смотрел он не на руки — поверх них, в глубину тёмного коридора за своей спиной, и на лице его не было ни страха, ни торжества. Одно ожидание. Спокойное, со сверенными часами.

Больше я не мог ничего. Впервые за весь этот день — действительно ничего. Я лежал на затоптанном паркете, смотрел, как чужие пальцы дотягиваются до моего императора, и ненавидел математику всей душой, на какую ещё был способен.

Неожиданно проём за спиной государя взорвался движением.

Из темноты, оттуда, где начинался спуск в подвалы, в помещение влетели фигуры — одинаковые, стремительные, в исполнении, которое я сегодня уже видел. Вторая, пятая, десятая; на второй дюжине я сбился. Они входили в толпу янычар, как гребень входит в спутанные волосы, — и за каждой оставалась просека. Чёрную броню не оттесняли, а просто сметали: с ятаганами, щитами и уверенностью вместе. Волна шла через помещение ровно и неостановимо, в том самом ритме, которому я уже подобрал сегодня слово из дамского романа. Теперь его танцевали десятки.

Полковник что-то крикнул — уже в транслятор, машинным голосом: живой на такие новости, видимо, рассчитан не был. Строй янычар у дверей попытался развернуться навстречу волне. С тем же успехом можно разворачиваться навстречу приливу.

Я был уверен, что серия «Алекс» — это три машины на весь обитаемый космос, не считая моей Алексы.

Но, как выяснялось, Густав Адольфович снова прибеднялся в цифрах.