Read the book: «А Снег Всё Шёл»
А снег всё шёл
Снег валил третьи сутки — густой, настойчивый, словно небесная канцелярия решила списать за год все невыпавшие осадки. Город тонул в нём без паники, молча, как огромный корабль, у которого отказали все двигатели, но он ещё даже не накренился. Витрины светились размытыми жёлтыми пятнами, фары машин выхватывали из темноты мечущиеся белые хлопья, и в этом свете снег на секунду становился видимым, осязаемым, а потом снова растворялся в серой мгле. Вывески, фонари, светофоры — всё превратилось в размытые акварельные мазки, город утратил резкость очертаний и сделался похож на старую фотографию, которую забыли вынуть из проявителя. Звуки тоже изменились: гул машин стал глуше, шаги прохожих — мягче, и даже редкие автомобильные гудки доносились будто сквозь толстое ватное одеяло. Снег съедал шум, как время съедает память.
Георгий стоял в прихожей, застёгивая молнию на куртке до самого подбородка, и уже жалел, что вышел. Но дома оставаться было нельзя. Квартира — стандартная однушка на девятом этаже, двадцать шесть квадратных метров, которые он когда-то гордо называл «своим углом», — в этот вечер ощущалась склепом. Холодильник гудел свою бесконечную монотонную песню, за окном мельтешил снег, а он сидел на кухне и смотрел в одну точку уже битый час. В раковине — немытая кружка с остатками растворимого кофе. На столе — телефон с уведомлением от банка о списании квартплаты. На полу — тапочки, которые он машинально поставил ровно, хотя никто не оценит. И это «никто» вдруг навалилось всей своей бетонной тяжестью. Он натянул свитер, куртку, шапку — и почти выбежал. Не из дома — из тишины. Она была там такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Даже звук застёгиваемой молнии прозвучал как вызов этой тишине — резкий, металлический, почти героический.
Он шагнул на крыльцо, и снег сразу ударил в лицо — не злой, не колючий, а мягкий, почти ласковый, но до обидного равнодушный. Под ногами скрипнуло, и звук этот показался чужим, словно принадлежал другому человеку, который просто взял его имя. Георгий — нет, не Григорий — сунул руки в карманы и пошёл вдоль проспекта, никуда не торопясь. Карманы были пусты, если не считать мятой пачки сигарет, которые он так и не бросил, и зажигалки с полустёртым логотипом какого-то бара, где он не был уже года три.
Имя. Вот вечная заноза. Тридцать четыре года он носит это имя, и тридцать четыре года окружающие с упорством, достойным лучшего применения, переиначивают его на свой лад. Георгий. Победоносец. Змееборец. В паспорте чёрным по белому. Но коллеги, троюродные тётки, даже участковый врач в поликлинике — все с какой-то необъяснимой лёгкостью превращают его в Григория. Гриша, Гришенька, Григорий Иванович. Как будто быть Георгием — это привилегия, которую ещё надо заслужить, а он пока не дотянул. Как будто его настоящего недостаточно, и миру проще выдать ему запасную, более удобную для произношения личность. Он давно перестал поправлять. Только внутри каждый раз что-то сжималось — маленькая пружина одиночества, делающая ещё один виток. Сейчас эта пружина была сжата до предела. Он вспомнил вчерашний разговор с мамой по телефону. «Гришенька, ты там не мёрзнешь? Шапку-то надел?» Он ответил: «Надел», — и не стал поправлять. Что толку? Она звала его Гришей с детства, потому что так звали его отца, которого Георгий почти не помнил. Может, она видела в нём не сына, а продолжение мужа? Или просто привычка. Люди вообще редко вдумываются в слова. Имя — это звук, ярлык, не более. Но отчего-то каждый раз, когда его называли Григорием, он чувствовал себя стёртым, как монета, на которой уже не разобрать год чеканки.
