Read the book: «А.Н. Толстой. Пётр Первый на английском языке с параллельным переводом на русский»
Глава
Хотите читать мировую классику на английском, но боитесь, что не поймёте ни слова?
Эта книга — для тех, кто учит язык. После каждого предложения сразу идёт русский перевод. Вы просто читаете увлекательный текст и тут же понимаете смысл. Слова запоминаются сами, без зубрёжки и словаря.
Хотите только понимать написанное — читайте про себя. Хотите слышать речь и говорить бегло — читайте вслух: именно так формируется произношение и уходит языковой барьер.
А если кто-то скажет, что без грамматики не заговорить, напомните: по-русски мы все заговорили задолго до того, как узнали, что «жи» и «ши» пишутся с буквой «и».
Один из самых известных исторических романов XX века. Яркие характеры, стремительный сюжет и знакомая со школьных лет история — идеальный текст для чтения на английском.
Алексей Толсой. Пётр Первый
© Самойлов А.Г., 2026г.
Book One Книга первая
Chapter One Глава первая
Sanka jumped off the stove and hit the swollen door with her backside. Санька соскочила с печи, задом ударила в забухшую дверь. Yashka, Gavrilka, and Artamoshka quickly climbed down after Sanka: suddenly everyone was thirsty, and they jumped into the dark entryway following a cloud of steam and smoke from the sour hut. За Санькой быстро слезли Яшка, Гаврилка и Артамошка: вдруг все захотели пить, — вскочили в темные сени вслед за облаком пара и дыма из прокисшей избы. A faint bluish light glimmered through the snow in the little window. Чуть голубоватый свет брезжил в окошечко сквозь снег. It was freezing. Студено. The tub of water was frozen over, and the wooden ladle was frozen over. Обледенела кадка с водой, обледенел деревянный ковшик.
The children were jumping from foot to foot, all barefoot, Sanka had a scarf tied around his head, Gavrilka and Artamoshka were wearing shirts down to their navels. Чада прыгали с ноги на ногу, — все были босы, у Саньки голова повязана платком, Гаврилка и Артамошка в одних рубашках, до пупка.
“The door, you who have been instructed!” — Дверь, оглашенные! the mother shouted from the hut. — закричала мать из избы.
Mother stood by the stove. Мать стояла у печи. The torches on the stove burned brightly. На шестке ярко загорелись лучины. The mother's wrinkled face lit up with fire. Материно морщинистое лицо осветилось огнем. The most terrifying thing of all was the tear-stained eyes that gleamed from under the torn shawl, like on an icon. Страшнее всего блеснули из-под рваного плата исплаканные глаза, — как на иконе. For some reason, Sanka became afraid and slammed the door with all her might. Санька отчего-то забоялась, захлопнула дверь изо всей силы. Then she scooped up some fragrant water, took a sip, bit into an ice cube, and gave it to her brothers to drink. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку и дала напиться братикам. She whispered: Прошептала:
— Are you cold? — Озябли? Or we’ll run outside and have a look – dad’s harnessing the horse… А то на двор сбегаем, посмотрим, — батя коня запрягает…
In the yard, father was harnessing the sleigh. На дворе отец запрягал в сани. A soft snow was falling, the sky was snowy, jackdaws were sitting on the high fence, and it was not as cold here as in the entryway. Падал тихий снежок, небо было снежное, на высоком тыну сидели галки, и здесь не так студено, как в сенях. Father, Ivan Artemich - that’s what his mother called him, and people and he himself in public called him Ivashka, nicknamed Brovkin - had a high cap pulled down over his angry eyebrows. На бате, Иване Артемиче, — так звала его мать, а люди и сам он себя на людях — Ивашкой, по прозвищу Бровкиным, — высокий колпак надвинут на сердитые брови. His red beard had not been combed since the very veil... Mittens stuck out from the bosom of his homespun caftan, belted low with bast, his bast shoes squealed angrily in the manured snow: father had trouble with the harness... The harness was rotten, only knots. Рыжая борода не чесана с самого покрова…Рукавицы торчали за пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного низко лыком, лапти зло визжали по навозному снегу: у бати со сбруей не ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. In vexation, he shouted at the black horse, the same as father, short-legged, with a bloated belly: С досады он кричал на вороную лошаденку, такую же, как батя, коротконогую, с раздутым пузом:
- Play around, unclean spirit! — Балуй, нечистый дух!
The children relieved themselves at the porch and huddled on the icy threshold, although the frost was biting. Чада справили у крыльца малую надобность и жались на обледенелом пороге, хотя мороз и прохватывал. Artamoshka, the smallest, barely managed to say: Артамошка, самый маленький, едва выговорил:
- No problem, we’ll warm up on the stove… — Ничаво, на печке отогреемся…
Ivan Artemich harnessed the horse and began to water it from a tub. Иван Артемич запряг и стал поить коня из бадьи. The horse drank for a long time, puffing out its shaggy sides: “Well, feed me half-starved, I’ll drink my fill.” Father put on his mittens and took a whip from under the straw in the sleigh. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, уж попью вдоволь»… Батя надел рукавицы, взял из саней, из-под соломы, кнут.
“Run into the hut, I’ll get you!” — Бегите в избу, я вас! he shouted to his children. — крикнул он чадам. He fell sideways onto the sleigh and, rolling outside the gate, trotted past the tall fir trees covered in snow to the estate of the nobleman’s son, Volkov. Упал боком на сани и, раскатившись за воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких елей на усадьбу сына дворянского Волкова.
“Oh, it’s cold, bitterly cold,” said Sanka. — Ой, студено, люто, — сказала Санька.
The children rushed into the dark hut, climbed onto the stove, their teeth chattering. Чада кинулись в темную избу, полезли на печь, стучали зубами. Warm, dry smoke curled under the black ceiling and escaped through the small porthole above the door: the hut was heated in a black way. Под черным потолком клубился теплый, сухой дым, уходил в волоковое окошечко над дверью: избу топили по-черному. Mother was making dough. Мать творила тесто. The yard was, after all, prosperous - a horse, a cow, four chickens. Двор все-таки был зажиточный — конь, корова, четыре курицы. They said of Ivashka Brovkin: strong. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. They fell from the torch into the water, the embers of the torch hissed. Падали со светца в воду, шипели угольки лучины. Sanka pulled a sheepskin coat over herself and her brothers, and under the coat she again began to whisper about various passions: about those, may they not be mentioned, who rustle in the cellar at night ... Санька натянула на себя, на братиков бараний тулуп и под тулупом опять начала шептать про разные страсти: про тех, не будь помянуты, кто по ночам шуршит в подполье…
— Just now, damn my eyes, I was so scared... There was trash at the threshold, and on top of the trash, a broom... I looked from the stove, — the power of the cross is with us! — Давеча, лопни мои глаза, вот напужалась… У порога — сор, а на сору — веник… Я гляжу с печки, — с нами крестная сила! From under the broom — a shaggy one, with a cat's whiskers... Из-под веника — лохматый, с кошачьими усами…
“Oh, oh, oh,” the little ones were afraid under the sheepskin coat. — Ой, ой, ой, — боялись под тулупом маленькие.
A barely beaten road led through the forest. Чуть проторенная дорога вела лесом. Centuries-old pines blocked the sky. Вековые сосны закрывали небо. Windfall, thicket - difficult places. Бурелом, чащоба — тяжелые места. Vasily, son of Volkov, was allotted this land the year before last from his father, a Moscow service nobleman. Землею этой Василий, сын Волков, в позапрошлом году был поверстан в отвод от отца, московского служилого дворянина. The local office allocated Vasily four hundred and fifty dessiatines, and with them were assigned thirty-seven peasant souls with their families. Поместный приказ поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, и при них крестьян приписано тридцать семь душ с семьями.
Vasily built an estate, but spent it all; half of the land had to be mortgaged to the monastery. Василий поставил усадьбу, да протратился, половину земли пришлось заложить в монастыре. The monks gave him money on high interest rates - twenty kopecks per ruble. Монахи дали денег под большой рост — двадцать копеечек с рубля. But according to the contract, he had to be in the sovereign's service on a good horse, in armor, with a saber, with an arquebus, and lead with him warriors, three peasants, on horses, in tegileis, in sabers, in sadaks... He barely raised such weapons with the monastery money. А надо былопо верстке быть на государевой службе на коне добром, в панцире, с саблею, с пищалью и вести с собой ратников, троих мужиков, на конях же, в тегилеях, в саблях, в саадаках… Едва-едва на монастырские деньги поднял он такое вооружение. And how would he live himself? А жить самому? And feed the servants? А дворню прокормить? And pay the monks interest? А рост плати монахам?
The Tsar's Treasury knows no mercy. Царская казна пощады не знает. Every year there is a new order, new money - fodder, travel, tribute and quitrent. Что ни год — новый наказ, новые деньги — кормовые, дорожные, дани и оброки. How much will they get for themselves? Себе много ли перепадет? And everyone asks the landowner - why is he so lazy to extort quitrent. И все спрашивают с помещика — почему ленив выколачивать оброк. But you can't skin a peasant more than one skin. А с мужика больше одной шкуры не сдерешь. The state was exhausted under the late Tsar Alexei Mikhailovich from wars, unrest and rebellions. Истощало государство при покойном царе Алексее Михайловиче от войн, от смут и бунтов. Since the anathema thief Stenka Razin roamed the land, the peasants forgot God. Как погулял по земле вор анафема Стенька Разин, — крестьяне забыли бога. The slightest pressure - they bare their teeth like wolves. Чуть прижмешь покрепче, — скалят зубы по-волчьи. They flee from hardships to the Don - from where they can get them neither by letters nor by nisables. От тягот бегут на Дон, — откуда их ни грамотой, нисаблей не добыть.
The horse trotted along the road, covered in frost. Конь плелся дорожной рысцой, весь покрылся инеем. The branches brushed against the arch, showering snow dust. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Clinging to the trunks, bushy-tailed squirrels looked at the traveler - this squirrel was the death of the forests. Прильнув к стволам, на проезжего глядели пушистохвостые белки, — гибель в лесах была этой белки. Ivan Artemich lay in the sleigh and thought - the peasant had only one thing left to do: think... Иван Артемич лежал в санях и думал, — мужику одно только и оставалось: думать…
“Well, alright... Give this one, give that one... Pay that one, pay that one... But—there’s an abyss—a state like this! «Ну, ладно… Того подай, этого подай… Тому заплати, этому заплати… Но — прорва, — эдакое государство!—how can you feed it? — разве ее напитаешь? We don’t run from work, we endure it. От работы не бегаем, терпим. And in Moscow, the boyars began to ride in golden carts. А в Москве бояре в золотых возках стали ездить. Give him even a cart, the well-fed devil. Подай ему и на возок, сытому дьяволу. Well, alright... You make him, take what you need, but don’t be naughty... And this, guys, is tearing two skins apart—naughty. Ну, ладно… Ты заставь, бери, что тебе надо, но не озорничай… А это, ребята, две шкуры драть — озорство. The sovereign’s people have multiplied nowadays—you can spit on them, and there’s a clerk, or a sub-clerk, or a kisser sitting there, writing... And one peasant... Oh, guys, I’d rather run away, a beast in the forest will break me, death is sooner than this naughtiness... You won’t be able to feed yourself on us for long like this...” Государевых людей ныне развелось — плюнь, и там дьяк, али подьячий, али целовальник сидит, пишет… А мужик один… Ох, ребята, лучше я убегу, зверь меня в лесу заломает, смерть скорее, чем это озорство… Так вы долго на нас не прокормитесь…»
Ivashka Brovkin thought, maybe so, and maybe not so. Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, и не так. From the forest onto the road, kneeling in a sleigh, rode Tsygan (by nickname), a Volkov peasant, a black man with gray hair. Из леса на дорогу выехал, стоя в санях на коленках, Цыган (по прозвищу), волковский же крестьянин, черный, с проседью, мужик. For about fifteen years he had been on the run, wandering between the courtyards. Лет пятнадцать он был в бегах, шатался меж двор. But a decree was issued: to return all fugitives to the landowners without a statute of limitations. Но вышел указ: вернуть помещикам всех беглых без срока давности. Tsygan was captured near Voronezh, where he was a peasant, and returned to Volkov Sr. Цыгана взяли под Воронежем, где он крестьянствовал, и вернули Волкову-старшему. He again sharpened his bast shoes - they caught him, and it was ordered that Tsygan should be whipped without mercy and kept in prison - on Volkov's estate - and when the skin healed, take him out, beat him with a whip without mercy in another row and throw him back in prison, so that he, a rogue, a thief, would have to run away from now on he won't do it again. Он опять было навострил лапти, — поймали, и велено было Цыгана бить кнутом без пощады и держать в тюрьме, — на усадьбе же у Волкова, — а как кожа подживет, вынув, в другой ряд бить его кнутом же без пощады и опять кинуть в тюрьму, чтобы ему, плуту, вору, впредь бегать было неповадно. The Gypsy only saved himself by being assigned to Vasiliev's dacha. Цыган только тем и выручился, что его отписали на Васильеву дачу.
“Great,” said the Gypsy to Ivan and moved into his sleigh. — Здорово, — сказал Цыган Ивану и пересел в его сани.
- Great. — Здорово.
- Do you hear anything? — Ничего не слышно?
— It seems like nothing good has been heard… — Хорошего будто ничего не слышно…
The gypsy took off his mitten, spread his moustache and beard, hiding his cunning: Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:
— I met a man in the forest: the king, he says, is dying. — Встретил в лесу человека: царь, говорит, помирает.
Ivan Artemich stood up in the sleigh. Иван Артемич привстал в санях. Horror took hold... "Whoa!"... He pulled off his cap and crossed himself: Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:
- Who will they call the king now? — Кого же теперь царем-то скажут?
“Except for the boy, he says, there’s no one else, except Pyotr Alekseevich.” — Окромя, говорит, некого, как мальчонку, Петра Алексеевича. And he barely dropped the tit… А он едва титьку бросил…
- Well, boy! — Ну, парень! - Ivan pulled down his cap, his eyes turned white. — Иван нахлобучил колпак, глаза побелели. - Well, boy... Now wait for the boyar kingdom. — Ну, парень… Жди теперь боярского царства. We'll all be lost... Все распропадем…
“We’ll be lost, or maybe it’s nothing—that’s it.” — Пропадем, а может, и ничего — так-то. The Gypsy leaned right over. — Цыган подсунулся вплоть. He winked. Подмигнул. “This man said there will be unrest… Maybe we’ll live a while, chew bread, have tea—we’re seasoned.” — Человек этот сказывал — быть смуте… Может, еще поживем, хлеб пожуем, чай — бывалые. The Gypsy bared his wood-goblin teeth and laughed, coughing loudly enough for the whole forest to hear. — Цыган оскалил лешачьи зубы и засмеялся, кашлянул на весь лес.
A squirrel darted from a tree trunk and flew across the road; snow began to fall and sparkled in a column of needles in the slanting light. Белка кинулась со ствола, перелетела через дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек в косом свете. A large crimson sun hung at the end of the road over a hillock, over the high palisades, steep roofs, and smoke of the Volkov estate… Большое малиновое солнце повисло в конце дороги над бугром, над высокими частоколами, крутыми кровлями и дымами волковской усадьбы…
Ivashka and Tsygan left their horses near the high gates. Ивашка и Цыган оставили коней около высоких ворот. Above them, under a gable roof, was an image of the honest cross of the Lord. Над ними под двухскатной крышей — образ честного креста господня. Further on, an impassable fence stretched around the entire estate. Далее тянулся кругом всей усадьбы неперелазный тын. At least meet the Tatars... The men took off their hats. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ivashka took hold of the ring in the gate and said as required: Ивашка взялся за кольцо в калитке, сказал как положено:
— Lord Jesus Christ, Son of God, have mercy on us… — Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…
Averian, the guard, came out of the gate, his bast shoes creaking, looked through the crack, and saw that they were his own. Скрипя лаптями, из воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел в щель, — свои. He said, “Amen,” and began to open the gate. Проговорил: аминь, — и стал отворять ворота.
The men led the horses into the yard. Мужики завели лошадей во двор. They stood without hats, looking askance at the mica windows of the boyar's hut. Стояли без шапок, косясь на слюдяные окошечки боярской избы. A porch with a steep staircase led there, into the chambers. Туда, в хоромы, вело крыльцо с крутой лестницей. A beautiful porch of carved wood, an onion-shaped roof. Красивое крыльцо резного дерева, крыша луковицей. Above the porch was a hipped roof with two half-barrels and a gilded comb. Выше крыльца — кровля — шатром, с двумя полубочками, с золоченым гребнем. The lower part of the hut - the basement - was made of mighty logs. Нижнее жилье избы — подклеть — из могучих бревен. Vasily Volkov prepared it for storerooms for winter and summer supplies - bread, corned beef, pickles, various pickles. Готовил ее Василий Волков, под кладовые для зимних и летних запасов — хлеба, солонины, солений, мочений разных. But - the men knew - his storerooms were full of mice. Но, — мужики знали, — в кладовых у него одни мыши. And the porch - God grant to another prince: the porch rich… А крыльцо — дай бог иному князю: крыльцо богатое…
“Averyan, why did the boyar summon us with horses? Was it some kind of duty?” — Аверьян, зачем боярин нас вызывал с конями, — повинность, что ли, какая?... asked Ivashka. — спросил Ивашка. “It seems we have nothing to do with it…” — За нами, кажется, ничего нет такого…
— You will take military men to Moscow… — В Москву ратных людей повезете…
- Should we break horses again? — Это опять коней ломать?...
“What do you hear?” asked the Gypsy, moving closer. “War with whom?” — А что слышно, — спросил Цыган, придвигаясь, — война с кем? “Trouble?” Смута?
“It’s none of your or my business.” — Не твоего и не моего ума дело. Gray-haired Averian bowed. — Седой Аверьян поклонился. “You were ordered to take him.” — Приказано — повезешь. Today they brought a cartload of whips for your brother… Сегодня батогов воз привезли для вашего-то брата…
Averyan, without bending his legs, went to the gatehouse. Аверьян, не сгибая ног, пошел в сторожку. In the winter twilight, a small window shone here and there. В зимних сумерках кое-где светило окошечко. There were many buildings piled up in the yard - cattle yards, cellars, huts, a forge. Нагорожено всякого строения на дворе было много — скотные дворы, погреба, избы,кузня. But everything was half useless. Но все наполовину без пользы. Volkov had only fifteen serfs in the yard, and even they lived from bread to kvass. Дворовых холопей у Волкова было всего пятнадцать душ, да и те перебивались с хлеба на квас. They worked, of course - they plowed somehow, sowed, hauled wood, but how can you live on that? Работали, конечно, — пахали кое-как, сеяли, лес возили, но с этого разве проживешь? The labor of serfs. Труд холопий. They said that Vasily sends one to Moscow to play the fool on the porch - he brings in money. Говорили, будто Василий посылает одного в Москву юродствовать на паперти, — тот денег приносит. Yes, two walk around Moscow with boxes, selling spoons, bast shoes, whistles ... And yet the basis - men. Да двое ходят с коробами в Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А все-таки основа — мужички. They feed... Те — кормят…
Ivashka and Tsygan, standing in the twilight in the yard, were thinking. Ивашка и Цыган, стоя в сумерках на дворе, думали. There is nowhere to hurry. Спешить некуда. There is nowhere good to expect. Хорошего ждать неоткуда. Of course, the old people say that it was easier before: if you didn’t like it, you went to another landowner. Конечно, старики рассказывают, прежде легче было: не понравилось, ушел к другому помещику. Now this is forbidden - live where you are told. Ныне это заказано, — где велено, там и живи. You are told to feed Vasily Volkov - feed him however you want. Велено кормить Василия Волкова, — как хочешь, так и корми. Everyone has become serfs. Все стали холопами. And you have to wait: it will be even harder... И ждать надо: еще труднее будет…
A door squealed somewhere, and a bareheaded, shameless street girl flew up through the snow: Завизжала где-то дверь, по снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:
— The boyar ordered, — unharness. — Боярин велел, — распрягайте. He ordered to spend the night. Ночевать велел. Give the horses — God forbid — the boyar’s hay… Лошадям задавать — избави боже, боярское сено…
The gypsy wanted to burn the girl's smooth bottom with his whip, but she ran away... They unharnessed her slowly. Цыган хотел было кнутом ожечь по гладкому заду эту девку, — убежала… Не спеша распрягли. They went to the janitor's hut to spend the night. Пошли в дворницкую избу ночевать. The servants, about eight of them, having stolen a tallow candle from the boyar, were slapping greasy cards on the table - winning kopecks from each other... Shouting, arguing, one trying to shove money into his cheek, another tearing his lips. Дворовые, человек восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами по столу, — отыгрывали друг у друга копейки… Крик, спор, один норовит сунуть деньги за щеку, другой рвет ему губы. Idlers, and yet - well-fed! Лодыри, и ведь — сытые!
Off to the side, on a bench, sat a boy in a long linen shirt and worn-out bast shoes—Alyoshka, Ivan Artemich’s son. В стороне, на лавке сидел мальчик в длинной холщовой рубахе, в разбитых лаптях, — Алешка, сын Ивана Артемича. In the autumn, due to hunger and arrears, he had to be given over to the boyar for perpetual bondage. Осенью пришлось, с голоду, за недоимку отдать его боярину в вечную кабалу. The boy had big eyes, like his mother. Мальчишка большеглазый, в мать. You could tell by his hair that they beat him here. По вихрам видно — бьют его здесь. Ivan glanced sideways at his son, felt sorry for him, and said nothing. Покосился Иван на сына, жалко стало, ничего не сказал. Alyoshka bowed low to his father in silence. Алешка молча, низко поклонился отцу.
He beckoned to his son and asked in a whisper: Он поманил сына, спросил шепотом:
—Have you had dinner? — Ужинали?
— We had dinner. — Ужинали.
- Eh, I didn’t bring any bread from the yard. — Эх, со двора я хлебца не захватил. (He was being disingenuous - he had a piece of bread in his bosom, in a rag. (Слукавил, — ломоть хлеба был у него за пазухой, в тряпице.) You just try to make up your mind somehow... Look here, Alyosha... In the morning I want to fall at the boyar’s feet - I have a lot of things to do. ) Ты уж расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину в ноги упасть, — делов у меня много. I hope he will have mercy - go to Moscow in my place. Чай, смилуется, — съезди заместо меня в Москву.
Alyoshka nodded sedately: “Okay, dad.” Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Ivan began to take off his shoes, and – in a brisk patter, as if he were cheerful and well-fed: Иван стал разуваться, и — бойкой скороговоркой, будто он веселый, сытый:
- So, guys, do you have such fun every day? — Это, что же, каждый день, ребята, у вас такое веселье? Oh, you live easy, you drink sweetly... Ай, легко живете, сладко пьете…
One tall serf, throwing down his cards, turned around: Один, рослый холоп, бросив карты, обернулся:
- And who are you here? - We need to reprimand you... — А ты кто тут, — нам выговаривать…
Ivan, without waiting for his ear to be slapped, climbed up onto the sleeping platform. Иван, не дожидаясь, когда смажут по уху, полез на полати.
Vasily Volkov had a guest staying overnight - a neighbor, Mikhail Tyrtov, the son of a small landed gentry. У Василия Волкова остался ночевать гость — сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный сын дворянский. They had an early dinner. Отужинали рано. On the wide benches, closer to the tiled stove, were spread felt mats, pillows, and bearskin coats. На широких лавках, поближе к муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. But being young, he couldn’t sleep. Но по молодости не спалось. It was hot. Жарко. They sat on the bench in their underwear. Сидели на лавке в одном исподнем. They chatted in the twilight, yawned, and crossed themselves. Беседовали в сумерках, позевывали, крестили рот.
“You,” the guest said quietly and solemnly, “you, Vasily, many still envy... And you get into my shoes.” — Тебе, — говорил гость степенно и тихо, — тебе, Василий, еще многие завидуют… А ты влезь в мою шкуру. There are fourteen of us with my father. Нас у отца четырнадцать. Seven have been assigned to a withdrawal, fighting in the wastelands, some have two men, some three, the rest are on the run. Семеро поверстаны в отвод, бьются напустошах, у кого два мужика, у кого трое, — остальные в бегах. I, the eighth, a newcomer, will be assigned to a withdrawal tomorrow. Я, восьмой, новик, завтра верстаться буду. They’ll give us a burnt-out village, a swamp with frogs... How are we to live? Дадут погорелую деревеньку, болото с лягушками… Как жить? Huh? А?
“It’s hard for everyone now.” — Ныне всем трудно. Vasily fingered his cypress rosary beads with one hand, hanging them between his knees. — Василий перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их между колен. “We’re all struggling… How can we live?” — Все бьемся… Как жить?...
— My grandfather sat higher than Golitsyn, — said Tyrtov, — he spent day and night at the coffin of Mikhail Fedorovich. — Дед мой выше Голицына сидел, — говорил Тыртов, — у гроба Михаила Федоровича дневал и ночевал. And we walk around at home in bast shoes... We've become accustomed to shame. А мы дома в лаптях ходим… К стыду уж привыкли. Not to think about honor, but how I live... My father beat his forehead with requests at the Local Prikaz: nowadays you can't even ask without a good promise. Не о чести думать, а как живу быть… Отец в Поместном приказе с просьбами весь лоб расколотил: ныне без доброго посула и не попросишь. Give to the clerk, give to the assistant clerk, give to the junior assistant clerk. Дьяку — дай, подьячему — дай, младшему подьячему — дай. And they won't take it - they squint... We asked the assistant clerk, Styopka Remezov, about a small matter, sent him promises, ten altyns - we barely collected this money - and a pood of dried crucian carp. Да еще не берут — косоротятся… Просили мы о малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, десять алтын, — едва эти деньги собрали, — да сухих карасей пуд. He took the money, a thirsty and drunken face, and ordered the crucian carp to be thrown out into the yard... Others, who are more dexterous, are soliciting... Volodka Chemodanov petitioned the Tsar, and two villages were given to him in perpetual possession. Деньги-то он взял, жаждущая рожа и пьяная, а карасей велел на двор выкинуть… Иные, кто половчее, домогаются… Володька Чемоданов с челобитной до царя дошел, два сельца ему в вечное владенье дано. And Volodka, everyone knows, in the last war he fled from the field without thinking from the Poles, and his father fled from the field three times near Smolensk... So, rather than deprive them of their allotments for this, drive them out of their homes, they are granted villages... There is no justice... А Володька, — все знают, в прошлую войну от поляков без памяти бегал с поля, и отец его под Смоленском три раза бегал с поля… Так, чем их за это наделов лишить, из дворов выбить прочь, — их селами жалуют… Нет правды…
They were silent. Помолчали. Heat blazed from the stove. От печи пыхало жаром. The crickets chirped dryly. Сухо тыркали сверчки. Silence, boredom. Тишина, скука. Even the dogs stopped barking in the yard. Даже собаки перестали брехать на дворе. Volkov said, lost in thought: Волков проговорил, задумавшись:
— Some king would take us into service - to Venice, or Rome, or Vienna... I would leave without looking back... Vasily Vasilyevich Golitsyn gave my godfather a book, so I took it to read... All nations live in wealth, in prosperity, only we are poor... I was recently in Moscow, looking for a gunsmith, they sent me to Kukuy-Sloboda, to the Germans... Well, what can you do, they are not Orthodox - God will judge them... And when I entered the fence - the streets are swept, the huts are clean, cheerful, there are flowers in the gardens... I walk and feel timid and - wonderful, well, as if in a dream... The people are friendly and they live right here, next to us. — Король бы какой взял нас на службу — в Венецию, или в Рим, или в Вену… Ушел бы я без оглядки… Василий Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, так я брал ее читать… Все народы живут в богатстве, в довольстве, одни мы нищие… Был недавно в Москве, искал оружейника, послали меня на Кукуй-слободу, к немцам… Ну, что ж, они не православные, — их бог рассудит… А как вошел я за ограду, — улицы подметены, избы чистые, веселые, в огородах — цветы… Иду и робею и — дивно, ну будто во сне… Люди приветливые и ведь тут же, рядом с нами живут. And - wealth! И — богатство! Kukuy alone is richer than all of Moscow and its suburbs... Один Кукуй богаче всей Москвы с пригородами…
— Should I engage in trade? — Торговлишкой заняться? I need money again. Опять деньги нужны. — Mikhail looked at his bare feet. — Михайла поглядел на босые ноги. — Join the Streltsy? — В стрельцы пойти? That’s not much of a bait either. Тоже дело не наживочное. By the time you get to the rank of centurion, they’ll break your back. Покуда до сотника доберешься, — горб изломают. Recently, a groom from the Tsar’s stable, Danilo Menshikov, came to see my father and told me: the treasury owes the Streltsy regiments their wages for two and a half years. Недавно к отцу заезжал конюх из царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: казна за два с половиной года жалованье задолжала стрелецким полкам. And try to make a noise — they put you behind guard. А поди пошуми, — сажают за караул. Colonel Pyzhov drives the Streltsy to his estates near Moscow, and there they work like slaves... And when they went to complain, the petitioners were beaten with a whip in front of the police station. Полковник Пыжов гоняет стрельцов на свои подмосковные вотчины, и там они работают как холопы… А пошли жаловаться, — челобитчиков били кнутом перед съезжей избой. Oh, the Streltsy are angry... Menshikov said: wait, they still they will show… Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они еще покажут…
— I hear they say: whoever wears a boyar’s fur coat, don’t go beyond the Moscow River. — Слышно, говорят: кто в боярской-то шубе, и не езди за Москву-реку.
— What do you want? — А что ты хочешь? Everyone has become impoverished... Such a burden from taxes, dues, duties - run without looking back... Menshikov said: foreigners - they trade, in Arkhangelsk, in Kholmogory they have built stone courtyards. Все обнищали… Такая тягота от даней, оброков, пошлин, — беги без оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы — те торгуют, в Архангельске, в Холмогорах поставлены дворы у них каменные. They buy abroad for a ruble, sell here for three... And our merchants, out of greed, only let the goods rot. За границей покупают за рубль, продают у нас за три… А наши купчишки от жадности только товар гноят. The townspeople, from the merciless burden, flee, some to the districts, some to the wild steppe. Посадские от беспощадного тягла бегут кто в уезды, кто в дикую степь. Now they have begun to take money for ice holes in the river... And where does the money go? Ныне прорубные деньги стали брать, за проруби в речке… А куда идут деньги? Menshikov said: Vasily Vasilyevich Golitsyn erected chambers on the Neglinnaya River. Меньшиков рассказывал: Василий Васильевич Голицын палаты воздвиг на реке Неглинной. On the outside they are covered with copper sheets, and on the inside - with gold leather... Снаружи обиты они медными листами, а внутри — золотой кожей…
Vasily raised his head and looked at Mikhail. Василий поднял голову, посмотрел на Михайлу. He tucked his feet under the bench and also looked at Vasily. Тот подобрал ноги под лавку и тоже глядит на Василия. The quiet man who had just been sitting there was replaced, he grinned, his leg began to shake, and the bench beneath him began to shake… Только что сидел смирный человек — подменили, — усмехнулся, ногой задрожал, лавка под ним заходила…
“What’s wrong?” — Ты чего? Vasily asked quietly… — спросил Василий тихо…
— Last week, near the village of Vorobyevo, the convoy was broken up again. — На прошлой неделе под селом Воробьевым опять обоз разбили. Did you hear? Слыхал? (Vasily frowned and picked up his rosary. (Василий нахмурился, взялся за четки.) The merchants of the cloth company were carrying red goods... They got carried away trying to get to Moscow in time for dinner, but didn't make it... The merchant was the only one left alive, he reported it. ) Суконной сотни купцы везли красный товар… Погорячилисьв Москву к ужину доехать, не доехали… Купчишко-то один жив остался, донес. They rushed to catch the robbers, but found only tracks, and even those were covered with snow... Кинулись ловить разбойников, одни следы нашли, да и те замело…
Mikhail shrugged his shoulders and laughed: Михайла задрожал плечами, засмеялся:
— Don’t be scared, I wasn’t there, I heard it from Menshikov… (He leaned towards Vasily. — Не пужайся, я там не был, от Меньшикова слыхал… (Он наклонился к Василию.) The tracks, they say, led straight to Varvarka, to the courtyard of Stepka Odoevsky… Prince Odoevsky’s youngest son… He’s the same age as you and me… ) Следочки-то, говорят, прямо на Варварку привели, на двор к Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам с тобой однолетку…
“It’s time to go to bed, it’s time to sleep,” Vasily said sullenly. — Спать надо ложиться, спать пора, — угрюмо сказал Василий.
Mikhail laughed sadly again: Михайла опять невесело засмеялся:
- Well, that's enough of a joke, let's go to bed. — Ну, пошутили, давай спать.
He rose easily from the bench, cracked his knuckles, stretching. Легко поднялся с лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. He poured some kvass into a wooden cup and drank for a long time, looking over the edge of the cup at Vasily. Налил квасу в деревянную чашку и пил долго, поглядывая из-за края чашки на Василия.
— Twenty-five servants are equipped with sabres and firearms at Stepka Odoevsky’s… A desperate people… He trained them: he didn’t feed them for more than a year, only letting them out at night outside the gate to look for prey… Wolves… — Двадцать пять человек дворовых снаряжены саблями и огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: больше года не кормил, — только выпускал ночью за ворота искать добычи… Волки…
Mikhail lay down on the bench, pulled on his bearskin coat, put his hand under his head, and his eyes sparkled. Михайла лег на лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул под голову, глаза у него блестели.
- Are you going to report my conversation? — Доносить пойдешь на мой разговор?
Vasily hung up his rosary and silently lay down facing the pine wall where the resin was showing through. Василий повесил четки, молча улегся лицом к сосновой стене, где проступала смола. A long time later he replied: Долго спустя ответил:
- No, I can’t carry it. — Нет, не донесу.
Beyond the gates of the Earthen Rampart, the bumpy road began to wind through the streets, past tall and narrow log huts, two dwellings. За воротами Земляного вала ухабистая дорога пошла кружить по улицам, мимо высоких и узких, в два жилья, бревенчатых изб. Everywhere there were piles of ash, carrion, broken pots, worn-out rags - everything was thrown out onto the street. Везде — кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, — все выкидывалось на улицу.
Alyoshka, holding the reins, walked beside the sleigh, where three serfs sat in paper, tow-stuffed military caps and thickly quilted, unbending felt caftans with high collars - tegilei. Алешка, держа вожжи, шел сбоку саней, где сидели трое холопов в бумажных, набитых паклей, военных колпаках и толсто стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах с высокими воротниками — тегилеях. These were Vasily Volkov's warriors. Это были ратники Василия Волкова. There was not enough money for chain mail, so he dressed them in tegilei, although he was timid - so that at the inspection they would not begin to shame and scold him: you are not showing your weapons according to the layout, you have stolen ... На кольчуги денег не хватило, одел их в тигелеи, хотя и робел, — как бы на смотру не стали его срамить и ругать: не по верстке-де оружие показываешь, заворовался…
Vasily and Mikhail were sitting in the sleigh of the Gypsy. Василий и Михайла сидели в санях у Цыгана. Behind them, the serfs were leading the horses: Vasily’s – in a rich saddlecloth and a Persian saddle, and Mikhail’s broken gelding, saddled poorly, badly. Позади холопы вели коней: Васильева — в богатом чепраке и персидском седле и Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.
Mikhail sat, scowling. Михайла сидел, насупившись. They were overtaken, shouting and whipping their horses, by many noblemen and boyars' children in their grandfathers' chain mail and armor, in newly sewn feryazs, in terliks, in Turkish caftans - the entire county was gathering at Lubyanka Square, for the inspection, for the land assessment and re-assessment. Их обгоняло, крича и хлеща по лошадям, много дворян и детей боярских в дедовских кольчугах и латах, в новопошитых ферязях, в терликах, в турских кафтанах, — весь уезд съезжался на Лубянскую площадь, на смотр, на земельную верстку и переверстку. People, every single one, laughed, looking at Mikhailov's gelding: "Hey, are you leading him to the crow's cemetery? Люди, все до одного, смеялись, глядя на Михайлова мерина: «Эй, ты — на воронье кладбище ведешь? Watch out, he won't make it..." Overtaking him, they burned with whips - the gelding squatted... Guffaws, laughter, whistles... Гляди, не дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, — мерин приседал… Гогот, хохот, свист…
They crossed the bridge over the Yauza, where hundreds of small mills spun on the steep bank. Переехали мост через Яузу, где на крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Trotting behind the sleighs and carts, they rode across the square along the peeling white wall with square towers and cannons between the battlements. Рысью вслед за санями и обозами проехали по площади вдоль белооблезлой стены с квадратными башнями и пушками меж зубцов. At the low Myasnitsky gates there was shouting, cursing, a crush - everyone had to be the first to get through, fists were clashing, hats were flying, sleighs were creaking, horses were rearing. В Мясницких низеньких воротах — крик, ругань, давка, — каждому надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут на дыбы. Above the gates an unquenchable lamp flickered before a dark face. Над воротами теплится неугасимая лампада перед темным ликом.
Alyoshka was flogged with whips, he lost his hat – how could he have survived! Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, — как только жив остался! They drove to Myasnitskaya… Wiping the blood from his nose, he looked around: oh, you! Выехали на Мясницкую… Вытирая кровь с носа, он глядел по сторонам: ох, ты!
People were pouring along the narrow manure-covered street in droves. Народ валом валил вдоль узкой навозной улицы. From the wooden shops, merchants were leaning over, shouting, grabbing people by the hems, tearing hats off passersby, calling them to come to them. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили за полы, с прохожих рвали шапки, — зазывали к себе. Behind the high fences are stone huts, red, silver steep roofs, colorful church domes. За высокими заборами — каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. There are thousands of churches. Церквей — тысячи. And large five-domed ones, and small ones - at the crossroads - a person can barely enter the door, and inside there is not enough room for ten to turn around. И большие пятиглавые, и маленькие — на перекрестках —чуть в дверь человеку войти, а внутри десятерым не повернуться. In the open vestibules, hot candle lights. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Old women asleep on their knees. Заснувшие на коленях старухи. Shaggy, terrible beggars shake rags, grab legs, nasal, baring bodies in blood and dirt ... Placeless, scary-eyed priests shove a kalach in the noses of passersby, They shout: “Merchant, let’s go serve, otherwise I’ll have a kalach…” Clouds of jackdaws over the little churches… Косматые, страшные нищиетрясут лохмотьями, хватают за ноги, гнусавя, заголяют тело в крови и дряни… Прохожим в нос безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, идем служить, а то — калач закушу…» Тучи галок над церквушками…
They barely made it past Lubyanka, where mounted warriors were crowded in groups all over the square. Едва продрались за Лубянку, где толпились кучками по всей площади конные ратники. In the distance, at the Nikolsky Gate, one could see the high, chimney-like sable hat of a boyar, the fur caps of clerks, the dark caftans of the best elected people. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая — трубой — соболья шапка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. From there, a thin, tall man with a long beard was shouting and waving a paper. Оттуда худой, длинный человек с длинной бородищей кричал, махал бумагой. Then a nobleman would ride out, rich or poor, armed, alone or with his warriors, and gallop to the table. Тогда выезжал дворянин, богато ли, бедно ли вооруженный, один или со своими ратниками, и скакал к столу. He would dismount and bow low to the boyar and clerks. Спешивался, кланялся низко боярину и дьякам. They would inspect the weapons and horses, read the records - how much land had been allocated to him. Они осматривали вооружение и коней, прочитывализаписи, — много ли земли ему поверстано. They would argue. Спорили. The nobleman would swear, tear his chest, and others, begging, would cry that in the end they have become emaciated on the land and are dying of hunger and freezing to death. Дворянин божился, рвал себя за грудь, а иные, прося, плакали, что вконец захудали на землишке и помирают голодной и озябают студеной смертью.
Thus, according to ancient custom, every year before the spring campaigns, a review of the sovereign’s service people – the noble militia – took place. Так, по стародавнему обычаю, каждый год перед весенними походами происходил смотр государевых служилых людей — дворянского ополчения.
Vasily and Mikhail mounted their horses. Василий и Михайла сели верхами. They unharnessed the horses of Tsyganov and Aleshkin, seated two of Volkov's serfs on them without saddles, and ordered the third, who was on foot, to say that the horse had injured its leg on the way. Цыганову и Алешкину лошадей распрягли, посадили на них без седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, что лошадь-де по дороге ногу побила. They abandoned the sleigh. Сани бросили.
The Gypsy just grabbed the stirrup: “Where are you taking my horse? Цыган только за стремя схватился: «Куда коня-то моего угоняете? Boyar! Боярин! Yes, my lord! Да милостивый!”… Vasily shook his whip: “Make some noise…” And when he rode off, the Gypsy cursed loudly and obscenely, threw the collar and bow into the sleigh and lay down himself, buried himself in the straw in frustration… »… Василий погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А когда он отъехал, Цыган изругался по-черному и по-матерному, бросил в сани хомут и дугу и лег сам, зарылся в солому с досады…
They forgot about Alyoshka. Об Алешке забыли. He put the harness in the sleigh. Он прибрал сбрую в сани. He sat there for a while, freezing, without a hat, in a thin fur coat. Посидел, прозяб без шапки, в худой шубейке. Well, that's a peasant's business, you have to endure it. Что ж — дело мужицкое, надо терпеть. And suddenly he sniffed a rich smell. И вдруг потянул носом сытный дух. A tradesman in a hare's hat walked past, a plump man with small eyes. Мимо шел посадский в заячьей шапке, пухлый мужик с маленькими глазами. On his stomach, in a tray under a rag, hearth pies were steaming. На животе у него, в лотке под ветошью дымились подовые пироги. "The devil!" «Дьявол! - he glanced sideways at Alyoshka, opening the rag from the corner, - "rosy, hot!" » — покосился на Алешку, приоткрыл с угла ветошь, — «румяные, горячие! The spirit dragged Alyoshka to the pies: » Духом поволокло Алешку к пирогам:
- How much, uncle? — Почем, дяденька?
- Half a buck is a pair. — Полденьги пара. You'll swallow your tongue. Язык проглотишь.
Alyoshka had half a penny in his cheek - a half-penny - when he went into slavery, his mother gave it to him as a bitter happiness. У Алешки за щекой находились полденьги — полушка, — когда уходил в холопы, подарила мамка на горькое счастье. And it’s a pity for the money, and his stomach turns. И жалко денег, и живот разворачивает.
“Come on, then,” Alyoshka said rudely. — Давай, что ли, — грубо сказал Алешка. He bought some pies and ate them. Купил пироги и поел. He had never eaten anything like them before. Сроду такого не ел. And when he returned to the sleigh, there was no whip, no bow, no collar with a harness - they had carried it away. А когда вернулся к саням, — ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, — унесли. He rushed to the Gypsy, who cursed him from under the straw. Кинулся к Цыгану, — тот из-под соломы обругал. Alyoshka’s legs gave out, and his head was ringing emptyly. У Алешки отнялись ноги, в голове — пустой звон. He sat down on the sleigh’s sled - to cry. Сел было на отвод саней — плакать. He broke down and started rushing at passers-by: “Have you seen the thief? Сорвался, стал кидаться к прохожим: «Вора не видали?...” They laughed. » Смеются. What should he do? Что делать? He ran across the square to look for the boyar. Побежал через площадь искать боярина.
Volkov sat on his horse, arms akimbo, wearing a copper cap, and the iron armor on his chest and belly was frosted over with plates. Волков сидел на коне, подбоченясь, — в медной шапке, на груди и на брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Vasily was unrecognizable - an eagle. Василия не узнать — орел. Behind him, on horseback, were two serfs, like barrels, in tegilei, with spears on their shoulders. Позади — верхами —два холопа, как бочки, в тегилеях, на плечах — рогатины. They themselves understood: what warriors! Сами понимали: ну и вояки! More stupid than stupid. глупее глупого. They grinned. Ухмылялись.
Wiping away his tears, his nasal voice filled with pity, Alyoshka began to talk about the trouble. Растирая слезы, гнусавя до жалости, Алешка стал сказывать про беду.
“It’s your own fault!” — Сам виноват! Vasily shouted, “Father will beat you up.” — крикнул Василий, — отец выпорет. And if Father doesn’t get me new harness, I’ll beat him up. А сбрую отец новую не справит, — я его выпорю. Go, don’t squirm in front of the horse! Пошел, не вертись перед конем!
Here the tall clerk shouted out, waving a piece of paper. Тут его выкрикнул длинный дьяк, махая бумагой. Volkov, starting from his place at a gallop, and the serfs behind him, beating the horses with their bast shoes, ran to the Nikolsky Gate, where at the table, in a throaty cap and two fur coats - velvet and, on top, a sheepskin one - sat the terrible Prince Fyodor Yuryevich Romodanovsky. Волков с места вскачь, и за ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали к Никольским воротам, где у стола, в горлатной шапке и в двух шубах — бархатной и поверх — нагольной, бараньей, — сидел страшный князь Федор Юрьевич Ромодановский.
What should we do now? Что ж теперь делать-то? No hat, no harness... Alyoshka quietly cried out, wandering across the square. Ни шапки, ни сбруи… Алешка тихо голосил, бредя по площади. Mikhail Tyrtov called out to him, grabbed him by the shoulder, and bent down from his horse. Его окликнул, схватил за плечо Михайла Тыртов, нагнулся с коня.
— Alyoshka, — he said, and his own tears were flowing, and his lips were shaking, — Alyoshka, for God’s sake, run to the Tver Gates, — ask where the courtyard of Danila Menshikov, the groom, is. — Алешка, — сказал, и у самого — слезы, и губы трясутся, — Алешка, для бога беги к Тверским воротам, — спросишь, где двор Данилы Меньшикова, конюха. Enter, and bow to the ground three times to Danila… Say, Mikhail, they say, beats his forehead… His horse, they say, has become lame… It’s a shame, they say… If only he would give me any horse for a day, so I could show myself. Войдешь, и Даниле кланяйся три раза в землю… Скажи — Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы он мне на день какого ни на есть коня — показаться. Will you remember? Запомнишь? Say — I will serve… I would even kill a man for the horse… Cry, beg… Скажи — я отслужу… За коня мне хоть человека зарезать… Плачь, проси…
“I’ll ask, but will he refuse?” — Просить буду, а он откажет? asked Alyoshka. — спросил Алешка.
“I’ll smash you into the ground up to your shoulders!” — В землю по плечи тебя вобью! Mikhail’s eyes widened and his nostrils flared. — Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.
Without memory, Alyoshka rushed to run where he was told. Без памяти Алешка кинулся бежать, куда было сказано.
Mikhail was frozen in the saddle, not having eaten all day... The sun was setting in the frosty darkness. Михайла промерз в седле, не евши весь день… Солнце клонилось в морозную мглу. The snow was turning blue. Синел снег. The horses' hooves creaked louder. Звонче скрипели конские копыта. Twilight was falling, and all over Moscow the bell towers and belfries began to ring for vespers. Находили сумерки, и по всей Москве на звонницах и колокольнях начали звонить к вечерне. Vasily Volkov rode past at a walking pace, his head downcast. Мимо проехал шагом Василий Волков, хмуро опустив голову. Alyoshka still did not come. Алешка все не шел. He never came at all. Он так и не пришел совсем.
In the low, hotly heated chamber, lamps illuminated the low vault and the dark painting on it: birds of paradise, curls of grass. В низкой, жарко натопленной палате лампады озаряли низкий свод и темную роспись на нем: райских птиц, завитки трав.
Under the dark faces of the icons, on a wide bench, his frail body sunk into swan feather beds, Tsar Feodor Alekseevich was dying. Под темными ликами образов, на широкой лавке, уйдя хилым телом в лебяжьи перины, умирал царь Федор Алексеевич.
They had been expecting this for a long time: the Tsar had scurvy and his legs were swollen. Ждали этого давно: у царя была цинга и пухли ноги. Today he could not stand for matins, sat down on a chair and collapsed. Сегодня он не мог стоять заутрени, присел на стульчик, да и свалился. They rushed - his heart was barely beating. Кинулись — едва бьется сердце. They laid him under the icons. Положили под образа. From the water, his legs swelled up like logs, and his belly began to swell. От воды у него ноги раздуло, как бревна, и брюхо стало пухнуть. They called a German doctor. Вызвали немца-лекаря. He released the water, and the Tsar became quiet - he began to slowly move away. Он выпустил воду, и царь затих, — стал тихо отходить. His eye sockets darkened, his nose became pointed. Потемнели глазные впадины, заострился нос. For a while he whispered something, they could not understand - what? Одно время он что-то шептал, не могли понять — что? The German bent down to his bloodless lips: Fyodor Alekseevich indistinctly, with one breath, pronounced verses in Latin. Немец нагнулся к его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. The doctor seemed to think that in the Tsar's Ovid's verse in a whisper... On his deathbed - Ovid? Лекарю почудился в царском шепоте стих Овидия… На смертном одре — Овидия? Undoubtedly, the king was unconscious... Несомненно, царь был без памяти…
Now even his breathing was not heard. Сейчас даже его дыхания не было слышно. By the frosted window, where the moonlight played in the round panes of glass, sat Patriarch Joachim on a folding Italian chair, stern and waxen, in a black mantle and klobuk with a white eight-pointed cross, he sat hunched over and motionless, like a vision of death. У заиндевелого окна, где в круглых стеклышках играл лунный свет, — сидел на раскладном итальянском стуле патриарх Иоаким, суровый и восковой, в черной мантии и клобуке с белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно и неподвижно, как видение смерти. Tsarina Marfa Matveyevna stood alone by the wall, looking through the fog of tears at where, from a pile of feather beds, the small forehead and elongated nose of her dying husband were visible. У стены одиноко стояла царица Марфа Матвеевна, — сквозь туман слез глядела туда, где из груды перин виднелся маленький лобик и вытянувшийся нос умирающего мужа. The Tsarina was only seventeen years old, she was taken to the palace from the poor Apraksin family for her beauty. Царице всего было семнадцать лет, взяли еево дворец из бедной семьи Апраксиных за красоту. She had been Tsarina for only two months. Два только месяца побыла царицей. Her dark-browed, stupid little face was swollen from tears. Темнобровое глупенькое ее личико распухло от слез. She only sobbed like a child, crunching with her fingers, she was afraid to scream. Она только всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, — голосить боялась.
At the other end of the chamber, in the gloom under the vaults, the royal family whispered together – sisters, aunts, uncles and close boyars: Ivan Maksimovich Yazykov – small, well-built, kind, sweet, a man of great dexterity and a deep insight into palace customs; a lenten and pious elder, a scribe, first chamberlain – Alexei Timofeevich Likhachev and Prince Vasily Vasilyevich Golitsyn – a perfect beauty: a curly beard with a bald spot, an upturned moustache, a short haircut – in the Polish style, in a Polish kuntusz and soft boots with steep heels – the prince was of medium height. В другом конце палаты, в сумраке под сводами, шепталась большая царская родня — сестры, тетки, дядья и ближние бояре: Иван Максимович Языков — маленький, в хорошем теле, добрый, сладкий, человек великой ловкости и глубокий проникатель дворцовых обхождений; постный и благостный старец, книжник, первый постельничий — Алексей Тимофеевич Лихачев и князь Василий Васильевич Голицын — писаный красавец: кудрявая бородка с проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, — по-польски, в польском кунтуше и в мягких сапожках на крутых каблуках, — князь роста был среднего.
His blue eyes sparkled excitedly. Синие глаза его блестели возбужденно. The hour was decisive - it was necessary to name a new tsar. Час был решительный, — надо сказывать нового царя. Who? Кого? Peter or Ivan? Петра или Ивана? Naryshkina's son or Miloslavskaya's son? Сына Нарышкиной или сына Милославской? Both were still ignorant boys, but both had strength in their families. Оба еще несмышленые мальчишки, за обоими сила — в родне. Peter was ardent in mind, physically strong, Ivan was feeble-minded, sick, they would twist him into ropes... What to choose? Петр — горяч умом, крепок телесно, Иван — слабоумный, больной, вей из него веревки… Что предпочесть? Whom? Кого?
Vasily Vasilyevich stood sideways to the double-leaf door lined with copper barmas, pressing his ear to the door, listening - in the neighboring throne room the boyars were buzzing. Василий Васильевич становился боком к двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, — в соседней тронной палате гудели бояре. Since morning, without drinking, without eating, they were rotting in their fur coats - the Naryshkins and their comrades and the Miloslavskys and their comrades. С утра, не пивши, не евши, прели в шубах, — Нарышкины с товарищи и Милославские с товарищи. The chamber is full: they are bickering, remembering insults, sensing - today one of them will rise to the top, someone will fly into exile. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, — сегодня кто-то из них подниметсянаверх, кто-то полетит в ссылку.
“It’s a commotion, my lord,” whispered Vasily Vasilyevich, and, approaching Yazykov, he said to him quietly in Polish: “You, Ivan Maksimovich, should still ask the patriarch – who is he for?” — Гвалт, проше пана, — прошептал Василий Васильевич и, подойдя к Языкову, сказал ему по-польски тихо: — Ты б, Иван Максимович, все ж поспрошал патриарха, — он-то за кого?
Yazykov, with his curly, heavily overgrown blond hair, smiled rosy-cheeked and sweetly, looking up from below – he was sweating from the heat and smelled of rose oil: Курчавый, сильно заросший русым волосом Языков румяно, сладко улыбнулся, глядя снизу вверх, — от жары запотел, пах розовым маслом:
— Both the lord and we are waiting for your word, prince... And it seems as if we have decided... — И владыка и мы твоего слова ждем, князюшка… А мы-то как будто решили…
Likhachev approached, sighed, and carefully placed his white hand on his beard. Подошел Лихачев, вздохнул, осторожно кладя белую руку на бороду.
“We must not break down, Vasily Vasilyevich, at this great hour.” — Разбиваться нельзя, Василий Васильевич, в сей великий час. We have thought about it this way: it is difficult for Ivan to be tsar, it is fragile, he is frail. Мы так размыслили: Ивану быть царем трудно, непрочно, — хил. We need strength. Нам сила нужна.
Vasily Vasilyevich lowered his eyelashes and smiled with the corner of his beautiful lips. Василий Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. He realized that arguing now was dangerous. Понял, что спорить сейчас опасно.
“Be it so,” he said, “Peter will be king.” — Будь так, — сказал, — быть царем Петру.
He raised his blue eyes, and suddenly they shuddered and became tenderly clouded. Поднял синие глаза, и вдруг они вздрогнули и заволоклись нежно. He looked at the princess who entered, the sixth sister of the tsar, Sophia. Он глядел на вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Not smoothly, like a swan, as befitted a maiden, she entered swiftly, the hems of her colorful summer dress, unbuttoned on her full chest, flew open, the red ribbons of her horned crown flew apart. Не плавно, лебедем, как подобало бы девице, — она вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, не застегнутого на полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Under the white and rouge on her unattractive face, spots appeared. Под белилами и румянами на некрасивом лице ее проступали пятна. The princess was broad-boned, stocky, strong, with a large head. Царевна были широка в кости, коренастая, крепкая, с большой головой. Her convex forehead, greenish eyes, and compressed mouth seemed not maidenly, but masculine. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, сжатый рот казались не девичьими, — мужскими. She looked at Vasily Vasilyevich and, apparently, understood what he had just spoken about and what he had answered. Она глядела на Василия Васильевича и, видимо, поняла — о чем он только что говорил и что ответил.
Her nostrils flared contemptuously. Ноздри ее презрительно задрожали. She turned to the dying man's bed, clasped her hands, clenched them and sank down onto the carpet, pressing her forehead to the bed. Она повернулась к постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их и опустилась на ковер, прижала лоб к постели. The Patriarch raised his head, his dim gaze fixed on the back of Sophia's head, on her fallen braids. Патриах поднялголову, тусклый взгляд его уставился на затылок Софьи, на ее упавшие косы. Everyone in the chamber became wary. Все, кто был в палате, насторожились. The five princesses began to cross themselves. Пять царевен начали креститься. The Patriarch rose and looked at the Tsar for a long time. Патриарх поднялся и долго глядел на царя. He brushed back his black sleeves and, making the sign of the cross over him, began to read the service for the dying. Отмахнул черные рукава и, широко осенив его крестом, начал читать отходную.
Sophia grabbed the back of her head and screamed piercingly, wildly, howling in a low voice. Софья схватилась за затылок и закричала пронзительно, дико, — завыла низким голосом. Her sisters screamed... Tsarina Marfa Matveyevna fell face down on a bench. Закричали ее сестры… Царица Марфа Матвеевна упала ничком на лавку. Her elder brother, Fyodor Matveyevich Apraksin, tall and corpulent, in a fur coat down to his heels, approached her and began stroking the tsarina’s back. К ней подошел старший брат ее, Федор Матвеевич Апраксин, рослый и тучный, в шубе до пят, — стал гладить царицу по спине. Yazykov ran up to the patriarch, fell down and pulled him by the hand. К патриарху подбежал Языков, припал и потянул за руку. The patriarch, Yazykov, Likhachev and Golitsyn quickly went out into the throne room. Патриарх, Языков, Лихачев и Голицын быстро вышли в тронную палату. The boyars moved towards them like a herd, waving their sleeves, sticking out their beards, shamelessly rolling their eyes: “Well, well, lord?” Бояре стадом двинулись к ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, без стыда выкатывая глаза: «Что, ну что, владыко?...” »
— Tsar Feodor Alekseevich has passed away in peace... Boyars, let us weep... — Царь Федор Алексеевич преставился с миром… Бояре, поплачем…
They did not listen to him - crowding, pushing in the doorway, the boyars hurried to the deceased, fell on their knees, hit their foreheads on the carpet and, rising, kissed his already folded waxen hands. Его не слушали, — теснясь, пихаясь в дверях, бояре спешили к умершему, падали на колени, ударялись лбом о ковер и, приподнявшись, целовали уже сложенные его восковые руки. From the stuffiness, the lamps began to crackle and go out. От духоты начали трещать и гаснуть лампады. Sophia was taken away. Софью увели. Vasily Vasilyevich disappeared. Василий Васильевич скрылся. The following approached Yazykov: the princely brothers Golitsyn, Peter and Boris Alekseevich, the black, bushy-browed, terrible-looking Prince Yakov Dolgoruky and his brothers Luka, Boris and Grigory. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петр и Борис Алексеевичи, черный, бровастый, страшный видом князь Яков Долгорукий и братья его Лука, Борис и Григорий. Yakov said: Яков сказал:
“We have knives and armor under our dresses… So, should we shout for Peter?” — У нас ножи взяты и панцири под платьем… Что ж, кричать Петра?
— Go to the porch, to the people. — Идите на крыльцо, к народу. The patriarch will come out there, and we’ll shout there... And if they start shouting for Ivan Alekseevich, beat the thieves with knives... Туда патриарх выйдет, там и крикнем… А станут кричать Ивана Алексеевича, — бейте воров ножами…
An hour later, the patriarch came out onto the Red Porch and, having blessed the thousand-strong crowd—streltsy, boyar children, service people, merchants, townspeople—he asked, “Which of the tsareviches should be the Tsar?” Через час патриарх вышел на Красное крыльцо и, благословив тысячную толпу — стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, — кому из царевичей быть на царстве? Bonfires were burning. Горели костры. The moon was setting behind the Moscow River. За Москвой-рекой садился месяц. Its icy light shimmered on the domes. Его ледяной свет мерцал на куполах. From the crowd they shouted: Из толпы крикнули:
— We want Pyotr Alekseevich… — Хотим Петра Алексеевича…
And another hoarse voice: И еще хриплый голос:
— We want Ivan to be tsar… — Хотим царем Ивана…
People rushed towards the voice, and it died down, and the crowd shouted louder: “Petra, Petra!” На голос кинулись люди, и он затих, и громче закричали в толпе: «Петра, Петра!...”
In Danilin's yard, two chained dogs lunged at Alyoshka and choked with rage. На Данилином дворе два цепных кобеля рванулись на Алешку, задохнулись от злобы. A girl with sores on her lips, wearing a fur coat thrown over her head, ordered him to go up the frozen stairs to the living room, giggled to no avail, and slipped under the porch into the basement, where firewood was burning in the stove in the darkness. Девчонка с болячками на губах, в накинутой на голову шубейке, велела ему идти по обмерзлой лестнице наверх, в горницу, сама хихикнула ни к чему, шмыгнула под крыльцо, в подклеть, где в темноте горели дрова в печи.
Alyoshka, climbing the stairs, heard someone screaming in a hoarse voice upstairs... "Well," he thought, "I won't leave here alive..." He grabbed a planed block of wood on a rope and barely managed to tear the swollen door from its frame. Алешка, поднимаясь по лестнице, слушал, как кто-то наверху кричит дурным голосом… «Ну, — подумал он, — живым отсюда не уйти…» Ухватился за обструганную чурочку на веревке, — едва оторвал от косяков забухшую дверь. The heat of the heated hut, the radish, and the spirit of vodka hit his nose. В нос ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Under the icons, at the laid table, sat two people - a priest with a pigtail, a red beard like a broom, and a short, pockmarked man with a sharp nose. Под образами у накрытого стола сидели двое — поп с косицей, рыжая борода — веником, и низенький, рябой, с вострым носом.
“Drive some sense into him through the back gate!” — Вгоняй ему ума в задние ворота! – they shouted, clinking their glasses. — кричали они, стуча чарками.
The third, a heavyset man in a crimson shirt with an unbelted belt, had someone pinned between his knees and was whipping him across his bare bottom with a belt. Третий, грузный человек, в малиновой рубахе распояской, зажав между колен кого-то, хлестал его ремнем по голому заду. The skinny, striped bottom wiggled and twisted. Исполосованный, худощавый зад вихлялся, вывертывался. “Ouch, daddy!” «Ай-ай, тятька! squealed the one being whipped. » — визжал тот, кого пороли. Alyoshka froze. Алешка обмер.
The pockmarked man blinked his bare eyelids at Alyoshka. Рябой замигал на Алешку голыми веками. The priest opened his big mouth and shouted loudly: Поп разинул большой рот, крикнул густо:
- Another child, beat him up too! — Еще чадо, лупи его заодно!
Alyoshka braced himself with his bast shoes and craned his neck. Алешка уперся лаптями, вытянул шею. "Well, I'm done for..." The heavyset man turned around. «Ну, пропал…» Грузный человек обернулся. A boy with round, blue-white eyes jumped out from under his feet, grabbing his pants. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, с бело-голубыми круглыми глазами. He rushed through the door and disappeared. Кинулся в дверь, скрылся. Then Alyoshka, as ordered, fell at his feet and hit his forehead three times. Тогда Алешка, как было приказано, повалился в ноги и три раза стукнулся лбом. The heavyset man lifted him by the collar, brought him close to his copper, sweaty face, and blew hot fumes on him: Грузный человек поднял его за шиворот, приблизил к своему лицу — медному, потному, обдал жарким перегаром:
- Why did you come? — Зачем пришел? To steal? Воровать? To spy? Подглядывать? To rummage around the yards? По дворам шарить?
Alyoshka, his teeth chattering, began to talk about Tyrtov. Алешка, стуча зубами, стал сказывать про Тыртова. The copper man's veins swelled - he didn't understand anything... "What Tyrtov? У медного человека надувались жилы, — ничего не понимал… «Какой Тыртов? What horse? Какого коня? So you came for a horse? Так ты за конем пришел? A horse thief? Конокрад?.." Alyoshka burst into tears, swore, crossed himself with three fingers... Then the copper man furiously grabbed him by the hair, dragged him, trampling him with his boots, kicked down the door and threw Alyoshka down the icy stairs... » Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда медный человек бешено схватил его за волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою дверь и швырнул Алешку с обледенелой лестницы…
“Knock the thief out of the yard,” he shouted, staggering, “Sharok, Brovka, get him…” — Выбивай вора со двора, — заорал он, шатаясь, — Шарок, Бровка, взы его…
Bending over in the doorway like a bull, Danila Menshikov returned to the table. Нагибаясь в дверях, как бык, Данила Меньшиков вернулся к столу. Puffing, he poured a glass. Сопя, налил чарки. He grabbed a pinch of radish. Щепотью захватил редьки.
“You, priest, have read the scriptures, you should know,” he boomed, “my son has gotten out of hand… He’s become a complete thief, the son of a bitch.” — Ты, поп, писание читал, ты знать должен, — загудел он, — сын у меня от рук отбился… Заворовался вконец, сучий выкидыш. Should I kill him? Убить мне, что ли, его? What’s in the scriptures? Как по писанию-то? Huh? А?
Pop Filka answered sedately: Поп Филька ответил степенно:
— According to the scripture it will be so: punish your son from his youth, and he will give you rest in your old age. — По писанию будет так: казни сына от юности его, и покоит тя на старость твою. And do not weaken when beating the infant; for if you beat him with a rod, he will not die, but will be healthier; frequent his wounds - for you deliver the soul from death... И не ослабляй, бия младенца; аще бо жезлом биеши его, не умрет, но здоровее будет; учащай ему раны — бо душу избавляеши от смерти…
“Amen,” sighed the sharp-nosed man… — Аминь, — вздохнул востроносый…
“Wait, I’ll catch my breath, I’ll call him again,” said Danila. — Погоди, — отдышусь, я его опять позову, — сказал Данила. “Oh, this is bad, guys... Every year it gets worse. — Ох, плохо, ребята… Что ни год — то хуже. The children are getting out of hand, the ancient piety is gone... The Tsar’s salary hasn’t been paid for two years... There’s nothing left to eat... The Streltsy are threatening to set Moscow on fire from all four corners... There’s great unrest among the people... Soon we’ll all perish... Дети от рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское жалованье по два года не плочено… Жрать нечего стало… Стрельцы грозятся Москву с четырех концов поджечь… Шатание великое в народе… Скоро все пропадем…
The pockmarked, sharp-nosed pedant Foma Podshchipaev said: Рябой, востроносый начетчик Фома Подщипаев сказал:
— The Nikonians destroyed the ancient faith, but the earth lived by it (he raised his finger)... There is no new faith... Children are born in sin - even if you beat them to death, what of it: there is no soul in them... Children of this age... Nikonians. — Никонианедревнюю веру сломали, а ею (поднял палец) земля жила… Новой веры нет… Дети в грехе рождаются, — хоть его до смерти бей, что ж из того: в нем души нет… Дети века сего… Никониане. A flock without a shepherd, food of Satan... Archpriest Avvakum wrote: "And you, Nikonian, are attempting to seduce a part of Christ and bring it as a sacrifice with yourself to your father, the devil"... To the devil! Стадо без пастыря, пища сатаны… Протопоп Аввакум писал: «А ты ли, никониан, покушаешься часть Христову соблазнить и в жертву с собою отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Again he raised his finger. (Опять поднял палец.) And further: "Who are you, Nikonian? ) И далее: «Кто ты, никониан? You are excrement, you are a stench, you are a foul dog..." Кал еси, вонь еси, пес еси смрадный…»
- Dogs! — Псы! - Danila slammed the table. — Данила бухнул по столу.
“The Nikonian priests and archpriests walk around in silk cassocks, their cheeks bursting from satiety, the damned dogs!” — Никонианские попы да протопопы в шелковых рясах ходят, от сытости щеки лопаются, псы проклятые! said priest Filka. — сказал поп Филька.
Foma Podshchipaev, having waited until they finished swearing, spoke again: Фома Подщипаев, выждав, когда кончат браниться, проговорил опять:
— And about this it is said by Archpriest Avvakum: “My friend, Hilarion, Archbishop of Ryazan! — И о сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской! Remember how Melchizedek lived in the thicket of the forest on Mount Tabor. Вспомни, как жил Мелхиседек в чаще леса на горе Фаворской. He ate the shoots of trees and licked the dew instead of drinking. Ел ростки древес и вместо пития росу лизал. He was a straightforward priest, he did not seek Rhine and Roman wines, and vodkas, and strained wines, and beer with cardamom. Прямой был священник, не искал ренских и романеи, и водок, и вин процеженных, и пива с кардамоном. My friend, Hilarion, Archbishop of Ryazan. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. You see how Melchizedek lived. Видишьли, как Мелхиседек жил. He did not amuse himself, riding in black carriages. На вороных в каретах не тешился, ездя. And he was of royal breed. Да еще и был царской породы. And who are you, a stump? А ты кто, попенок?... You get into the carriage, you spread out like a bubble on water, sitting in the carriage on "on the pillow, combing your hair, like a girl, and you ride, sticking out your face, across the square, so that the nuns and thieves will love you... Oh, oh, poor thing... The devil has clearly blinded you... And you have not seen and do not know the spiritual life"... В карету садишься, растопыришься, что пузырь на воде, сидя в карете на подушке, расчесав волосы, что девка, да и едешь, выставя рожу, по площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И не видал ты и не знаешь духовного жития»…
Closing his eyes, priest Filka shook his cheeks and laughed. Закрыв глаза, поп Филька затряс щеками, засмеялся. Danila poured more. Данила еще налил. They drank. Выпили.
“The Streltsy are already tearing up Nikon’s books and throwing them away,” he said. — Стрельцы уж никонианские книги рвут и прочь мечут, — сказал он. “If only God would grant it, the Streltsy would stand up for the old ways… — Дал бы бог — стрельцы за старину встали…
He turned around. Он обернулся. The dogs began to bark. Залаяли кобели. The porch steps creaked. Заскрипели ступени крыльца. The Jesus Prayer was said behind the door. За дверью произнесли Исусову молитву. “Amen,” answered the three interlocutors. «Аминь», — ответили трое собеседников. A tall strelets of the Pyzhov Regiment, Ovsey Rzhov, Danila’s brother-in-law, entered. Вошел высокий стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. He crossed himself at the corner. Перекрестился на угол. He brushed back his hair. Отмахнул волосы.
“You’re feasting!” — Пируете! he said calmly. — сказал спокойно. “And what kind of things are going on up there, don’t you know?” — А какие дела делаются наверху, вы не знаете?... The Tsar died… The Naryshkins and the Dolgorukys shouted for Peter… This is a disaster we didn’t expect… We’ll all go into bondage to the boyars and the Nikonians… Царь помер… Нарышкины с Долгорукими Петра крикнули… Вот это беда, какой не ждали… Все в кабалу пойдем к боярам да к никонианам...
Alyoshka rolled down the stairs into a snowdrift like a tumbler. Турманом скатился Алешка с лестницы в сугроб. The yellow-toothed dogs rushed and attacked. Желтозубые кобели кинулись, налетели. He hid his head. Он спрятал голову. He closed his eyes... And they didn't tear him apart... What a miracle, God saved him! Зажмурился… И не разорвали… Вот так чудо, — бог спас! Growling, the dogs walked away. Рыча, кобели отошли. Someone squatted over Alyoshka and poked his finger into his head: Над Алешкой кто-то присел, потыкал пальцем в голову:
- Hey, who are you? — Эй, ты кто?
Alyoshka popped out one eye. Алешка выпростал один глаз. The dogs nearby growled again. Кобели неподалеку опять зарычали. The same boy from earlier squatted down next to Alyoshka - the one who had just been whipped. Около Алешки присел на корточки давешний мальчик, — кого только что пороли.
“What’s your name?” — Как зовут? he asked. — спросил он.
- Alyoshka. — Алешкой.
- Whose? — Чей?
— We are the Brovkins, villagers. — Мы — Бровкины, деревенские.
The boy looked at Alyoshka like a dog, tilting his head to one shoulder, then to the other. Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, — то наклонит голову к одному плечу, то к другому. The moon from behind the roof of the barn shone on his big-eyed face. Луна из-за крыши сарая светила ему на большеглазое лицо. Oh, he must be a lively boy... Ох, должно быть,бойкий мальчик…
“Let’s go warm up,” he said. — Пойдем греться, — сказал он. “And if you don’t go, watch out, I’ll… Do you want to fight?” — А не пойдешь, гляди, я тебя… Драться хочешь?
- No. — Не. - Alyoshka quickly lay down. — Алешка живо прилег. And again they looked at each other. И опять они смотрели друг на друга.
“Let go,” Alyoshka drawled, “no need… I didn’t do anything to you… I’ll go…” — Пусти, — протянул голосом Алешка, — не надо… Я тебе ничего не сделал… Я пойду…
- Where are you going to go? — А куда пойдешь-то?
“I don’t know where… They promised to drive me into the ground up to my shoulders… And they’ll kill me at home.” — Сам не знаю куда… Меня обещались в землю вбить по плечи… И дома меня убьют.
— Does your dad spank you? — Порет тятька-то?
- My dad sold me for eternity, now he doesn’t beat me. — Тятька меня продал в вечное, ныне не порет. The servants, of course, beat me. Дворовые, конечно, бьют. And when I lived at home, of course, they beat me... А когда дома жил, — конечно, пороли…
- What are you, a runaway? — Ты что же — беглый?
- Not yet... What's your name? — Нет еще… А тебя как зовут?
- Alexashka... We are Menshikovs... My dad sometimes beats me twice, sometimes three times a day. — Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька когда два раза, а когда три раза на день порет. All that's left on my ass are bones, all the flesh is torn off. У меня на заднице одни кости остались, мясо все содранное.
- Oh, you soar... — Эх ты, паря…
— Let’s go warm up, shall we? — Пойдем, что ли, греться…
- Okay. — Ладно.
The boys ran into the basement, where Alyoshka had just seen a fire in the stove. Мальчики побежали в подклеть, где давеча Алешка видел огонь в печи. It was warm and dry here, it smelled of hot bread, a tallow candle was burning in a twisted iron candlestick. Тут было тепло, сухо, пахло горячим хлебом, горела сальная свеча в железном витом подсвечнике. Cockroaches were moving along the smoke-stained log walls. Напрокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. I would never leave here. Век бы отсюда не ушел.
“Vasyonka, don’t tell daddy anything,” Aleksashka said quickly to the short cook. — Васёнка, тятьке ничего не говори, — скороговоркой сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. “Take off your shoes, Alyoshka.” — Разувайся, Алешка. He took off his felt boots. — Он снял валенки. Alyoshka took off his shoes. Алешка разулся. They climbed onto the stove, which took up half the cellar. Залезли на печь, занимавшую половину подклети. There, in the darkness, someone’s eyes were staring unblinkingly. Там в темноте чьи-то глаза смотрели не мигая. It was the same girl from earlier, who had opened the gate for Alyoshka. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. She moved into the very depths, into the chimney. Она подалась в самую глубь, затрубу.
“Let’s talk about something,” whispered Alexashka. — Давайте чего-нибудь говорить, — прошептал Алексашка. “My mom died.” — У меня мамка померла. My dad is drunk all day, he wants to get married. Тятька по все дни пьяный, жениться хочет. I’m afraid of my stepmother. Мачехи боюсь. Now they’re beating me, and then they’ll shake my soul out… Сейчас меня бьют, а тогда душу вытрясут…
“They’ll shake it out,” Alyoshka chimed in. — Они вытрясут, — поддакнул Алешка.
The girl darted behind the pipe. Девочка за трубой шмыгнула.
— That’s exactly what I’m saying... The other day I saw a camp of gypsies at the Serpukhov Gate, with bears... Playing pipes... Dancing, singing... They were calling. — То-то и я говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, — цыгане стоят табором, с медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Shall we go wandering with the gypsies? Уйдем с цыганами бродить?... Huh? А?
“It will be hungry with the gypsies,” said Alyoshka. — С цыганами голодно будет, — сказал Алешка.
— Otherwise, we’ll hire ourselves out to the merchants to do something… And in the summer, we’ll leave. — А то наймемся к купцам чего-нибудь делать… А летом уйдем. You can catch a bear cub in the forest. В лесу можно медвежонка поймать. I know one townsman, he catches them, he’ll teach you… You’ll lead the bear, and I’ll sing and dance… I know all the songs. Я знаю одного посадского, — он их ловит, он научит… Ты будешь медведя водить, а я — петь, плясать… Я все песни знаю. And there’s no one in Moscow who can dance more wickedly than me. А плясать злее меня нет на Москве.
The girl behind the pipe sniffled more often, Alexashka poked her in the side: Девочка за трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее в бок:
- Shut up, you wretch... Look, we'll take her with us too, okay. — Замолчи, постылая… Вот что, мы ее с собой тоже возьмем, ладно.
— There’s a lot of trouble with the woman… — С бабой хлопот много…
— We’ll take her to pick mushrooms in the summer. She’s a fool, a fool, but she’s got a real passion for mushrooms… Now we’ll have some cabbage soup, they’ll call me upstairs to read prayers, then they’ll whip me. — К лету ее возьмем, грибы собирать, — она дура, дура, а до грибов страсть бойкая… Сейчас мы щей похлебаем, меня позовут наверх молитвы читать, потом пороть. Then I’ll come back. Потом я вернусь. We’ll go to bed. Лягем спать. And as soon as it’s light, we’ll run to Kitai-gorod, run across the Moscow River, and have a look around. А чуть свет побежим в Китай-город, за Москву-реку сбегаем, обсмотримся. I have friends there. Там есть знакомые. I would have run away long ago, but I didn’t have a comrade… Я бы давно убежал, товарища не находилось…
“I’d like to find a merchant and get hired to sell pies,” said Alyoshka. — Купца бы найти, наняться — пирогами торговать, — сказал Алешка.
The door on the porch slammed, the guests were leaving, the steps creaking. На крыльце бухнула дверь, — уходили гости, треща ступенями. Danila's menacing voice shouted for Alexashka to come upstairs. Грозный голос Данилы крикнул Алексашку наверх.
On Varvarka there is a low hut with six windows, with skates and roosters, a circle - the Tsar's tavern. На Варварке стоит низенькая изба в шесть окон, с коньками и петухами, — кружало — царев кабак. Above the gate is a ram's skull. Над воротами — бараний череп. The gates are wide open - whoever wants to come in. Ворота широко раскрыты, — входи кто хочет. In the yard, on snowdrifts yellowed with urine, on manure, drunks are lying - some with a bloody face, some have had their boots and hats taken away. На дворе на желтых от мочи сугробах, на навозе валяются пьяные, — у кого в кровь разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Many harnessed sledges and merchants' sleighs with painted backs stand at the gate and in the yard. Много запряженных розвальней и купецких, с расписными задками, саней стоят у ворот и на дворе.
In the hut, behind the counter, there is a stern, black-browed kisser. В избе за прилавком — суровый целовальник с черными бровями. On the shelf are flasks and tin cups. На полке — штофы, оловянные кубки. In the corner are lamps before black icons. В углу — лампады перед черными ликами. Benches and a long table stand by the walls. У стен — лавки, длинный стол. Behind the partition is a second, clean chamber for the merchants. За перегородкой — вторая, чистая палата для купечества. If some drunkard or drunken tradesman pokes his head in there, the kisser will call out, raising his eyebrows. If you don’t obey with honor, he’ll grab you by the pants from behind and kick you out of the tavern in one gulp. Туда если сунется ярыжка какой-нибудь или пьяный посадский, — окликнет целовальник, надвинув брови, — не послушаешь честью — возьмет сзади за портки и выбьет одним духом из кабака.
There, in the second chamber, there is a sedate conversation, the merchants are drinking ginger beer and hot sbiten. Там, во второй палате, — степенный разговор, купечество пьет пиво имбирное, горячий сбитень. They are bargaining, making deals, shaking hands. Торгуются, вершат сделки, бьют по рукам. They are talking about business - business these days is such that it makes your head itch. Толкуют о делах, — дела ныне такие, что в затылке начешешься.
In the front hut by the counter there is shouting, noise, swearing. В передней избе у прилавка — крик, шум, ругань. Drink, have fun, just pay. Пей, гуляй, только плати. The treasury is strict. Казна строга. No money - take off your fur coat. Денег нет — снимай шубу. And the man is all drunk - the kisser will wink at the clerk, he will sit at the edge of the table, - a goose quill behind his ear, an inkwell on his neck, - and he went to scribble. А весь человек пропился, — целовальник мигнет подьячему, тот сядет с краю стола, — за ухом гусиное перо, на шее чернильница, — и пошел строчить. Oh, come to your senses, you drunken head! Ох, спохватись, пьяная голова! The most wise clerk will scribble a bondsman's note for you. Настрочит тебе премудрый подьячий кабальную запись. You came free to the Tsar's tavern, you will leave as a naked slave. Пришел ты вольный в царев кабак, уйдешь голым холопом.
“It’s easier to drink now,” says the kisser, pouring green wine into a pewter mug. — Ныне пить легче стало, — говаривает целовальник, цедя зеленое вино в оловянную кружку. “Now a friend will come for you, a relative or wife will come running, and take you away before you drink your soul away.” — Ныне друг за тобой придет, сродственник или жена прибежит, уведет, покуда душу не пропил. Now we let such people go, we don’t chase after the last. Ныне мы таких отпускаем, за последним не гонимся. Go with God. Иди с богом. But under the late Tsar Alexei Mikhailovich, it happened that such and such a friend would come to take away a drunkard, so that he wouldn’t drink away his last penny... Stop... A loss to the treasury... And the treasury needs this penny... Now you shout for help. А при покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет такой-то друг уводить пьяного, чтобы он последний грош не пропил… Стой… Убыток казне… И этот грош казне нужен… Сейчас кричишь караул. The bailiffs seize him, whoever tries to dissuade him from drinking, and send him to the Robbery Prikaz. Пристава его, кто пить отговаривает, хватают и — в Разбойный приказ. And there, having judged the matter, they chop off his left hand and right leg and throw him on the ice... Drink, falcons, drink, fear nothing, now hands, legs we don’t chop… А там, рассудив дело, рубят ему левую руку и правую ногу и бросают на лед… Пейте, соколы, пейте, ничего не бойтесь, ныне руки, ноги не рубим…
Today at the tavern people were climbing on top of each other, looking in the windows. Сегодня у кабака народ лез друг на друга, заглядывал в окошки. In the yard, on the porch, there was no room to push through. На дворе, на крыльце не протолкаться. Many streltsy caftans were visible - red, green, cranberry. Много виднелось стрелецких кафтанов — красных, зеленых, клюквенных. Cramped, crushed. Теснота, давка. “What is it? «Что такое? Whom? Кого? For what? За что?...” There, in the tavern, in a clean hut stood the streltsy and the innkeepers. » Там, в кабаке, в чистой избе стояли стрельцы и гостинодворцы. They breathed in the cramped space - streams poured from the windows. В тесноте надышали, — с окошек лило ручьями. The streltsy brought into the hut a half-dead man - he was lying on the floor and groaning, tearing his soul apart. Стрельцы привели в избу полуживого человека, — он лежал на полу и стонал, надрывая душу. Clothes torn to shreds, body well-fed. Одежда изорвана в клочья, тело сытое. Blood was caked in gray hair. В серых волосах запеклась кровь. Nose, cheeks, - everything is broken. Нос, щеки, — все разбито.
The archers, pointing at him, shouted: Стрельцы, указывая на него, кричали:
— And the same will soon happen to you... — И с вами то же скоро будет…
— Are you dozing? — Дремлете? But they don’t doze on Kukui… А они на Кукуе не дремлют…
- Guys, why are the Germans beating our people? — Ребята, за что немцы бьют наших?
- Okay, we were passing by and stood up for him... They would have killed him to death... — Хорошо, мы шли мимо, вступились… Убили бы его до смерти…
— Did such things happen under the late Tsar? — При покойном царе разве такие дела бывали? Did they ever let our people be harmed by these damned foreigners? Разве наших давали в обиду иноземцам проклятым?
Ovsey Rzhov, a rifleman of the Pyzhov Regiment, calmed his comrades and said to the Gostinodvor merchants with a bow: Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам с поклоном:
— Out of poverty, gentlemen, honest guests, eminent merchants have come to you. — По бедности к вам пришли, господа честные гости, именитые купцы. There is nowhere for us to go, with our wives and little children... We have become completely emaciated... Our salaries have not come for the second year. Деваться нам стало некуда с женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам не идет второй год. The colonels have tortured us with overwork. Полковники нас замучили на надсадной работе. And how are we to live? А жить с чего? They do not allow us to trade in the city, and in the settlements it is crowded... The Germans have taken over everything. Торговать в городе нам не дают, а в слободах тесно… Немцы всем завладели. Now they have bought up even flax and yarn at the roots. Ныне уж и лен и пряжу на корню скупили. They are buying up leather, they crush it themselves, the devils, on Kukui... Our women, the village women, do not want to buy shoes at all, but ask for German ones... It has become impossible to live... And if you do not stand up for us, the streltsy, you, merchants, will perish... The Naryshkins have got their hands on the tsar’s treasury... They are thirsty... Now expect such duties and tributes, - you will give away all your lives... But wait for something worse in Moscow - boyar Matveyev, - he is coming from exile... His heart has become fat with anger. Кожи скупают, сами мнут, дьяволы, на Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков нипочем покупать не хотят, а спрашивают немецкие… Жить стало не можно… А не вступитесь за нас, стрельцов, и вы, купцы, пропадете… Нарышкины до царской казны дорвались… Жаждут… Ждите теперь таких пошлин и даней, — все животы отдадите… Да ждите на Москву хуже того — боярина Матвеева, — из ссылки едет… У него сердце одебелело злобой. He will swallow all of Moscow... Он всю Москву проглотит…
The groans of the beaten man were terrible. Страшны были стоны избитого человека. The words of the strelets were terrible, dark. Страшны, темны слова стрельца. The innkeepers exchanged glances. Переглядывались гостинодворцы. It was hard to believe that the Kukuy Germans had beaten this merchant. Не очень-то верилось, чтобы кукуйские немцы избили этого купчишку. It was a dark matter. Дело темное. However, the strelets were telling the truth. Однако ж и правду говорят стрельцы. Life had become bad, more meager and more worrisome with each passing year... Every letter read: "The Tsar said, the boyars sentenced" - the same disaster: pay up, drive the money into the abyss... Who will you complain to, who will protect you? Плохо стало жить, с каждым годом — скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», — тоновая беда: плати, гони деньги в прорву… Кому пожалуешься, кто защитит? The upper boyars? Верхние бояре? They only know how to squeeze money out of the treasury, and how to get this money is all the same to them. Они одно знают — выколачивать деньги в казну, а как эти деньги доставать — им все равно. Take off your last shirt and give it to me. Последнюю рубаху сними, — отдай. Like the enemies in Moscow. Как враги на Москве.
A merchant, twirling his fingers in silver rings, crawled into the circle standing near the beaten man. В круг, стоявший около избитого, пролез купчина, вертя пальцами в серебряных перстнях.
“We, that is, the Vorobievs,” he said, “brought raw silk to the fair in Arkhangelsk.” — Мы, то есть Воробьевы, — сказал, — привезли на ярмарку в Архангельск шелку-сырца. And from us, that is, the Germans, they agreed among themselves, they did not buy a penny’s worth of that silk. И у нас, то есть немцы, — сговорились между собой, — того шелку не купили ни на алтын. And their elder, that is, the German Wulfie, shouted to us: we will do something so that the Moscow merchants will be forced to pay their debts at our place of sale, and in the future we will force them, that is, us, the Muscovites, to trade only in bast shoes… И староста ихний, то есть немец Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, что московские купчишки у нас на правеже настоятся за долги, да и впредь заставим их, то есть нас, московских, торговать одними лаптями…
A hum spread through the hut... Archers: “And what are we telling you! Гул пошел по избе… Стрельцы: «А мы что вам говорим! And soon there will be no more bast shoes! Да и лаптей скоро не будет!” The young merchant Bogdan Zhigulin jumped into the circle, shaking his curly hair. » Молодой купец Богдан Жигулин выскочил в круг, тряхнул кудрявыми волосами.
“I’m from Pomorye,” he said briskly, “I went for blubber.” — Я с Поморья, — сказал бойко, — ездил за ворванью. And just as I arrived, I left with empty carts. А как приехал, с тем и уехал — с пустыми возами. The foreigners, Makselin and Birkopov, bought up all the blubber from the Pomors for ten years in advance. Иноземцы, Макселин да Биркопов, у поморов на десять лет вперед все ворванье сало откупили. And all the Pomors around are in debt to them. И все поморцы кругом у них в долгах. The foreigners take the blubber from them at a quarter of the price, and don’t let anyone sell it to them except themselves. Иноземцы берут у них сало по четверть цены, а помимо себя никому продавать не велят. And the Pomors have become impoverished, and don’t go to sea to hunt animals anymore, but have scattered in different directions… We, Russian people, can’t even go north now… И поморцы обнищали, и в море уж не ходят бить зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, на север и ходу нет теперь…
The archers shouted again, rolling up their sleeves. Стрельцы опять закричали, подсучивая рукава. Ovsey Rzhov grabbed his saber, clanked it, and bared his teeth: Овсей Ржов схватился за саблю, звякнул ею, оскалился:
— Give us time to deal with the colonels... And then we'll get to the boyars... We'll sound the alarm in Moscow. — Нам — дай срок — с полковниками расправиться… А тогда и до бояр доберемся… Ударим набат по Москве. All the villages are with us. Все посады за нас. Just support us, merchants... Well, guys, raise him, let's go further... Вы только нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, пошли дальше…
The riflemen grabbed the beaten man, who howled and shook his head: “Oh, they killed him-e-e-e-e-e,” and dragged him out of the hut, pushing people aside, to Red Square to show him off. Стрельцы подхватили избитого человека, — тот завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», — и поволокли его из избы, распихивая народ, на Красную площадь — показывать.
The Gostinodvortsy remained in the hut, - it’s a turbulent time! Гостинодворцы остались в избе, — смутно! Oh, how turbulent and dashing things are! Ох, смутны, лихи дела! The same thing, get involved with the Streltsy: they’ll kick you, they have nothing to lose... But if you don’t get involved, the boyars will swallow you up anyway... Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им терять нечего… А не свяжешься — все равно бояре проглотят…
This time, after the evening meal, they thrashed Alexashka without mercy - he barely crawled into the basement. Алексашку на этот раз, после вечерней, выдрали без пощады, — едва приполз в подклеть. He hid, kept silent, and crunched his teeth. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Alyoshka brought him porridge with milk to the stove. Алешка носил ему на печь каши с молоком. He felt very sorry for him: “Oh, you, what’s your name, man…” Очень его жалел: «Эх ты, как тебя, паря…»
Alexashka lay for a day in a hot place near the pipe, and then he came to his senses and started talking: Сутки лежал Алексашка в жарком месте у трубы, и — отошел, разговорился:
— To break such a father on the wheel, a predatory asp... You, Alyoshka, take some wooden oil quietly behind the icons, I'll smear my butt, it will dry by morning, then we'll leave... I won't return home, even if I die in a ditch... — Этакого отца на колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми потихоньку деревянного масла за образами, — я задницу помажу, к утру подсохнет, тогда и уйдем… Домой не вернусь, хоть в канаве сдохнуть…
All night long the storm roared outside the log wall. Всю ночь шумела непогода за бревенчатой стеной. The voices of the housewives howled in the chimney. Выли в печной трубе домовые голоса. The cook's girl cried quietly. Стряпухина девчонка тихо плакала.
Alyoshka dreamed of his mother – she was standing in the smoke in the middle of the hut and crying, without closing her eyes, and constantly raising her hands to her head, complaining… Alyoshka was pining in his sleep. Алешке приснилась мать, — стоит в дыму посреди избы и плачет, не зажмуривая глаз, и все к голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался во сне.
At dawn, Alexashka nudged him: "Get up before you go to bed." Чуть свет Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Scratching themselves, they put on their shoes more comfortably. Почесываясь, обулись поладнее. They found half a loaf of bread and took it. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Whistling to the dogs, they pushed aside the gateway and crawled out of the yard. Посвистав кобелям, отвалили подворотню и вылезли со двора. The morning was quiet, foggy. Утро было тихое, мглистое. Damp. Сыро. Icicles rustled and fell. Шуршат, падают сосульки. The winding log streets were black. Черны извилистые бревенчатые улицы. Beyond the wooden town, dawn was spreading, very close, in misty bloody streaks. За деревянным городом разливается, совсем близко, заря туманными кровяными полосами.
On the streets, lazy watchmen removed the barriers set up for the night to keep out vagrants and thieves. На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные на ночь от бродяг и воров. Beggars, cripples, and holy fools wandered, swearing, to take their places on the church porches early in the morning. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые — спозаранок занимать места на папертях. Along Vozdvizhenka, bellowing cattle were driven along the manure road to the watering hole on the Neglinnaya River. По Воздвиженке гнали по навозной дороге ревущий скот — на водопой на речку Неглинную.
Together with the cattle, the boys reached the round tower of the Borovitsky Gate. Вместе со скотом мальчики дошли до круглой башни Боровицких ворот. A German musketeer in a sheepskin coat dozed near the cast-iron cannons. У чугунных пушек дремал в бараньем тулупе немец-мушкетер.
“Walk carefully here, the king is not far away,” said Alexashka. — Тут иди сторожко, тут царь недалеко, — сказал Алексашка.
Along the steep bank of the Neglinnaya, over piles of ash and rubbish, they reached the Iversky Bridge and crossed it. По крутому берегу Неглинной, по кучам золы и мусора они добрались до Иверского моста, перешли его. Dawn broke. Рассвело. Gray clouds loomed over the city. Над городом волоклись серые тучи. A deep moat ran along the walls of the Kremlin. Вдоль стен Кремля пролегал глубокий ров. Here and there, rotten piles from recently demolished water mills stuck out. Торчали кое-где гнилые сваи от снесенных недавно водяных мельниц. On its banks stood gallows - two posts with a crossbar. На берегу его стояли виселицы — по два столба с перекладиной. On one hung a tall man in bast shoes, with his elbows curled back. На одной висел длинный человек в лаптях, с закрученными назад локтями. His drooping face was pecked by birds. Опущенное лицо его исклевано птицами.
“And there are two more,” said Alexashka: corpses lay at the bottom of the ditch, half-covered with snow, “thieves, what are they called…” — А вон еще двое, — сказал Алексашка: во рву на дне валялись трупы, полузанесенные снегом, — это воры, во как их…
The entire square from Iverskaya to the white, blue-plinthed St. Basil's Cathedral with its blue domes was deserted. Вся площадь от Иверской до белого, на синем цоколе, с синими главами, Василия Блаженного была пустынна. A sleigh track wound along it to the Spassky Gate. Санная дорога вилась по ней к Спасским воротам. Above them, above the splayed golden eagle, a cloud of crows circled, screaming like spring. Над ними, над раскоряченным золотым орлом, кружилась туча ворон, крича по-весеннему. The hands of the black clock reached eight, and foreign music began to play on the bells. Стрелки на черных часах дошли до восьми, заморская музыка заиграла на колоколах. Alyoshka pulled off his cap and began to cross himself at the tower. Алешка стащил колпак и начал креститься на башню. It was scary here. Страшно было здесь.
- Let's go, Alexashka, or they'll see us... — Идем, Алексашка, а то еще нас увидят…
- Don't be afraid of anything with me, fool. — Со мной ничего не бойся, дурень.
They walked across the square. Они пошли через площадь. On that side of it, wooden benches, booths, and matting tents were closely piled up. По той ее стороне тесно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. The gostinodvortsy were already removing the locks from their doors and hanging their wares on poles. Гостинодворцы уже снимали с дверей замки, вывешивали на шестах товары. The stoves in the kalashny row were smoking, and the smell of pies filled the air. В калашном ряду дымили печки, — запахло пирогами. People were streaming in from all the side streets. Со всех переулков тянулся народ.
Aleksashka ignored him, whether they would hit him on the back of the head, or curse him: he cared about everything. Алексашка оставлял без внимания, — дадут ли по затылку, обругают: до всего ему было дело. He climbed through the crowd to the shops, started talking to the merchants, asking prices, cracking jokes. Лез сквозь толпу к лавкам, заговаривал с купцами, приценивался, отпускал шуточки. Alyoshka, with his mouth open, could hardly keep up with him. Алешка, разинув рот, едва за ним поспевал. Seeing a fat woman in a cloth coat, in a fox hat over a headscarf, Aleksashka dragged his leg, crawled to the merchant's wife, shaking, stammering: “O-o-o-o-o-poor, little orphan, my lady mother, I'm dying of hunger...” The widow merchant, lifting her skirt, took out two half-kopecks from the tobacco pouch hanging under her belly, handed them to her, and crossed herself sedately. Увидев толстую женщину в суконной шубе, в лисьей шапке поверх платка, Алексашка заволочил ногу, пополз к купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка с го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула из привешенного под животом кисета две полкопейки, подала, степенно перекрестилась. They ran to buy pies, to drink hot, with honey, sbiten. Побежали покупать пироги, пить горячий, на меду, сбитень.
“I’m telling you, you won’t get lost with me,” said Alexashka. — Я тебе толкую — со мной не пропадешь, — сказал Алексашка.
People kept coming. Народу все подваливало. Some came to look at people, to listen to what they were saying, others to show off their new clothes, and others to steal what was lying around. Одни шли поглядеть на людей, послушать, что говорят, другие — погордиться обновой, иные — стянуть, что плохо лежит. In the alley, where cut hair lay like a felt mat in the snow, barbers were calling out to people and clicking their scissors. В проулке, где на снегу, как кошма, валялись обстриженные волоса, — зазывали народ цирюльники, щелкали ножницами. Some were already seated on an upright log, a pot was put on their heads, and their hair was cut. Кое-кого уж посадили на торчком стоящее полено, надели на голову горшок, стригли. The most noise was in the thread row. Больше всего шуму было в нитошном ряду. Here the women screamed as if there was a fire, buying and selling threads, needles, buttons, all sorts of sewing equipment. Здесь бабы кричали, как на пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, всякий пошивной приклад. Alyoshka, in order not to get lost, held on to Aleksashka’s sash. Алешка, чтобы не пропасть, держался за Алексашкин кушак.
When they reached the square again, someone ran past and shouted something. Когда опять вышли к площади, — кто-то пробежал, про что-то закричал. A large crowd was rising from Varvarka. С Варварки поднималась большая толпа. They were whooping and whistling shrilly. Гикали, свистели пронзительно. The Streltsy were carrying a beaten man in their arms. Стрельцы несли на руках избитого человека.
“Orthodox,” they said tearfully to all sides, “look what they did to the merchant…” — Православные, — со слезами говорили они на все стороны, — глядите, что с купцом сделали…
This man was placed in someone's bast sleigh. Этого человека положили в чьи-то лубяные сани. The archer Ovsey Rzhov, having climbed onto it, began to talk about the same thing: how the Germans, out of malice, almost killed a good merchant and how the upper boyars would soon sell all of Moscow to foreigners... Aleksashka and Alyoshka made their way to the sleigh itself. Стрелец Овсей Ржов, взлезши на них, стал говорить все про то же: как немцы по злобе убили едва не до смерти доброго купца и как верхние бояре скоро всю Москву продадут на откуп иноземцам… Алексашка с Алешкой пробрались к самым саням.
Alyoshka, squatting down, immediately recognized in the beaten man the same plump man with small eyes, in a hare's hat, the tradesman who sold him two hearth pies at Lubyanka. Алешка, присев на корточки, сразу признал в избитом того самого, пухлого, с маленькими глазками, в заячьей шапке, посадского, кто на Лубянке продал ему два подовых пирога. He reeked of vodka. От него несло водкой. He was tired of groaning. Стонать он устал. Lying on his side, his muzzle in the straw, he only repeated quietly: Лежа на боку, мордой в соломе, только повторял негромко:
- Oh-oh... Let me go, for Christ's sake... — О-ох… Отпустите меня, Христа ради…
Ovsey Rzhov, crossing himself, bowed to the churches and the people. Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам и народу. The archers whispered in the crowd. Стрельцы нашептывали в толпе. Anger flared up. Разгоралась злоба. Suddenly they shouted: “They’re galloping, they’re galloping...” Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»
From the Spassky Gate, two horsemen galloped along the sleigh tracks. От Спасских ворот по санному следу скакали два веадника. The one in front was wearing a streltsy cranberry caftan, with his cap cocked. Передний — в стрелецком клюквенном кафтане, в заломленном колпаке. His curved saber, studded with diamonds, beat against the velvet saddle cloth. Кривая сабля его, усыпанная алмазами, билась по бархатному чепраку. Without holding up his pace, throwing down the reins, he crashed into the crowd. Не задерживая хода, бросив поводья, он врезался в толпу. Frightened hands grabbed the horse by the bridle. Испуганные руки схватили коня под уздцы. The rider quickly turned his head, showing rare yellow teeth - broad-browed, with sunken eyes, with a stiff beard ... It was Tararui - as they nicknamed him in Moscow - Prince Ivan Andreevich Khovansky, voivode, boyar of ancient blood and a great hater of the low-born Naryshkins. Всадник быстро вертел головой, показывал редкие желтые зубы, — широколобый, с запавшими глазами, с жесткой бородкой… Это был Тараруй, — как прозвали его в Москве, — князь Иван Андреевич Хованский, воевода, боярин древней крови и великий ненавистник худородных Нарышкиных. The streltsy, seeing that he was in a streltsy caftan, shouted: Стрельцы, завидя, что он в стрелецком кафтане, закричали:
- With us, with us, Ivan Andreevich! — С нами, с нами, Иван Андреевич! - and they ran to him. — и побежали к нему.
Another one, who rode up not so quickly, was Vasily Vasilyevich Golitsyn. Другой, подъехавший не так шибко, был Василий Васильевич Голицын. Patting his horse on the neck, he asked: Похлопывая коня по шее, он спрашивал:
— Are you rebelling, Orthodox? — Бунтуете, православные? Who offended you, and why? Кто вас обидел, за что? Speak, speak, our souls ache for the people day and night... And then the Tsar saw you from above, was frightened because you are young, and sent us to find out... Говорите, говорите, мы о людях день и ночь душой болеем… А то царь увидел вас сверху, испужался по малолетству, нас послал разузнать…
People, with their mouths open, looked at his brocade coat - half of Moscow could be bought for such a coat - looked at the precious rings on his hand that patted the horse - fire splashed from the rings. Люди, разинув рты, глядели на его парчовую шубу, — пол-Москвы можно купить за такую шубу, — глядели на самоцветные перстни на его руке, что похлопывала коня, — огонь брызгал от перстней. People backed away, did not answer. Люди пятились, ничего не отвечали. Smiling, Vasily Vasilyevich rode up and stood stirrup to stirrup with Khovansky. Усмехаясь, Василий Васильевич подъехал и стал стремя о стремя с Хованским.
“Give the colonels into our hands, we will judge them ourselves, head down from the bell tower,” the Streltsy shouted at him. — Отдайте нам в руки полковников, мы сами их рассудим, вниз головой с колокольни, — кричали ему стрельцы. “What are the boyars up there thinking about?” — О чем бояре наверху думают? “Why did they force this boy, Naryshkin’s bastard, on us as a tsar?” Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?
Khovansky ironed his half-gray mustache with the edge of his mitten. Хованский утюжил краем рукавицы полуседые усы. He raised his hand. Поднял руку. Everyone fell silent… Все стихли…
— Archers! — Стрельцы! — He rose in the saddle, his face flushed with the effort, his guttural voice heard even by the farthest ones. — Он привстал в седле, от натуги побагровел, горловой голос его услышали самые дальние. — Archers! — Стрельцы! Now you see for yourselves what an unbearable yoke you are under among the boyars... Now God knows what kind of tsar they have chosen. Теперь сами видите, в каком вы у бояр несносном ярме… Теперь выбрали бог знает какого царя. It was not I who shouted it... And you will see: not only will they not give you money, but they will not even give you food... And you will work like slaves... And your children will go into eternal slavery to the Naryshkins... Worse still... They will sell you and us all to foreigners... They will destroy Moscow and eradicate the Orthodox faith... Ah, there was Russian strength, but where is it! Не я его кричал… И увидите: не только денег, а и корму вам не дадут… И работать будете как холопы… И дети ваши пойдут в вечную неволю к Нарышкиным… Хуже того… Продадут и вас и нас всех чужеземцам… Москву сгубят и веру православную искоренят… Эх, была русская сила, да где она!
Then all the people screamed so terribly that Alyoshka got scared: “Well, they’ll trample us completely…” Aleksashka Menshikov, jumping on the sleigh, whistled with two fingers. Тут весь народ так страшно закричал, что Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая по саням, свистал в два пальца. And one could only make out how Tararui, straining himself, shouted: И разобрать можно былотолько, как Тараруй, надсаживаясь, крикнул:
- Archers! — Стрельцы! Let's go across the river to the regiments, we'll talk there... Айда за реку в полки, там будем говорить…
Only the unharnessed sleigh and Alyoshka and Aleksashka remained in the square. На площади остались только распряженные сани да Алешка с Алексашкой. The beaten tradesman rose up, looked around with his swollen slits and blew his nose for a long time. Избитый посадский приподнялся, поглядел кругом припухлыми щелками и долго отсмаркивался.
“Uncle,” Alexashka said to him, winking at Alyoshka, “we’ll take you home, we feel sorry for you.” — Дяденька, — сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, — мы тебя до дому доведем, нам тебя жалко.
The townsman was still not in his right mind. Посадский был еще не в своем уме. The boys led him, he muttered, stumbled. Мальчики повели его, он бормотал, спотыкался. Suddenly: "Stop!" Вдруг: «Стой! - he pushed the boys away and threatened someone, stamping his swollen felt boot. » — отталкивал мальчишек и кому-то грозился, топал разбухшим валенком. They walked across the river, to the Serpukhov Gate. Шли за реку, к Серпуховским воротам. On the way they learned his name: Fedka Hare. По дороге узнали, как его зовут: Федька Заяц. His yard in the posad was small, in the vegetable garden - one tree with rooks' nests, the gate and the hut - new. Двор у него на посаде был небольшой, на огороде — одно дерево с грачиными гнездами, новорота и изба — новые. "Here they are, the pies, the kalachi," the Hare rejoiced when he saw his yard, "here they are, honey, doves, they help me out." «Вот они, пирожки, калачики, — обрадовался Заяц, когда увидел свой двор, — вот они медовые, голубчики, выручают меня».
A pockmarked woman with a bleeding eye opened the gate. Калитку отворила рябая баба с вытекшим глазом. The Hare pushed her away, and Alexashka and Alyoshka scurried after him. Заяц оттолкнул ее, и Алексашка с Алешкой шмыгнули следом. “Where are you going? «Вы куда? Why?” Зачем? he rushed towards them, but waved his hand and went into the hut. » — кинулся было он к ним, но махнул рукой и пошел в избу. He sat down on a bench covered with new matting and began to look himself over – everything was torn. Сел на покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, — все рваное. He shook his head and began to cry. Закрутил головой, заплакал.
“They killed me,” he said to the crooked woman. — Убили меня, — сказал он кривой бабе. “Who beat me, why, I don’t remember.” — Кто бил, за что, не помню. “Give me something clean to put on.” Дай чистое надеть. And suddenly he yelled, banging on the bench: “Light up the bathhouse, I order you, you crooked dog!” — И вдруг заорал, застучал о лавку: — Баню затопи, я тебе приказываю, кривая собака!
The woman sniffed and left. Баба повела носом, ушла. The boys huddled closer to the stove, which took up half the hut. Мальчики жались ближе к печи, занимавшей половину избы. The hare spoke: Заяц разговаривал:
- You guys helped me out. — Выручили вы меня, ребята. Now - ask whatever you want... My body is all beaten up, I have no whole ribs... Where am I supposed to go now - take a stand and go sell? Теперь — что хотите, просите… Тело мое все избитое, ребра целого нет… Куда я теперь, — возьму лоток, пойду торговать? Oh my... But the work doesn't wait... Охти мне… А ведь дело не ждет…
Alexashka winked at Alyoshka again. Алексашка опять подмигнул Алешке. He said: Сказал:
“We don’t need any reward, just let us spend the night.” — Награды нам никакой не надо, пусти переночевать.
When the Hare crawled into the bathhouse, the boys climbed onto the stove. Когда Заяц уполз в баню, мальчики залезли на печь.
“Tomorrow we’ll go sell pies instead of him,” Alexashka whispered, “I’m telling you, you won’t get lost with me.” — Завтра пойдем вместо него пироги продавать, — шепнул Алексашка, — говорю — со мной не пропадешь.
At dawn the crooked woman began baking dough cones, levashniks, perepechi and hearth pies - Lenten ones with peas, turnips, pickled mushrooms, and meatless ones - with hare, meat, with noodles. Чуть свет кривая баба заладила печь тестяные шишки, левашники, перепечи и подовые пироги — постные с горохом, репой, солеными грибами, и скоромные — с зайчатиной, смясом, с лапшой. Fedka Zayats groaned on the bench under his sheepskin coat - he could not use a single limb. Федька Заяц стонал на лавке под тулупом, — не мог владеть ни единым членом. Aleksashka swept the hut, flew into the yard for water, for firewood, carried out the ashes, slops, sent Alyoshka to water Zaytsev's cattle: everything was burning in his hands, and all - with jokes. Алексашка подмел избу, летал на двор за водой, за дровами, выносил золу, помои, послал Алешку напоить Зайцеву скотину: в руках у него все так и горело, и все — с шуточками.
“You’re a clever fellow,” moaned the Hare, “oh, I wish I’d sent you to the market with the pies… But you’ll leave with the money, you’ll steal it… You’re too clever…” — Ловкач парень, — стонал Заяц, — ох, послал бы тебя с пирогами на базар… Так ведь уйдешь с деньгами-то, уворуешь… Больно уж расторопен…
Then Aleksashka began to kiss his pectoral cross, so that he wouldn’t steal the money, took forty saints from the wall and kissed the icon. Тогда Алексашка стал целовать нательный крест, что денег не украдет, снял со стены сорок святителей и целовал икону. Nothing can be done, the Hare believed. Ничего не поделаешь, — Заяц поверил. The woman put two hundred pies in trays under rags. Баба уложила в лотки под ветошь две сотни пирогов. Aleksashka and Alyoshka tied up their aprons, tucked their mittens into their belts and, taking the trays, left the yard. Алексашка с Алешкой подвязали фартуки, заткнули рукавицы за пояс и, взяв лотки, пошли со двора.
- Here are the hearth pies, honey, half a ton of steam, straight from the oven, - Alexashka shouted loudly, looking at the passers-by. — Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, прямо с жара, — звонко кричал Алексашка, поглядывая на прохожих. - Here, come on, grab them! — Вот, налетай, расхватывай! - Seeing the archers standing in a group, he said, dancing: - Here, come on, the pies are royal, boyar's, we bought them in the Kremlin, and they gave me a slap on the wrist, we ate Naryshkin's, our stomachs hurt. — Видя стоявших кучкой стрельцов, он приговаривал, приплясывая: — Вот, налетай, пироги царские, боярские, в Кремле покупали, да по шее мне дали, Нарышкины ели, животы заболели.
The archers laughed and grabbed the pies. Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Alyoshka also shouted out his verdict. Алешка тоже покрикивал с приговором. They hadn't even reached the river before they had to go back for more goods. Не успели дойти до реки, как пришлось вернуться за новым товаром.
“God sent you guys to me,” the Hare was surprised. — Вас, ребята, мне бог послал, — удивился Заяц.
Mikhail Tyrtov had been wandering around Moscow for three weeks: no service, no money. Михайла Тыртов третью неделю шатался по Москве: ни службы, ни денег. Then, on Lubyanka Square, the clerks laughed at him. Тогда на Лубянской площади дьяки над ним надсмеялись. They didn’t give him any land or peasants. Земли, мужиков не дали. Prince Romodanovsky scolded him and shamed him, ordering him to come back next year, but without stealing, on a good horse. Князь Ромодановский ругал его и срамил, велел приходить на другой год, но уже без воровства — на добром коне.
From the square he went to spend the night in a tavern. С площади он поехал ночевать в харчевню. On the way he met his older brother, who scolded him for the misfortune and took away his gelding. По пути встретил старшего брата, и тот ругал его за несчастье и отнял мерина. He did not think to take away his grandfather's saber and belt, striped silk with silver plaques. Не догадался отнять саблю и дедовский пояс, полосатого шелка с серебряными бляхами. That same evening in the tavern, flushed from vodka with garlic, Mikhail pawned both the saber and the belt with the kisser. В тот же вечер в харчевне, разгорячась от водки с чесноком, Михайла заложил у целовальника и саблю и пояс.
Two lively Muscovites, one claiming to be a merchant's son, the other a clerk, or rather, tavern slickers, stuck to Mikhailo. They began to praise Mikhailo, kiss him on the lips, and promised to entertain him. К Михайле прилипли двое бойких москвичей, — один сказался купеческим сыном, другой подьячим, — вернее попросту — кабацкая теребень, — стали Михайлу хвалить, целовать в губы, обещались потешить. Mikhailo partied with them for a week. С ними Михайла гулял неделю. They took him underground to a Greek to smoke tobacco from cow horns filled with water: they smoked themselves to the point of dizziness, imagining devilry, sweet horror. Водили его в подполье к одному греку — курить табак из коровьих рогов, налитых водой: накуривались до морока, — чудилась чертовщина, сладкая жуть.
They took him to the Tsar's bathhouse - a public bathhouse on the Moscow River - not so much to steam as to watch and laugh as naked women, covered with birch branches, jumped out of clouds of steam into the common anteroom. Водили в царскую мыльню — баню для народа на Москве-реке, — не столько париться, сколько поглядеть, посмеяться, когда в общий предбанник из облаков пара выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. And this seemed to Mikhail a nightmare, no worse than tobacco. И это казалось Михайле мороком, не хуже табаку.
They tried to persuade him to go to a procuress - a prostitute. Уговаривали пойти к сводне — потворенной бабе. But Mikhail, in his youth, was still timid of the forbidden. Но Михайла по юности еще робел запретного. He remembered how his father, after vespers, would remove the soot from the candle with his fingers, open an old leather book with copper clasps, turn over a greasy page at the corner and read about wives: Вспомнил, как отец, бывало, после вечерни, сняв пальцами нагар со свечи, раскрывал старинную книгу в коже с медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу и читал о женах:
“What is a woman? «Что есть жена? A net of seduction for men. Сеть прельщения человекам. Bright in face, and flashing with high eyes, playing with her feet, wounding with many themes, and igniting a fierce fire in her limbs… What is a woman? Светла лицом, и высокими очами мигающа, ногами играюща, много тем уязвляюща, и огонь лютый в членах возгорающа… Что есть жена? A serpent’s den, illness, a demonic frying pan, aimless malice, hellish temptation, the devil’s command…” Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, соблазн адский, увет дьявола…»
How could one not be afraid! Как тут не заробеть! One day they took him to the Pokrovsky Gates in a tavern. Однажды завели его к Покровским воротам в кабак. They had barely sat down when a short girl with loose hair jumped out from behind a matting curtain: her eyebrows were painted black - from the bridge of her nose to her temples, her eyes were round, her ears were long, her cheeks were rubbed with beets until they were blue. Не успели сесть, — из-за рогожной занавески выскочила низенькая девка с распущенными волосами: брови намазаны черно — от переносья до висков, глаза круглые, уши длинные, щеки натерты свеклой до синевы. She threw off her patchwork blanket and, naked, fat, white, began to dance around Mikhailo - beckoning first with one hand, then with the other, in copper rings, jingling hoops. Сбросила с себя лоскутное одеяло и, голая, жирная, белая, начала приплясывать около Михайлы, — манить то одной, то другой рукой, в медных перстнях, звенящих обручах.
She seemed like a devil to him, so terrible, so terrifying, her nakedness... She breathed wine, smelled of hot sweat... Mikhail jumped up, his hair stood on end, he screamed wildly, swung at the girl and, without hitting her, ran out into the street. Показалась она ему бесовкой, — до того страшна, — до ужаса, — ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, волосы зашевелились, крикнул дико, замахнулся на девку и, не ударив, выскочил на улицу.
The yellow spring sunset faded in the distance of the silent street. Желтый весенний закат меркнул в дали затихшей улицы. The air was drunken. Воздух пьяный. Ice crunched under boots. Хрустит ледок под сапогом. Behind the gray fortress tower with an iron flag, from behind the sharp roof, a moon circle climbs - copper-red, - shines in Mikhail's face... Scary... Teeth chatter, cold in the chest... The door of the tavern squealed, and on the porch - a white shadow, the same girl sprawled out. За сизой крепостной башней с железным флажком, из-за острой кровли лезет лунный круг — медно-красный, — блестит Михайле в лицо… Страшно… Постукивают зубы, холод в груди… Завизжала дверь кабака, и на крыльце — белой тенью раскорячилась та же девка.
- What are you afraid of? Go back, my dear. — Чего боишься, иди назад, миленький.
Mikhail ran away without memory. Михайла кинулся бежать прочь без памяти.
The money soon ran out. Деньги скоро кончились. The comrades fell behind. Товарищи отстали. Mikhail, regretting what he had eaten and drunk, what he had seen and not touched, wandered around the courtyard. Михайла, жалея о съеденном и выпитом, о виденном и нетронутом, шатался меж двор. He didn’t even want to think about returning to the district to his father. Возвращаться в уезд к отцу и думать не хотелось.
Finally, he remembered his peer, his godfather's son, Styopka Odoevsky, and knocked on his door. Наконец вспомнил про сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, и постучался к нему во двор. The serfs greeted him unkindly, all with the faces of robbers: "Why are you going onto the porch in a hat!" Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда в шапке на крыльцо прешь! - one tore the hat off Mikhaila. » — один сорвал с Михайлы шапку. However, they threatened him and let him through. Однако — погрозились, пропустили. In the spacious, warm entryway, decorated with benches with animal skins, he was met by a handsome, gingerbread-like youth in a satin shirt and wonderful morocco boots. В просторных теплых сенях, убранных по лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, как пряник, отрок в атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Looking insolently into his eyes, he asked ingratiatingly: Нагло глядя в глаза, спросил вкрадчиво:
- What business is it of the boyar? — Какое дело до боярина?
“Tell Stepan Semenovich,” his friend, Mishka Tyrtov, says, bowing down. — Скажи Степану Семенычу, — друг, мол, его, Мишка Тыртов, челом бьет.
“I’ll tell you,” the boy sang, and lazily left, shaking his silky curls. — Скажу, — пропел отрок, лениво ушел, потряхивая шелковыми кудрями. They had to wait. Пришлось подождать. The poor are not proud. Бедные — не гордые. The boy appeared again, beckoning with his finger: “Come in.” Отрок опять явился, поманил пальцем: — Заходи.
Mikhail entered the cross chamber. Михайла вошел в крестовую палату. Zarobev, devoutly crossed himself at the corner where the icons were hung with a brocade dungeon with gold lace. Заробев, истово перекрестился на угол, где образа завешены парчовым застенком с золотыми кружевами. He glanced sideways - this is how the rich live. Покосился, — вот они как живут, богатые. What a mansional outfit! Что за хоромный наряд! The walls are covered with ribbed velvet. Стены обиты рытым бархатом. On the floor - carpets and rugs - a motley. На полу — ковры и коврики — пестрота. Velvet benches on the benches. Бархатные налавочники на лавках. On the windowsills - window sills embroidered with pearls. На подоконниках — шитые жемчугом наоконники. Along the walls - chests and caskets, covered with silk and velvet. У стен — сундуки и ларцы, покрытые шелком и бархатом. Any such cover - for a zipun or a feryaz, you wouldn’t even dream of it ... Opposite the windows - a wooden tower with a clock, on it - a copper elephant. Любую такую покрышку — на зипун или на ферязь, и во сне не приснится… Против окон — деревянная башенка с часами, на ней — медный слон.
“Ah, Misha, great,” said Styopka Odoevsky, standing in the doorway. — А, Миша, здорово, — проговорил Степка Одоевский, стоя в дверях. Mikhail walked up to him and bowed, his fingers touching the carpet. Михайла подошел к нему, поклонился — пальцами до ковра. Styopka nodded in response. Степка в ответ кивнул. Still, not as if he were a serf, but as if he were a nobleman’s son, he offered his damp hand to shake. Все же, не как холопу, а как дворянскому сыну, подал влажную руку — пожать. “Sit down and be a guest.” — Садись, будь гостем.
He sat down, playing with his cane. Он сел, играя тростью. Mikhail sat down too. Сел и Михайла. On Styopka's shaved head was a slipper embroidered with stones. На Степкиной обритой голове — вышитая каменьями туфейка. His forehead was barrel-shaped, without eyebrows, his eyelids were red, his nose was crooked, and on his small chin was a sparse fluff. Лоб — бочонком, без бровей, веки красные, нос — кривоватый, на маленьком подбородке — реденький пушок. “To knock down such a snot-nosed degenerate, and such a one would become rich,” thought Mikhail, and with humiliation, as befits a poor man, he began to talk about the failures, about the poverty that had consumed his young life. «Такого соплей перешибить выродка, и такому — богатство», — подумал Михайла и униженно, как подобает убогому, стал рассказывать про неудачи, про бедность, заевшую его молодой век.
- Stepan Semyonich, for God's sake, teach me, your slave, where to lay my head... Even if I go to a monastery... Even if I take to the highway with a flail... - At these words, Styopka jerked his head back to the wall, his bulging eyes glazed over. — Степан Семеныч, для бога, научи ты меня, холопа твоего, куда голову приклонить… Хоть в монастырь иди… Хоть на большую дорогу с кистенем… — Степка при этих словах отдернул голову к стене, остеклянились у него выпуклые глаза. But Mikhail didn't show it, - he spoke about the flail as if out of stupidity... - Stepan Semyonich, I don't have the strength to endure this damned poverty any longer... Но Михайла и виду не подал, — сказал про кистень будто так, по скудоумию… — Степан Семеныч, ведь сил больше нет терпеть нищету проклятую…
They were silent. Помолчали. Mikhail sighed quietly, politely. Михайла негромко, — прилично, — вздыхал. Styopka, with an unkind grin, ran the end of his cane over the winged beast on the carpet. Степка с недоброй усмешкой водил концом трости по крылатому зверю на ковре.
- What advice can I give you, Misha? There are many ways for the smart, but for fools there is always poverty and prison. Look, at least that same Volodka Chemodanov, who snatched two good villages from his neighbor... Leonty Pustoroslev recently snatched a good estate in Moscow from the Chizhovs... — Что ж тебе присоветовать, Миша… Много есть способов для умного, а для дураков всегда сума да тюрьма… Вон, хоть бы тот же Володька Чемоданов две добрые деревеньки оттягал у соседа… Леонтий Пусторослев недавно усадьбу добрую оттягал в Москве у Чижовых…
— I heard, I was amazed... But how can one grasp such a thing—delay it? — Слыхал, дивился… Да как ухватиться-то за такое дело — оттягать? Is it a joke! Шутка ли!
- Take a look at the village and slander that landowner. — Присмотри деревеньку, да и оговори того помещика. Everyone does it... Все так делают…
- What do you mean, slander? — Как это — оговори?
— And so: buy paper and ink for a kopeck from a local clerk and scribble a denunciation… — А так: бумаги, чернил купи на копейку у площадного подьячего и настрочи донос…
- What is there to slander? — Да в чем оговаривать-то? What is there to denounce? На что донос?
— You are young, Misha, you haven’t given up drinking milk yet... Look, Levka Pustoroslev went to Chizhov’s name day party, and he didn’t drink so much as listen, and when necessary, he even nodded in agreement... Old man Chizhov blurted out at the table: “May God grant good health to the great sovereign Feodor Alekseevich, otherwise they say that he won’t even live to see the breaking of the fast, last night in the Kremlin a hen crowed like a rooster”... Pustoroslev, no fool, jumped up and shouted: “Word and Deed!” — Молод ты, Миша, молоко еще не бросил пить… Вон, Левка Пусторослев пошел к Чижову на именины, да не столько пил, сколько слушал, а когда надо, и поддакивал… Старик Чижов и брякни за столом: «Дай-де бог великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а то говорят, что ему и до разговенья не дожить, в Кремле-де прошлою ночью кура петухом кричала»… Пусторослев не будь дурак, вскочил и крикнул: «Слово и Дело! — All the guests with the birthday boy — clap-clap — to the Privy Council. » — Всех гостей с именинником — цап-царап — в приказ Тайных дел. Pustoroslev: “So, they say, Chizhov said abusive words about the sovereign.” Пусторослев: «Так,мол, и так, сказаны Чижовым на государя поносные слова». They twisted Chizhov’s arms and put him on the rack. Чижову руки вывернули и — на дыбу. And they started spinning the case about the hen, that the rooster screamed. И завертели дело про куру, что петухом кричала. For his faithful service, Pustoroslev received the Chizhov estate, and Chizhov was sent to Siberia forever. Пусторослеву за верную службу — чижовскую усадьбу, а Чижова — в Сибирь навечно. That's how smart people act... - Styopka raised his unblinking, fish-like eyes to Mikhail. Вот как умные-то поступают… — Степка поднял на Михайлу немигающие, как у рыбы, глаза. - Volodka Chemodanov did it even more simply: he reported that they wanted to kill him in his neighbor's yard, and promised the clerks a third of the spoils. — Володька Чемоданов еще проще сделал: донес, что хотели его у соседа на дворе убить до смерти, а дьякам обещал с добычи третью часть. The neighbor was glad to give up his last, to get rid of the court... Сосед-то рад был и последнее отдать, от суда отвязаться…
Having thought about it, Mikhaila said, turning his cap: Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:
“I’m not experienced in court, Stepan Semyonich.” — Не опытен я по судам-то, Степан Семеныч.
- And if you were experienced, I wouldn’t have taught you... (Styopka laughed so angrily, - Mikhail moved away, looking at his teeth - small, eaten away. — А кабы ты был опытный, я бы тебя не учил… (Степка засмеялся до того зло, — Михайла отодвинулся, глядя на его зубы — мелкие, изъеденные.) You need experience to go to court... Otherwise, look - you yourself will end up on the rack... That's how it is, Misha, don't mess with the strong, beat the weak... You, I see, came to me without fear... ) По судам ходить нужен опыт… А то гляди — и сам попадешь на дыбу… Так-то, Миша, с сильным не связывайся, слабого — бей… Ты вот, гляжу, пришел ко мне без страха…
- Stepan Semenych, like me - without fear... — Степан Семеныч, как я — без страха…
- Be quiet, you need to learn to be quiet... I am chatting with you in a friendly manner, but do you know how it is with others? — Помолчи, молчать учиться надо… Я с тобой приветливо беседую, а знаешь, как у других бывает?... Look, I am bored... He clapped his hands... The serfs jumped into the room... Amuse me, faithful slaves... I wish they would take you by your white hands and take you out into the yard to play, like a cat with a mouse... - He laughed again with just his mouth, his eyes dead. Вот, мне скучно… Плеснул в ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя за белы руки, да на двор — поиграть, как с мышью кошка… — Опять засмеялся одним ртом, глаза мертвые. - Don't be afraid, I'll have a good laugh today. — Не пужайся, я нынче с утрашучу.
Mikhail stood up carefully, getting ready to bow. Михайла осторожно поднялся, собираясь кланяться. Styopka touched him with the end of his cane and made him sit down. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.
- Forgive me, Stepan Semyonich, I stupidly said too much. — Прости, Степан Семеныч, по глупости что лишнее сказал.
“I didn’t say anything unnecessary, but I was bold beyond my rank, beyond my place, beyond my family,” Stepka answered coldly and importantly. — Лишнего не говорил, а смел не по чину, не по месту, не по роду, — холодно и важно ответил Степка. “Well, God will forgive me.” — Ну, бог простит. Next time, wait for me in the entryway, and if they call me into the ward, resist and don’t go. В другой раз в сенях меня жди, а в палату позовут— упирайся, не ходи. And if I make you sit down, don’t sit down. Да заставлю сесть, — не садись. And you should bow to me not with a big bow, but at my feet. И кланяться должен мне не большим поклоном, а в ноги.
Mikhail's nostrils flared, but he finally overcame himself and began to humbly thank him for the lesson. У Михайлы затрепетали ноздри, — все же сломил себя, униженно стал благодарить за науку. Styopka yawned and crossed himself over his mouth. Степка зевнул, перекрестил рот.
— We must, we must help your wretchedness... I have one concern... Can you keep quiet? — Надо, надо помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?... Well, okay... I see, you're an understanding guy... Sit closer... (He tapped his cane, Mikhail hurriedly sat down next to him. Ну, ладно… Вижу, парень понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла торопливо сел рядом. Styopka looked at him intently. Степка оглянул его пристально.) Where are you standing, in the tavern? ) Ты где стоишь-то, в харчевне? Come spend the night with me. Ко мне ночевать приходи. I'll give you a zipun, a feryaz, trousers, smart boots, and hide your poor stuff for now. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, сапоги нарядные, а свое, худое, пока спрячь. There's a boyar's wife that needs to be appeased. Боярыню одну надо ублаготворить.
- In this regard? — По этой части? - Mikhail blushed deeply. — Михайла густо залился краской.
— For this very reason — to amuse the devil. — По этой самой, — беса тешить. You can fill your pockets with efimki without any hassle... There is one noblewoman... She sits on boxes with the treasury, and the devil is itching at her... Do you understand, Mishka? Без хлопот набьешь карман ефимками… Есть одна боярыня знатная… Сидит на коробах с казной, а бес ее свербит… Понял, Мишка? If you walk in obedience, then you will be happy... But if you steal, I will have you thrown into the bear pit, and they will not find your bones. Будешь ходить в повиновении — тогда твое счастье… А заворуешься — велю кинуть в яму к медведям, — и костей не найдут. (He pulled his palms out from under his pearl armlets and clapped. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони и похлопал. The impudent youth from earlier entered. Вошел давешний наглый отрок.) Feoktist, take the nobleman's son to the bathhouse, give him underwear and good clothes... Bring him to me for supper. ) Феоктист, отведи дворянского сына в баню, выдай ему исподнего и одежи доброй… Ужинать ко мне его приведешь.
Princess Sophia returned from mass, tired. Царевна Софья вернулась от обедни, — устала. She stood through two Lenten services today. Выстояла сегодня две великопостные службы. She ate black bread and cabbage, but only a little. Кушала хлеб черный да капусту, и то — чуть-чуть. She sat down on her father's chair, brought from overseas, and placed the prosphora in an embroidered kerchief on her knees. Села на отцовский стул, вывезенный из-за моря, на колени опустила в вышитом платочке просфору. This chair had recently been brought from the Faceted Chamber by her order. Стулец этот недавно по ее приказу принесли из Грановитой палаты. The widow, Tsarina Natalia, having learned of it, cried out: "The Tsarevna will soon order the throne to be dragged into her chamber." Let Tsarina Natalia be angry. Вдова царица Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де и трон скоро велит в светлицу к себе приволочь»… Пускай серчает царица Наталья.
The March sun beat hotly with multi-colored rays through the frequent glass of two small windows... The small room is clean, simple, smells of dried herbs. Мартовское солнце жарко било разноцветными лучами сквозь частые стекла двух окошечек… В светлице — чистенько, простенько, пахнет сухими травами. White walls, like in a cell. Белые стены, какв келье. A tiled stove with benches is hotly heated. Изразцовая с лежанками печь жарко натоплена. All the utensils, benches, and table are covered with canvas. Вся утварь, лавки, стол покрыты холстами. The number circle on the grandfather clock, painted with roses, slowly turns. Медленно вертится расписанный розами цифирьный круг на стоячих часах. The bookcase is covered with a veil: Great Lent - no time for books, no time for fun. Задернут пеленою книжный шкапчик: великий пост — не до книг, не до забав.
Sophia placed her feet in cloth shoes on the stool, half-closing her eyes, swaying in drowsiness. Софья поставила ноги в суконных башмаках на скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась в дремоте. Spring, spring, sin wanders through the world, creeps, sweet, into the maiden's room ... In the days of Great Lent! Весна, весна, бродит по миру грех, пробирается, сладкий, в девичью светлицу… В великопостные-то дни!... I would lower the curtains on the windows, extinguish the motley rays, - I do not want to get up, I do not want to call the girl. Опустить бы занавеси на окошках, погасить пестрые лучи, — неохота встать, неохота позвать девку. The chants of ancient piety still sing in my memory, and my ear anxiously catches - has the floorboard creaked, is the light of my life coming, ah, is sin entering ... "Well, what can I do, I will pray ... I will walk around all the holy monasteries ... Let it enter." Еще поют в памяти напевы древнего благочестия, а слух тревожно ловит, — не скрипнула ли половица, не идет ли свет жизни моей, ах, не входит ли грех… «Ну, что ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».
The room is drowsy, only the pendulum ticks. В светлице дремотно, только постукивает маятник. Many tears have been shed here. Много здесь было пролито слез. More than once, Sophia used to rush between these walls... Scream, gnaw your hands - still the years pass, youth fades... The girl, the Tsar's daughter, is doomed to eternal virginity, a black skufia... From the room there is one door - to the monastery. Не раз, бывало, металась Софья между этих стен… Кричи, изгрызи руки, — все равно уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, на вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна дверь — в монастырь.
How many of them here - the princesses - screamed at night into the pillow with wild voices, tore their hair - no one heard, no one saw. Сколько их тут — царевен — крикивало по ночам в подушку дикими голосами, рвало на себе косы, — никто не слыхал, не видел. How many of them lived a fruitless century, fell asleep under the monastery slabs. Сколько их прожило век бесплодный, уснуло под монастырскими плитами. The names of those bitter maidens are forgotten. Имена забыты тех горьких дев. One was lucky enough to escape, like a wild bird, from the maiden prison. Одной выпало счастье, — вырвалась, как шалая птица, из девичьей тюрьмы. She allowed her heart - love ... And the light of the eyes, Vasily Vasilyevich the beautiful, not some husband with a whip and boots, - a beloved with sweet speeches, a lover, ingratiating and impatient ... Oh, sin, sin! Разрешила сердцу — люби… И свет очей, Василий Васильевич прекрасный, не муж какой-нибудь с плетью и сапожищами, — возлюбленный со сладкими речами, любовник, вкрадчивый и нетерпеливый… Ох, грех, грех! Sophia, leaving the prosphora, weakly waved her hands, as if driving it away, and smiled, without opening her eyes, at the warm rays from the window, hot visions… Софья, оставив просфору, слабо замахала руками, будто отгоняла его, и улыбалась, не раскрывая глаз, теплым лучам из окна, горячим видениям…
The floorboard creaked. Скрипнула половица. Sophia jumped up, looking piercingly at the door, as if a fiery-winged destroyer in golden robes would fly in at any moment. Софья вскинулась, пронзительно глядя на дверь, будто влетит сейчас в золотых ризах огненнокрылый погубитель. Her lips trembled, she leaned her elbows on the velvet armrest again, and lowered her face onto her palm. Губы задрожали, — опять облокотилась о бархатный подлокотник, опустила на ладонь лицо. Her heart pounded loudly. Шумно стучало сердце.
Bending under the low lintel, Vasily Vasilyevich Golitsyn entered cautiously. Наклоняясь под низкой притолокой, осторожно вошел Василий Васильевич Голицын. He stopped without a word. Остановился без слов. Sophia could have embraced him, like a sea wave, with her agitated body. Софья так бы и обхватила его, как волна морская, взволнованным телом. But she pretended to doze: this was more appropriate - the princess was tired, having stood for the mass, and was resting with a smile. Но притворилась, что дремлет: сие было приличнее, — устала царевна, стоявши обедню, и почивает с улыбкой.
“Sophia,” he called barely audibly. — Софья, — чуть слышно позвал он. He leaned over, rustling the brocade. Наклонился, хрустя парчой. Sophia’s lips parted. У Софьи раскрылись губы. Then his fragrant mustache tickled her cheeks, his warm lips came closer, pressed tightly. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые губы приблизились, прижались сильно. Sophia stirred, an inexplicable desire ran down her back, melted in a hot spasm in her wide basin. Софья всколыхнулась, неизъяснимое желание прошло по спине, горячей судорогой растаяло в широком тазу ее. She raised her arms to embrace Vasily Vasilyevich by the head, and pushed him away: Подняла руки — обнять Василия Васильевича за голову, и оттолкнула:
- Oh, get away... What a sin, it's Friday... — Ох, отойди… Что ты, грех, чай, в пятницу-то…
She opened her intelligent eyes and was surprised, as always, by Vasily Vasilyevich’s beauty. Раскрыла умные глаза и удивилась, как всегда, красоте Василия Васильевича. She felt that he was impatient. Почувствовала, что он — нетерпелив. She shook her head, completely filled with joy… Покачала головой, вся заливаясь радостью…
“Sophia,” he said, “Ivan Mikhailovich and Ivan Andreevich Khovansky are downstairs and have come to you with great news. — Софья, — сказал он, — внизу Иван Михайлович да Иван Андреевич Хованский с великими вестями пришли к тебе. Come out. Выйди. It’s an urgent matter… Дело неотложное…
Sophia grabbed his hands, pressed them to her full chest and kissed them. Софья схватила его руки, прижала к полной груди и поцеловала их. Her eyelashes were wet with an excess of love. Ресницы ее были влажны от избытка любви. She went to the mirror to adjust her crown and absentmindedly glanced at her reflection - she was not beautiful, but she loved him... Подошла к зеркальцу — поправить венец, и рассеянно скользнула по своему отражению — некрасива, но ведь любит…
- Let's go. — Пойдем.
At the slanting window, touching the ceiling vault with their high-throated caps, stood Khovansky and Ivan Mikhailovich Miloslavsky, the princess's uncle - broad-cheekboned, with slit-like eyes, all sweaty, in a new, donated fur coat, all bloodshot from satiety and excitement. У косящатого окошечка, касаясь потолочного свода горлатными шапками, стояли Хованский и Иван Михайлович Милославский, царевнин дядя — широкоскулый, с глазами-щелками, весь потный, в новой, дарованной шубе, весь налитой кровью от сытости и волнения. Sophia, quickly approaching, bowed her head like a monk. Софья, быстро подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Ivan Mikhailovich stretched out his beard and lips as much as possible - his belly prevented him from coming closer. Иван Михайлович вытянул насколько возможно бороду и губы — ближе подступить мешало ему чрево.
— Matveyev is already at Trinity. — Матвеев уже в Троице. (Sophia's greenish eyes widened. (Зеленоватые глаза Софьи расширились.) The monks greet him like a tsar... Expect him in Moscow on the twelfth of May. ) Монахи его, как царя, встречают… Мая двенадцатого ждать его на Москве. My nephew, Petka Tolstoy, just galloped in from Trinity... He says: After the mass, Matveyev barked in front of all the people and shamed us, the Miloslavskys: “Crows, he says, have flocked to the royal treasury... They want to jump into the palace on the strelets' spears... Only this will not happen... I will destroy the rebellion, I will send the strelets regiments to the cities and to the borders. Только что прискакал из-под Троицы племянник мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев после обедни при всем народе лаял и срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, на царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят во дворец прыгнуть… Только этому-де не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие полки разошлю по городам да на границы. I will break the wings of the upper boyars. Верхним боярам крылья пообломаю. I kiss the cross to Tsar Peter Alekseevich. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. And because of his minority, let his mother, Natalya Kirillovna, rule, and I will not die anyway, until everything comes true…” А за малолетством его пусть правит мать, Наталья Кирилловна, и без того не умру, покуда так все не сбудется…»
Sophia's face turned grey. Лицо Софьи посерело. She stood with her head and arms down. Стояла она, опустив голову и руки. Only her horned crown trembled, and her thick braid moved down her back. Только вздрагивал рогатый венец, и толстая коса шевелилась по спине. Vasily Vasilyevich stood at a distance, in the shadows. Василий Васильевич находился поодаль, втени. Khovansky looked gloomily at his feet and said: Хованский мрачно глядел под ноги, сказал:
— It will come true, but not that... Matveyev will not be in Moscow... — Сбудется, да не то… Матвееву на Москве не быть…
“And worse than others,” Miloslavsky whispered even more quickly, “he shamed and barked at Prince Vasily Vasilyevich.” — А хуже других, — еще торопливее зашептал Милославский, — срамил он и лаял князя Василия Васильевича. “Vaska-de Golitsyn is clutching at the royal crown, he will lose his head…” «Васька-де Голицын за царский венец хватается, быть ему без головы…»
Sophia slowly turned around and met Vasily Vasilyevich's eyes. Софья медленно обернулась, встретилась глазами с Василием Васильевичем. He grinned, a weak, pitiful wrinkle flitting at the corner of his mouth. Он усмехнулся, — слабая, жалкая морщинка скользнула в углу рта. Sophia understood: his life was being decided, they were talking about his head... For that wrinkle, she would burn Moscow right now... Swallowing her excitement, Sophia asked: Софья поняла: решается егожизнь, идет разговор о его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву она сейчас… Проглотив волнение, Софья спросила:
- And what do the archers say? — А что говорят стрельцы?
Miloslavsky began to snort. Милославский засопел. Vasily Vasilyevich walked softly through the room, peering into the doors, returned and stood behind Sophia. Василий Васильевич мягко пошел по палате, заглядывая в двери, вернулся и стал за спиной Софьи. Unable to restrain herself, she interrupted Khovansky, who had begun to tell his story: Не сдержавшись, она перебила начавшего рассказывать Хованского:
— Tsarina Natalia Kirillovna thirsted for blood... For what reason? — Царица Наталья Кирилловна крови возжаждала… С чего бы? Or can she still not forget her low birth—she walked around in bast shoes with her father and mother... Everyone knows when Matveyev, out of pity, took her into his chambers, and she did not even have a shirt to change... And she never knew the towers, she drank wine at the same table with the peasants. Или все еще худородство свое не может забыть, — у отца с матерью в лаптях ходила… Все знают, когда Матвеев из жалости ее взял к себе в палаты, а у нее и рубашки не было переменить… А теремов сроду не знала, с мужиками за одним столом вино пила. — Sophia’s full neck, tightly embraced by the pearl collar of her shirt, filled with anger, her cheeks became covered with spots. — У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, щеки покрылись пятнами. — The Tsarina lived a joyful life, and many jokes were made with her late father and with Nikon the Patriarch... We, the inhabitants of the towers, know... Brother Petrusha is a real parable, some kind of miracle—he does not resemble his father in both face and demeanor. — Весело царица век прожила, и с покойным батюшкой и с Никоном-патриархом немало шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша — прямо притча, чудо какое-то — и лицом и повадкой на отца не похож. — Sophia, having hit rings, squeezed, pressed her hands to her chest... - I am a girl, I am ashamed to talk to you about state affairs... But if Natalya Kirillovna wants blood, she will have blood... Or all your heads off, and I will throw myself into the well... — Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала руки к груди… — Я — девка, мне стыдно с вами говорить о государских делах… Но уж — если Наталья Кирилловна крови захотела, — будет ей кровь… Либо всем вам головы прочь, а я в колодезь кинусь…
“It’s a pleasure, a pleasure to hear such words,” said Vasily Vasilyevich. — Любо, любо слушать такие слова, — проговорил Василий Васильевич. “You, Prince Ivan Andreevich, tell the princess what’s going on in the regiments…” — Ты, князь Иван Андреевич, расскажи царевне, что в полках творится…
— Except for Stremyanny, all the regiments are for you, Sofya Alekseyevna, — said Khovansky. — Кроме Стремянного, все полки за тебя, Софья Алексеевна, — сказал Хованский. — Every day the streltsy gather in large numbers at the outbuildings, throw stones and sticks at the windows, curse the colonels with obscenities... ("Cough," Miloslavsky choked at this word, Vasily Vasilyevich blinked in fear, and Sofya didn't even bat an eyelid...) Colonel Bukhvostov and centurion Boborykin, who began to speak sternly and calm down, were taken up to the bell tower by the streltsy and thrown down from there, shouting: "I love it, I love it..." And they don't want to listen to orders; In the settlements, in the White City and in China they gather in circles and stir up the people in the markets, and go to the commercial baths, and shout: “We don’t want the Naryshkins and Matveyevs to rule us, we’ll wring their necks.” — Каждый день стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают в окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», — поперхнулся при этом слове Милославский, испуганно моргнул Василий Васильевич, а Софья и бровью не повела…) Полковника Бухвостова да сотника Боборыкина, кои строго стали говорить и унимать, стрельцы взвели на колокольню и сбили оттуда наземь, и кричали: «Любо, любо…» И приказов они слушать не хотят; в слободах, в Белом городе и в Китае собираются в круги и мутят на базарах народ, и ходят к торговым баням, и кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины да Матвеев, мы им шею свернем».
— They are loudmouths, but we need to see great deeds from them. — Кричать они горласты, но нам видеть надобно от них великие дела. — Sophia straightened up, furrowed her brows. — Софья вытянулась, изломила брови. — Let them not be afraid to raise Artamon Matveyev, Yazykov and Likhachev on spears — my enemies, the Naryshkins — all their seed... They will not be afraid to push off the boy, her puppy... Stepmother, stepmother! — Пусть не побоятся на копья поднять Артамона Матвеева, Языкова и Лихачева — врагов моих, Нарышкиных — все семя… Мальчишку, щенка ее, спихнуть не побоятся… Мачеха, мачеха!... Damned womb... Here, take it... — Sophia immediately tore all the rings from her fingers, clenched them in her fist, and handed them to Khovansky. Чрево проклятое… Вот, возьми… — Софья сразу сорвала с пальцев все перстни, зажав в кулаке, протянула Хованскому. — Send them... Tell them — they will have everything they ask for... And salary, and lands, and liberties... Let them not become timid when necessary. — Пошли им… Скажи им, — все им будет, что просят… И жалованье, и земли, и вольности… Пусть не заробеют, когда надо. Tell them: let them shout me to the kingdom. Скажи им: пусть кричат меня на царство.
Miloslavsky only waved his hands in fear at Sophia. Милославский только махал в перепуге руками на Софью. Khovansky, flaring up with madness, bared his teeth... Vasily Vasilyevich covered his eyes with his hand, it is not clear why - perhaps he did not want his arrogant face to be seen at these words... Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Василий Васильевич прикрыл глаза ладонью, не понять зачем, —быть может, не хотел, чтобы при сих словах увидали надменное лицо его…
Alexashka and Alyoshka got fat on pies over the spring. Алексашка с Алешкой отъелись на пирогах за весну. Life couldn't be better. Житье — лучше не надо. The Hare also grew fat and lazy: "I've worked for myself, now you guys will work for me." Разжирел и Заяц, обленился: «Поработал со свое, теперь вы потрудитесь на меня, ребята». He sat on the porch all day, looking at the chickens and the sparrows. Сидел целый день на крыльце, глядя на кур, на воробьев. He fell in love with gnawing nuts. Полюбил грызть орехи. Out of laziness and fat, thoughts began to come to him: "What if the boys are hiding money? С лени и жиру начали приходить к нему мысли: «А вдруг мальчишки утаивают деньги? It can't be that they don't steal at least a little." Не может быть, чтобы не воровали хоть по малости».
In the evenings, he began to count the proceeds, question, pick, rummage through their pockets and cheeks, looking for hidden money. Стал он по вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, лазить у них по карманам и за щеки, ища утайных денег. At night, he began to sleep poorly, he kept thinking: “A man must steal - since he is near money.” По ночам стал плохо спать, все думал: «Должен человек воровать — раз он около денег». There was only one way left: to intimidate the boys. Оставалось одно средство: застращать мальчишек.
One day, Aleksashka and Alyoshka came to dinner cheerfully - they gave the takings. Алексашка с Алешкой пришли однажды к ужину веселые — отдали выручку. The hare counted and found fault - a kopeck was missing... They stole it! Заяц пересчитал и придрался, — копейки не хватает… Украли! Where is the kopeck? Где копейка? He took a wet stick, still cut that morning, grabbed Aleksashka by the temples and began to beat him, saying: once for Aleksashka, twice for Alyoshka. Взял, с утра еще вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку за виски и начал бить с приговором: раз по Алексашке, два — по Алешке. Having taken the boys away, he ordered dinner to be served. Отвозив мальчиков, велел подавать ужин.
“That’s how it is,” he said, stuffing his mouth with jelly, with vinegar and pepper, “these days they give two unbeaten ones for one beaten… I’ll bring you up to the people, young men, you’ll thank me later.” — Так-то, — говорил он, набивая рот студнем, с уксусом, с перцем, — за битого нынче двух небитых дают… В люди вас выведу, вьюноши, сами потом спасибо скажете.
The Hare ate cabbage soup with pork, chicken gizzards with honey and ginger, noodles with chicken, fried meat. Ел Заяц щи со свининой, куриные пупки на меду с имбирем, лапшу с курой, жареное мясо. He drank milk with porridge. Молоко жрал с кашей. Putting his spoon on the uncovered table, he burped thinly. Кладя ложку на непокрытый стол, тонко рыгал. His cheeks trembled from satiety, his eyes were swollen. Щеки у него дрожали от сытости, глаза заплыли. He unbuttoned the button on his pants: Расстегнул пуговицу на портках:
— You will pray to God for me, my dear children... I am a good man... Eat, drink, feel, I am your father... — Бога будете за меня молить, чада мои дорогие… Я — добрый человек… Ешьте, пейте, — чувствуйте, я ваш отец…
Aleksashka was silent, twisted his mouth, did not look into the eyes. Алексашка молчал, кривил рот, в глаза не глядел. After dinner he said to Alyoshka: После ужина сказал Алешке:
— I left my father because he beat me, and I’ll leave him even more so because of this. — От отца ушел через битье, а от этого и подавно уйду. Now he’ll get into the habit of fighting, the hog. Он теперь повадится драться, боров.
Alyoshka became afraid to give up his comfortable life. Страшно стало Алешке бросать сытую жизнь. It would be better, of course, without beatings! Лучше, конечно, без битья! But where could one find such a place in the world? Everyone beats. Да где же найти такое место на свете, — все бьют. He cried secretly on the stove. На печи тайком плакал. But it was impossible to fight off his comrade. Но нельзя же было отбиваться от товарища. The next morning, taking trays of pies, the boys went out into the street. Наутро, взяв лотки с пирогами, мальчики вышли на улицу.
The May morning was fresh. Свежо было майское утро. Gray puddles. Сизые лужи. Fragrant leaves on the birches. На березах — пахучая листва. Starlings whistle, lifting their heads to the sun. Посвистывают скворцы, задрав к солнцу головки. Wild girls stand outside the gates, too lazy to work. За воротами стоят шалые девки, — ленятся работать. Another, barefoot, wears only a homespun shirt, and on her head is a crown of birch bark, with ribbons in her braid. На иной, босой, одна посконная рубаха, а на голове — венец из бересты, в косе — ленты. Wild eyes. Глаза дикие. Starlings on the roofs click like nightingales, luring the girls into the groves, onto the grass. Скворцы на крышах щелкают соловьями, заманивают девок в рощи, на траву. What spring! Вот весна-то!... “Here are the hearth pies with honey…” «Вот пироги подовые с медом…»
Alexashka laughed: Алексашка засмеялся:
— The Hare will wait for the current revenue. — Подождет Заяц нынешней выручки.
- Oh, Alexashka, that’s robbery. — Ай, Алексашка, ведь так — грабеж.
— You village fool... And did the devil pay us our wages? — Дура деревенская… А жалованье нам дьявол платил? We broke our backs for two months for nothing... Hey! Хребет на него даром два месяца ломали… Эй! Buy it, archer, with hare, a pair - hot, - not worth a penny... Купи, стрелец, с зайчатиной, пара — с жару, — грош цена…
More and more women and girls were seen outside the gates, and crowds of people were gathering at the crossroads. Все больше попадалось баб и девок за воротами, на перекрестках толпился народ. Then the archers passed at a run, clanking their berdyshes - the people parted, looking at them in fear. Вот бегом прошли стрельцы, звякая бердышами, — народ расступился, глядя на них в страхе. The closer to the Vsekhsvyatsky Bridge over the Moscow River, the more archers and people there were. Чем ближе к Всехсвятскому мосту через Москву-реку, тем стрельцов и народу становилось больше. The entire bank, like flies, was lined with people - they climbed onto dung heaps to look at the Kremlin. Весь берег, как мухами, обсажен людьми, — лезли на навозные кучи —глядеть на Кремль. In the mirror-like water, barely swayed by the current, the green-domed towers, the battlements of brick walls and the golden domes of the Kremlin churches, small churches and cathedrals were calmly reflected. В зеркальной воде, едва колеблемой течением, спокойно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен и золотые купола кремлевских церквей,церковенок и соборов. But the conversations among the people were restless. Но неспокойны были разговоры в народе. Behind the strongholds of the walls, where the wonderful, elegant roofs of the boyar courtyards and the sovereign's palace were motley, in this May silence something was happening something is wrong... They didn't know for sure yet. За твердынями стен, где пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов и государева дворца, — в этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, — еще не знали. The archers made noise without crossing the bridge, guarded from the Kremlin side by two cannons. Стрельцы шумели, не переходя моста, охраняемого с кремлевской стороны двумя пушками. Residents on foot and on horseback were visible there - the boyars' children who served the sovereign's person. Там виднелись пешие и конные жильцы — дети боярские, служившие при государевой особе. Over their white caftans, they had swan wings hung on copper arches behind their backs. Поверх белых кафтанов на них навешаны за спиной на медных дугах лебединые крылья. There were few residents, and they were apparently timid, watching thousands of people arrive from Balchug. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, как с Балчуга подваливают тысячи народу.
Aleksashka, like a demon, was spinning near the bridge. Алексашка, как бес, вертелся близ моста. He and Alyoshka quickly sold all the pies, abandoned the stalls. Пироги они с Алешкой все живо сбыли, лотки бросили. No time for trade. Не до торговли. Scary and cheerful. Жутко и весело. In the crowd, here and there, people began to shout. В толпе то здесь, то там начинали кричать люди. Everyone was boiling. У всех накипело. Life was crazy under such conditions. Жить очертело при таких порядках. They threatened the Kremlin towers. Грозили кремлевским башням. The old tradesman, having climbed onto a pile of garbage and removed the cap from his bald head, spoke slowly: Старик посадский, взлезши на кучу мусора и снявши колпак с лысины, говорил медленно:
— Under the late Alexei Mikhailovich, the people rose up… There was no bread, no salt, money became cheap, the treasury melted down the silver ruble into copper… The boyars drank the people's blood greedily… The people rebelled, unhorsed Alexei Mikhailovich and tore his fur coat… Then many boyar households were smashed and burned, the boyars were killed… And the magnanimous Cossack Razin rose up against the Niza… And if there had been freedom then, the people would have lived freely and richly… They did not support… The people are weak, they are only good at bawling. — При покойном Алексее Михайловиче так-то народ поднялся… Хлеба не было, соли не было, деньги стали дешевы, серебряный-то целковый казна переплавляла на медный… Бояре кровь народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял с коня Алексея Михайловича и рвал на нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили и сожгли, бояр побили… И на Низу поднялся великодушный казак Разин… И быть бы тогда воле, народ бы жил вольно и богато… Не поддержали… Народ слабый, одно — горланить горазд. And now, without that unanimity, lads, wait—the scaffolds and gallows, the boyars will overcome you… И ныне без единодушия того, ребята, ждите, — плахи да виселицы, одолеют вас бояре…
They listened to him with their mouths open... And it became even more confusing and eerie. Слушали его, разинув рты… И еще смутнее становилось и жутче. They only understood that there was no power in the Kremlin, and the time was right to shake the eternal stronghold. Понимали только, что в Кремле власти нет, и время бы подходящее — пошатнуть вековечную твердыню. But how? Но как?
In another place a rifleman jumped out to the people: В другом месте выскакивал стрелец к народу:
— What are you waiting for? — Чего ждете-то? Boyar Matveyev entered Moscow at dawn... Don't you know Matveyev? Боярин Матвеев чуть свет в Москву въехал… Не знаете, что ли, Матвеева? While the headless boyars in the Kremlin were squabbling with each other, life was still possible... Now the real sovereign has appeared - he will tighten the reins... He will impose tributes and taxes on everyone such as has never been seen before... We must rebel now, tomorrow will be too late... Покуда в Кремле бояре, без головы, лаялись друг с дружкой, — жить еще можно было… Теперь настоящий государь объявился, — он вожжи подтянет… Данями, налогами так всех обложит, как еще не видали… Бунтовать надо нынче, завтра будет поздно…
Heads were spinning from such words. Кружились головы от таких слов. Tomorrow is too late... Eyes were bloodshot... The Kremlin seemed like a gloom, lazily reflected in the river - gray, forbidden, treacherous, full of gold... On the walls near the cannons - not a single gunner. Завтра — поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, лениво отраженный в реке, — седой, запретный, вероломный, полный золота… На стенах у пушек — ни одного пушкаря. As if - extinct. Будто — вымер. And high - kites floating above the Kremlin... И высоко — плавающие коршуны над Кремлем…
Suddenly, on the other side of the bridge, winged inhabitants began to fuss, and their faint cries could be heard. Вдруг на той стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Between them, spinning on a snow-white horse, a horseman appeared. Между ними, вертясь на снежно-белом коне, появился всадник. They did not let him go, waving broad-bladed berdyshes. Его не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Pressing on, he jerked his horse up, broke free, lost his cap and raced madly across the floating bridge - water splashed between the planks - clip-clop, clip-clop - the thin-legged horse merrily tossed its mane. Наседая, он вздернул коня, вырвался, потерял шапку и бешено помчался по плавучему мосту, — между досок брызнула вода, — цок, цок, — тонконогий конь взмахивал весело гривой.
Thousands of people fell silent. Тысячи народа затихли. From the other bank a single shot rang out at the galloping man. С того берега раздался одинокий выстрел по скачущему. Having crashed into the crowd, he stood up straight in his stirrups, the skin moving on his shaved head, his long, long-nosed face flushed from the ride; out of breath, his brown eyes glittered from under wide eyebrows that looked like they were smeared with coal. Врезавшись в толпу, он вытянулся на стременах, — кожа двигалась на сизо обритой его голове, длинное длинноносое лицо разгорелось от скачки; задыхаясь, он блестел карими глазами из-под широких, как намазанных углем, бровей. They recognized him: Его узнали:
— Tolstoy... Pyotr Andreyevich... Miloslavsky's nephew... He is for us... Listen to what he has to say... — Толстой… Петр Андреевич… Племянник Милославского… Он за нас… Слушайте, что он скажет…
In a high, breaking voice, Pyotr Andreevich shouted: Высоким, срывающимся голосом Петр Андреевич крикнул:
— People... Streltsy... Trouble... Matveyev and Naryshkins have just strangled Tsarevich Ivan... If you don’t keep up, they’ll strangle Peter too... Go quickly to the Kremlin, or it will be too late... — Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев да Нарышкины только что царевича Ивана задушили… Не поспеете — они и Петра задушат… Идите скорей в Кремль, а то будет поздно…
The crowd began to grumble, to make noise, to shout, and, roaring, rushed towards the bridge. Заворчала, зашумела, закричала толпа, ревя — кинулась к мосту. Thousands of heads swayed, and Tolstoy's white horse spun among them. Заколыхались тысячи голов, завертелся среди них белый конь Толстого. The bridge creaked and sank, and they ran knee-deep in water. Заскрипел мост, опустился, — бежали по колено в воде. Pushing the people aside, the strelets passed, silent and enraged, one hundred after another. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотня за сотней стрельцы. Somewhere a bell struck—boom, boom, boom—more frequently, more alarmingly... The bell towers responded, the bells began to toss and turn, and all forty Moscow forties began to ring the alarm... Где-то ударил колокол — бум, бум, бум, — чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, и все сорок сороков московских забили набат…
In the quiet Kremlin, here and there, the sun flashed, a window slammed shut, another… В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…
The archers, mixed up in regiments from impatience, ran to the Faceted Chamber and the Annunciation Cathedral. От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали до Грановитой палаты и Благовещенского собора. Many, left behind along the way, broke down the strong gates of the boyar courtyards, climbed the bell towers to sound the alarm - Ivan the Great boomed terribly in a thousand-pound bass. Многие, отстав по пути, ломились в крепкие ворота боярских дворов, лезли на колокольни — бить набат, — тысячепудовым басом страшно гудел Иван Великий. In the narrow alleys between the courtyards, stone monastery fences and yellow walls of the long office building, the dead lay and the wounded boyar servants crawled with groans. В узких проулках между дворов, каменных монастырских оград и желтых стендлинного здания приказов валялись убитые и ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Several saddled horses ran around in fear, they were caught with laughter. Носилось испуганно несколько оседланных лошадей, их ловили со смехом. They screamed and smashed the windows with stones. Крича, били камнями окна.
The Streltsy, the people, and crowds of boys (and Aleksashka and Alyoshka) gazed at the colorful Tsar's palace, which occupied a quarter of the Kremlin square. Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка с Алешкой) глядели на пестрый государев дворец, раскинувшийся на четверть Кремлевской площади. Stone and wooden chambers, high towers, squat huts, canopies, towers and turrets, painted red, green, and blue, paneled with planks and made of logs, were connected by numerous passages and staircases. Палаты каменные и деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни и башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом и бревенчатые, — соединены множеством переходов и лестниц. Hundreds of hipped, onion-shaped roofs, and wondrous tops—ribbed, pot-bellied, and spiky like cockscombs—gleamed with gold and silver. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек — ребрастых, пузатых, колючих, как петушьи гребешки, — блестели золотом и серебром. Here lived the ruler of the earth, the first after God... Здесь жил владыка земли, после бога первый…
It was still a bit scary. Страшновато все-таки. It was impossible for a common man to approach here with a weapon, and the boyar left his horse at the gate and trudged through the mud on foot, breaking his cap, glancing sideways at the royal windows. Сюда не то что простому человеку с оружием подойти, а боярин оставлял коня у ворот и месил по грязи пеший, ломил шапку, косясь на царские окна. They stood and looked. Стояли, глядели. The voice of Ivan the Great pounded heart-rendingly in their chests. В грудь бил надрывно голос Ивана Великого. They were taken aback. Брала оторопь. And then some lively little people jumped out in front of the crowd. И тогда выскочили перед толпой бойкие людишки.
- Guys, why are your mouths gaping? — Ребята, чего рты разинули? Tsarevich Ivan was strangled, Tsar Peter is being finished off now. Царевича Ивана задушили, царя Петра сейчас кончают. Come on, put the ladders up, break into the porch! Айда, приставляй лестницы, ломись на крыльцо!
A roar passed through the crowd of thousands. Гул прошел по многотысячной толпе. The drums cracked sharply. Резко затрещали барабаны. “Come on, come on,” wild voices screamed. «Айда, айда», — завопили дикие голоса. About twenty archers rushed, climbed over the bars, snatching up their curved sabers, and ran up onto the Red Porch. Кинулось десятка два стрельцов, перелезли через решетку, выхватывая кривые сабли, — взбежали на Красное крыльцо. They knocked on the copper door and leaned on it with their shoulders. Застучали в медную дверь, навалились плечами. “Come on, come on, come on,” a roar swept through the crowd. «Айда, айда, айда», — ревом пронеслось по толпе. Ladders seized from somewhere swayed above their heads. Заколыхались над головами откуда-то захваченные лестницы. They placed them against the windows of the Faceted Chamber, against the side railings of the porch. Их приставили к окнам Грановитой палаты, к боковым перилам крыльца. They climbed. Полезли. Chattering their teeth, they shouted: “Come on, Matveyeva, come on!” Naryshkins! Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, давай Нарышкиных!"…
— They’ll kill me, they’ll kill me… What should we do, Artamon Sergeyevich? — Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?...
- God is merciful, queen. — Бог милостив, царица. I’ll go out and talk to them... Hey, have they sent for the patriarch? Выйду, поговорю с ними… Эй, послали за патриархом? Someone else run... Да бегите еще кто-нибудь…
— Artamon Sergeevich, it’s them, they, my enemies… I saw Yazykov myself, two Miloslavskys, disguised, with the archers… — Артамон Сергеевич, это они, они, враги мои… Языков сам видел, — двое Милославских, переодетые, со стрельцами…
“Your job is a woman’s – pray, queen…” — Твое дело женское — молись, царица…
“He’s coming, he’s coming!” — Идет, идет! they shouted from the entryway. — закричали из сеней. Patriarch Joachim entered, thrusting the tip of his staff into the oak floor. Вонзая в дубовый пол острие посоха, вошел патриарх Иоаким. His eyes, frenzied and in their dark sockets, were fixed on the low windows under the vaults. Исступленные, в темных впадинах, глаза его устремились на низенькие окна под сводами. On the other side, the heads of the archers, who had climbed the ladders, pressed themselves against the colored glass. С той стороны к цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших на лестницы. The Patriarch raised his withered hand and threatened. Патриарх поднял сухую руку и погрозил. The heads recoiled. Головы отшатнулись.
Natalya Kirillovna rushed to the patriarch. Наталья Кирилловна кинулась к патриарху. Her full face was white as a white scarf, under a black fox cap. Ее полное лицо было бело, как белый плат, под чернолисьей шапочкой. She clung to his icy hand, kissing it frequently, babbled: Уцепилась за его ледяную руку, часто целуя, лепетала:
— Save, save, Master… — Спаси, спаси, владыко…
“Vladyka, things are bad,” Artamon Sergeyevich said sternly. — Владыко, дела плохие, — сурово сказал Артамон Сергеевич. The Patriarch turned his dilated pupils towards him. Патриарх повернул к нему расширенные зрачки. Matveyev shook his square, piebald gray beard. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. “A conspiracy, an outright rebellion… They don’t know what they’re shouting about…” — Заговор, прямой бунт… Сами не знают, что кричат…
Resembling an icon from ancient times, eagle-eyed and thin-nosed, Matveyev was calm: he had seen a lot in his long life, and had been close to death more than once. Похожий на икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал много всякого за долгую жизнь, не раз был близ смерти. One feeling remained with him - a proud lust for power... Restraining the anger that trembled in the centuries of old age, he said: Одно чувство осталось у него — гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший в стариковских веках, сказал:
— Just get them out of the Kremlin, and then we’ll deal with them… — Лишь бы из Кремля их удалить, а там расправимся…
Outside the windows, blows and screams were heard. За окнами жгуче раздавались удары и крики. The one whom the strelets and boyars hated worse than Satan ran on tiptoe from door to door in the chamber - a handsome and dandy, twenty-four years old and already a boyar, the Tsarina's brother, Ivan Kirillovich Naryshkin - they said that he was already trying on the royal crown. По палате из двери в дверь пробежал на цыпочках тот, кого стрельцы и бояре ненавидели хуже сатаны, — красавец и щеголь, двадцатичетырехлетний и уже боярин, брат царицы, Иван Кириллович Нарышкин, — говорили, что будто бы уж примерял на голову царский венец. His black moustache seemed glued onto his greenish face: as if he saw tomorrow's torture and his terrible death on the execution ground. Черные усики его казались наклеенными на позеленевшем лице: словно он видел завтрашние пытки и страшную смерть свою на лобном месте. Waving his Polish sleeves, he shouted: Размахивая польскими рукавами, крикнул:
- Sophia has arrived! — Софья пожаловала! - and he disappeared behind the door. — и скрылся за дверью. A dwarf, the size of a child, hobbled after him on crooked legs. За ним вслед проковылял на кривых ногах карлик, ростом с дитятю. Holding onto his jester's cap, he cried with his whole wrinkled face, as if he also sensed that tomorrow he would betray his master. Держась за шутовской колпак, плакал всем морщинистым лицом, тоже будто чуя, что завтра предаст своего господина.
Sophia, Vasily Vasilyevich Golitsyn, and Khovansky quickly entered the chamber. В палату быстро вошли Софья, Василий Васильевич Голицын и Хованский. Sophia's cheeks were heavily rouged. Щеки у Софьи были густо нарумянены. She was dressed in gold brocade and wore a high pearl crown. Вся — в золотой парче, в высоком жемчужном венце. She placed her hands on her chest and bowed low to the Tsarina and the Patriarch. Приложив к груди руки, низко поклонилась царице и патриарху. Natalya Kirillovna recoiled from her as if from a snake, blinked her eyes, and remained silent. Наталья Кирилловна отшатнулась от нее, как от змеи, замигала глазами, — смолчала.
“The people are angry, and for good reason,” Sophia said loudly, “you and your brothers should go out to the people, Tsarina… They are shouting God knows what, as if they killed children… Persuade them, promise them mercy – they might burst into the palace any minute now…” — Народ гневается, знать, есть за что, — сказала Софья громко, — ты бы с братьями вышла к народу, царица… Они бог знает что кричат, будто детей убили… Уговори, посули им милости, — того гляди, во дворец ворвутся…
She spoke, and her white teeth chattered, her green eyes shimmered with joyful excitement. Говорила, а белые зубы ее постукивали, зеленые глаза мерцали радостным возбуждением. Matveyev stepped towards her. Матвеев шагнул к ней.
— This is no time to settle women’s scores… — Не время сводить бабьи счеты…
- Then go out to them... — Тогда выдь ты к ним…
“I’m not afraid of death, Sofya Alekseevna…” — Смерти не боюсь, Софья Алексеевна…
“Don’t argue,” said the patriarch, striking his staff. — Не спорьте, — сказал патриарх, стукнув посохом. “Show them the children, Ivan and Peter…” — Покажите им детей, Ивана и Петра…
“No!” — Нет! Natalya Kirillovna shouted, clutching her temples. — крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь за виски. “Lord, I won’t allow it… I’m afraid…” — Владыко, не позволю… Боюсь…
“Take the children out to the Red Porch,” the patriarch repeated. — Вынесите детей на Красное крыльцо, — повторил патриарх.
And then the lock on the copper door on the Red Porch squealed. И вот завизжал замок на медной двери на Красном крыльце. The crowd moved closer, fell silent, looking greedily. Толпа придвинулась, затихла, жадно глядя. The drums fell silent. Замолкли барабаны.
Aleksashka hung, clinging with his hands and feet, on the pot-bellied post of the porch. Алексашка повис, вцепившись руками и ногами, на пузатом столбе крыльца. Alyoshka did not leave him alone, although it was oh so scary. Алешка не отставал от него, хотя было ой как страшно.
The door swung open. Дверь распахнулась. They saw Tsarina Natalia Kirillovna in a widow's black cloak and a gold-brocade mantle. Увидели царицу Наталью Кирилловну во вдовьей черной опашени и золотопарчовой мантии. Looking at the thousands upon thousands of eyes fixed on her, the Tsarina swayed. Взглянув на тысячи, тысячи глаз, упертых на нее, царица покачнулась. Someone's hands held out to her a boy in a tight, colorful caftan. Чьи-то руки протянули ей мальчика в пестром узком кафтанчике. The Tsarina, with an effort, lifting her stomach, lifted him up and placed him on the porch railing. Царица с усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила на перила крыльца. Monomakh's cap slipped over his ear, revealing his black cropped hair. Мономахова шапка съехала ему на ухо, открыв черные стриженые волосы. Round-cheeked and blunt-nosed, he craned his neck. Круглощекий и тупоносенький, он вытянул шею. His eyes were round, like a mouse's. Глаза круглые, как у мыши. His small mouth was compressed with fear. Маленький рот сжат с испугу.
The queen wanted to say something and began to gasp, throwing her head back. Царица хотела сказать что-то и зашлась, закинула голову. Matveyev stepped forward from behind her. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. A growl went through the crowd... He was holding the hand of another boy, an older one, with a thin, indifferent face and a drooping lip. По толпе прошло рычание… Он держал за руку другого мальчика, постарше, с худым равнодушным личиком, отвисшей губой.
“Who lied to you,” Matveyev said in an old but strong voice, frowning his gray eyebrows, “who lied that the Tsar and Tsarevich were strangled... Look, here is Tsar Peter Alekseevich, in the Tsarina’s arms... Healthy and cheerful... Here is Tsarevich Ivan,” he lifted the indifferent boy and showed him to the crowd. — Кто вам лгал, — стариковским, но сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, — кто лгал, что царя и царевича задушили… Глядите, вот царь Петр Алексеевич, на руках у царицы… Здоров и весел… Вот царевич Иван, — приподнял равнодушного мальчика и показал толпе. “Both are alive by the grace of God...” (The crowd began to exchange glances and began to say, “They are the very ones, there is no deception...”) Streltsy! — Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Go quietly to your homes... If you need anything, if you have any requests or complaints, send petitioners...” Идите спокойно по домам… Если что надо, — есть какие просьбы и жалобы, — присылайте челобитчиков…
Khovansky and Vasily Vasilyevich came down from the porch into the crowd. С крыльца в толпу сошли Хованский и Василий Васильевич. Putting their hands on the shoulders of the archers and ordinary people, they tried to persuade them to disperse, but they spoke as if with a grin. Кладя руки на плечи стрельцам и простым людям, уговаривали разойтись, но говорили будто с усмешкой. Angry voices were heard from the quietened crowd: Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:
- Well, what if they’re alive… — Ну что ж, что они живы…
— We see for ourselves that we are alive… — Сами видим, что живы…
— We still won’t leave the Kremlin… — Все равно не уйдем из Кремля…
— You’ve found fools… We know your sweet words… — Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…
— And then tear out your nostrils at the police station… — А потом ноздри рвать у приказной избы…
— Give us the Matveyevs and the Naryshkins… — Выдайте нам Матвеевых и Нарышкиных…
— Ivan Kirillovich Naryshkin... He tried on the royal crown... — Ивана Кирилловича Нарышкина… Он царский венец примерял…
— Bloodsuckers, boyars... Give us Yazykov... Dolgorukov... — Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…
The voices grew ever more angry, listing the hated names of the boyars. Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Natalya Kirillovna turned white again and hugged her son. Наталья Кирилловна опять побелела, обхватила сына. Peter turned his round head, and someone's voice shouted with laughter: "Look, a clean cat." Петр вертел круглой головой, — чей-то голос крикнулсо смехом: «Гляди-ка, чистый кот». Prince Mikhail Dolgoruky, the son of the Streltsy chief, ran down the porch, dressed in scarlet velvet, sables, and clanking weapons. He was well-groomed and arrogant, and shouted at the Streltsy, waving his whip: С крыльца сбежал, весь в алом бархате, в соболях, в звенящем оружии, князь Михайла Долгорукий, сын стрелецкого начальника, холеный и надменный, закричал на стрельцов, размахивая нагайкой:
— You sons of bitches are glad that my father is lying sick. — Рады, сучьи дети, что отец мой больной лежит. Saryn! Сарынь! Get out of here, you dogs, you slaves... Прочь отсюда, псы, холопы…
The archers retreated before the whistling whip... But those were not the times - that was not the way to talk... They began to breathe, snort, and reached out to him: Попятились было стрельцы перед свистящей нагайкой… Но не те времена, — не так надо было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись к нему:
- Have you ever flown from a bell tower? — А с колокольни ты не летал?... Who are you to us, puppy? Ты кто нам, щенок?... Beat him, guys! Бей его, ребята!...
They grabbed him by the sash, tore it off, and his velvet caftan fell to pieces. Взяли его за перевязь, сорвали, в клочья разлетелся бархатный кафтан. Mikhail Dolgoruky drew his saber and, backing away and waving his arms, climbed onto the porch. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел на крыльцо. The archers, raising their spears, rushed after him. Стрельцы, уставя копья, кинулись за ним. They grabbed him. Схватили. The queen screamed wildly. Царица дико завизжала. Dolgoruky's splayed body flew and disappeared into the trampling, tearing crowd. Растопыренное тело Долгорукого полетело и скрылось в топчущей, рвущей его толпе. Matveyev and the queen moved toward the door. Матвеев и царица подались кдвери. But it was too late: Ovsey Rzhov and his comrades jumped out of the hallway of the Faceted Chamber. Но было уже поздно: из сеней Грановитой палаты выскочили Овсей Ржов с товарищами.
“Beat Matveyev,” they shouted. — Бей Матвеева, — закричали они.
“Love, love,” the crowd roared. — Любо, любо, — заревела толпа.
Ovsey Rzhov pressed against Matveyev from behind. Овсей Ржов насел сзади на Матвеева. The Tsarina waved her sleeves and clung to Artamon Sergeyevich. Царица взмахнула рукавами, прильнула к Артамону Сергеевичу. Tsarevich Ivan, pushed away, fell and burst into tears. Царевич Иван, отпихнутый, упал и заплакал. Peter's round face distorted and twisted, he grabbed Matveyev's piebald beard with both hands... Круглое лицо Петра исказилось, перекосилось, он вцепился обеими руками в пегую бороду Матвеева…
“Pull it away, don’t be afraid, tear it apart,” the archers shouted, raising their spears, “throw it to us!” — Оттаскивай, не бойся, рви его, — кричали стрельцы, подняв копья, — кидай нам!
They dragged the queen away, threw Peter aside like a kitten. Оттащили царицу, отшвырнули Петра, как котенка. Matveyev’s enormous body, with his mouth open, suddenly rose high, spreading his legs, and rolled onto the raised spears. Огромное тело Матвеева с разинутым ртом высоко вдруг поднялось, растопыря ноги, и перевалилось на уставленные копья.
The archers, the people, the boys (Aleksashka and Alyoshka) burst into the palace and scattered through hundreds of rooms. Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка с Алешкой) ворвались во дворец, разбежались по сотням комнат. The Tsarina with both Tsareviches was still on the porch, unconscious. Царица с обоими царевичами все еще была на крыльце, без памяти. Khovansky and Golitsyn again approached those who remained in the square, and the crowd shouted: К тем, кто остался на площади, опять подошли Хованский и Голицын, и в толпе закричали:
— We want Ivan as Tsar… Both of us… We want Sophia… We love it, we love it… We want Sophia as Tsar… We want a pillar in Red Square, a memorial pillar, so that our will will be eternal… — Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим на царство… Столб хотим на Красной площади, памятный столб, — чтоб воля наша была вечная…
Chapter Two Глава вторая
The Streltsy made a noise. Пошумели стрельцы. They exterminated the boyars: the Tsarina's brothers Ivan and Afanasy Naryshkin, the princes Yuri and Mikhail Dolgoruky, Grigory and Andrey Romodanovsky, Mikhail Cherkassky, Matveyev, Peter and Fyodor Saltykov, Yazykov and others of worse birth. Истребили бояр: братьев царицы Ивана и Афанасия Нарышкиных, князей Юрия и Михайлу Долгоруких, Григория и Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра и Федора Салтыковых, Языкова и других — похуже родом. They received the Streltsy salary - two hundred and forty thousand rubles, and another ten rubles on top of that for each Streltsy as a reward. Получили стрелецкое жалованье — двести сорок тысяч рублев, и еще по десяти сверх того рублев каждому стрельцу наградных. (From all the cities it was necessary to collect gold and silver utensils, pour them into money to pay the Streltsy. (Со всех городов пришлось собирать золотую и серебряную посуду, переливать ее в деньги, чтобы уплатить стрельцам.) A column was erected in Red Square, on which the names of the killed boyars, their guilt and atrocities were written on all four sides. ) На Красной площади поставили столб, где с четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины и злодеяния. The regiments demanded charters of grant, where the boyars swore not now, nor in the future, to use any abusive words, The Streltsy are not to be called rebels and traitors, they are not to be executed in vain, and they are not to be sent into exile. Полки потребовали жалованные грамоты, где бояре клялись ни ныне, ни впредь никакими поносными словами, бунтовщиками и изменниками стрельцов не называть, напрасно не казнить и в ссылки не ссылать.
Having eaten and drunk the Kremlin supplies, the Streltsy dispersed to their settlements, the townspeople to their trading posts. Приев и выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по слободам, посадские — по посадам. And everything went on as before. И все пошло по-старому. Nothing happened. Ничего не случилось. Over Moscow, over the cities, over hundreds of districts scattered across the vast land, the centuries-old twilight soured - poverty, serfdom, poverty. Над Москвой, над городами, надсотнями уездов, раскинутых по необъятной земле, кисли столетние сумерки — нищета, холопство, бездолье.
A peasant with a whipped ass somehow dug the hateful earth. Мужик с поротой задницей ковырял кое-как постылую землю. The tradesman howled in the cold yard from unbearable taxes and extortions. Посадский человек от нестерпимых даней и поборов выл на холодном дворе. All the small merchants groaned. Стонало все мелкое купечество. The small landowner grew thin. Худел мелкопоместный дворянин. The land was exhausted; the harvest itself - thank God. Истощалась земля; урожай сам-три — слава тебе, господи. Even the boyars and eminent merchants groaned. Кряхтели даже бояре и именитые купцы. In the days of our grandfathers, how much did a boyar need? Боярину в дедовские времена много ли было нужно? - a sable fur coat and a high-necked hat - that was an honor. — шуба на соболях да шапка горлатная — вот и честь. And at home he drank the same cabbage soup with corned beef, slept and prayed to God. А дома хлебал те же щи с солониной, спал да молился богу. Nowadays, eyes have become hungrier: they wanted to live no worse than the Polish lords, or the Livonians, or the Germans: they have heard and seen a lot. Нынче глаза стали голоднее: захотелось жить не хужепольских панов, или лифляндцев, или немцев: наслышались, повидали многое. The heart burned with greed. Сердце разгорелось жадностью. The boyars began to keep servants of a hundred souls each. Стали бояре заводить дворню по сотне душ. And to shoe them, dress them in heraldic caftans, feed the insatiable crowd - the same money was needed. А их обуть, одеть вгербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, — нужны не прежние деньги. It became possible to live in wooden huts indecent. В деревянных избах жить стало неприлично. Previously, a boyar or boyarynya would leave the courtyard in a sleigh on one horse, with a serf sitting on top, behind the yoke. Прежде боярин или боярыня выезжали со двора в санях на одной лошади, холоп сидел верхом, позади дуги. Fox tails would be hung on the collar, bridle, and harness, so that people would envy them. На хомут, на уздечку, на шлею навешивали лисьих хвостов, чтобы люди завидовали. Now, order a gilded carriage from Danzig and harness it with four horses, otherwise there is no honor. Теперь — выписывай из Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, — иначе нет чести. Where is the money? А где деньги? Tight, very tight. Туго, весьма туго.
The trade is bad. Торговлишка плохая. You can’t sell much to your own people, your own are penniless. Своему много не продашь, свой — гол. You can’t take it abroad - there’s nothing to take it with. За границу не повезешь, — не на чем. The seas are foreign. Моря чужие. All trade with foreign countries has been taken over by foreigners. Все торги с заграницей прибрали к рукам иноземцы. And if you listen to how they trade in other lands, you’ll break your head with vexation. А послушаешь, как торгуют в иных землях, — голову бы разбил с досады. What a damned country Russia is - when will you move from this place? Что за Россия заклятая страна, — когда же ты с места сдвинешься?
In Moscow there were now two tsars - Ivan and Peter, and above them - the ruler, Princess Sophia. В Москве стало два царя — Иван и Петр, и выше их — правительница, царевна Софья. Some boyars were exchanged for others. Одних бояр променяли на других. That's all. Вот и все. Boredom. Скука. Time stood still. Время остановилось. Nothing to wait for. Ждать нечего. At one time, a sentry with a halberd stood at the memorial streltsy pillar on Red Square, but then he went somewhere. У памятного стрелецкого столба на Красной площади стоял одно время часовой с бердышом, да куда-то ушел. The common people around the pillar piled on all sorts of things. Простой народ кругом столба навалил всякого. And again the people in the bazaars began to grumble, whispering began. И опять заропталина базарах люди, пошло шептанье. The streltsy began to doubt: they did not finish the job then, there was a lot of noise, but no sense. Стали стрельцы сомневаться: не до конца тогда довели дело, шуму было много, а толку никакого. Shouldn't they finish it before it's too late? Не довершить ли, пока не поздно?
The old men said that it was good in the old days: cheaper, more nutritious, more presentable. Старики рассказывали, — хорошо было в старину: дешевле, сытнее, благообразнее. In the villages, men and women danced in circles. По деревням мужики с бабами водили хороводы. In the trading areas, people grew fat from laziness. На посадах народ заплывал жиром от лени. Robbery was unheard of. О разбоях не слыхивали. Ah, those were the days, but they are gone! Эх, были, да прошли времена!...
In the Streltsy settlement, six schismatics appeared - dogmatists, dried up as bones, unshakable peasants. В стрелецкой слободе объявилось шесть человек раскольников — начетчики, высохшие, как кость, непоколебимые мужики. "The only salvation," they said to the Streltsy, "your only salvation is to overthrow the Nikonian patriarch and the entire boyar synod, which has become Nikonianized and Polonized, and to return to the God-fearing faith, to the old life." «Одно спасение, — говорили они стрельцам, — одно ваше спасение скинуть патриарха-никонианина и весь боярский синклит, ониконианившийся и ополячившийся, и вернуться к богобоязненной вере, к старой жизни». The schismatics read the Solovetsky notebooks - about how to avoid the delusion of Nikon and save your souls and lives. Раскольники читали соловецкие тетради — о том, как избежать прелести никонианской и спасти души и животы свои. The Streltsy wept, listening. Стрельцы плакали, слушая. The schismatic elder, Nikita Pustosvyat, standing on a cart at the market, read to the people from the Solovetsky notebook: Старец-раскольник, Никита Пустосвят, на базаре, стоя на возу, читал народу по соловецкой тетради:
“I, my brothers, have seen the Antichrist, truly, I have seen him... Once, when I was sad, thinking about how the Antichrist would come, I said prayers, and then I forgot myself, the accursed one. «Я, братия моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, как придет антихрист, молитвы говорил, да и забылся, окаянный. And behold, I see a great multitude of people in the field. И вот на поле многое множество людей вижу. And someone is standing next to me. И подле меня некто стоит. I say to him: why are there so many people? Я ему говорю: чего людей много? He answers: the Antichrist is coming, stay, do not be terrified. Он же отвечает: антихрист грядет, стой, не ужасайся. I supported myself with a two-horned staff and stood bravely. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. And then they lead a naked man, his flesh is all foul and very bad, he breathes fire, and foul flames come out of his mouth, nostrils, and ears. Ан — ведут нагого человека, — плоть-то у него вся смрад и зело дурна, огнем дышит, изо рта, из ноздрей и из ушей пламя смрадное исходит. Our Tsar will follow him, and the authorities, and the boyars, and the okolnichy, and the Duma nobles... And I spat on him, I felt sick, terrible... I know from the scriptures - he will soon be dead. За ним царь наш последует, и власти, и бояре, и окольничьи, и думные дворяне… И плюнул я на него, дурно мне стало, ужасно… Знаю по писанию — скоро ему быть. There are already many of his bastards, mad dogs...” Выблядков его уже много, бешеныхсобак…»
Now it was clear what to demand. Теперь понятно было, что требовать. The Streltsy rushed to the Kremlin. Стрельцы кинулись в Кремль. The head of the Streltsy Prikaz, Ivan Andreevich Khovansky, took up the cause of schism. Начальник стрелецкого приказа, Иван Андреевич Хованский, стал за раскол. Six bone schismatics with Nikita Pustosvyat, without eating a crumb or drinking a drop for three days, brought lecterns, wooden crosses and books to the Faceted Chamber and barked and shamed the patriarch and the clergy before Sophia’s eyes. Шесть костяных раскольников с Никитой Пустосвятом, три дня не евши ни крошки, не пивши ни капли, принесли в Грановитую палату аналои, деревянные кресты и книги и перед глазами Софьи лаяли и срамили патриарха и духовенство. The Streltsy at the Red Porch shouted: “We want the old faith, we want antiquity.” Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». And others spoke even more firmly: “It’s time for the Empress Princess to go to a monastery, she’s had enough of stirring up trouble in the kingdom.” А иные говорили и тверже: «Пора государыне царевне в монастырь, полно царством-то мутить». There was only one way left, and Sophia angrily threatened: Оставалось одно средство, и Софья гневно пригрозила:
“Do you want to exchange us for six monks – ignorant peasants?” — Хотите променять нас на шестерых чернецов — мужиков — невежд? In that case, we, the kings, cannot live here; we will leave for other cities, and we will announce to all the people our ruin, your betrayal… В таком разе нам, царям, жить здесь нельзя, уйдем в другие города, возвестим всему народу о нашем разорении, о вашей измене…
The Streltsy understood Sophia's threat and became frightened: "What if she, lads, moves the noble militia against Moscow?" Стрельцы поняли, чем пригрозила Софья, — испугались: «Как бы она, ребята, не двинула дворянское ополчение на Москву?... They backed away! » Попятились! They began to negotiate. Стали договариваться. And by order of Vasily Vasilyevich Golitsyn, tubs of vodka and beer were carried out of the royal cellars onto the square. А уж по приказу Василия Васильевича Голицына выносили из царских погребов на площадь ушаты с водкой и пивом. The Streltsy trembled, their heads spun. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Someone shouted: "What the hell do we care about the old faith? That's the priests' business, beat the schismatics." Кто-то крикнул: «Черт ли нам в старой вере, то дело поповское, бей раскольников». One skeletal elder was immediately beheaded, two were crushed, the rest barely escaped with their lives. Одному костяному старцу тут же отсекли голову, двоих задавили, остальные едва унесли ноги.
The damned boyars got the common people drunk and got out. Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. Moscow was buzzing like a beehive. Москва шумела, как улей. Everyone was shouting about their own thing. Каждый кричал про свое. There wasn’t a single head to be found then, they raged in disarray. Не нашлось тогда одной головы, — бушевали вразброд. They smashed the tsar’s taverns. Разбивали царские кабаки. They caught the clerks from the prikaz and tore them to pieces. Ловили подьячих из приказов, рвали на части. There was no way through Moscow. По Москве ни проходу, ни проезду. They went to besiege the boyars’ courtyards, the boyars barely fired back—there were great massacres in those days. Ходили осаждать боярские дворы, едва бояре отстреливались, — великие в те дни бывали побоища. Whole rows of huts were burning. Пылали целые порядки изб. Uncollected corpses lay in the streets and bazaars. Неубранные трупы валялись на улицах и базарах. A rumor spread that the boyars had gathered a militia near Moscow—they wanted to exterminate the rebellion at once. Прошел слух, что бояре стянули под Москвой ополчение, — разом хотят истребить бунт. And once again the archers went with clouds of runaway serfs to the Kremlin, having nailed a petition to a spear for the extradition of all the boyars without exception for trial and punishment. И еще раз пошли стрельцы с тучами беглых холопов в Кремль, прибив на копье челобитную о выдаче на суд и расправу всех бояр поголовно. Sophia came out onto the Red Porch, white with anger: “They are lying about us, and that militia was not even in their thoughts, I kiss the cross on that,” she screamed, tearing off her sparkling diamond pectoral cross, “it is Matveyka Tsarevich who is lying about us.” Софья вышла на Красное крыльцо, белая от гнева: «Лгут на нас, и в мыслях того ополчения не было, крест на том целую, — закричала она, рвя с себя сверкающий алмазный наперсный крест, — то лжет на нас Матвейка-царевич». And from the porch they threw out only one seedy Tatar Tsarevich Matveyka onto the strelets’ spears: choke on him! И с крыльца выкинули на стрелецкие копья всего лишь одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!
Matveyka was torn to pieces, their rage was sated, and again the archers left empty-handed... Moscow raged for three days and three nights, flocks of crows soaring high above from the alarm bell. Матвейку разорвали на мелкие клочья, — насытили ярость, и опять стрельцы ушли ни с чем… Три дня и три ночи бушевала Москва, вороньи стаи над ней взлетали высоко от набатного звона. And then the most desperate decided to cut off the very head, to kill both tsars and Sophia. И тогда же родилось у самых отчаянных решение: отрубить самую головку, убить обоих царей и Софью. But when Moscow awoke on the fourth day, the Kremlin was already empty: neither tsars nor princesses had left with the boyars. Но когда Москва пробудилась на четвертый день, Кремль был уже пуст: ни царей, ни царевны, — ушли вместе с боярами. Horror gripped the people. Ужас охватил народ.
Sophia left for the village of Kolomenskoye and sent a herald to the districts to call up the noble militia. Софья уехала в село Коломенское и послала бирючей по уездам созывать дворянское ополчение. All August she circled around Moscow through the villages and monasteries, wept on the church porches, complained of insults and devastation. Весь август кружила она около Москвы по селам и монастырям, плакалась на папертях, жаловалась на обиды и разорение. Ivan Andreevich Khovansky remained in the Kremlin with the streltsy. В Кремле со стрельцами остался Иван Андреевич Хованский. They began to think: should they not call him tsar - a kind man, of ancient lineage, of old customs. Стали думать: уж не кликнуть ли его царем, — человек любезный, древнего рода, старого обычая. There will be their own tsar for the common people. Будет свой царь для простого народа.
Expecting rich favors, the nobles briskly mounted their horses. Ожидая богатых милостей, дворяне бойко садились на коней. A huge militia of two hundred thousand was converging on Trinity-Sergius. Огромное, в двести тысяч, ополчение сходилось к Троице-Сергиеву. And Sophia, like a bird, was circling around Moscow. А Софья, как птица, все кружила около Москвы. In September, the cavalry detachment she sent, with Stepka Odoevsky at the head, attacked the village of Pushkino at dawn. В сентябре посланный ею конный отряд, со Степкой Одоевским во главе, налетел на рассвете на село Пушкино. There, riding around the Moscow region with the streltsy, Ivan Andreevich Khovansky spent the night in a tent on a hill. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал на пригорке в шатре Иван Андреевич Хованский. The streltsy slept carefree. Стрельцы спали беспечно. They were all cut down with sabres while they were sleepy. Их, сонных, всех порубили саблями. Ivan Andreevich, in his underwear, jumped out of the tent, brandishing a berdysh. Иван Андреевич в исподнем белье выскочил из шатра, размахивая бердышом. Mikhail Tyrtov threw himself straight from his horse onto his shoulders. Михайла Тыртов прямо с коня кинулся ему на плечи. Having tied Ivan Andreevich to the saddle, they took him to the village of Vozdvizhenskoye, where Sophia was celebrating her name day. Прикрутив Ивана Андреевича к седлу, повезли в село Воздвиженское, где Софья справляла свои именины. At the outskirts of the village, boyars were sitting on benches, dressed for wartime - in helmets, in epanchas. У околицы села на вынесенных скамьях сидели бояре, одетые по военному времени — в шлемах, в епанчах. Mikhail Tyrtov threw Khovansky from the saddle, and he, out of grief and shame, undressed, knelt on the grass and cried. Михайла Тыртов сбросил с седла Хованского, и тот от горя и стыда, раздетый, стал на колени на траву и заплакал. The Duma clerk Shaklovity read a story about his wines. Думный дьяк Шакловитый прочел сказку о его винах. Ivan Andreevich screamed with rage: “Lies! Иван Андреевич закричал с яростью: «Ложь! If it weren’t for me, they would have been walking knee-deep in blood in Moscow long ago…” It was difficult for the boyars to decide to shed the blood of such an ancient family. Не будь меня, — давно бы в Москве по колена в крови ходили…» Трудно было боярам решиться пролить кровь столь древнего рода. Vasily Vasilyevich sat whiter than snow. Василий Васильевич сидел белее снега. Both he and Khovansky were Gediminovichs, and Gediminovich was now being judged by low-born, recent upstarts. И он и Хованский были Гедиминовичами, и Гедиминовича судили сейчас худородные, недавние выскочки. Seeing such hesitation, Ivan Mikhailovich Miloslavsky went over to the horsemen and whispered to Stepka Odoevsky. Видя такое шатание, Иван Михайлович Милославский отошел к верхоконным и шепнул Степке Одоевскому. He galloped at full speed through the village to the silk tent of Princess Sophia and returned at the same speed, trampling chickens and small children. Тот во весь конский мах поскакал через село к шелковому шатру царевны Софьи и тем же махом, топча кур и малых ребят, вернулся. “The ruler ordered that there be no doubt, the prince must be finished.” «Правительница-де приказала не сомневаться, кончать князя». Vasily Vasilyevich hurried away, covering his eyes with a handkerchief. Василий Васильевич торопливо отошел, закрыл глаза платочком. Khovansky screamed wildly when Mikhail Tyrtov grabbed him by the hair, dragging him into the dust on the road. Дико закричал Хованский, когда Михайла Тыртов схватил его за волосы, таща в пыль на дорогу. Right there on the outskirts, Khovansky’s head was cut off. Здесь же у околицы отрубили Хованскому голову.
The Streltsy were left without heads. Остались без головы стрельцы. Upon learning of the execution, they rushed in horror to the Kremlin, closed the gates, loaded the cannons, and prepared for a siege, just like the Poles a hundred years ago, when Moscow was besieged by the troops of Novgorod merchants. Узнав о казни, в ужасе кинулись в Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились к осаде, совсем как поляки, сто лет тому назад, когда Москву обложили войска новгородского купечества.
Sophia hurried to Trinity-Sergievo under the protection of impregnable walls. Софья поспешила в Троице-Сергиево под защиту неприступных стен. She entrusted the command of the militia to Vasily Vasilyevich. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. And so both sides stood, threatening, waiting to see who would be the first to get scared. И так стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто первый испугается. The archers got scared and sent petitioners to Trinity. Испугались стрельцы и послали в Троицу челобитчиков. They brought a confession. Принесли повинную. That was the end of their freedom. Тем и кончилась их воля. The pillar on Red Square was torn down. Столб на Красной площади снесли. The charters of freedom were taken back. Вольные грамоты взяты были назад. Shaklovity, quick to punish, was appointed head of the archers' order. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого на расправу. Many regiments were sent out to cities. Многие полки разослали по городам. The people became quieter than water, lower than grass. Народ стал тише воды ниже травы. And again over Moscow, over the whole earth, a hopeless silence. И опять над Москвой, над всей землей повисла безысходная тишина. The years dragged on. Потянулись годы.
In the twilight, Aleksashka ran along the street along the fences. В сумерках по улице вдоль заборов бежал Алексашка. His heart was aching, sweat was blinding his eyes. Сердце резало, пот застилал глаза. The hut, burning in the distance, gloomily illuminated the puddles in the ruts. Пылающая вдалеке изба мрачно озаряла лужи в колеях. About twenty paces from Aleksashka, drunk Danila Menshikov was running, stomping his boots. Шагах в двадцати от Алексашки, бухая сапогами, бежал пьяный Данила Меньшиков. This time it wasn’t a whip he was holding in his hand, but a curved knife was flashing. Не плеть на этот раз была в руке у него, — сверкал кривой нож. “Stop!” «Остановись! Danila screamed in a terrible voice, “I’ll kill you!” — вскрикивал Данила страшным голосом, — убью!... Aleksashka had long since been left behind, having climbed a tree somewhere. » Алешка давно остался позади, где-то залез на дерево.
Aleksashka had not seen his father for over a year, and then he met him at a broken and set on fire tavern, and Danila immediately chased after his son. Больше года Алексашка не видел отца, и вот — встретил у разбитого и подожженного кабака, и Данила сразу погнался за сыном. All this time, Aleksashka and Alyoshka lived happily, although they were half-starved. Все это время Алексашка с Алешкой жили хотя и впроголодь, но весело. The boys were well known in the villages and were kindly allowed to spend the night. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. They spent the summer wandering around Moscow through groves and rivers. Лето они прошатались кругом Москвы по рощам и речкам. They caught songbirds and sold them to merchants. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. They stole berries and vegetables from vegetable gardens. Воровали из огородов ягоды и овощи. Everyone thought about catching a bear and training it to break, but the beast did not give in easily. Все думали — поймать и обучить ломаться медведя, но зверь легко в руки не давался. They fished. Удили рыбу.
One day, having cast their fishing rod into the quiet and bright Yauza, which flowed out of the dense forests of Losinov Island, they saw a boy sitting on the other bank, propping up his chin. Однажды, закинув удочку в тихую и светлую Яузу, что вытекала из дремучих лесов Лосинова острова, увидели они на другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. He was dressed strangely - in white stockings and a green non-Russian caftan with red lapels and clear buttons. Одет он был чудно — в белых чулках и в зеленом нерусском кафтанчике с красными отворотами и ясными пуговицами. Not far away, on a hillock, the crested roofs of the Preobrazhensky Palace rose from behind the linden bushes. Невдалеке, на пригорке, из-за липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Once it was all visible, reflected in the river, elegant and colorful - now it was overgrown with foliage, falling into disrepair. Когда-то он весь был виден, отражался в реке, нарядный и пестрый, — теперь зарос листвой, приходил в запустение.
Women were running around the gates and across the meadow, shouting for someone – they were probably looking for the boy. У ворот и по лугу бегали женщины, крича кого-то, — должно быть, искали мальчика. But he, sitting angrily behind the burdocks, didn’t even bat an eye. Но он, сердито сидя за лопухами, и ухом не вел. Alexashka spat on the worm and shouted across the river: Алексашка плюнул на червя и крикнул через реку:
- Hey, don’t scare our fish... Look, let’s take off our pants, swim across, and we’ll... — Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, портки снимем, переплывем, — мы тебя…
The boy just sniffled. Мальчик только шмыгнул. Alexashka again: Алексашка опять:
- Who are you? Whose are you? — Ты кто, чей? Boy… Мальчик…
“I’ll have your head cut off,” the boy said in a hoarse voice, “then you’ll find out…” — А вот велю тебе голову отрубить, — проговорил мальчик глуховатым голосом, — тогда узнаешь…
Now Alyoshka whispered to Alexashka: Сейчас же Алешка шепнул Алексашке:
“What are you saying? He’s the Tsar,” he said, dropping his fishing rod to run without looking back. — Что ты, ведь это царь, — и бросил удилище, чтобы бежать без оглядки. A mischievous glimmer lit up Alexashka’s blue eyes. У Алексашки в синих глазах засветилось баловство.
- Wait, we'll run away, we'll make it. — Погоди, убежим, успеем. - He cast his fishing rod and began to look at the boy, laughing. — Закинул, удочку, смеясь стал глядеть на мальчика. - They were very scared of you, one of them chopped off your head... Why are you sitting there? — Очень тебя испугались, отрубил голову один такой… А чего ты сидишь? They're looking for you... Тебя ищут…
— I'm sitting here, hiding from the women. — Сижу, от баб прячусь.
- I see, are you not our king? — Я смотрю, — ты не наш ли царь. Huh? А?
The boy did not answer right away, apparently surprised that they were speaking so boldly. Мальчик ответил не сразу, — видимо, удивился, что говорят смело.
- Well, the king. — Ну — царь. And what about you? А тебе что?
— What do you mean... Why don't you just go and bring us some gingerbread? — Как что… А вот ты взял бы да и принес нам сахарных пряников. (Peter looked at Aleksashka intently, without smiling. (Петр глядел на Алексашку пристально, не улыбаясь.) By God, run and bring some — I'll show you a trick. ) Ей-богу, сбегай, принесешь — одну хитрость тебе покажу. — Aleksashka took off his hat and pulled a needle out from under the lining. — Алексашка снял шапку, из-за подкладки вытащил иглу. — Look — is it a needle or not? — Гляди — игла али нет?... If you want, I'll pull the needle and thread through your cheek, and nothing will happen... Хочешь — иглу сквозь щеку протащу с ниткой, и ничего не будет…
“Are you lying?” — Врешь? asked Peter. — спросил Петр.
- I'll cross myself. — Вот перекрещусь. Do you want me to cross myself with my foot? А хочешь — ногой перекрещусь? - Alexashka quickly squatted down, grabbed his bare foot and crossed himself with his foot. — Алексашка живо присел, схватил босую ногу и ногой перекрестился. Peter was even more surprised. Петр удивился еще больше.
“You’d think the tsar would run to buy you gingerbread,” he said grumpily. — Еще бы тебе царь бегал за пряниками, — ворчливо сказал он. “And will you smuggle a needle for money?” — А за деньги иглу протащишь?
“I’ll drag you three times for a silver coin, and nothing will happen.” — За серебряную деньгу три раза протащу, и ничего не будет.
“Are you lying?” — Врешь? Peter began to blink with curiosity. — Петр начал мигать от любопытства. He stood up, looked out from behind the burdocks towards the palace, where some women were still fussing, calling and calling out to him, and ran from that side along the shore to the footbridge. Привстал, поглядел из-за лопухов в сторону дворца, где все еще суетились, звали, аукали его какие-то женщины, и побежал с той стороны по берегу к мосткам.
Having reached the end of the footbridge, he found himself about three steps away from Aleksashka. Дойдя до конца мостков, он очутился шагах в трех от Алексашки. Blue dragonflies were buzzing over the water. Над водой трещали синие стрекозы. Clouds and a weeping willow, shattered by lightning, were reflected. Отражались облака и разбитая молнией плакучая ива. Standing under the willow, Aleksashka showed Peter a trick - he pulled a needle with black thread through his cheek three times - and nothing happened: not a drop of blood, only three dirty spots on his cheek. Стоя под ивой, Алексашка показал Петру хитрость — три раза протащил сквозь щеку иглу с черной ниткой, — и ничего не было: ни капли крови, только три грязных пятнышка на щеке. Peter looked with owl eyes. Петр глядел совиными глазами.
“Give me the needle,” he said impatiently. — Дай-ка иглу, — сказал нетерпеливо.
- And what about you - money? — А ты что же — деньги-то?
- Here! — На!...
Alexashka caught the thrown ruble in mid-air. Алексашка на лету подхватил брошенный рубль. Peter, taking the needle from him, began to pull it through his cheek. Петр, взяв у него иглу, начал протаскивать ее сквозь щеку. He pierced it, pulled it through, and laughed, throwing back his curly head: “No worse than you, no worse than you!” Проткнул, протащил и засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не хуже тебя, не хуже тебя! Forgetting about the boys, he ran to the palace - probably to teach the boyars how to pull needles. » Забыв о мальчиках, побежал к дворцу, — должно быть, учить бояр протаскивать иголки.
The ruble was brand new, with a double-headed eagle on one side and the ruler Sophia on the other. Рубль был новенький, — на одной стороне — двуглавый орел, на другой — правительница Софья. Aleksashka and Alyoshka had never made so much money. Сроду Алексашка с Алешкой столько не наживали. From then on, they got into the habit of going to the banks of the Yauza, but they only saw Peter from afar. С тех пор они повадились ходить на берег Яузы, но Петра видали только издали. Sometimes he would ride a dwarf horse, and fat men would gallop behind him, sometimes he would walk with a drum in front of boys dressed in German caftans with wooden muskets, and again the same men would fuss around, waving their arms. То он катался на карликовой лошадке, и позади скакали верхом толстые дядьки, то шагал с барабаном впереди ребят, одетых в немецкие кафтаны с деревянными мушкетами, и опять те же дядьки суетились около, размахивая руками.
“He’s wasting his time on trifles,” said Alexashka, sitting under a broken willow. — Пустяками занимается, — говорил Алексашка, сидя под разбитой ивой.
At the end of the summer he managed to buy a skinny bear cub with a hump like a pig's from the gypsies for fifty kopecks. В конце лета он ухитрился все-таки купить у цыган за полтинник худого, с горбом, как у свиньи, медвежонка. Alyoshka began to lead him by the ring. Алешка стал его водить за кольцо. Aleksashka sang, danced, wrestled with the bear. Алексашка пел, плясал, боролся с медведем. But autumn came, and the rains churned up the knee-deep mud on Moscow streets and squares. Но настала осень, от дождей взмесило грязь по колено на московских улицах и площадях. There was nowhere to dance. Плясать негде. They don't let you into the huts with the animal. В избы со зверем не пускают. And the bear ate so much before, he ate everything, and even tried to collapse into hibernation for the winter. Да и медведь до того жрал много, — все проедал, да и еще норовил завалиться спать на зиму. He had to sell him at a loss. Пришлось его продать с убытком. In the winter, Alyoshka, dressed as pitifully as possible, begged for alms. Зимой Алешка, одевшись как можно жалостнее, просил милостыню. Aleksashka trembled in the church squares, naked to the waist, in the cold, as if dumb, paralyzed, he squeezed out a lot of money. Алексашка на церковных площадях трясся, по пояс голый, на морозе, — будто немой, параличный, — много выжаливал денег. There is no need to anger God - we lived through the winter well. Бога гневить нечего, — зиму прожили неплохо.
And again, the earth dried out, the groves turned green, the birds began to sing. И опять — просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. He had a lot to do: at dawn, fishing in the foggy river, during the day, wandering around the markets, in the evening, setting snares in the grove. Дела по горло: на утренней заре в туманной реке ловить рыбу, днем — шататься по базарам, вечером — в рощу — ставить силки. People told Aleksashka many times: “Look, your father has been looking for you in Moscow for a long time, threatening to kill you.” Алексашке много раз говорили люди: «Смотри, тебя отец по Москве давно ищет, грозится убить». Aleksashka only spat through his teeth for three fathoms. Алексашка только сплевывал сквозь зубы на три сажени. And suddenly, unexpectedly, he ran into… И нежданно-негаданно — наскочил…
Alexashka ran all along old Basmannaya, and his legs started to cramp. Всю старую Басманную пробежал Алексашка, — начало сводить ноги. He didn’t look back anymore, he heard boots stomping closer and closer behind him, Danila’s breathing whistling. Больше уже не оглядывался, — слышал: все ближе за спиной топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Well, it’s the end! Ну — конец! “Karaoool!” «Карауууул! Alexashka screamed shrilly… » — пискливо закричал Алексашка…
At that moment, a tall carriage swayed out of the alley onto Razgulyay, where a well-known tavern stood. В это время из проулка на Разгуляй, где стоял известный кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Two horses, harnessed to a goose, were trotting at a brisk pace. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. A German in stockings and a wide-brimmed hat was sitting astride the front one. На переднем сидел верхом немец в чулках и широкополой шляпе. Aleksashka immediately swerved towards the rear wheels, hung on the axle, and climbed onto the back of the carriage. Алексашка сейчас же вильнул к задним колесам, повис на оси, вскарабкался на запятки кареты. Seeing this, Danila roared: “Stop!” Увидев это, Данила заревел:«Стой! But the German lashed out with his whip, and Danila, choking with curses, fell into the mud. » Но немец наотмашь стегнул его кнутом, и Данила, задыхаясь руганью, упал в грязь. The carriage passed by. Карета проехала.
Aleksashka was resting, sitting on the back of the car - it was necessary to go as far away from this place as possible. Алексашка отдыхивался, сидя на запятках, — надо было уехать как можно дальше от этого места. Beyond the Pokrovsky Gates, the carriage turned onto a smooth road, went faster and soon drove up to a high palisade. За Покровскими воротами карета свернула на гладкую дорогу, пошла быстрее и скоро подъехала к высокому частоколу. A foreign man separated from the gate and asked something. От ворот отделился иноземный человек, спросил что-то. A head, like a priest’s, with long curls, but a shaved face, stuck out of the carriage. Из кареты высунулась голова, как у попа, — с длинными кудрями, но лицо — бритое. “Franz Lefort,” the head answered. «Франц Лефорт», — ответила голова. The gates opened, and Aleksashka found himself on Kukuya, in the German settlement. Ворота раскрылись, и Алексашка очутился на Кукуе, в Немецкой слободе. The wheels rustled on the sand. Колеса шуршали по песку. Welcoming light from the windows of small houses fell on low fences, on trimmed trees, on glass balls standing on pillars among the sand paths. Приветливый свет из окошек небольших домов падал на низенькие ограды, на подстриженные деревца, на стеклянные шары, стоявшие на столбах среди песчаных дорожек. In the gardens in front of the houses, flowers turned white and smelled wonderful. В огородах перед домиками белели и чудно пахли цветы. Here and there, on benches and on porches, sat Germans in knitted caps, holding long pipes. Кое-где на лавках и на крылечках сидели немцы в вязаных колпаках, держали длинные трубки.
"Oh my God, they live so clean," thought Alexashka, turning his head from behind the carriage. «Мать честная, вот живут чисто», — подумал Алексашка, вертя головой сзади кареты. Lights began to flicker before his eyes. В глазах зарябили огоньки. They passed a rectangular pond, along the edges of which stood round trees in green tubs, and between them, lamps burned, illuminating several boats, where, lifting their upper skirts so as not to wrinkle them, sat women with bare arms to the elbows, with open breasts, in hats with feathers, laughing and singing. Проехали мимо четырехугольного пруда, — по краям его стояли круглые деревца в зеленых кадках, и между ними горели плошки, освещая несколько лодок, где, задрав верхние юбки, чтобы не мять их, сидели женщины с голыми по локоть руками, с открытой грудью, в шляпах с перьями, смеялись и пели. Here, under the windmill, at the illuminated door of the austeria, or in our language - a tavern, girls and men danced, locked in pairs. Здесь же, под ветряной мельницей, у освещенной двери аустерии, или по-нашему — кабака, плясали, сцепившись парами, девки с мужиками.
Musketeers were walking everywhere - in the Kremlin they were stern and silent, here - in unbuttoned caftans, without weapons, arm in arm with each other, singing songs, laughing - without malice, peacefully. Повсюду ходили мушкетеры, — в Кремле суровые и молчаливые, здесь — в расстегнутых кафтанах, без оружия, под руку друг с другом, распевали песни, хохотали — без злобы, мирно. Everything was peaceful here, welcoming: as if not on earth - it was time to rub your eyes ... Все было мирное здесь, приветливое: будто и не на земле, — глаза впору протереть…
Suddenly they drove into a wide courtyard, in the middle of which water was gushing from a round lake. Вдруг въехали на широкий двор, посреди его из круглого озерца била вода. In the distance, a house painted like brick was visible with white pillars attached to it. В глубине виднелся выкрашенный под кирпич дом с прилепленными к нему белыми столбами. The carriage stopped. Карета остановилась. A man with long hair got out of it and saw Alexashka jumping off the back. Человек с длинными волосами вылез из нее и увидел соскочившего с запяток Алексашку.
“Who are you? Why are you here? Where are you from?” — Ты кто, ты зачем, ты откуда здесь? he asked, pronouncing the words funny. — спросил он, смешно выговаривая слова. “I’m asking you, boy.” — Я тебя спрашиваю, мальчик. “Are you a thief?” Ты — вор?
- Am I the thief? — Это я — вор? Then beat me to death if I am the thief. Тогда бей меня до смерти, если вор. - Alexashka looked cheerfully at his shaved face with an upturned nose and a small smiling mouth. — Алексашка весело глядел ему в бритое лицо со вздернутым носом и маленьким улыбающимся ртом. - Did you see how my father ran after me with a knife at Razgulya? — Видел, как на Разгуляе отец бежал за мной с ножом?
- Ah! — А! Yes, I saw... I laughed: big after small... Да, видел… Я засмеялся: большой за маленьким…
- My father will kill me anyway... Please take me into service... Uncle... — Отец меня все равно зарежет… Возьми, пожалуйста, меня на службу… Дяденька…
- To work? — На службу? And what can you do? А что ты умеешь делать?
— I can do everything... First, I can sing any songs you want. — Все умею… Первое — петь, какие хошь, песни. I play the pipes, the horns, the spoons. На дудках играю, на рожках, на ложках. I can make people laugh - how many times have people burst, that's how I make them laugh. Смешить могу, — сколько раз люди лопались, вот как насмешу. I dance - I start at dawn, I finish at dawn, and I don't even break a sweat... Whatever you tell me, that I can do... Плясать — на заре начну, на заре кончу, и не вспотею… Что мне скажешь, то и могу…
Franz Lefort took Alexashka by his sharp chin. Франц Лефорт взял Алексашку за острый подбородок. He apparently liked the boy. Мальчик, видимо, ему понравился.
- Oh, you are a good boy... Take some soap and wash yourself, for you are dirty... And then I will give you clothes... You will serve... But if you steal... — О, ты изрядный мальчик… Возьмешь мыла и вымоешься, ибо ты грязный… И тогда я тебе дам платье… Ты будешь служить… Но если будешь воровать…
“We don’t do that, we either have brains or we don’t,” said Alexashka so confidently that Franz Lefort believed him. — Этим не занимаемся, у нас, чай, ум-то есть али нет, — сказал Алексашка так уверенно, что Франц Лефорт поверил. Having shouted something about Alexashka to the groom, he walked towards the house, whistling, turning his feet out and dancing as he went, probably because music was playing nearby on the lake and German women were squealing cheerfully. Крикнув конюху что-то про Алексашку, он пошел к дому, насвистывая, выворачивая ступни ног и на ходу будто подплясывая, должно быть оттого, что неподалеку на озерце играла музыка и задорно визжали немки.
- Come on, Nikita Moiseevich, I hope the child doesn’t get a headache… — Да уж будет тебе, Никита Моисеевич, как бы головка у ребенка не заболела…
As soon as Natalya Kirillovna had finished speaking, Tsar Peter stopped reading the Apostle in mid-sentence, hastily crossed himself with ink-stained fingers, and, without waiting for his teacher and uncle, Nikita Moiseyev Zotov, to bow at his feet as required, kissed his mother's hand, which trembled helplessly, wanting to grab and hold her son for a moment. His clumsy footsteps raced impatiently across the creaking floorboards and steps of the passages and staircases, frightening the elderly old women in the dark corners of the Preobrazhensky Palace. Едва Наталья Кирилловна проговорила это, царь Петр бросил на полуслове читать Апостола, торопливо перекрестился запачканными в чернилах пальцами и, не дожидаясь, покуда учитель и дядька, Никита Моисеев Зотов, по уставу поклонится ему в ноги, поцеловал маменькину руку, беспомощно затрепетавшую, чтобы схватить, удержать на минутку сына, — и по скрипучим половицам и ступеням переходов и лестниц нетерпеливо понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух в темных углах Преображенского дворца.
“He’ll bake his hat, his hat, his head!” — Шапку-то, шапку, головку напечет! – the queen called out weakly after him. — слабо крикнула вслед царица.
Nikita Zotov stood before her devoutly and straight, as if in church - combed, clean, in soft boots, in a dark feryazi made of fine cloth - the collar stuck out higher than his head. Никита Зотов стоял перед ней истово и прямо, как в церкви, — расчесанный, чистый, в мягких сапожках, в темной из тонкого сукна ферязи, — воротник сзади торчал выше головы. A handsome face with soft lips and a curly beard thrown back with fervor. Благообразное лицо с мягкими губами и кудрявой бородой запрокинуто от истовости. A kind man - and there is nothing to say. Благостный человек — и говорить нечего. Tell him: throw yourself, Nikita, on the knife - he will throw himself. Скажи ему: кинься, Никита, на нож, — кинется. More devoted than a dog, but too bright, light-hearted. Предан больше собачьего, но уж больно светел, легок духом. This is not the kind of uncle a restive boy would need. Не таков бы нужен был дядька норовистому мальчику.
- You, Nikita Moiseevich, read more divine things with him. — Ты, Никита Моисеевич, побольше с ним божественное читай. Otherwise, he doesn’t even look like a tsar... You won’t notice - he’ll soon be getting married... He still hasn’t learned to walk - he just runs around like a commoner... Well, look there... А то он и на царя-то не похож… Ведь не оглянешься, — скоро уж женить… До сих пор не научился стопами шествовать, — все бегает, как простой… Ну — вон, гляди…
Looking out the window, the queen weakly clasped her hands. Смотря в окно, царица слабо всплеснула руками. Peter ran across the courtyard, stumbling from haste. По двору бежал Петр, спотыкаясь от торопливости. Behind him were lanky guys from the palace servants, with muskets and hatchets on long shafts. За ним — долговязые парни из дворцовой челяди, — с мушкетами и топориками на длинных древках. On the earthen rampart, a mock fortress built in front of the palace, behind the palisade stood peasants driven from the village in wide German hats. На земляном валу, — потешной крепостце, построенной перед дворцом, — за частоколом стояли согнанные с деревни мужики в широких немецкихшляпах. They were also ordered to keep pipes with tobacco in their mouths. Велено было им также держать во рту трубки с табаком. Frightened, looking at the tsar running at a gallop, they forgot how to play. Испуганно глядя на бегущего вприскочку царя, они забыли, как нужно играть. Peter angrily crowed like a rooster. Петр гневно закричал петушиным голосом. Natalya Kirillovna shuddered when she saw Petenka's furious, round eyes. Наталья Кирилловна с содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. He climbed up to the top of the fortress and, angry, hit one of the funny men, who had pulled his head into his shoulders, several times with a musket. Он вскарабкался на верх крепостцы и, сердясь, ударил несколько раз мушкетиком одного из потешных мужиков, втянувшего голову в плечи.
“If it’s not his way, he’ll kill you,” said Natalya Kirillovna, “who has such a hot temper?” — Не по его — так и убьет, — проговорила Наталья Кирилловна, — в кого только нрав у него горячий?
The game started all over again. Игра пошла сызнова. Lined up the lanky guys with axes, Peter again became angry that he was not being understood well. Выстраивая долговязых парней с топориками, Петр опять рассердился, что его плохо понимают. This was a disaster: getting excited, he began to speak unintelligibly, choked with haste, as if he wanted to say much more than there were words on his tongue. Это была беда: горячась, он начинал говорить неразборчиво, захлебывался торопливостью, точно хотел сказать много больше того, чем было слов на языке.
“Why is his head twitching like that?” — Что-то головка стала у него так дергаться? said Natalya Kirillovna, looking at her son with fear. — сказала Наталья Кирилловна, со страхом глядя на сына. And suddenly she covered her ears. И вдруг заткнула уши. The peasants in the fortress rolled out an oak cannon, which, by strict orders of the queen, they loaded with the softest possible stuff: steamed turnips or apples, and fired. Мужики в крепостце выкатили дубовую пушку, которую по строгому приказу царицы заряжали — чем помягче: пареной репой или яблоками, и выстрелили. And immediately, throwing down their weapons, they raised their hands – as a sign of surrender. И тотчас, побросав оружие, воздели руки — в знак того, что сдаются.
“We must not surrender!” — Нельзя сдаваться! “We must fight!” Биться должны! shouted Peter, twisting and shaking his head. — кричал Петр, крутя и тряся головой. “Again!” — Сначала! “All over again!” Все сначала!...
“Nikita Moiseevich, close the window, they are making a lot of noise, my head is hurting,” said the queen. — Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, очень шумят, голова разболелась, — проговорила царица.
The colored window closed. Закрылось цветное окошко. Natalya Kirillovna bowed her head and barely moved her fingers, fingering the Athonite rosary and holy shells. Наталья Кирилловна склонила голову и чуть шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Sadly. Тоскливо. From grief and tears over the years, Natalya Kirillovna aged, only her eyebrows and once fiery dark eyes remained of her beauty. От горя и слез за эти годы Наталья Кирилловна постарела, только брови да когда-то огненные темные глаза остались от ее красоты. She was always dressed in black, covered with a black scarf. Всегда была в черном, покрытая черным платком. So in Uglich, Queen Marya Nagaya once lived with the unfortunate Dmitry ... If only the same misfortune would not happen here ... Ruler Sophia sits and dreams of marrying Golitsyn and reigning. Так в Угличекогда-то жила царица Марья Нагая с несчастным Димитрием… Не стряслось бы и здесь такой же беды… Правительница Софья сидит и видит — обвенчаться с Голицыным и царствовать. She even ordered a crown for herself from German craftsmen. Уж и корону заказала для себя немецким мастерам.
The Preobrazhensky Palace is deserted, only servants run on tiptoe, and old women – nurses, nannies – whisper in dark corners. В Преображенском дворце пустынно, только челядь бегает на цыпочках, да по темным углам шепчутся старухи — мамки, няньки. The Tsar, though young, cannot stand the spirit of old women: he will see how some nanny, covered in wax, makes her way along the wall, and he will hiss – the old woman will barely crawl to the corner, unconscious. Царь хоть юн, но духу старушечьего не переносит: увидит, как нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается вдоль стены, так цыкнет, — старушечка едва без памяти доползет до угла.
The boyars never come to Preobrazhenskoye—there's neither honor nor profit here. Бояре в Преображенском не бывают, — здесь ни чести, ни прибытка. Everyone crowds into the Kremlin, closer to the sun. Все толпятся в Кремле, поближе к солнцу. So that it wouldn't be too shameful, Sophia ordered four boyars to be at Tsar Peter's court: Prince Mikhail Alegukovich Cherkassky, Prince Lykov, Prince Troekurov, and Prince Boris Alekseevich Golitsyn. Чтобы не совсем было зазорно, Софья приказала быть при дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, князю Лыкову, князю Троекурову и князю Борису Алексеевичу Голицыну. But what good are they? А велик ли прок от них? They'll lazily dismount from their horses at the porch, come up to the Tsarina's hand, sit down, and remain silent, sighing. Лениво слезут с коней у крыльца, подойдут к царицыной ручке, сядут и — молчат, вздыхают. There's little to talk about with the disgraced Tsarina. Говорить мало о чем найдется с опальной царицей. Peter will run into the room—the boyars, having bowed to the undead Tsar, will inquire about his sovereign health, and will sigh again, They shake their heads: the Tsar is becoming too nimble - look, there's a scratch on his cheek, his hands are covered in chapped skin. Вбежит в горницу Петр, — бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся о его государевом здоровье, и опять вздыхают, качают головами: уж больно прыток становится царь-то, — гляди, царапина на щеке, руки в цыпках. Indecent. Неприлично.
“Nikita Moiseevich, they told me, there’s a woman in Mytishchi, Vorob’ikha, who tells fortunes on kvass grounds—it’s so true—everything comes true…” said the queen. — Никита Моисеевич, сказывали мне, — в Мытищах баба есть, Воробьиха, на квасной гуще гадает — так-то верно, — все исполняется… — проговорила царица. “I’d like to send for her!” — Послать бы за ней!... But I’m afraid… She might predict something bad… Да что-то боюсь… Не нагадала бы худого…
"Mother Empress, what evil can that vile woman Vorobykha foretell for you?" — Матушка государыня, чего же худого нагадать вам может подлая баба Воробьиха? Zotov answered in a singsong, pleasant voice. — нараспев, приятным гласом ответил Зотов. "In that case, tearing Vorobykha to pieces is not enough." — В таком разе Воробьиху в клочья растерзать мало.
Natalya Kirillovna raised her finger and beckoned. Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Zotov approached silently in soft boots. Зотов подступил неслышно в мягких сапожках.
— Moiseich... The other day in the kitchen, the strelets widow was bringing a sieve of berries, and she said: Sophia was screaming in the palace the other day, and everyone heard: “It’s a pity,” she said, “that the strelets didn’t strangle the wolf cub and the she-wolf then...” — Моисеич… Давеча в поварне, — стрелецкая вдова решето ягод приносила, — сказывала: Софья-де во дворце кричала намедни, и все слышали: «Жалко, говорит, стрельцы тогда волчонка не задушили с волчицей…»
Natalya Kirillovna's lips began to tremble, her double chin, covered by a black kerchief, began to quiver, and her large eyes filled with tears. У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал охваченный черным платом двойной подбородок, большие глаза налились слезами.
What should I answer her? Что ей ответить? How can I console her? Чем утешить? Sophia has the streltsy regiments, Sophia has the entire noble militia, and Peter has three dozen amusing overgrown fools and a wooden cannon loaded with turnips... Nikita Zotov spread his palms, threw back his head until the back of his head hit his hard collar... У Софьи — стрелецкие полки, за Софью — все дворянское ополчение, а у Петра — три десятка потешных дураков-переростков да деревянная пушка, заряженная репой… Никита Зотов развел ладони, закинул голову, покуда не уперся затылком в жесткий воротник…
“Let’s go for Sparrow,” the queen whispered, “let her tell the truth, otherwise it’s even more frightening…” — Пошли за Воробьихой, — прошептала царица, — пусть уж скажет правду, а то так-то страшнее…
The summer day is long and dreary. Долог, скучен летний день. White clouds float and do not float over the Yauza. Белые облака плывут и не плывут над Яузой. It's sultry. Знойно. Flies. Мухи. Through the haze one can see the countless domes of Moscow, the tops of the fortress towers. Сквозь марево видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Closer - the needle of a German pick, windmills on Kukui. Поближе — игла немецкой кирки, ветряные мельницы на Кукуе. Chickens groan, inducing drowsiness. Стонут куры, навевая дремоту. Knives are knocking in the kitchen. В поварне стучат ножами.
It used to be, under Alexei Mikhailovich, there would be laughter and noise in Preobrazhenskoye, crowds of people, horses neighing. Бывало, при Алексее Михайловиче, — смех и шум в Преображенском, толпится народ, ржут кони. There would always be some kind of fun - hunting or bear baiting, horse racing. Всегда потеха какая-нибудь — охота или медвежья травля, конские гонки. And now - look - even the road here from the stone gates is overgrown with grass. А теперь — глядишь — и дорога-то сюда от каменных ворот заросла травой. Life has passed. Прошла жизнь. Sit and count your beads. Сиди — перебирай четки.
Something was thrown at the glass, Zotov opened the window. В стекло чем-то бросили, Зотов открыл окно. Peter called out, standing under the linden tree, all in dust, in the ground, sweaty, like a peasant: Петр позвал, стоя под липой, — весь в пыли, в земле, потный, как мужичонок:
- Nikita, write a decree... My men are no good, they are old and stupid... Hurry! — Никита, напиши указ… Мужики мои никуда не годятся, понеже старые, глупые… Скорее!
“What decree would you like me to write, Your Royal Majesty?” — О чем указ прикажешь писать, твое царское величество? asked Nikita. — спросил Никита.
— I need a hundred good, young men... Quickly... — Нужно мне сто мужиков добрых, молодых… Скорее…
— And write, — why are these men needed? — А написать, — для чего мужики сии надобны?
— For military fun... They should send some real muskets and fire potion for them... And two cast-iron cannons to fire... Hurry, hurry... I will sign, we will send a messenger... — Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы не ломаных и огневого зелья к ним… Да две чугунных пушки, чтобы стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…
The queen, bending back a linden branch, leaned out the window: Царица, отогнув ветвь липы, склонилась в окошко:
- Petenka, my light, you’ve had enough of fighting… You should rest and sit next to me… — Петенька, свет мой, будет тебе все воевать… Отдохнул бы, посиди около меня…
- Mom, I don’t have time, Mom, later… — Маманя, некогда, маманя, потом…
He ran away. Он убежал. The Tsarina saw her son off with a long sigh. Царица долгим вздохом проводила сына. Zotov, making the sign of the cross, took a goose feather and a small knife from his pocket and carefully sharpened the feather, tested it on his fingernail. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул из кармана гусиное перо и ножичек и со тщанием перо очинил, попробовал на ноготь. Crossing himself again, with a prayer, he pulled back his sleeve and sat down to write in half-uncial script: “By the grace of God, we, the most serene and most powerful great sovereign, Tsar and Grand Duke Peter Alekseevich, autocrat of all Great and Little and White Russia…” Еще раз перекрестясь, с молитвой, отогнул рукав и сел писать полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший и державнейший великий государь, царь и великийкнязь Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец…»
The Tsarina, out of boredom, took Petrushka's notebook to read. Царица от скуки взяла почитать Петрушкину учебную тетрадь. Arithmetic. Арифметика. The notebook was covered in ink stains, written crookedly, illegibly: "An example of an adiz... I have a lot of debt, but I have less money than the debt, and I need to subtract - how much more to pay. Тетрадь — в чернильных пятнах, написано — вкривь и вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у мена менше тово долгу, и надобает вычесть — много ли езчо платить. And it was set up like this: the debt is above, and below it the money, and they take out every bottom word from the top. И то ставися так: долг выше, а под ним денги, и вынимают всякое исподнее слово исверхнева. For example: one from two remains one. Например: один ис двух осталось один. And write two on top, one below it, and under the one put a smart line, under the smart line - the number that turns out, or a smart number ... " А писать сверху два, ниже ево единица, а под единицей ставь смекальную линию, под смекальной линией — число, кое получится, или смекальное число…»
The queen yawned, either because she was hungry or because she was hungry for something else… Царица зевнула, — не то есть хочется, не то еще чего-то…
- Nikita Moiseevich, I forgot - did we have lunch today or not? — Никита Моисеевич, забыла я — полдничали сегодня мы али нет?
— Empress Mother, Natalya Kirillovna. — Государыня матушка, Наталья Кирилловна. — Zotov, putting down his pen, stood up and bowed. — Зотов, отложив перо, встал и поклонился. — After dinner, you deigned to rest and, getting up, had lunch — they served you berries with cream, pear broth and monastery honey… — Как отобедали — изволили вы почивать и, встав, полдничали, — подавали вам ягоды с усливками, грушевый взвар и мед монастырский…
— And then... It's almost time for Vespers... — И то… Уж вечерню скоро стоять…
The queen rose lazily and went to the bedchamber. Царица лениво поднялась и пошла в опочивальню. There, by the light of the lamps (the window was curtained), the angry old women-hangers sat on covered chests by the wall and whispered insults to each other. Там при свете лампад (окно было занавешено) у стены на покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки и поминалидруг другу шепотом обиды. They rose at once, like rags - without bones, and bowed to the queen. Разом встав, как тряпочные — без костей, поклонились царице. She sat down under the icons on a Venetian chair with a high back. Она села под образами на веницейский с высокою спинкою стул. A dwarf with festering eyes crawled out from behind the bed, sobbing like a child, and dozed off at the empress's feet - the hangers-on had offended her in some way. Из-за кровати выползла карлица с гноящимися глазами, по-ребячьи всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, — приживалки ее чем-то обидели.
"Tell me your dreams, you foolish women," said Natalya Kirillovna. — Сны, что ли, рассказывайте, дуры бабы, — сказала Наталья Кирилловна. "Has anyone seen a unicorn?" — Единорога никто не видел?
As the day drew to a close, the bell in the tower of the palace church slowly rang out. Оканчивая день, медленно ударил колокол на вышке дворцовой церкви. In the entryway, on the stairs, rubbing their swollen eyes, appeared the sons of the boyars from the small landowners, the lowborn - the stolniks assigned by Sophia to the Peter the Great Palace. В сенях, на лестницах появились, протирая опухшие глаза, боярские дети из мелкопоместных, худородных, — стольники, приписанные Софьей к Петрову дворцу. Vasily Volkov was also there - his father, who had broken his forehead on the thresholds, achieved honor for his son. Был здесь и Василий Волков, — отец его расшиб лоб о пороги, добился для сына чести. Life was well-fed, easy, the salary was sixty rubles a year. Житье было сытное, легкое,жалованье — шестьдесят рублей в год. But - boring. Но — скучно. The stolniks slept almost around the clock. Стольники спали почитай что круглые сутки.
The bell rang for vespers. Колокол звонил к вечерне. The Tsar was nowhere to be found. Царя нигде не было. The stewards wandered off to look for him in the courtyard, in the vegetable gardens, in the meadow by the river. Стольники побрели его искать на двор, в огороды, на луг к речке. The Tsarina sent about twenty loud-voiced nurses to help them. На подмогу им царица послала десятка два мамок поголосистее. They searched and harangued the entire area - the Tsar was nowhere to be found. Обшарили, обаукали всю местность, — нет царя нигде. Good heavens, has he drowned? Батюшки, уж не утонул ли? The stewards' drowsiness vanished as if by magic. У стольников дремоту как рукой сняло. They jumped on bareback horses and scattered across the evening field, shouting and calling. Повскакали на неоседланных коней, рассыпались по вечернему полю, крича, зовя. There was a commotion in the palace. Во дворце поднялся переполох. The old women began to whisper hurriedly in all corners: "This is definitely her doing - Sonya's... Just now some man was walking around the palace... And they saw a knife on him behind the bootleg... They stabbed, stabbed our father, our breadwinner..." Natalya Kirillovna was driven by this ominous whisper to the point that, maddened, she ran out onto the porch. Старушонки торопливо зашептали по всем углам: «Непременно это ее рук дело — Соньки… Давеча какой-то человек ходил круг дворца… И нож у него видели за голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели этим шепотом зловещим до того, что, обезумев, выбежала она на крыльцо. Smoke drifted from the dark fields, corncrakes poked in the damp hollows. Из темных полей тянуло дымком, тыркали дергачи в сырых ложбинах. In the distance, over the black Sokolniki Forest, a dull, gloomy star appeared. Вдали над черным Сокольничьим бором появилась тускловатаямрачная звезда. Natalya Kirillovna's heart was pierced with anguish; wringing her hands, she screamed: Пронзилось тоской сердце Натальи Кирилловны; заломив руки, она закричала:
- Petenka, my son! — Петенька, сын мой!
Vasily Volkov, riding a horse along the river, rode into a fisherman's fire. The fishermen jumped up in fear, and a cast-iron pot with ruffs overturned into the fire. Василий Волков, гоня на коне вдоль реки, наехал на рыбачий костер, — рыбаки повскакали с испугом, чугунок с ершами опрокинулся в огонь. Volkov asked, out of breath: Волков спросил, задыхаясь:
— Guys, haven’t you seen the Tsar? — Мужики, царя не видали?
— Wasn’t he the one who sailed by in a boat the other day? — Давеча не он ли проплыл в лодке?... It seems they were rowing straight to Kukuy. Кажись, гребли прямо на Кукуй. Look for him among the Germans… У немцев его ищите…
The gates to the settlement were not yet locked. Ворота в слободе были еще не заперты. Volkov rushed down the street to where the Germans were crowded. Волков помчался по улице туда, где толпились немцы. From above he saw the tsar and next to him a long-haired, medium-height man with the short caftan spread out like a turkey's. С верха он увидел царя и рядом с ним длинноволосого, среднего роста человека с растопыренными, как у индюка, полами короткого кафтана. In one hand, at arm's length, he held his hat, in the other a cane, and laughing freely, "the son of a dog," he spoke to the tsar. В одной руке — на отлете — он держал шляпу, в другой — трость и, смеясь вольно, — собачий сын, — говорил сцарем. Peter listened, biting his nail. Петр слушал, грыз ноготь. And all the Germans stood shamelessly at ease. И все немцы стояли бесстыдно вольно. Volkov jumped off his horse, pushed his way through, and knelt before the tsar. Волков соскочил с коня, протолкался и стал перед царем на колени.
— Dear sir, the queen mother is grieving: God knows what they thought of you. — Милостивый государь, царица матушка убивается: уж бог знает что про вас думали. Please go home and attend vespers… Извольте идти домой — вечерню стоять…
Peter jerked his head impatiently to the side – to his shoulder. Петр нетерпеливо дернул головой вбок — к плечу.
“I don’t want to… Get out of here…” And, since Volkov continued to look at him fervently from his knees, the Tsar flared up and kicked him. — Не хочу… Убирайся отсюда… — И, так как Волков продолжал истово глядеть на него с колен, царь загорелся, ударил его ногой. “Get away, slave!” — Прочь пошел, холоп!
Volkov bowed low and sullenly, not looking at those who laughed, and rode off at a sedate trot to report to the Tsarina. Волков поклонился низко и хмуро, не глядя на засмеявшихся, степенной рысью поехал докладывать царице. A good-natured German with a double pink chin - in a vest, a knitted cap and embroidered shoes - the wine merchant Ivan Mons, who came out of the austeria to look at the young Tsar, took a porcelain pipe from his mouth. Благодушный немец с двойным розовым подбородком — в жилете, в вязаном колпаке и вышитых туфлях — виноторговец Иван Монс, вышедший из аустерии, чтобы взглянуть на молодого царя, вынул изо рта фарфоровую трубку.
— Your Majesty is more comfortable with us than at home, it is more fun with us… — Царскому величеству у нас приятнее, нежели дома, у нас веселее…
The foreigners standing around, taking out their pipes, shook their heads and confirmed with good-natured smiles: Стоявшие кругом иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили с добродушными улыбками:
- Oh yes, we have more fun... — О да, у нас веселее…
And they moved closer to listen to what the elegant man in the lushly curled wig, Franz Lefort, was saying to the tall tsar with a long childish neck. И ближе придвинулись — слушать, что говорил длинному, с длинной детской шеей царю нарядный человек в пышно завитом парике — Франц Лефорт. Peter met him on the Yauza: they were sailing in a heavy barge, the servants rowed awkwardly, knocking with oarlocks. Петр встретил его на Яузе: плыли в тяжелом струге, челядинцы нескладно гребли, стукаясь уключинами. Peter sat on the bow, his legs crossed. Петр сидел на носу, поджав ноги. Illuminated by the sunset, the tiled roofs, sharp spires, the tops of trimmed trees, mills with weather vanes, dovecotes slowly approached. Озаренные закатом, медленно приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы с флюгерками, голубятни. Strange music came from Kukui. С Кукуя доносилась странная музыка. As if in reality, he saw a city from the far-away kingdom, the far-away state, about which nannies had muttered to Peter in the cradle. Будто наяву виделся город из тридевятого царства, тридевятого государства, про который Петру еще в колыбели бормотали няньки.
On the shore, on a pile of rubbish, a man appeared in a velvet caftan spread out at the sides, with a sword and a black hat with the brim turned up on three sides - Captain Franz Lefort. На берегу, на куче мусора появился человек в растопыренном на боках бархатном кафтане, при шпаге и в черной шляпе с завороченными с трех сторон краями, — капитан Франц Лефорт. Peter had seen him in the Kremlin when they received foreign ambassadors. Петр видал его в Кремле, когда принимали иноземных послов. Moving his left hand with a cane to the side, he took off his hat, took a step back and bowed - the curled hair of his wig covered his face. Отнеся вбок левую руку с тростью, он снял шляпу, отступил на шаг и поклонился, — завитые космыпарика закрыли ему лицо. Just as briskly, he straightened up and, smiling with the corners of his mouth raised, spoke in broken Russian: Столь же бойко он выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:
— At the service of your royal majesty… — К услугам вашего царского величества…
Peter looked at him, craning his neck, as if he were a miracle - this man was so clever, cheerful, unlike anyone else. Петр смотрел на него, вытянув шею, как на чудо, — до того этот человек был ловкий, веселый, ни на кого не похожий. Lefort said, shaking his curls: Лефорт говорил, потряхивая кудрями:
— I can show a water mill that rubs snuff, pound millet, shakes a loom and raises water in a huge barrel. — Я могу показать водяную мельницу, которая трет нюхательный табак, толчет просо, трясет ткацкий стан и поднимает воду в преогромную бочку. I can also show a mill wheel in which a dog runs and turns it. Могу также показать мельничное колесо, в коем бегает собака и вертит его. In the house of the wine merchant Mons there is a music box with twelve gentlemen and ladies on the lid and also two birds, quite in accordance with nature, but the size of a fingernail. В доме виноторговца Монса есть музыкальный ящик с двенадцатью кавалерами и дамами на крышке и также двумя птицами, вполне согласными натуре, но величиной с ноготь. The birds sing like nightingales and shake their tails and wings, although all this is nothing more than the most cunning laws of mechanics. Птицы поют по-соловьиному и трясут хвостами и крыльями, хотя все сие не что иное, как прехитрые законы механики. I will show a telescope through which they look at the moon and see seas and mountains on it. Покажу зрительную трубку, через кою смотрят на месяц и видят на нем моря и горы. At the pharmacist's you can look at a female baby living in alcohol - the face across one and a half quarters, the body - in wool, on the arms, legs - two fingers. У аптекаря можно поглядеть на младенца женского пола, живущего в спирту, — лицо поперек полторы четверти, тело — в шерсти, на руках, ногах — по два пальца.
Peter's eyes grew wider and wider with curiosity. У Петра все шире округлялись глаза от любопытства. But he remained silent, his small mouth pressed shut. Но он молчал, сжав маленький рот. For some reason it seemed that if he climbed out onto the shore—long-armed, tall—Lefort would laugh at him. Почему-то казалось, что, если он вылезет на берег, — длиннорукий, длинный, — Лефорт засмеется над ним. Out of shyness, he sniffed angrily and did not dare climb out, although the boat had already bumped into the shore. От застенчивости он сердито сопел носом и не решался вылезти, хотя лодка уже ткнулась о берег. Then Lefort ran to the water—cheerful, handsome, good-natured—grabbed Peter's scratched hand with bitten nails and pressed it to his heart. Тогда Лефорт сбежал к воде, — веселый, красивый,добродушный, — схватил исцарапанную, с изгрызенными ногтями руку Петра и прижал к сердцу.
- Oh, our kind cuckoos will be heartily glad to see your majesty... They will show you some very funny tricks... — О, наши добрые кукуйцы будут сердечно рады увидеть ваше величество… Они покажут вам весьма забавные кундштюки…
Lefort was clever and cunning. Ловок, хитер был Лефорт. Peter did not even come to his senses before he was already, waving his arms, walking next to him to the gates of the settlement. Петр и не опомнился, как уже, размахивая руками, шагал рядом с ним к воротам слободы. Here they were surrounded by well-fed, red-cheeked, kind cuckoos, and everyone wanted to show their house, their mill, where a dog ran in a wheel, their vegetable garden with sandy paths, trimmed bushes and not a single extra blade of grass. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, и каждый захотел показать свой дом, свою мельницу, где в колесе бегала собака, свой огород с песчаными дорожками, подстриженными кустиками и ни одной лишней травинкой. They showed all the mental tricks that Lefort spoke about. Показали все умственные штуки, о которых говорил Лефорт.
Peter was surprised and kept asking: “What is this for? Петр удивлялся и все спрашивал: «А это зачем? What is this for? А это для чего? How is it arranged? А это как устроено?...” The Kukuytsy shook their heads and said approvingly: “Oh, young Peter Alekseevich wants to know everything, that’s commendable...” Finally, they approached a rectangular pond. » Кукуйцы качали головами и говорили одобрительно: «О, молодой Петр Алексеевич хочет все знать, это похвально…» Наконец подошли к четырехугольному пруду. It was already dark. Было уже темно. Light fell on the water from the open door of the austerity. На воду падал свет из отворенной двери аустерии. Peter saw a small boat with a small sail hanging without wind. Петр увидал маленькую лодочку с маленьким, повисшим без ветра парусом. In it sat a young girl in a white and lush dress, like a rose. В ней сидела молоденькая девушка в белом и пышном, как роза, платье. Her hair was raised and decorated with flowers, in her bare hands she held a lute. Волосы ее были подняты и украшены цветами, в голых руках она держала лютню. Peter was terribly surprised - he even became scared for some reason. Петр ужасно удивился, — даже стало страшно отчего-то. Turning the wonderful in In the twilight, the girl played the strings and sang in a thin voice in German, so pitiful and pleasant that everyone's noses tickled. Повернув к нему чудное в сумерках лицо, девушка заиграла на струнах и запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное и приятное, что у всех защекотало в носу. Between the green balls and cones of the trimmed trees, the white flowers of tobacco smelled sweet. Между зелеными шарами и конусами подстриженных деревьев сладко пахли белые цветы табаку. From an incomprehensible impression, Peter's heart began to beat wildly. От непонятного впечатления у Петра дико забилось сердце. Lefort told him: Лефорт сказал ему:
- She sings in your honor. — Она поет в вашу честь. This is a very good girl, the daughter of a wealthy wine merchant, Johann Mons. Это очень хорошая девушка, дочь зажиточного виноторговца Иоганна Монса.
Johann Mons himself, with a pipe, cheerfully raised his hand and nodded his palm to Peter. Сам Иоганн Монс, с трубкой, весело поднял руку и покивал ладонью Петру. Lefort's seductive voice whispered: Соблазнительный голос Лефорта прошептал:
— Now the girls will gather in the austeria, there will be dancing and fireworks, or a fire fun… — Сейчас в аустерии соберутся девушки, будут танцы и фейерверк, или огненная забава…
Horses' hooves rushed madly down the dark street. По темной улице бешено налетели конские копыта. A crowd of the Tsar's stewards made their way to the Tsar with a stern order from the Tsarina to go home. Толпа царских стольников пробилась к царю со строгим приказом от царицы — идти домой. This time they had to submit. На этот раз пришлось покориться.
Foreigners who visited the Kremlin said with surprise that, unlike Paris, Vienna, London, Warsaw or Stockholm, the royal court was more like a merchant's office. Иноземцы, бывавшие в Кремле, говорили с удивлением, что, не в пример Парижу, Вене, Лондону, Варшаве или Стокгольму, царский двор подобен более всего купеческой конторе. No gallant merriment, no balls, no games, no subtle entertainment with music. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Gold-furred boyars, arrogant princes, famous commanders talked in the low and hot Kremlin chambers only about trade deals for hemp, potash, blubber, grain, leather ... They argued and squabbled about prices. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы только и толковали в низенькихи жарких кремлевских покоях что о торговых сделках на пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили и лаялись о ценах. They sighed - they say, look, the land is abundant and there is plenty of everything, but trade is bad, the boyar estates are vast, and there is nothing to sell from them. Вздыхали — что, мол, вот земля обильна и всего много, а торговля плоха, обширны боярские вотчины, а продавать из них нечего. On the Black Sea - the Tatars, you can’t break through to the Baltic, China is far away, in the north everything is controlled by the British. На Черном море — татары, к Балтийскому не пробьешься, Китай далеко, на севере все держат англичане. I would like to fight at sea, but I can’t. Воевать бы моря, да не под силу.
Besides, the Russian people were not very agile. К тому же мало поворотливы были русские люди. They lived like bears behind strong gates, behind an impassable fence in the estates in Moscow. Жили по-медвежьи за крепкими воротами, за неперелазным тыном в усадьбах на Москве. They stood three services a day. В день отстаивали три службы. They ate four hearty meals, and slept during the day for decency and health. Четыре раза плотно ели, да спали еще днем для приличия и здоровья. There was little free time left: the boyar had to go to the palace, wait for the tsar to demand service from him, the merchant had to sit at the bench, beckoning to passers-by, the clerk had to sniffle over letters. Свободного времени оставалось немного: боярину — ехать во дворец, дожидаться, когда царю угодно потребовать от него службы, купцу — сидеть у лавки, зазывать прохожих, приказному дьяку — сопеть над грамотами.
The Russian people would have been scratching their sides, groaning and complaining for a long time, but something unexpected happened - good fortune came their way. Долго бы чесали бока, кряхтели и жаловались русские люди, но случилось неожиданное — подвалило счастье. The Polish King Jan Sobieski sent great ambassadors to Moscow to talk about an alliance against the Turks. Польский король Ян Собесский прислал в Москву великих послов говорить о союзе против турок. The Poles spoke kindly, saying that they could not allow the filthy Turks to torture Christians, and it was not good for Orthodox Russians to be at peace with the Turkish Sultan and the Crimean Khan. Ласково заговорили поляки, что нельзя же допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, и православным русским нехорошо быть в мире с турецким султаном и ханом крымским. In Moscow, they immediately realized that the Poles were having a hard time and that it was high time to bargain with them. В Москве сразу поняли, что полякам туго и самое время с ними торговаться. And so it was: Poland, in alliance with the Austrian Emperor, barely fought off the Turks, and the Swedes threatened her from the north. Так и было: Польша в союзе с австрийским императором едва отбивалась от турок, с севера ей грозили шведы. Everyone still remembered the devastating Thirty Years' War, when the Austrian Empire was shaken, Germany was depopulated and Poland became almost a Swedish fiefdom. У всех еще в памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, когда пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела Германия и Польша стала чуть ли не шведской вотчиной. The French, the Dutch, and the Turks became masters of the seas, and along the entire Baltic coast, the Swedes. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а по всему балтийскому побережью — шведы. It was clear what the Poles were now trying to achieve: to protect the Ukrainian steppes from the Turkish Sultan with Russian troops. Ясно было, чего сейчас добивались поляки: чтоб охранять русскими войсками украинские степи от турецкого султана.
The protector of the royal great seals and state ambassadorial affairs and governor of Novgorod, Prince Vasily Vasilyevich Golitsyn, demanded that the Poles return Kyiv. Царственные большие печати и государственных посольских дел оберегатель и наместник новгородский, князь Василий Васильевич Голицын, потребовал от поляков вернуть Киев. "Return to us the original royal patrimony of Kyiv with its towns, then next year we will send an army to Crimea to fight the khan." «Верните нам исконную царскую вотчину Киев с городками, тогда на будущий год пошлем войско на Крым воевать хана». The Poles argued for three and a half months: "It is better for us to lose everything than to give up Kyiv." Три с половиной месяца спорили поляки: «Нам лучше все потерять, чем отдать Киев». The Russians were in no hurry, stood their ground, read to the Poles all the chronicles from the beginning of the baptism of Rus'. Русские не торопились, стояли на своем, прочли полякам все летописи с начала крещения Руси. And they sat it out, outlasted the argument. И пересидели, переспорили.
Jan Sobieski, defeated by the Turks in Bessarabia, wept as he signed an eternal peace treaty with Moscow and the return of Kyiv and its surrounding towns. Ян Собесский, разбитый турками в Бессарабии, плача, подписал вечный мир с Москвой и возвращение Киева с городками. He had great luck, but there was nowhere to go – he had to gather an army and go fight the khan. Удача была велика, но и податься некуда, — приходилось собирать войско, идти воевать хана.
Opposite Okhotny Ryad, in the Golitsyn courtyard, it was clean and decorous. Напротив Охотного ряда, на голицынском дворе, было чисто и чинно. The copper-clad walls of the house shone brightly from roof to ground. Жарко блестели, от крыши до земли, обитые медью стены дома. At the entrance, two tall musketeers stood on rugs - Swiss, in iron helmets and cuirasses made of cowhide. У входа на ковриках стояли два рослые мушкетера — швейцарцы, в железных шлемах и панцирях из воловьей кожи. The other two guarded the open gilded gates. Другие два охраняли сквозные золоченые ворота. From that side, a crowd of ordinary people, wandering along Okhotny Ryad, stared at the well-fed faces of the Swiss, at the wide courtyard paved with colored tiles, at the magnificent carriage, all in glass, harnessed by a red four-horse team, at the copper-shining house of the guardian, the lover of the princess-regent. С той их стороны толпа простого народа, шатающегося по Охотному ряду, глазела на сытые лица швейцарцев, на выложенный цветными плитами широкий двор, на пышную, всю в стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, на медно сияющий дом оберегателя, любовника царевны-правительницы.
Vasily Vasilyevich himself, in this unbearable stuffiness, sat in a draft near an open window and conducted a conversation in Latin with a foreigner from Warsaw, de Neuville. Сам Василий Васильевич в эту несносную духоту сидел на сквозняке близ раскрытого окна и по-латински вел беседу с приезжим из Варшавы иноземцем де Невиллем. The guest was wearing a wig and French dress, such as had just begun to be worn at the court of Louis XIV. Гость был в парике и французском платье, какое только что стали носить при дворе Людовика Четырнадцатого. Vasily Vasilyevich was without a wig, but also in French dress - in stockings and red shoes, in short velvet trousers with ribbons - on his stomach and on the sides, from under a velvet jacket, thin underwear in lace protruded. Василий Васильевич был без парика, но также во французском — в чулках и красных башмачках, в коротких бархатных штанах с лентами, — на животе и с боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое белье в кружевах. He shaved his beard, but left a mustache. Бороду он брил, но усы оставил. On the French table in front of him lay scrolls and notebooks, Latin books on parchment, maps and architectural drawings. На французском столике перед ним лежали свитки и тетради, латинские книги в пергаменте, карты и архитектурные чертежи. On the walls, upholstered in gilded leather, hung parsunas, or - in a new way - portraits of the princes Golitsyn and in a magnificent Venetian frame - an image of a double-headed eagle, holding in its claws a portrait of Sophia. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, или — по-новому — портреты, князей Голицыных и в пышной веницейской раме — изображение двоеглавого орла, державшего в лапах портрет Софьи. French - tapestry and Italian - brocade armchairs, colorful carpets, several wall clocks, Persian weapons, a copper globe, an English thermometer, cast silver candlesticks and chandeliers, book bindings and on the vaulted ceiling - the celestial sphere painted with gold, silver and azure - were reflected many times in mirrors, in the piers and above the doors. Французские — шпалерные и итальянские — парчовые кресла, пестрые ковры, несколько стенных часов, персидское оружие, медный глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники и паникадила, переплеты книг и на сводчатом потолке — расписанная золотом, серебром и лазурью небесная сфера — отражались многократно в зеркалах, в простенках и над дверями.
The guest looked with approving curiosity at this half-Asian, half-European decoration. Гость с одобрительным любопытством поглядывал на сие наполовину азиатское, наполовину европейское убранство. Vasily Vasilyevich, playing with a goose quill, crossing his legs and smiling generously, said (only occasionally stumbling over Latin words and pronouncing them somewhat in the Muscovite manner): Василий Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу на ногу и великодушно улыбаясь, говорил (лишь иногда запинаясь в латинских словах и выговаривая их несколько на московский лад):
— Let me explain to you, Mr. de Neuville. — Поясню вам, господин де Невилль. Our state is based on two classes: the breadwinner and the servant, that is, the peasantry and the nobility. Нашего государства основа суть два сословия: кормящее и служилое, сиречь — крестьянство и дворянство. Both of these classes are in great poverty, and therefore the state has no benefit from them, only ruin. Оба сии сословия в великой скудости обретаются, и оттого государству никакой пользы от них нет, ниже одно разорение. It would be a great happiness to tear the landowners away from the peasants, for the landowner now, for the sake of mere self-interest, mercilessly devours the serf peasant, and therefore the peasant is bad, and the landowner is bad, and the state is bad... Великим было бы счастьем оторвать помещиков от крестьян, ибо помещик ныне, одной лишь корысти ради, без пощады пожирает крепостного мужика, и крестьянин оттого худ, и помещик худ, и государство худо…
“These are lofty and wise words, Mr. Chancellor,” said de Neuville. — Высокомысленные и мудрые слова, господин канцлер, — проговорил де Невилль. “But how do you intend to accomplish this difficult task?” — Но как вы мечтаете выполнить сию трудную задачу?
Vasily Vasilyevich, beaming with a smile, took from the table a notebook in morocco leather, written in his own hand: “On civil life or the improvement of all affairs that befit the common people...” Василий Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадь в сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии или поправлении всех дел, яже надлежит обще народу…»
“It would be a great and difficult task if the entire people were to be enriched,” he said, and began to read from his notebook: “Many millions of dessiatines lie in wastelands. — Великое и многотрудное дело, ежели бы народ весь обогатить, — проговорил он и стал читать из тетради: — «Многие миллионы десятин лежат в пустошах. Those lands would have to be plowed and sown. Те земли надлежало бы вспахать и засеять. Increase the cattle population. Скот умножить. Remove the thin Russian sheep and force them to breed English fine-wool sheep instead. Русскую худую овцу вывести и вместо нее обязать заводить аглицкую тонкорунную овцу. Encourage people to engage in all kinds of trades and mining, giving them fair benefits from it. Ко всяким промыслам и рудному делу людей приохотить, давая от того им справедливую пользу. Abolish the multitude of unbearable quitrents, corvées, taxes and duties and impose a single, moderate tax on everyone. Множество непосильных оброков, барщин, податей и повинностей уничтожить и обложить всех единым поголовным, умеренным налогом. This is only possible if we take all the land from the landowners and plant free peasants on it. Сие возможно лишь в том размышлении, если всю землю у помещиков взять и посадить на ней крестьян вольных. Destroy all the former serfdoms, so that “From now on, the entire people were not in any kind of bondage to anyone, except for a small number of household serfs…” Все прежде бывшие крепостные кабалы разрушить, чтобы впредь весь народ ни у кого ни в какой кабале не состоял, разве — небольшое число дворовых холопей…»
“Mr. Chancellor,” exclaimed de Neuville, “history knows of no example of a ruler conceiving such great and decisive plans.” — Господин канцлер, — воскликнул де Невилль, — история не знает примеров, чтобы правитель замышлял столь великие и решительные планы. (Vasily Vasilyevich immediately lowered his eyes, and his dull cheeks turned pink. (Василий Васильевич сейчасже опустил глаза, и матовые щеки его порозовели.) But will the nobility agree to meekly give the land to the peasants and free the slaves? ) Но разве дворянство согласится безропотно отдать крестьянам землю и раскабалить рабов?
— In exchange for land, landowners will receive a salary. — Взамен земли помещики получат жалованье. Troops will be recruited from nobles alone. Войска будут набираться из одних дворян. We are eliminating serf and tax-paying recruits. Даточных рекрутов из холопов и тяглых людей мы устраняем. Let the peasant do his own thing. Крестьянин пусть занимается своим делом. For their service, nobles will receive not land appropriations and souls, but an increased salary, which the tsar’s treasury will take from the general land tax. Дворяне же за службу получат не земельную разверстку и души, а увеличенное жалованье, кое царская казна возьмет из общей земельной подати. State income should more than double… Более чем вдвое должен подняться доход государства…
“I think I hear an ancient philosopher,” whispered de Neuville. — Мнится — слышу философа древности, — прошептал де Невилль.
— Children of nobles, young men, must be sent to Poland, France and Sweden so that they can study military affairs. — Дворянских детей, недорослей, дабы изучали воинское дело, надобно посылать в Польшу, во Францию и Швецию. We must establish academies and sciences. Надобно завести академии и науки. We will adorn ourselves with the arts. Мы украсим себя искусствами. We will populate our deserts with industrious peasantry. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. We will turn savage people into literate people, dirty huts into stone chambers. Дикий народ превратим в грамотеев, грязные шалаши — в каменные палаты. Cowards will become brave. Трусы сделаются храбрецами. We will enrich the poor. Мы обогатим нищих. (Vasily Vasilyevich glanced sideways at the window, where a dusty column was wandering along the street, raising fluff and straw. (Василий Васильевич покосился на окно, где по улице брел пыльный столб, поднимая пух и солому.) We will pave the streets with stones. ) Камнями замостим улицы. We will build Moscow from stone and brick... Wisdom will shine over the poor country. Москву выстроим из камня и кирпича… Мудрость воссияет над бедной страной.
Without parting with the goose feather, he left the chair and walked along the carpets, and expressed many more extraordinary thoughts to the guest: Не расставаясь с гусиным перышком, он покинул кресло, и ходил по коврам, и много еще необыкновенных мыслей высказал гостю:
— The English people themselves crushed the unjust order, but in malice they reached great crimes - they touched the head of the anointed one... Fearing these horrors, we thirst for the good of all classes equally. — Английский народ сам сокрушил несправедливые порядки, но в злобстве дошел до великих преступлений — коснулся главы помазанника… Боясь сих ужасов, мы жаждем блага равно всем сословиям. If the nobility resists our initiatives, we will break their ancient stubbornness by force... Ежели дворянство будет упираться нашим начинаниям, мы силой переломим их древнее упрямство…
The conversation was interrupted. Беседа была прервана. The liveried servant, his eyes wide with fear, approached on tiptoe and whispered something to the prince. Ливрейный слуга, испуганно округлив глаза, подошел на цыпочках и шепнул что-то князю. Vasily Vasilyevich's face became intensely serious. Лицо Василия Васильевича стало напряженно серьезным. De Neuville, noticing this, took his hat and began to bow, backing towards the door. ДеНевилль, заметив это, взял шляпу и начал откланиваться, пятясь к двери. Behind him, bowing also roundly, from the heart down, waving his hand in rings and lace, walked Vasily Vasilyevich. За ним, так же кланяясь и округло, от сердца вниз, помахивая рукою в перстнях и кружевах, шел Василий Васильевич.
“I am very saddened and in the deepest despair, Monsieur de Neuville, that you are leaving me so soon.” — Я весьма огорчен и в сильнейшем отчаянии, господин де Невилль, что вы изволите так скоро покидать меня.
Left alone, he looked at himself in the mirror and, hurriedly clicking his heels, went into the bedchamber. Оставшись один, он оглянул себя в зеркало и, торопливо стуча каблучками, прошел в опочивальню. There, on a double bed under a scarlet silk canopy, decorated at the top with ostrich feathers, sat the ruler Sophia, leaning her temple against a twisted post. Там на двуспальной кровати под алого шелка пологом, украшенным наверху страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском к витому столбику, правительница Софья. As always, she drove up secretly in a closed carriage through the back entrance. Как всегда, она подъехала тайно в закрытой карете с черного хода.
— Sonya, hello, my light… — Сонюшка, здравствуй, свет мой…
She, without answering, raised her gloomy face and looked intently at Vasily Vasilyevich with her green, peasant eyes. Она, не отвечая, подняла хмурое лицо, пристально зелеными мужичьими глазами глядела на Василия Васильевича. He stopped in bewilderment, not reaching the bed. Он в недоумении остановился, не дойдя до кровати.
— Is there some kind of trouble? — Беда какая-нибудь? — Empress… — государыня…
This winter Sophia secretly aborted the fetus. Этой зимой Софья тайно вытравила плод. Her plump face, with strong muscles at the sides of her mouth, no longer played with its former blush - worries, thoughts, anxieties lay on it with a disgusted expression. Пополневшее лицо ее, с сильными мускулами с боков рта, не играло уже прежним румянцем, — заботы, думы, тревоги легли на нем брезгливым выражением. She dressed lavishly, still like a girl, but her demeanor was feminine, plump, confident. Одевалась она пышно, все еще по-девичьи, но повадка ее была женская, дородная, уверенная. She was tormented by the need to hide her love for Vasily Vasilyevich. Ее мучила нужда скрывать любовь к Василию Васильевичу. Although everyone knew about it, even the black kitchen maid, and recently instead of the sinful and shameful name - lover - a foreign decent word was found - gallant - it was still poisonous, not good - without a law, not married, not twisted - to give her lover her no longer young body. Хотя об этом знали все до черной девки-судомойки и за последнее время вместо грешного и стыдного названия — любовник — нашлось иноземное приличное слово — галант, — все же отравно, нехорошо было, — без закона, не венчанной, не крученной, — отдавать возлюбленному свое уже немолодое тело. If only this spring with all the feminine strength and sweet She would have given birth to torment... People forced her to poison the fetus... And her love for Vasily Vasilyevich was restless, beyond her years: it’s good for a seventeen-year-old girl to love like that – with eternal anxiety, hiding, thinking incessantly, burning at night in bed. Вот по этой бы весне со всей женской силой и сладкой мукой родила бы она… Люди заставили травить плод… Да и любовь ее к Василию Васильевичу была непокойная, не в меру лет: хорошо так любить семнадцатилетней девчонке, — с вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя по ночам в постели. And sometimes hatred would ball up her throat – after all, all the torment was from him, the poisoned fetus was from him... But he didn’t care: he wiped it off and moved on... А иной раз и ненависть клубком подпирала горло, — ведь от него была вся мука, от него был затравленный плод… А ему — хоть бы что: утерся, да и в сторону…
Sitting up in bed, wide, with her legs not quite touching the floor, hot and damp under her heavy dress, Sophia looked at Vasily Vasilyevich with an unfriendly expression. Сидя в кровати, — широкая, с недостающими до полу ногами, горячо влажная под тяжелым платьем, — Софья неприветливо оглянула Василия Васильевича.
“You’re dressed up funny,” she said, “what are you wearing – something French?” — Смешно вырядился, — проговорила она, — что же это на тебе — французское? If it weren’t for the pants, it would be a real woman’s dress… They’ll laugh… (She turned away, suppressing a sigh. Кабы не штаны, так совсем бабье платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Yes, it’s a disaster, it’s a disaster, my dear… There’s little for us to be happy about… ) Да, беда, беда, батюшка мой… Радоваться нам мало чему…
Lately, Sophia had been coming to him more and more often, gloomy, with unspoken thoughts. За последнее время Софья все чаще приезжала к нему мрачная, с недоговоренными мыслями. Vasily Vasilyevich knew that the two joker women close to her, snooping around the nooks and crannies of the palace all day, listened to the boyars' speeches and whispers and, as Sophia was about to go to bed, reported everything to her. Василий Васильевич знал, что близкие к ней две бабы-шутихи, весь день шныряя по закоулкам дворца, выслушивают боярские речи и шепоты и, как Софье отходить ко сну, докладывают ей обо всем.
“It’s nonsense, Empress,” said Vasily Vasilyevich, “people talk about all sorts of things, don’t worry, just give it up…” — Пустое, государыня, — сказал Василий Васильевич, — мало ли о чем люди болтают, не горюй, брось…
— Throw it away? — Бросить? — She tapped her nails on the bedpost, her teeth slowly opening in anger. — Она ногтями застучала по столбику кровати, зубы у нее понемногу зло открылись. — And you know what they’re talking about in Moscow! — А знаешь — о чем в Москве говорят! They say we’re too weak to rule the kingdom… Great deeds aren’t seen coming from us… Править, мол, царством мы слабы… Великих делов от нас не видно…
Vasily Vasilyevich touched his mustache with his finger and shrugged his shoulders. Василий Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Sophia glanced at him sideways: oh, he’s handsome, oh, my torment... Yes, he’s weak, his veins are feminine... He’s dressed up in lace... Софья покосилась на него: ох, красив, ох, мука моя… Да — слаб, жилы — женские… В кружева вырядился…
— That's it, my dear father... You're a good reader and a good writer, your thoughts are bright, I know that myself... And yesterday after vespers, Uncle Ivan Mikhailovich said of you: "Vasily Vasilyevich read to me from a notebook about the smerds, about the peasants, and I was surprised: is the prince really healthy in his head?" — Так-то, батюшка мой… Книги ты читать горазд и писать горазд, мысли светлые, — знаю сама… А вчера после вечерни дядюшка Иван Михайлович про тебя говорил: «Читал, мол, мне Василий Васильевич из тетради про смердов, про мужиков, — подивился я: уж здоров ли головкой князюшка-то? And the boyars laughed. » И бояре смеялись.
Vasily Vasilyevich flushed like a girl, his azure eyes flashing from under his long eyelashes. Как девушка, вспыхнул Василий Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.
— It’s not written for their minds! — Не для их ума писано!
— Yes, whatever they are, we are not given smarter servants... I myself suffer: I would like to dance like the Polish queen dances, or ride out on a falcon hunt on a horse, sitting sideways in a long skirt. — Да уж какие ни на есть, — умнее слуг нам не дадено… Сама терплю: мне бы вот охота плясать, как польская королева пляшет, или на соколиную охоту выезжать на коне, сидя бочком в длинной юбке. I keep quiet... I can’t do anything - they’ll say: heretic. Молчу же… Ничего не могу, — скажут: еретичка. The Patriarch already shoves his hand into my hand like a shovel. Патриарх и так уж мне руку сует как лопату.
“We live among monsters,” whispered Vasily Vasilyevich. — Живем среди монстров, — пошептал Василий Васильевич.
“I’ll tell you what, father… Take off your lace, your stockings, put on your military cloak, take up your saber… Show me great deeds…” — Вот что тебе скажу, батюшка… Сними-ка ты кружева, чулочки, да надень епанчу походную, возьми в руки сабельку… Покажи великие дела…
— What? — Что?... Were there any conversations about the khan again? Опять разве были разговоры про хана?
— Everyone has one thing on their minds now — to fight in Crimea... This cannot be avoided, my dear. — У всех одно сейчас на уме — воевать Крым… Этого не минуть, голубчик мой. You will return victorious, then do what you want. Вернешься с победой, тогда делай что хочешь. Then you are stronger than the strong. Тогда ты сильнее сильных.
“Understand, Sofya Alekseevna, we can’t fight… We need money for other things…” — Пойми, Софья Алексеевна, — нельзя нам воевать… На иное нужны деньги…
— It will be different after Crimea, — Sofia said firmly. — Иное будет после Крыма, — твердо проговорила Софья. — I have already prepared a letter: you will be a great commander. — Я уж и грамоту заготовила: быть тебе большим воеводой. Day and night I will remember you in prayers, I will fall on all my knees, I will go around all the monasteries on foot, my lord... You will return victorious - who will say a word then? День и ночь буду тебя поминать в молитвах, все колени простою, все монастыри обойду пешая, сударь мой… Вернешься победителем, — кто тогда слово скажет? Let us stop hiding from shame... I believe, I believe - God will help us against the khan. Перестанем скрываться от стыда… Верю, верю — бог нам поможет против хана. — Sofia got out of bed and looked up into his averted eyes. — Софья слезла с постели и глядела снизу вверх в его отвернутые глаза. — Vasya, I was afraid to tell you... Do you know what else they whisper? — Вася, я тебе боялась сказать… Знаешь, что еще шепчут? “In Preobrazhenskoye, they say, a strong king is growing up... And the princess, they say, is only rubbing an ermine on her back in vain...” Have pity on my thoughts... I am thinking bad things. «В Преображенском, мол, сильный царь подрастает… А царевна, мол, только зря трет спиной горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. — She grabbed his hot palms trembling hand. — Она схватила в горячие ладони его задрожавшую руку. - He was already going on fifteen. — Ему уж пятнадцатый годок пошел. Stretched out to the length of a Kolomna verst. Вытянулся с коломенскую версту. He sent a decree - to recruit all the grooms and falconers into the fun. Прислал указ — вербовать всех конюхов и сокольничих в потешные. And their sabers and muskets are made of iron ... Vasya, save me from sin ... They mutter in my ears, mutter about Dmitry, about Uglich ... I bet it's a sin, right? А сабли да мушкеты у них ведь из железа… Вася, спаси меня от греха… В уши мне бормочут, бормочут про Димитрия, про Углич… Чай, грех ведь это? (Vasily Vasilyevich pulled his hand out of her hands. (Василий Васильевич выдернул руку из ее рук. Sophia smiled slowly, pitifully. Софья медленно, жалобно улыбнулась.) And then, I say, it's a sin to even think about such things ... That was in the old days ... All of Europe will know about your exploits. ) И то, я говорю, грех и думать о таких делах… То в старину было… Вся Европа узнает про твои подвиги. Then there is nothing to fear from him, let him have fun ... Тогда его бояться уж нечего, пусть балуется…
“We can’t fight!” — Нельзя нам воевать! Vasily Vasilyevich exclaimed bitterly. — с горечью воскликнул Василий Васильевич. “There are no good troops, no money… Great projects!” — Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – oh, all in vain! — эх, все попусту! Who can appreciate them, who can understand them? Кому их оценить, кому понять? Lord, if only three, at least two years without war… Господи, хоть бы три, хоть бы два только года без войны…
He waved his lace cuff hopelessly... Talking, convincing, resisting – all the same – was useless. Он безнадежно махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, сопротивляться — все равно — было без пользы.
Natalya Kirillovna scolded Nikita Zotov: “Run after him, find him – he ran out of the yard at dawn, didn’t even cross his forehead, and didn’t have a bite to eat…” Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги же ты за ним, да найди ты его, — со двора убежал чуть свет, лба не перекрестил, и куска во рту не было…»
It wasn't easy to find Peter - unless there was shooting or drumming in the grove somewhere, that meant the Tsar was there, playing with the amusing ones. Найти Петра не так-то было просто, — разве в роще где-нибудь начнется стрельба, барабанный бой, — значит, там и царь: балуется с потешными. Nikita was taken prisoner many times, tied to a tree so that he wouldn't bother him with requests - to go stand at mass or listen to a boyar visiting from Moscow. Никиту сколько раз брали в плен, привязывали к дереву, чтобы не надоедал просьбами — идти стоять обедню или слушать приезжего из Москвы боярина. So that Nikita wouldn't get bored by the tree, Peter ordered a decanter of vodka to be placed in front of him. Чтобы Никита не скучал у дерева, Петр приказывал ставить перед ним штоф водки. So little by little Zotov began to get used to the glass and sometimes even asked to be taken prisoner under the birch tree. Так понемногу Зотов стал привыкать к чарочке и уж, бывало, сам просился в плен под березу. Returning to Natalya Kirillovna, crushed, he spread his hands: Возвращаясь к Наталье Кирилловне сокрушенный, он разводил руками:
— There is no strength, mother empress, our falcon is not coming… — Силов нет, матушка государыня, не идет сокол-то наш…
Peter was very good at playing - he could play whatever he could for days without sleep, without food, if it was noisy, cheerful, amusing - cannons would fire, drums would beat. Играть Петр был горазд — мог сутки без сна, без еды играть во что ни попало, было б шумно, весело, потешно, — стреляли бы пушки, били барабаны. He now had about three hundred amusing soldiers from the Tsar's grooms, falconers, and even young men of elegant families. Потешных солдат из царских конюхов, сокольничьих и даже из юношей изящных фамилий было у него теперь человек триста. With them he went on campaigns through the villages and monasteries around Moscow. С ними он ходил походами по деревням и монастырям вокруг Москвы. Some monks were scared half to death: in the midday heat, when not a leaf stirs on the birch tree, only the bees hum heavily under the linden trees and drowsiness overcomes, suddenly from the woods with demonic cries roll out some people in green caftans, not Russian in appearance, and boom-tarara - they hit the peaceful monastery walls with wooden cannonballs from cannons. Иных монахов пугали до полусмерти: в полуденный зной, когда на березе не шелохнется листок, лишь грузно гудят пчелы под липами и одолевает дремота, из лесочка вдруг с бесовскими криками выкатываются какие-то в зеленых кафтанах, видом — не русские, и бум-тарарах — бьют из пушек деревянными ядрами в мирные монастырские стены. And it is even more terrible for the monks when They recognized the tall, restless youth, covered in mud and gunpowder soot, as the Tsar himself. И еще страшнее монахам, когда узнавали в длинном, вымазанном в грязи и пороховой копоти, беспокойном вьюноше — самого царя.
Service in the toy army was hard - no time to sleep, no time to eat. Служба в потешном войске была тяжелая — ни доспать, ни доесть. Whether it was raining or the unbearable heat, the Tsar would take it into his head to go, God knows where and why, to frighten good people. Дождь ли, зной ли несносный, — взбредет царю — иди, шут его знает куда и зачем, пугать добрых людей. Sometimes the toy soldiers were woken up in the middle of the night: “The order was to go around the enemy. Иной раз потешных будили среди ночи: «Приказано обойти неприятеля. We must swim across the river…” Some even drowned in the rivers at night. Переправляться вплавь через речку…» Некоторые и тонули в речках по ночному времени.
For laziness or for lack of time—if someone, bored with trudging aimlessly along the roads, showed up in the dark and wanted to run home—they were beaten with rods. За леность или за нети, — если кто, соскучась без толку шагать по дорогам, сказывался в нетях, хотел бежать домой, — таких били батогами. Recently, a voivode, or—in the new term—a general, was assigned to the army—Avtonom Golovin. В последнее время приставили к войску воеводу, или — по-новому — генерала, — Автонома Головина. He was a much stupid man, but he knew soldier drill well and established strict order. Человек он был гораздо глупый, но хорошо знал солдатскую экзерцицию и навел строгие порядки. Under him, Peter, instead of disorderly pampering, began to seriously study military science in the first battalion, called Preobrazhensky. При нем Петр, вместо беспорядочного баловства, стал не шутя проходить военную науку в первом батальоне, названном Преображенским.
Franz Lefort was not in Peter's employ, as he was busy with service in the Kremlin, but he often rode to the army on horseback and gave advice on how to organize things. Франц Лефорт не состоял у Петра на должности, — так как был занят по службе в Кремле, — но часто приезжал верхом к войску и давал советы, как что устроить. Through him, a foreign captain, Fyodor Sommer, was hired for firearms and grenade combat and was also promoted to general. Через него взяли на жалованье иноземца капитана Федора Зоммера для огнестрельного и гранатного боя и тоже произвели в генералы. Sixteen cannons were delivered from the Gunnery Prikaz, and then they began to teach the toy soldiers to fire cast-iron bombs. They taught them strictly: Fyodor Sommer did not want to receive his salary for free. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, и тогда стали учить потешных стрелять чугунными бомбами, — учили строго: Федор Зоммер даром жалованье получать не хотел. There was no time for fun. Было уже не до потехи. Having killed many different cattle in the fields and maimed people. Много побилив полях разного скота и перекалечили народу.
Foreigners on Kukui often talked about the young Tsar Peter. Иноземцы на Кукуе часто разговаривали о молодом царе Петре. Gathering in the evenings on a sandy area, among trimmed trees, they patted their palms on the tables: Собираясь по вечерам на посыпанной песочком площадке, — среди подстриженных деревьев, — они похлопывали ладонями по столикам:
- Hey, Mons, a glass of beer! — Эй, Монс, кружечку пива!
Mons, in a knitted cap and a green waistcoat, floated out of the illuminated door of the austeria, carrying five clay mugs in each hand. Монс, в вязаном колпаке, в зеленом жилете, выплывал из освещенной двери аустерии, неся по пяти глиняных кружек в каждой руке. Above the mug is a cap of foam. Над кружкой — шапка пены. The evening is quiet and pleasant. Вечер тих и приятен. The stars are pouring out in the Russian sky, not, it is true, as bright and lush as in Thuringia, or Baden, or Württemberg - but one can live well under the Russian stars. Высыпают звезды в русском небе, не столь, правда, яркие, пышные, как в Тюрингии, или Бадене, или Вюртемберге, — но жить можно неплохо и под русскими звездами.
- Mons! — Монс! Tell us how Tsar Peter visited you. Расскажи-ка нам, как у тебя в гостях был царь Петр.
Mons sat down at the table with the good company, took a sip from someone else’s mug and, winking, said: Монс присаживался за стол к доброй компании, отхлебывал из чужой кружки и, подмигнув, рассказывал:
- Tsar Peter is a very curious man. — Царь Петр очень любопытный человек. He found out about the wonderful music box that stands in my dining room. Он узнал о замечательном музыкальном ящике, который стоит в моей столовой. My wife’s father bought this box in Nuremberg… Отец моей жены купил этот ящик в Нюрнберге…
“Oh yes, we all know your wonderful box,” the listeners confirmed, looking at each other and shaking their hanging tubes. — О да, мы все знаем твой прекрасный ящик, — подтверждали слушатели, взглянув друг на друга и помотав висячими трубками.
— I was a little scared when Lefort and Tsar Peter came into my dining room one day. — Я немного испугался, когда однажды в мою столовую вошли Лефорт и царь Петр. I didn’t know what to do... In such cases, the Russians kneel. Я не знал, как мне нужно поступать… В таком случае русские становятся на колени. I didn’t want to. Я не хотел. But the Tsar immediately asked me: “Where is your box?” Но царь сейчас же спросил меня: «Где твой ящик? I answered: “Here it is, Your Anointed Majesty.” » Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Then the Tsar said: “Johann, don’t call me Your Anointed Majesty, I’m tired of it at home, but call me as if I were your friend.” Тогда царь сказал: «Иоганн, не зови меня ваше помазанное величество, мне это надоело дома, но зови меня, как будто я твой друг». And Lefort said: “Oh yes, Mons, we will all call him Herr Peter.” И Лефорт сказал: «О да, Монс, мы все будем звать его — герр Петер». And the three of us laughed for a long time at this joke. И мы втроем долго смеялись этой шутке. After that I called my daughter Anchen and told her to wind up the box. После этого я позвал мою дочь Анхен и велел ей завести ящик. Usually we wind it up only once a year, on Christmas Eve, because it is a very valuable box. Обыкновенно мы заводим его только раз в году, в сочельник, потому что это очень ценный ящик. Anchen looked at me - and I said: "Never mind, wind it up." Анхен посмотрела на меня — и я сказал: «Ничего, заводи». And she wound it up - the gentlemen and ladies danced, and the birds sang. И она завела его, — кавалеры и дамы танцевали, и птички пели. Peter was surprised and said: "I want to see how it works." Петер удивился и сказал: «Я хочу посмотреть, как он устроен». I thought: "The music box is missing." Я подумал: «Пропал музыкальный ящик». But Anchen is a very smart girl. Но Анхен — очень умная девочка. She made a beautiful bow and said to Peter, and Lefort translated for him in Russian. Она сделала красивый поклон и сказала Петеру, и Лефорт перевел ему по-русски. Anchen said: "Your Majesty, I can sing and dance too, but alas, if you wish to see what is inside me, why I sing and dance, my poor heart will probably be broken after that ..." Having translated these words, Lefort laughed, and I laughed loudly, and Anchen laughed like a silver bell. Анхен сказала: «Ваше величество, я тоже умею петь и танцевать, но, увы, если вы пожелаете посмотреть, что внутри у меня, отчего я пою и танцую, — мое бедное сердце наверное после этого будет сломано…» Переведя эти слова, Лефорт засмеялся, и я громко засмеялся, и Анхен смеялась, как серебряный колокольчик. But Peter did not laugh, he blushed like bull's blood and looked at Anchen as if she were a little bird. Но Петер не смеялся, — он покраснел, как бычья кровь, и глядел на Анхен, будто она была маленькой птичкой. And I thought: "Oh, this young man has a thousand devils inside him." И я подумал: «О, у этого юноши сидит внутри тысяча чертей». Anchen also blushed and ran away with tears in her blue eyes... Анхен тоже покраснела и убежала со слезами на своих синих глазах…
Mons snorted and took a sip from someone else's mug. Монс засопел и отхлебнул из чужой кружки. He had a wonderful and touching way of telling stories. Он чудно и трогательно умел рассказывать истории. A pleasant night breeze stirred the tassels on the knitted caps of his interlocutors. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки на вязаных колпаках у собеседников. Anchen appeared in the illuminated doorway, raised her innocent eyes to the stars, sighed happily and disappeared. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные глаза к звездам, счастливо вздохнула и исчезла. Smoking their pipes, the visitors said that God had sent Johann Mons a good daughter. Раскуривая трубки, посетители говорили, что бог послал Иоганну Монсу хорошую дочь. Oh, such a daughter will bring wealth to the house. О, такая дочь принесет в дом богатство. A bearded and red-haired, powerfully built blacksmith, Garrit Kist, a Dutchman from Zaandam, said: Бородатый и красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, родом из Заандама, сказал:
“I see that if we approach the matter wisely, we can extract much benefit from the young king.” — Я вижу, — если с умом взяться за дело, — из молодого царя можно извлечь много пользы.
Old Ludwig Pfeffer, the watchmaker, answered him: Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:
- Oh no, that's a poor hope. — О нет, на это плохая надежда. Tsar Peter has no power... Empress Sophia will never let him reign. У царя Петра нет силы… Правительница Софья никогда не даст ему царствовать. She is a cruel and decisive woman... Now she is gathering two hundred thousand troops to fight the Crimean Khan. Она — жестокая и решительная женщина… Теперь она собирает двести тысяч войска воевать крымского хана. When the army returns from Crimea, I will not bet even ten pfennigs for the Tsar... Когда войско вернется из Крыма, я не поставлю за царя и десяти пфеннигов…
“You are wrong to reason like that, Ludwig Pfeffer,” Mons answered him. “General Theodor von Sommer, who was recently simply Sommer, has told me more than once… (Mons opened his mouth and burst into laughter, and everyone laughed at his joke. — Напрасно вы так рассуждаете, Людвиг Пфефер, — ответил ему Монс, — не раз мне рассказывал генерал Теодор фон Зоммер, который недавно был просто — Зоммер… (Монс раскрыл рот и захохотал, и все засмеялись его шутке.) More than once he told me: “Wait, give us a year or two, Tsar Peter will have two battalions of such an army that the French king or Prince Maurice of Saxony himself will not be ashamed to command them…” That’s what Sommer said… ) Не раз он мне говорил: «Погодите, дайте нам год или два сроку, у царя Петра будет два батальона такого войска, что французский король или сам принц Морис Саксонский не постыдятся ими командовать…» Вот что сказал Зоммер…
“Oh, that’s good,” the interlocutors said and exchanged significant glances. — О, это хорошо, — проговорили собеседники и значительно переглянулись.
Such conversations took place in the evenings on the swept area in front of the door of Johann Mons's austerity. Такие беседы бывали по вечерам на подметенной площадке перед дверью аустерии Иоганна Монса.
In the vaulted chambers of the Palace Prikaz it’s hot and stuffy – hang up your axe. В сводчатых палатах Дворцового приказа — жара, духота, — топор вешай. At the long tables the scribes, heads bowed, hair hanging over their eyes, squeak with their pens. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив волосы на глаза, скрипят перьями. There are flies in the ink. В чернилах — мухи. Flies stick to lips, to wet noses. На губы, на мокрые носы липнут мухи. The clerk has eaten his fill of pies, sits on a bench, dozing. Дьяк наелся пирогов, сидит на лавке, в дремоте. The scribe, Ivan Vaskov, copies from a sheet of paper into a book. Писец, Иван Васков, перебеляет с листа в книгу.
“…by decree of the great sovereigns, German clothing was made for the chambers of him, the great sovereign, tsar and grand duke Peter Alekseevich, autocrat of all Great and Little and White Russia, and for this purpose goods were taken from General Franz Lefort: two tines of gold - paid one ruble, 13 altyns, 2 dengi, and nine dozen buttons at six altyns a dozen, and for the undercoat - 6 dozen buttons at 2 altyns, 4 dengi a dozen, and silk and linen for 10 altyns, and false hair - three rubles…” «…по указу великих государей сделано немецкое платье в хоромы к нему, великому государю, царю и великому князю Петру Алексеевичу всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, а к тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: две цевки золота, — плачено один рубль, 13 алтын, 2 деньги, да девять дюжин пуговиц по шести алтын дюжина, да к исподнему кафтану — 6 дюжин пуговиц по 2 алтына, 4 деньги дюжина, да шелку и полотна на 10 алтын, да накладные волосы — три рубля…»
Vaskov blew on the fly and raised his dull eyelids. Дунув на муху, Васков поднял осовелые веки.
- Hey, Petrukha, how do you spell "false hair" - with a capital letter or a lowercase letter? — Слышь, Петруха, а «волосы накладные» как писать — с прописной буквы али с малой?
The clerk sitting opposite, after thinking, answered: Напротив сидящий подьячий, подумав, ответил:
— Write with a small one. — Пиши с малой.
— Doesn’t this junior sovereign have any hair of his own? — Волос у него, что ли, нет своих, у младшего государя-то?
- And you - look - for such words... — А ты — смотри — за такие слова…
Bending his head to the left to write more easily, Vaskov quietly burst into laughter – it seemed so strange to him that the Tsar in the German settlement was buying hair from German women, paying three rubles for such rubbish. Нагнув голову влево, чтобы ловчее писать, Васков тихо закис от смеха, — уж очень чудно казалось ему, что государю в немецкой слободе от немок покупают волосы, платят три рубля за такую дрянь.
- Petrukha, where will he hang this hair? — Петруха, куда же он эти волосы навесит?
- It is the sovereign’s will, he will hang it wherever he wants. — На это его государева воля, — куда захочет, туда и навесит. And if you keep asking, I’ll complain to the clerk… А будешь еще спрашивать, дьяку пожалуюсь…
The clerk was also overcome by flies. Дьяка тоже одолели мухи. Taking out a silk handkerchief, he waved it around himself, wiped his face and goatee. Вынув шелковый платок, помахал он вокруг себя, вытер лицо и козлиную бороду.
- Hey, go to sleep! — Э-эй, спите! - he shouted lazily. — лениво прикрикнул он. - Are you scribes, are you sub-clerks? — Разве вы писцы, разве вы подьячие? You would rather eat up government money for free. Все бы вам даром жрать казенные деньги. There is no fear of you, you have forgotten God, you useless thugs... I will lash the whole order with a whip - you will know how to work sparingly... And you will never have enough ink, and there is a ton of paper... Thunder strike you, Herod's tribe... Страху нет на вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру весь приказ батогами, — будете знать, как работать с бережением… И чернил на вас не напасешься, и бумаги прорва… Гром вас порази, племя иродово…
The clerk waved his handkerchief listlessly and dozed off again. Вяло махнув платком, дьяк опять задремал. A dull time had arrived – no petitioners, no gifts. Скучное настало время — ни челобитчиков, ни даров. Moscow was empty – the strelets, the boyars’ children, the landowners, all had gone on campaign to the Crimea. Москва опустела, — стрельцы, дети боярские, помещики, все ушли в поход, в Крым. Only flies and dust, and petty government affairs. Только — мухи да пыль, да мелкие казенные дела.
- Petrukha, I could use some kvass right now! — Петруха, квасу бы сейчас выпить! - Vaskov said and, looking back at the clerk, stretched and twisted so that his rotten caftan split under his arms. — проговорил Васков и, оглянувшись на дьяка, потянулся, вывернулся, так что гнилой кафтанец треснул у него под мышками. - In the evening I'll go to a widow, I'll drink some kvass. — Вечером пойду к одной вдове, вот напьюсь квасу. - Shaking his head, he began to write again: — Мотнув башкой, он опять принялся писать:
“...by decree of the «…по указу в. city г. central ц. and и в. commander к. Peter Alekseevich of all V. Петра Алексеевича всея В. and M. и М. and B. и Б. R. Р. the autocrat was ordered to send to the village of Kolomenskoye to him the самодержца велено прислать в Село Коломенское к нему в. city г. central ц. and и в. commander к. of all V. всея В. and M. и М. and B. и Б. R. Р. the autocrat the solicitor grooms - Yakim Voronin, Sergei Bukhvostov, Danila Kartin, Ivan Nagibin, Ivan Ievlev, Sergei Chertkov and Vasily Bukhvostova. самодержцу стряпчих конюхов — Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова да Василия Бухвостова. The aforementioned grooms were ordered to be taken up as toy gunners and given salaries - five rubles per person, five quarters of rye bread, and oats too..." Упомянутых стряпчих конюхов велено взять наверх в потешные пушкари и учинить им оклады — денег по пяти рублев человеку, хлеба по пяти четвертей ржи, овса тож…»
- Petrukha, this is happiness for people... — Петруха, вот людям счастье…
“Who’s still talking, hey, you stalwart dogs,” the clerk threatened, half asleep. — Кто еще разговаривает, э-эй, кобели стоялые, — в полусне пригрозил дьяк.
The German dress and wig were accepted by the steward Vasily Volkov against a receipt and carefully carried to the sovereign's bedroom. Немецкое платье и парик принял под расписку стольник Василий Волков и с бережением отнес в государеву спальню. It was just getting light, and Peter had already jumped up from the bench where he had been sleeping on a felt mat under his sheepskin coat. Еще только светало, а Петр уже вскочил с лавки, где спал на кошме под тулупчиком. He grabbed the first wig and tried it on - it was too tight! За парик он схватился за первое, примерил, — тесно! - he wanted to cut his dark curls with scissors - Volkov barely begged him not to do this - but still managed to do it - he put on the wig and grinned in the mirror. — хотел ножницами резать свои темные кудри, — Волков едва умолил этого не делать, — все-таки добился — напялил парик и ухмыльнулся в зеркало. This time he washed his hands with soap, cleaned the dirt from under his nails, and quickly dressed in new clothes. Руки он в этот раз вымыл мылом, вычистил грязь из-под ногтей, торопливо оделся в новое платье. He tied a white scarf around his neck, as Lefort had taught him, and a white silk scarf on his hips over his spread-out caftan. Подвязал, как его учил Лефорт, шейный белый платок и на бедра, поверх растопыренного кафтана, шелковый белый же шарф. Volkov, serving him, He was amazed: it was not Peter’s custom to fuss with clothes. Волков, служа ему, дивился: не в обычае Петра было возиться с одеждой. He gritted his teeth as he tried on the narrow shoes. Примеряя узкие башмаки, он заскрежетал зубами. They called the servant, Styopka the Bear, a tall fellow, to break in the shoes. Styopka, having driven his big feet into them, ran up and down the stairs like a stallion. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, чтобы разбить башмаки, — Степка, вколотив в них ножищи, бегал по лестницам, как жеребец. At nine o’clock (according to the new time reckoning), Nikita Zotov arrived to call for early mass. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никита Зотов — звать к ранней обедне. Peter answered impatiently: Петр ответил нетерпеливо:
— Tell mother, I have urgent state business... I'll pray alone. — Скажи матушке, — у меня-де государственное дело неотложное… Один помолюсь. Yes, that's it, come back yourself, and at a trot, listen... Да — вот что — сам-то возвращайся, да рысью, слышь…
He suddenly threw back his head and laughed, as always, as if he was forcing the laughter out of himself. Он вдруг закинул голову и засмеялся, как всегда, будто вырывая из себя смех. Nikita realized that the Tsar had again come up with some joke, which he had been taught well in the German settlement. Никита понял, что царь опять придумал какую-нибудь шутку, которым изрядно учили его в немецкой слободе. But he meekly submitted, ran away in his soft boots and soon returned, knowing himself that it was to his own misfortune. Но — кротко покорился, убежал в мягких сапожках и скоро вернулся, сам зная, что — себе на горе. And so it happened. Так и вышло. Peter, rolling his eyes, ordered him: Петр, вращая глазами, приказал ему:
- You will go as a great ambassador from the Hellenic god Bacchus to bow to the birthday boy. — Поедешь великим послом от еллинского бога Бахуса — бить челом имениннику.
“Yes, Tsar Peter Alekseevich,” Zotov answered earnestly. — Слушаю, государь Петр Алексеевич, — истово ответил Зотов. Immediately, as instructed, he put on an inside-out hare fur coat, a bast on his head, a wreath of bath brooms on top, and took a bowl in his hands. Тут же, как было указано, надел он на себя вывернутую заячью шубу, на голову — мочалу, поверх венок из банного веника, в руки взял чашу. To avoid unnecessary conversations with his mother, Peter left the palace through the back door and ran to the stable yard. Чтобы не было лишних разговоров с матушкой, Петр вышел из дворца черным ходом и побежал на конюшенный двор. There, the entire servants were laughing and catching four huge boars. Там вся дворня со смехом ловила четырех здоровенных кабанов. Peter rushed to help, shouting, fighting, fussing. Петр кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. The boars were caught, harnesses were put on the lying ones, and they were harnessed to a low golden carriage on carved wheels (a groom’s gift from the late Alexei Mikhailovich; Natalya Kirillovna ordered that it be protected more than the eye). Кабанов поймали, на лежачих надели шлеи, впрягли в золотую низенькую карету на резных колесах (жениховский подарок покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала беречь пуще глаза). Stables The clerk, his lips trembling, looked at such devastation and outrage. Конюшенный дьяк с трясущимися губами гляделна такое разорение и бесчинство. To the whistling and laughter of the servants, Nikita Zotov was pushed into the carriage. Под свист и хохот дворни в карету впихнули Никиту Зотова. Peter sat on the box, Volkov, with a sword and a tricorn hat, walked ahead, throwing carrots and turnips to the boars. Петр сел на козлы, Волков, при шпаге и в треугольной шляпе, пошел впереди, кидая кабанам морковь и репу. The groom was lashed from the sides with whips. Конюха с боков стегали кнутами. They went to Kukui. Поехали на Кукуй.
At the gates of the settlement they were met by a crowd of foreigners. У ворот слободы их встретила толпа иноземцев. “Good, good, very funny,” they shouted, clapping their hands, “you can burst with laughter.” «Хорошо, хорошо, очень весело, — закричали они, хлопая в ладоши, — можно лопнуть от смеха». Peter, red, with a clenched mouth, with an angry face, sat at attention on the box. Петр, красный, с сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел на козлах. The whole settlement came running. Сбегалась вся слобода. They laughed, holding their sides, pointing their fingers at the tsar and at the bast head in the carriage - Zotov, half dead from fear. Хохотали, держась за бока, указывали пальцами на царя и на мочальную голову в карете — полумертвого от страха Зотова. The pigs jerked in different directions, tangled the harness. Свиньи дергали в разные стороны, спутали сбрую. Suddenly Peter snatched the whip from the groom and furiously lashed at the pigs. Внезапно Петр вырвал у конюха кнут и бешено застегал по свиньям. Squealing, they carried the carriage away... Someone was knocked down, someone fell under the wheels, the women grabbed children. Завизжав, они понесли карету…Кого-то сбили с ног, кто-то попал под колеса, женщины хватали детей. Peter, standing, kept whipping, crimson, with the flared nostrils of his short nose. Петр, стоя, все стегал, — багровый, с раздутыми ноздрями короткого носа. His round eyes were red, as if he was holding back tears. Круглые глаза его были красны, будто он сдерживал слезы.
At Lefortovo's yard, the groom somehow managed to knock down a pig team and turn it through the open gate. У Лефортова двора конюха кое-как сбили свиную упряжку, своротили в раскрытые ворота. The birthday boy, Lefortovo, ran across the yard, waving his cane and hat. По двору бежал именинник — Лефорт, махая тростью и шляпой. Behind him were the colorfully dressed guests. За ним — пестро разодетые гости. Pyotr awkwardly jumped off the box and pulled Zotov out of the carriage by the collar. Петр неуклюже соскочил с козел и за воротник вытащил из кареты Зотова. Still looking furiously into Lefortovo's eyes, as if afraid to see someone in the crowd, he said in a breathless voice: Все еще бешено глядя в глаза Лефорту, будто боясь увидеть в толпе кого-то, — проговорил задыхающимся голосом:
"Mein lieber general, he brought a great ambassador with great vivat from the Hellenic god Bacchus..." A large sweat appeared on his face, he licked his lips and, still looking into her eyes, with difficulty: "Mit herzlichen grus... That is, he bows... He sends pigs and a carriage as a gift..." Still convulsively holding Zotov, he whispered: "Fall on your knees, bow..." — Мейн либер генерал, привез великого посла с великим виватом от еллинского бога Бахуса… — Крупный пот выступил на лице его, облизнул губы и все еще глядя в глаза, с трудом: — Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней и карету в подарок шлет… — Все еще судорожно держа Зотова, шепотом: — Вались на колени, кланяйся…
Beautiful, in pink velvet, in lace, powdered and perfumed, Lefort immediately understood everything... Raising his hands high, he clapped his hands, burst into cheerful laughter and, turning first to Peter, then to the guests, said: Прекрасный, в розовом бархате, в кружевах, напудренный и надушенный Лефорт все сразу понял… Подняв высоко руки, захлопал в ладоши, залился веселым смехом и, поворачиваясь то к Петру, то к гостям, сказал:
- What a wonderful joke, I have never seen a funnier joke... We thought to teach him funny jokes, but he will teach us to joke... Hey, musicians, a march in honor of Bacchus's ambassador... — Вот прекрасная шутка, — веселее шутки не приходилось видеть… Мы думали поучить его забавным шуткам, но он поучит нас шутить… Эй, музыканты, марш в честь бахусова посла…
Behind the lilac bushes, drums and kettledrums began to beat, and trumpets began to play. За кустами сирени ударили в барабаны и литавры, заиграли трубы. Peter's shoulders slumped, and the crimson color drained from his face. У Петра опустились плечи, сошла багровая краска с лица. He threw himself back and laughed loudly. Закинувшись, он шумно засмеялся. Lefort took him by the arm. Лефорт взял его под руку. Then Peter glanced at the guests and saw Anchen, smiling at him with her gleaming teeth. Тогда Петр обежал глазами гостей и увидел Анхен, — она улыбалась ему блестящими зубками. She was naked to the shoulders, as if she were emerging from a lush, rose-colored dress to meet him. По плечи голая, точно высунулась навстречу ему из пышного, какроза, платья.
Again a wild embarrassment seized him by the throat. Опять дикое смущение схватило его за горло. He walked ahead of the guests, next to Lefort, towards the house, lifting his legs like a crane. Он шел впереди гостей, рядом с Лефортом, к дому, по-журавлиному поднимая ноги. On the landing by the porch stood the singers in crimson Russian shirts. На площадке у крыльца стояли песельники в пунцовых русских рубашках. They began a dance with a whistle. Они хватили с присвистом плясовую. One, blue-eyed, impudent, jumped out and with the verdict: “Ay, dudu-dudu-dudu,” - went squatting, beating out a drum with his horseshoes, clicking his palms on the sand, with a somersault, with a flight, spun like a top: “And - eh - you! Один, синеглазый, наглый, выскочил и с приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», — пошел вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями по песку, с перевертом, с подлетом, завертелся юлой: «И — эх — ты! ” »
- Oh yes Alexashka! — Ай да Алексашка!
Violins, violas, oboes and timpani played old German songs, Russian dances, ceremonial minuets, and cheerful English songs in the choir loft. Скрипка, альты, гобои и литавры играли на хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Tobacco smoke swirled in the rays of light that beat through the round windows of the two-story hall. Табачный дым клубился в лучах, бивших сквозь круглые окошки двухсветной залы. The tipsy guests let out such words that the girls flared up like dawns, rosy-cheeked beauties with lush, barrel-like panniers and heavy slaps, laughed like crazy. Захмелевшие гости отпускали такие словечки, что девицы вспыхивали, как зори, румяные красавицы с пышными, как бочки, фижмамии тяжелыми шлёпами, хохотали, как сумасшедшие. For the first time, Peter sat at a table with women. В первый раз Петр сидел за столом с женщинами. Lefort offered him aniseed. Лефорт поднес ему анисовой. For the first time, Peter tried something intoxicating. В первый раз Петр попробовал хмельного. Aniseeded poured like flame into his veins. Анисовая полилась пламенем в жилы. He looked at the laughing Anchen. Он глядел на смеющуюся Анхен. From the music in him everything was dancing, his neck was swelling. От музыки в нем все плясало, шея раздувалась. Clenching his jaws, he broke through the still dark, cruel desires within himself. Стиснув челюсти, он ломал в себе еще темные ему, жестокие желания. He didn’t hear what the guests were shouting over the noise, holding out their glasses to him... Anchen’s teeth sparkled slyly, she didn’t take her seductive eyes off him... Не слышал, что за шумом кричали гости, протягивая к нему стаканы… У Анхен лукаво сверкали зубы, она не сводила с него прельстительных глаз…
The feast dragged on as if the day would never end. Пир все тянулся, будто день никогда не кончится. Watchmaker Pfeffer stuck his long, carrot-like nose into his snuffbox and began to sneeze, tearing off his wig and waving it over his bald head. Часовщик Пфефер сунул длинный, как морковь, нос в табакерку и принялся чихать, сорвав с себя парик, взмахивал им над лысым черепом. It was hilarious, how funny it was! Умора, как это было смешно! Peter swayed, knocking over the dishes around him with his long arms. Петр раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду вокруг себя. His arms seemed so long—he only had to reach across the table to run his fingers through Anchen’s hair, squeeze her head, and taste her laughing mouth with his lips… And again his neck swelled, and darkness clouded his eyes. Руки до того казались длинны, — стоит потянуться черезстол, и можно запустить пальцы в волосы Анхен, сжать ее голову, губами испытать ее смеющийся рот… И опять у него раздувалась шея, тьма застилала глаза.
When the sun sank behind the mills and a cool breeze blew through the open windows, Lefort offered his hand to the eight-pood miller's wife, Frau Schimmelpfenig, and walked with her in a minuet. Когда солнце склонилось за мельницы и в раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, фрау Шимельпфениг, и пошел с нею в менуэте. With a rounded motion of his hand, he shook his locks sprinkled with gold powder, curtsied and bowed, languidly rolling his eyes. Округло поводя рукой, он встряхивал обсыпанными золотой пудрой локонами, приседал и кланялся, томно закатывал глаза. Frau Schimmelpfenig, satisfied and happy, floated in enormous skirts, like a forty-gun ship, decorated with flags. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная и счастливая, плыла в огромных юбках, как сорокапушечный корабль, разукрашенный флагами.
All the guests followed this couple from the hall to the garden, where the birthday boy’s monograms were drawn in flowers in the flower beds, the bushes and trees were tied with bows with flowers made of gold and silver paper, and the paths were divided by checkerboard squares… За этой парой двинулись все гости из залы в огород, где в клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты и деревца перевязаны бантами с цветами из золотой и серебряной бумаги и дорожки разделены шахматными квадратами…
After the minuet, they started a cheerful country dance. После менуэта завели веселый контрданс. Peter stood to the side, biting his nail. Петр стоял в стороне, грыз ноготь. Several times the ladies, curtsying low in front of him, invited him to dance. Несколько раз дамы, низко присев перед ним, приглашали танцевать. He shook his head, muttering: “I don’t know how, no, I can’t…” Then Frau Schimelpfenig, accompanied by Lefort, handed him a bouquet - this meant that he was chosen as the king of dancing. Он мотал головой, бурча:«Не умею, нет, не могу…» Тогда фрау Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, — это означало, что его выбирали в короли танцев. It was impossible to refuse. Отказаться было нельзя. He glanced sideways at Lefort’s cheerful, but firm eyes and convulsively grabbed the lady by the hand. Он покосился на веселые, но твердые глаза Лефорта и судорожно схватил даму за руку. Lefort, on tiptoe with his turned-out legs, rushed to Anchen and stood with her opposite Peter for the country dance figure. Лефорт на цыпочках вывернутых ног помчался к Анхен и стал с ней напротив Петра для фигуры контрданса. Anchen, holding a handkerchief in her lowered hands, looked as if asking for something. Анхен, держа в опущенных руках платочек, глядела, точно просила о чем-то. Deafeningly The copper of the kettledrums clanged, the drum boomed, the violins and trumpets began to sing, and cheerful music rushed into the evening sky, frightening the bats. Оглушительно звякнула медь литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая музыка понеслась в вечереющее небо, пугая летучих мышей.
And again, like earlier with the pigs, everything went wrong for him, it became hot, crazy. И опять, как давеча со свиньями, у него все сорвалось, стало жарко, безумно. Lefort shouted: Лефорт кричал:
— Figure one! — Фигура первая! The ladies advance and retreat, the gentlemen twirl the ladies! Дамы наступают и отступают, кавалеры крутят дам!
Peter grabbed Frau Schimmelpfenig by the sides and spun her around so that her robe, slap, and farthingale swirled around in a whirlwind. Схватив фрау Шимельпфениг за бока, Петр завертел ее так, что роба, шлёп и фижмы закрутились вихрем. "Oh, mein Gott!" «Ох, мейн готт! gasped the miller's wife. » — только ахнула мельничиха. Leaving her, he began to dance, as if the music itself were pulling him by the arms and legs. Оставив ее, он заплясал, точно сама музыка дергала его за руки и ноги. With his mouth pressed shut and his nostrils flared, he performed such leaps and jumps that the guests clutched their stomachs, looking at him. Со сжатым ртом и раздутыми ноздрями, он выделывал такие скачки и прыжки, что гости хватались за животы, глядя на него.
“The third figure,” shouted Lefort, “the ladies are changing gentlemen!” — Третья фигура, — кричал Лефорт, — дамы меняют кавалеров!
Anchen's cool little hand fell on his shoulder. Прохладная ручка Анхен легла на его плечо. Peter immediately shrank back, the riot died down. Петр сразу поджался, буйство затихло. He was trembling slightly. Он мелко дрожал. And his legs were already carrying him, spinning along with Anchen, light as a feather. И ноги уже сами несли его, крутясь вместе с легкой, как перышко, Анхен. The lights of the bowls, lit by a gunpowder thread, flitted between the trees. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. A rocket hissed angrily and soared. Сердито шипя, взвилась ракета. Two fiery cords were reflected in Anchen's eyes. Два огненных шнурочка отразились в глазах Анхен.
“Ah,” she whispered in a thin voice. — Ах, — шепнула она тоненьким голосом. “Ah, this is wonderful, beautiful!” — Ах, это чудно, красиво!... “Ah, Peter, you dance beautifully… Ах, Петер, вы прекрасно танцуете…
Rockets rose from all corners of the garden. Со всех концов сада поднимались ракеты. Fiery wheels spun, banners lit up. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Buraks burst like cannons, swarmers crackled, sparkling fountains rained down. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Twilight was covered with gunpowder smoke. Сумерки затягивало пороховым дымом. Was it not a dream that I had in the dreary boredom of the Preobrazhensky Palace? Не сон ли то привиделся в тоскливой скуке Преображенского дворца? The rowdy Lefort raced past with a lady as tall as a soldier. Мимо скачками с высокой, как солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. “Cupid pierces hearts with arrows!” «Купидон стрелами пронзает сердца! he shouted to Peter. » — крикнул он Петру. Anchen, heated up from dancing, smelled of fresh charm. От разгоряченной от танцев Анхен пахло свежей прелестью. “Oh, Peter, I'm tired,” she moaned even more thinly, hanging on his arm. «Ах, Петер, я устала», — еще тоньше простонала она, повисая на его руке. A thunderbolt exploded over their heads. The shvermer, fiery snakes illuminated the girl's wonderful face, haggard with fatigue. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся от усталости чудное лицо девушки. Not knowing how to do it, Peter grabbed her by the bare shoulders, closed his eyes and felt the wet touch of her lips. Не зная, как это делается, Петр обхватил ее за голые плечи, зажмурился и почувствовал влажное прикосновение ее губ. But they only slid. Но они только скользнули. Anchen tore herself from his hands. Анхен вырвалась из рук. Hundreds of snakes burst into flames with a furious crackle. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Anchen disappeared. Анхен исчезла. A hare fur coat and the bast head of Bacchus's ambassador emerged from a cloud of smoke. Из облака дыма вылезла заячья шуба и мочальная голова бахусова посла. Completely drunk, Nikita Zotov, still with a cup in his hand, wandered along, muttering all sorts of nonsense... He stopped and staggered. Вконец пьяный, Никита Зотов, все еще с чашей в руке, брел, бормоча всякую чушь… Остановился, зашатался.
“Son, drink,” he said, and handed Peter the cup. — Сынок, выпей, — и подал Петру чашу. “Drink, we’re lost anyway… We’ve ruined our souls, we’ve broken our fast.” — Пей, все равно пропали мы с тобой… Душу погубили, оскоромились. Drink to the bottom, your royal majesty, of all Great and Small… Пей до дна, твое царское величество, всея Великия и Малыя…
He wanted to threaten someone and fell into a bush. Он хотел погрозить кому-то и повалился в куст. Peter threw away the cup he had drunk. Петр бросил выпитую чашу. Joy spun inside him like a firework wheel. Радость крутилась в нем фейерверочным колесом.
- Ankhen! — Анхен! - he shouted. — крикнул он. He ran... Побежал…
The illuminated windows of the house, the lights of the bowls, the banners floated around. Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. He grabbed his head and spread his legs wide. Он схватился за голову, широко раздвинул ноги.
“Come on, I’ll show you where she is,” a wheedling voice spoke into my ear from behind. — Идем, я покажу, где она, — проговорил сзади в ухо вкрадчивый голос. It was the singer in a crimson shirt, Aleksashka Menshikov with piercing eyes. Это был песельник в пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков с пронзительными глазами. “The girl went home…” — Девка домой пошла…
Silently, Peter ran after him somewhere into the darkness. Молча Петр побежал за ним куда-то в темноту. They climbed over the fence, ran into dogs, through the hedges, and ran out into the square to the mill in front of the austeria. Перелезли через забор, нарвались на собак, через изгороди, выскочили на площадь к мельнице перед аустерией. A long window was lit up above. Наверху светилось длинное окошко. Alexashka whispered: Алексашка — шепотом:
- She's there. — Она там. - And he threw sand at the glass. — И бросил в стекло песком. The window opened, Anchen leaned out, - a scarf on her shoulders, her whole head in paper horns. Окно раскрылось, высунулась Анхен, — на плечах платок, вся голова в рожках из бумаги.
“Who’s there?” — Кто там? she asked in a thin voice, looked closely, saw Peter, and shook her head. “You can’t… Go to bed, Herr Peter…” — спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: — Нельзя… Идите спать, герр Петер…
She looked even cuter in those horns. Еще милее была она в этих рожках. She slammed the window and lowered the lace curtain. Захлопнула окно и опустила кружевную занавеску. The light went out. Свет погас.
“The girl is being careful,” whispered Alexashka. — Сторожится девка, — прошептал Алексашка. He looked closely and, tightly hugging Peter by the shoulders, led him to the bench. Вгляделся и, крепко обняв Петра за плечи, повел к лавке. “You better sit down... I’ll get the horses. — Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Will you be able to ride there?” Верхом-то доедешь?
When he returned, leading two saddled horses by the bridle, Peter was still sitting hunched over, with his clenched fists resting on his knees. Когда он вернулся, ведя в поводу двух оседланных лошадей, Петр все так же сутуло сидел, положив стиснутые кулаки на колени. Alexashka looked into his face: Алексашка заглянул ему в лицо:
— Have you been drinking or something? — Ты выпил, что ли? — Peter did not answer. — Петр не ответил. Aleksashka helped him into the saddle, easily jumped up himself and, holding him, rode out of the village at a walk. Алексашка помог ему сесть в седло, легко вскочил сам и, придерживая его, шагом выехал из слободы. Fog spread over the meadows. Над лугами стелился туман. The autumn stars spread out luxuriantly. Пышно раскинулись осенние звезды. Roosters were already crowing in Preobrazhenskoye. В Преображенском уже кричали петухи. Peter's icy hand, clutching Aleksashka's shoulder, froze, as if lifeless. Ледяная рука Петра, вцепившись в Алексашкино плечо, застыла, как неживая. Near the palace, he suddenly arched his back, began to throw himself back, grabbed Aleksashka by the neck, and pressed himself against him. Около дворца он вдруг выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку за шею, прижался к нему. The horses stopped. Лошади остановились. There was a whistling sound in his chest, and his bones cracked. У него свистело в груди, и кости трещали.
“Hold me, hold me tighter,” he said hoarsely. — Держи меня, держи крепче, — хриповато проговорил он. After a short time, his hands weakened. Через небольшое время руки его ослабли. He sighed with a groan: “Let’s go… Just don’t go… Let’s lie down together…” Вздохнул со стоном: — Поедем… Не уходи только… Ляжем вместе…
Volkov jumped up at the porch. У крыльца подскочил Волков.
— Your Majesty! — Государь! Yes, my Lord... And we... Да, господи… А мы-то…
The stewards and grooms came running. Подбежали стольники, конюхи. Peter kicked this pile from above, climbed down himself and, without letting go of Alexashka, went into the chambers. Петр сверху пхнул ногой в эту кучу, слез сам и, не отпуская Алексашку, пошел в хоромы. In the dark passageway, an old woman crossed herself and began to rustle – he pushed her. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, — он толкнул ее. Another, like a rat, scurried under the stairs. Другая, как крыса, шмыгнула под лестницу.
“You disgusting whisperers, may you be torn apart,” he muttered. — Постылые, шептуньи, чтоб вас разорвало, — бормотал он.
In the bedchamber, Aleksashka took off his shoes and caftan. В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Peter lay down on the felt mat and told Aleksashka to lie down next to him. Петр лег на кошму, велел Алексашке лечь рядом. He leaned his head against his shoulder. Прислонил голову ему к плечу. After a pause, he said: Помолчав, сказал:
- You will be a chamberlain... In the morning, tell the clerk, he will write the decree... It was fun, oh, fun... Mein lieber Gott. — Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, — указ напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.
After a while he sobbed like a child and fell asleep. Спустя немного времени он всхлипнул по-ребячьи и заснул.
Chapter Three Глава третья
All winter the noble militia was gathering. Всю зиму собиралось дворянское ополчение. It was difficult to bring landowners from the rural wilderness. Трудно было доставить помещиков из деревенской глуши. The great voivode Vasily Vasilyevich Golitsyn sent out threatening decrees, threatening disgrace and ruin. Большой воевода Василий Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой и разорением. The landowners were in no hurry to get off the warm stoves: “What a dream it was to fight in Crimea. Помещики не торопились слезать с теплых печей: «Эка взбрело — воевать Крым. Thank God, we have eternal peace with the khan, we pay a reasonable tribute, why bother the nobles in vain. Слава богу, у нас с ханом вечный мир, дань платим не обидную, чего же зря дворян беспокоить. That’s the thing with the Golitsyns - they want to gain honor on someone else’s back…” They cited illness, poverty, and said they were in trouble. То дело Голицыных, — на чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались на немочи, на скудость, сказывались в нетях. Others were mischievous - from boredom and idleness in the winter, all sorts of things come into their heads. Иные озорничали, — от скуки и безделья в зимнюю пору всякое взбредет в голову. Stolniks Boris Dolgoruky and Yuri Shcherbaty, unable to avoid the campaign, dressed the warriors in black clothes and themselves on black horses, all in black, as if risen from the grave, arrived at the army, - they scared everyone half to death. Стольники Борис Долгорукий и Юрий Щербатый, невмочь уклониться от похода, одели ратников в черное платье и сами на вороных конях, все в черном, как из могил восставшие, прибыли к войску, — напугали всех до полусмерти. “There will be trouble,” they said in the regiments, “they will not return alive from the campaign...” «Быть беде, — заговорили в полках, — живыми не вернуться из похода…»
Vasily Vasilyevich, enraged, wrote to Moscow to Fyodor Leontyevich Shaklovity, whom he had placed near Sophia: “Have mercy, obtain a decree against my offenders, so that they are ruined for this theft, sent into exile as elders forever, their villages distributed to the poor, so that they are subjected to such severity that everyone trembles…” Василий Васильевич, озлившись, написал в Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им возле Софьи: «Умилосердись, добейся против обидчиков моих указа, чтоб их за это воровство разорить, в старцы сослать навечно, деревни их неимущим раздать, — учинить бы им строгости такой образец, чтоб все задрожали…»
A decree was prepared, but out of kindness Vasily Vasilyevich forgave the mischief-makers who tearfully begged for mercy. Указ заготовили, но по доброте Василий Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. They had not yet managed to hush up the matter when a rumor spread through the army that at night a coffin had been thrown into the entryway of Prince Golitsyn. Не успели замять это дело, — пошел слух по войску, что ночью-де кизбе князя Голицына, в сени, подкинули гроб. People trembled, whispering about such a terrible thing. Дрожали люди, шепча про такое страшное дело. Vasily Vasilyevich, they say, got drunk that day and rushed into the dark entryway, chopping down the empty darkness with a saber. Василий Васильевич, говорят, в тот день напился пьян и кидался в темные сении саблей рубил пустую темноту. There were bad omens. Недобрые были знамения. Approaching convoys saw white wolves howling terribly on the steppe mounds. Подходившие обозы видали белых волков, страшно подвывавших на степных курганах. Horses fell from an unknown cause. Лошади падали от неизвестной причины. On a windy March night, a regimental goat in the convoy, many heard, cried out in a human voice: “Be "in trouble." В мартовскую ветреную ночь в обозе полковой козел, — многие слышали, — закричал человеческим голосом: «Быть беде». They wanted to stake the goat, but it ran off into the steppe. Козла хотели забить кольями, он порскнул в степь.
The snows melted, a sweet wind blew from the south, the vines along the banks of rivers and lakes turned green. Сбежали снега, с юга подул сладкий ветер, зазеленели лозники по берегам рек и озер. Vasily Vasilyevich walked around gloomier than a cloud. Василий Васильевич ходил мрачнее тучи. Unpleasant news came from Moscow, as if Mikhail Alegukovich Cherkassky, a close boyar of Tsar Peter, had begun to speak loudly in the Kremlin, and the boyars seemed to be leaning their ears to him - they were laughing at the Crimean campaign: “The Crimean Khan has stopped waiting for Vasily Vasilyevich in Crimea, in Constantinople, and throughout Europe they have given up on this campaign. Из Москвы шли нерадостные вести, будто в Кремле стал громко разговаривать Михаил Алегукович Черкасский, ближний боярин царя Петра, и бояре будто клонят к нему ухо, — над крымским походом смеются: «Крымский-де хан и ждать перестал Василия Васильевича в Крыму, в Цареграде, да и во всей Европе на этот поход рукой махнули. The Golitsyns are costing the Tsar’s treasury a lot…” Even Patriarch Joachim, the former intercessor for Vasily Vasilyevich, for no apparent reason threw out of the church in Barashi the vestments and caftans donated by Golitsyn and began serving in them. forbade. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Дажепатриарх Иоаким, бывший предстатель за Василия Васильевича, ни с того ни с сего выкинул из церкви на Барашах ризы и кафтаны, подаренные Голицыным, и служить в них запретил. Vasily Vasilyevich wrote anxious letters to Shaklovity, asking him to keep a watchful eye on Cherkassky and to make sure that the patriarch spent less time upstairs with Sophia... “And as for the boyars, they are eternally consumed by ancient greed; they are sorry to tear a penny away from themselves for a great cause...” Василий Васильевич писал Шакловитому тревожные письма о том, чтобы недреманным оком смотрел за Черкасским, да смотрел, чтобы патриарх меньше бывал наверху у Софьи… «А что до бояр, — то извечно их древняя корысть заела, на великое дело им жаль гроша от себя оторвать…»
Boring news was arriving from abroad. Скучные вести доходили из-за границы. The French king, from whom the great ambassadors, Yakov Dolgoruky and Yakov Myshetsky, asked for a loan of three million livres, did not give the money and did not even want to see the ambassadors. Французский король, у которого великие послы, Яков Долгорукий и Яков Мышецкий, просили взаймы три миллиона ливров, денег не дал и не захотел даже послов видеть. They wrote about the Dutch ambassador Ushakov that “he and his people had completely become thieves, they feasted and drank in many places and spoke many simple words, which caused dishonor to the royal majesties…” Писали про голландского посла Ушакова, что «он и люди его вконец заворовались, во многих местах они пировали и пили и многие простые слова говорили, отчего царским величествам произошло бесчестие…»
At the end of May, Golitsyn finally set out south with a hundred thousand troops and joined up with the Ukrainian hetman Samoylovich on the Samara River. В конце мая Голицын выступил наконец со стотысячным войском на юг и на реке Самаре соединился с украинским гетманом Самойловичем. The army moved slowly, dragging countless supply trains behind it. Медленно двигалось войско, таща за собой бесчисленные обозы. The towns ended, and the guards entered the steppes of the Wild Field. Кончились городки, и сторожи вошли в степи Дикого поля. The heat hung over the deserted plain, where people trudged shoulder-deep in grass. Зной стоял над пустынной равниной, где люди брели по плечи в траве. Vultures circled in the hot sky. Кружились стервятники в горячем небе. Mirages moved in waves across the distant land. По далекому краю волнами ходили миражи. The sunsets were short - yellow, green. Закаты были коротки — желты, зелены. The steppe was filled with the creaking of carts and the neighing of horses. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. The smoke from fires of dry manure smelled of eternal melancholy. Вековечной тоской пахнул дым костров из сухого навоза. Night fell quickly. Быстро падала ночь. Terrible stars blazed. Пылали страшные звезды. The steppe was empty - no roads, no paths. Степь была пуста — ни дорог, ни троп. The advance regiments went far ahead, without meeting a living soul. Передовые полки уходили далеко вперед, не встречая живой души. Apparently, the Tatars lured the Russian hordes into the sands and lack of water. Видимо — татары заманивали русские полчища в пески и безводье. Dry ravine beds were increasingly encountered. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Here only seasoned Cossacks knew where to get water. Здесь только матерые казаки знали, где доставать воду.
The free sample has ended.
