Read the book: «Монгольское нашествие на Русь 1223–1253 гг.»

© Хрусталёв Д. Г., текст, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Введение

Эпохи выделяют смыслом вне хронологии. Возрождение ли это, или Просвещение, или просто эпоха немого кино. У них условные рубежи, их ограждают «удобными» датами как ориентирами. Совсем не часто они совпадают с разящими событиями, буквально рассекающими прошлое на две смысловые части, как открытие Америки для европейцев или разрушение Иерусалимского храма для иудеев. Эпохальный разлом. Для русской истории – это монгольское нашествие, которое тоже не было единомоментным, но развивалось на ограниченном отрезке времени, который отделяет «домонгольский» период и все, что было позднее. На нем устанавливают отметку при разделении русских княжеств на западную и восточную агломерации, при церковной и политической сепарации, при определении идеологических взаимовлияний и даже при поиске генных мутаций, но прежде всего – определяя тектонический сдвиг в мировосприятии. И все это лишь отчасти, в определенной мере, о которой можно долго спорить. Предлагаемый материал предоставляет возможность всмотреться в прошедшее и сделать собственный вывод.

* * *

Известный американский историк Ричард Пайпс (1923–2018), длительное время выступавший консультантом правительства США по вопросам отношений с СССР, подчеркивал: «Разрушительность этого [монгольского] нашествия не вызывает ни малейших сомнений, но вопрос о том, как именно оно повлияло на историческую судьбу России, по-прежнему остается открытым». Важность выяснения ситуации он понимал следующим образом: «Ведь если монголы вовсе не оказали на Русь никакого влияния или если подобное влияние было ничтожным, то нынешнюю Россию можно рассматривать в качестве европейской державы, которая, несмотря на все свои национальные особенности, все-таки принадлежит к Западу. Кроме того, из такого положения вещей следует вывод о том, что русская привязанность к автократии сложилась под влиянием каких-то генетических факторов и как таковая не подвержена изменениям. Но если Россия сформировалась непосредственно под монгольским влиянием, то это государство оказывается частью Азии или «евразийской» державой, инстинктивно отторгающей ценности западного мира». Более того: «Если монголы никак не повлияли на Россию или если это влияние не затронуло политической сферы, то российскую приверженность самодержавной власти, причем в самой крайней, патримониальной, форме придется объявить чем-товрожденным и вечным. В таком случае она должна корениться в русской душе, религии или каком-то другом источнике, не поддающемся изменениям. Но если Россия, напротив, заимствовала свою политическую систему от иноземных захватчиков, то шанс на внутренние перемены остается, ибо монгольское влияние может со временем смениться на западное»¹.

Крайнее заострение проблемы в таком апологетическом ключе, конечно, остается на совести этого недавно почившего знатока. Ясно, что он путал «иго» и «нашествие», а «монголов» с «Золотой Ордой» и вообще Востоком, но характерно, что для влиятельного американского эксперта нынешняя Россия – а он опубликовал свой текст в 2011 г. – определенно восходит в целом к Руси XIII в. И это наводит на размышление о том, что исторические события никогда не бывают только разрывающими – они также всегда служат «мостиком», связующим прошлое с грядущим.

Выдающийся немецкий историк Райнхарт Козеллек (1923–2006) называл период монгольского вторжения на Русь «временем, связующим эпохи» (Sattelzeit). Это и смерть старого, и рождение нового – и то и другое происходило болезненно, с кровью, страданием, мукой, что, увы, обычно неизбежно. Можно ли подвести сюда шкалу измерений, выяснить степень боли и масштаб резонанса? Как всегда в гуманитарных науках, мы вряд ли сможем указать здесь точный процент или градус, не говоря о корреляции. Тем не менее оценка событий напрашивается. Произошел надлом, за которым последовали едва ли не революционные общественно-политические, экономические, культурные и даже этнические изменения. Не единовременные и не всеобщие, но приведшие в итоге к оформлению крупного и могущественного многонационального государства – России, а также других стран, возводящих свою историю к Древней Руси.

В научной литературе считается наиболее осязаемой и доступной периодизацией деление древнерусской истории на домонгольский период и время после нашествия. При этом одни нередко воспринимают «Батыев погром» в качестве тотального «обнуления» всего, что было прежде, а последующее отсчитывают уже от него, возводя к нему, разъясняя им. Другие, напротив, считают, что речь о налете кочевников, пронесшихся смерчем и нанесших урон населению, экономике Руси. Он отразился на некоторых социальных процессах, но не коснулся внутриполитической структуры, общественной системы, культуры и традиции. Тот самый путь к централизации, на который часто указывают авторы научно-популярных сочинений, не был непосредственным результатом нашествия: Батый расколол русские земли, а процессы централизации начались столетие спустя, причем в большей степени благодаря внутреннему социальному развитию, и охватили прежде всего северо-восток страны. Известно, что «иго», то есть система вассально-даннической зависимости, не было установлено сразу после нападения монголов, а стало результатом серии политических договоренностей русских князей, причем распространялось отнюдь не на все княжества.

Часто говорят о культурном и психологическом отставании от других стран, начавшемся на Руси после монгольского погрома. В отношении культуры заключения чаще всего строятся на основе археологического материала, который демонстрирует свертывание или сокращение масштабов ремесленной деятельности, бедность находок второй половины XIII – начала XIV вв., отсутствие большого числа каменных построек и архитектурных изысков. В социально-психологическом плане указывают (подобно Пайпсу) на то, что именно начиная с этого времени (середина XIII в.) наблюдается свертывание демократических институтов на «подконтрольных» монголам землях, а также формирование в народном сознании элементов мировосприятия, свойственных жителям восточных деспотий. Расплывчатость и низкое качество разработки понятийного аппарата отмеченных проблем не позволяет делать однозначные заключения о психологическом портрете русского человека XII, XIII или XV вв., а потому и привязывать к хронологической шкале те или иные сдвиги общественного (и личного) сознания. Не лишены противоречий и данные о состоянии культуры и ремесла. Затруднительно связывать сокращение производства и исчезновение ряда ремесленных центров исключительно с последствиями погрома 1237–1240 гг. Археологические находки зачастую не имеют точных дат и размещаются в широком диапазоне, ориентированном на относительные реперы. Русские князья в междоусобных войнах были не менее жестоки, чем степные гости. Поэтому любой слой пожарища примерно XIII века или массовое захоронение тех лет связывать именно с монголами никак нельзя. Также с элитарными искусствами – архитектурой и ювелирным мастерством. О перерыве в каменном зодчестве можно говорить уже с начала 1230-х гг. Эпизодические исключения практически во всех регионах Руси будут фиксироваться независимо от времени военных действий. Датировка ювелирных изделий тем более затруднительна.

В любом случае речь идет о процессе, последствиях крупного – самого крупного – военного вторжения на русские земли, но не с влиянием новой, установившейся внезапно и революционным путем системы социально-экономических отношений, которую иногда называют «иго». Система определенно возникла, но не сразу и далеко не только в связи с зависимостью от монголов. Прошли десятилетия, сменились поколения после вторжения, и современники вовсе не считали происходившее столь безвариантным, каковым его иногда числят историки.

В эти годы правители Руси были поставлены перед сложным выбором: что противопоставить подавляющей мощи монголов, силе их войск и администрации? Это мог быть компромисс, система договорных отношений, задабривания захватчиков и оттягивания времени. Это могла быть и другая сила: Западная империя, папа Римский или государства, не охваченные вторжением, как, например, Литва, Германия или Швеция. Это могли быть бегство, эмиграция или даже самоубийство, красивая поза и героическая гибель. Некоторые так и поступили. Каждый политический центр Руси решал эту задачу по-своему, комбинируя перечисленные варианты и руководствуясь остротой момента. Одним из результатов было размежевание, формально обозначаемое сейчас как «Восток – Запад». Можно сказать, что к середине XIII в. оно предстало со всей очевидностью. Ретроспективно создается впечатление, что земли Галицко-Волынской Руси после короткого периода консолидации при Данииле Романовиче окончательно сориентировались на путь сближения с западноевропейскими силами и Литвой, правители которой к 1323 г. сменили здесь Рюриковичей – встали на путь утраты титульной национальной и политической идентичности, растворения и смешения в инородной среде, результатом чего было создание новых национальных сообществ, белорусов и украинцев. А северо-восток и Новгород, казалось бы, предпочли замирение и долгосрочное сотрудничество с Ордой – путь рабской социально-политической зависимости, социально-психологической мутации под восточным влиянием, приведшей к формированию нации с «рабской психологией» и «имперским мышлением».

Такая общая картина, исключающая частные варианты и неожиданные рецидивы, нередко предстает наблюдателю в качестве непосредственного результата нашествия хана Бату, его естественного следствия. При этом часто из поля зрения выпадают или берутся в скобки те примечательные и сложные социальные и политические процессы, которые шли в русских землях в течение первого десятилетия после появления монгольских войск на границе Рязанского княжества. А ведь именно в эти годы для большинства жителей и властителей Руси наступил тот «момент истины», когда они оказались на перекрестке магистральных путей своей дальнейшей судьбы, судьбы своих детей и внуков. Их выбор тогда предопределил многое. Именно коллизии указанных лет подводят нас к действительному «результату Батыева нашествия». Позднейшее развитие уже не было столь непредсказуемым.

Но начать стоит с того, какой встретила Русь монголов 800 лет назад. Диковинные степняки изумили, они были другими – чужими – странными, инопланетными. Война была их спутником. Казалось, что они могут против неприступных русских крепостей? Да и что им вообще надо? Откуда они и зачем? И был бой, а потом разгром. Пал Киев, разрушен Владимир, сожжена Москва. Пришел новый мир. Потом скажут «иго», а другие прошепчут «империя». Когда всмотришься в произошедшее, путь покажется развитием, а развитие прогрессом. И за туманом веков проступят очертания современности.

Глава 1
Русские земли в начале XIII в.

В начале XIII в. на Руси выделяют до 13 крупных территориальных образований – земель, фактически представлявших собой независимые государства². Девять из них закрепились за отдельными ветвями княжеского рода Рюриковичей – потомков князя Владимира Святославича, которых принято возводить к легендарному Рюрику. Старейший представитель династической линии держал главный город, а остальная «братия» наделялась волостями во внутренних областях. В четырех землях (Киев, Новгород, Псков, Переяславль Русский), где своей династии не сложилось, на главном столе чередовались князья различных ветвей Рюриковичей, отчего эти владения иногда обозначают как «общерусские» держания. В разряд общерусских могли попасть и земли, где династическая линия пресеклась (Галич); тогда претендовать на стол мог любой властитель – как русского, так и иноземного происхождения. Наследственное право и право старейшинства в этом случае практически никогда не соблюдались, а окончательное решение зависело как от военной мощи претендента, его харизмы, так и от воли жителей земли, то есть прежде всего главного города.

Основным стержнем политической жизни Руси второго-третьего десятилетий XIII в. была борьба за контроль над «общерусскими» столами между четырьмя сильнейшими ветвями рода: черниговскими Ольговичами, волынскими Изяславичами, смоленскими Ростиславичами и суздальскими Юрьевичами. Фактически к середине 1230-х гг. Русь распалась на четыре политических объединения, замыкающихся на четырех территориально-династических центрах. Подобные союзы возникали в истории Руси не раз, и их рыхлый внутренний характер, а также борьба с другими такими же объединениями неизменно приводили к развалу и дезинтеграции. Однако считается, что сложившиеся в начале XIII века группы земель могли стать прообразами трех-четырех отдельных стран, поделивших между собой всю территорию Руси. Монгольское нашествие существенно изменило намечавшиеся перспективы оформления новых государственных образований, статус земель и их политические возможности. Чтобы помочь разобраться в степени и характере этих изменений, далее предлагается краткий обзор политической истории русских земель накануне появления на их границах монголов, абрис «политического багажа», с которым каждая из земель-княжений пришла к отмеченному рубежу.

Полоцк

Полоцкое княжество в XII в. Границы указаны схематически.

В рассматриваемое время процесс обособления русских княжеств уже имел более чем двухвековую историю. Полоцк первым приобрел собственную династию из рода Рюриковичей. В начале XI в. Владимир Святой передал эту землю своему сыну Изяславу, за потомками которого утвердилось наследственное владение. Уже в начале XII в. ливы, курши, земгалы и латгалы были данниками Полоцка. Однако контроль над племенами Латгалии и Подвинья русские князья на рубеже XII–XIII вв. практически мирно уступили Ливонскому ордену и Рижскому архиепископу³. Давление Литвы периодически ставило Полоцкое княжество на грань выживания. К XIII в. княжество пришло сильно раздробленным и лишенным политического веса. В 1223 г. в результате короткого похода смоленские войска утвердили свой протекторат над полоцкими землями. Судя по всему, за местной династией сохранились лишь мелкие, зависимые от Смоленска (и Литвы) держания: Минское, Витебское, Друцкое, Изяславское, Городецкое и Логожское княжества⁴.

Галич

Галицко-волынская земля в середине XII в. Границы указаны схематически.

В конце XI в. беспокойные внуки Владимира – старшего сына Ярослава Мудрого – Володарь и Василько Ростиславичи закрепили за своими потомками Перемышльское и Теребовльское княжения. Их объединил Владимир Володарьевич (1124–1153), который, кроме того, присоединил некоторые соседние земли. Эти области стали костяком обширного политического образования, столицей которого в начале 40-х гг. XII в. признали Галич. Пика могущества Галицкое княжество достигло при Ярославе Осмомысле (1153–1187), который «отворял Киеву врата» и фактически контролировал старейший русский стол. Красочный некролог этому правителю привел В. Н. Татищев: «Сей князь был честен и славен во всех землях… Со всеми князи жил в любви и совете, паче прилежал о устроении земли, и тако всем соседем был страшен. Никто не смел на него нападать, зане воеводы, непрестанно греком, венгром и чехом помогая, искусны в воинстве и храбры в битве были. Земля же его во всем изобиловала, процветала и множилася в людех, зане ученые хитрецы и ремесленники от всех стран к нему приходили и грады населяли, которыми обогасчалась земля Галицкая во всем…»⁵ Однако уже при сыне Ярослава, Владимире, стабильность в регионе была нарушена прежде всего в связи с ростом политической активности галицких горожан, а также претензиями соседней Венгрии. Борьба особенно обострилась после смерти Владимира (ум. ок. 1199 г.), с которой пресеклась династия, идущая от Ростислава Владимировича. Можно сказать, что Галич стал «общерусским» столом, и в борьбу за него включились все четыре сильнейшие ветви Рюриковичей, а также венгерские короли и польские князья. Практически два десятилетия были наполнены внутренними усобицами и вторжениями извне, истощавшими силы этой богатейшей страны. Период относительного спокойствия наступил, когда в 1221–1227 гг. галицкий стол захватил блистательный Мстислав Мстиславич Удатный (Удалой). Однако практически сразу после его смерти (1228) борьба разразилась снова и не прекращалась вплоть до монгольского нашествия. Сильному дроблению княжество подверглось только во второй половине XIII в., а в начале столетия можно говорить лишь о нескольких частично обособленных областях, как то: Звенигород, Перемышль, Теребовль, Белз, Понизье. В условиях непрекращающихся войн о монолитной государственной территории говорить сложно, но определенное единство земли сохранялось. Иногда даже удавалось достигать высокой степени централизации. К сожалению, эти периоды длились недолго.

Волынь

Волынскими князьями – после того как в 1156 г. сын Изяслава Мстиславича Мстислав изгнал из Владимира Волынского своего дядю Владимира – стали Изяславичи. В начале XIII в. волынский князь Роман Мстиславич подчинил своей власти Галич, а затем Киев. Лишь его внезапная смерть в 1205 г. во время похода на Польшу прервала стремительный процесс формирования нового могущественного государства. После 1205 г. Владимир Волынский несколько раз переходил из рук в руки, пока в нем в 1214 г. не закрепились сыновья Романа Даниил и Василько, приступившие вскоре к возрождению империи отца. Галич в это время захватили венгры, попытки выбить их продолжались вплоть до утверждения там в 1219 г. Мстислава Мстиславича Удалого, который, в свою очередь, вынужден был в 1221–1222 гг. заключить мир с венграми на условиях наследования галицкого стола после его смерти венгерским королевичем Андреем. Мстислав умер в 1228 г., и с этого года берет начало длившаяся вплоть до монгольского нашествия затяжная битва за Галицию, в которой неизменно участвовали, а потом и победили волынские князья⁶.

Владимиро-Суздальская земля

Владимиро-Суздальское княжество в XIII в. Границы указаны схематически.

Северо-восточные земли Руси после длительного правления Юрия Долгорукого (ум. 1157) сохранились за его детьми. Андрей Юрьевич Боголюбский бросил свои владения на юге Руси и ушел на «милый его сердцу» север уже в 1155 г. С этого времени можно говорить об окончательном выделении Ростово-Суздальского (позднее – Владимиро-Суздальского) княжества в отдельное государственное образование. Даже захватив в 1169 г. Киев, Андрей Боголюбский не захотел сесть в нем, а, оставив князем своего ставленника, вернулся во Владимир-Залесский. Позднее северо-восточные князья редко принимали участие в усобицах на юге страны, предпочитая роль стороннего наблюдателя, который, как известно, часто побеждает. Другой сын Юрия Долгорукого, Всеволод Большое Гнездо – в период своего княжения (1176–1212 гг.) не раз демонстрировал свои самодержавные претензии, диктовал условия соседним княжествам (Киев, Смоленск, Новгород, Рязань) и добивался их соблюдения. Восхищенный отзыв о могуществе Всеволода содержит «Слово о полку Игореве»: «Великий княже Всеволоде!.. Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти». После смерти Всеволода монопольное господство Владимирского князя в северной части Руси было подорвано, а в самой Ростово-Суздальской земле разгорелась междоусобная война среди его наследников. В 1212 г. спор старшего Всеволодовича, Константина, с отцом привел к ссоре, в результате которой верховную власть в своих землях Всеволод завещал второму сыну – Юрию. Константин сохранил за собой Ростов, но сложившимся положением доволен не был. Ряд вооруженных столкновений, в которых на одной стороне выступал Константин, а затем и Мстислав Мстиславич Удалой с союзниками, а на другой – братья Юрий и Ярослав, завершился крупным поражением последних в Липицкой битве (апрель 1216 г.). Константин вступил во Владимир и был признан великим князем на северо-востоке. Юрий получил Городец-Радилов на Волге (в 1217 г. был переведен в Суздаль), а Ярослав вернулся в Переславль-Залесский, которым владел еще при жизни отца. После внезапной смерти Константина (2 февраля 1218 г.) Юрий занял великокняжеский стол и сохранял его последующие двадцать лет, вплоть до гибели в битве на Сити (1238). Дети Константина поделили между собой области на северо-западе и северо-востоке Владимирского княжества: Василько получил Ростов, Всеволод – Ярославль, а Владимир – Угличе Поле (Углич). Братья Юрия сохранили прежние владения: Ярослав – Переславль-Залесский, Святослав – Юрьев-Польский, а Владимир (ум. в 1227 г.) – Стародуб Суздальский. После 1216 г. и до монгольского нашествия Владимиро-Суздальское княжество практически избежало сколько-либо значительных междоусобных войн (единственное обострение в 1229 г. разрешилось мирным путем), подошло к 1237 г. сплоченным и сильным⁷.

Чернигов

Киевская, Черниговская, Переяславская, Турово-Пинская и Берестейская земли в XIII в. Границы указаны схематически.

Этого нельзя сказать о Чернигове. Годом окончательного обособления этого стола считают 1127-й. В этом году потомки Святослава Ярославича поделили Черниговское княжество на владения сыновей Давыда и Олега Святославичей (с 1167 г. наследовали только Ольговичи, так как род Давыдовичей пресекся): собственно Черниговская земля и Муромо-Рязанское княжество, где закрепился Ярослав Святославич. Потомки последнего чуть позже разделили землю: наследникам Святослава Ярославича достался Муром, а его брата Ростислава – Рязань. Представители династии Ольговичей не раз утверждали свое старейшинство в Русской земле и длительное время владели Киевом. Это и Всеволод Ольгович (1139–1146), и Святослав Всеволодович (1176–1194). В начале XIII в. активно боролся за Киев Всеволод Святославич Чермный (черниговский князь примерно с 1204 г.). Он несколько раз овладевал древнерусской столицей, но так и не закрепился в ней. Всеволод Чермный умер в Чернигове ок. 1213 г., где ему наследовал брат Мстислав. Вскоре после битвы на Калке в Чернигове утвердился старший представитель следующего поколения Ольговичей – сын Всеволода Чермного Михаил, который и сохранял этот титул вплоть до своей смерти в Орде в 1245 г. Михаил оказался князем активным и амбициозным. В 1220-е гг. он вел ожесточенную борьбу с Ярославом Всеволодовичем (из Юрьевичей) за контроль над Новгородом, а после поражения переключился на географически более близкий регион – Южную Русь. В 1235 г. он захватил Галич, откуда накануне монгольского нашествия перешел в Киев, претендуя на старейшинство в стране. Непрерывные конфликты с претендентами на подконтрольные Михаилу столы истощили силы не только галичан и киевлян, вынужденных в той или иной мере участвовать в войнах, но также силы «отчинных» владений Михаила, Черниговской земли. Последняя встретила монгольские войска утомленной, лишенной лидера и неспособной сопротивляться.

В конце XII – начале XIII в. активно шел процесс дробления Черниговского княжества. Начинали отчетливо выделяться Сновское, Козельское, Трубчевское, Рыльское, Путивльское, Новгород-Северское, Курское, Стародубское, Елецкое и Вщижское княжения, признающие пока верховный сюзеренитет Чернигова, но уже способные на самостоятельные инициативы⁸.

Муромо-Рязанская земля

Рязанское и Муромское княжества в XIII в. Границы указаны схематически.

Аналогичные процессы наблюдались и в Рязанской земле, которая уже в начале XIII в. подверглась значительному дроблению: простой подсчет показывает, что область была разделена более чем на десять (!) наделов, хотя достоверные сведения сохранились только о Пронске и Белгороде. Подобная чересполосица существенным образом сказалась на политической жизни региона. Более жесткой и кровопролитной междоусобной борьбы, чем среди рязанских князей, древнерусская история не знает. Так, в 1217 г. князья Глеб и Константин Владимировичи пригласили на пир в село Исады (6 км от Старой Рязани) пятерых своих двоюродных братьев и одного родного (Изяслава). Только братья начали «пити и веселитися», как были перебиты дружинниками Глеба и Константина, которые после этой резни бежали к половцам и еще не раз приводили степняков на родину. После событий в Исадах Рязанским великим князем стал Ингварь Игоревич, чудом уклонившийся от приглашения на пир, как отмечено летописью: «не бе бо приспело время его»⁹. По сообщению В. Н. Татищева, умер Ингварь в 1235 г. Ему наследовал сын Роман, смененный вскоре (по непроясненным причинам) братом Юрием, который оставался верховным рязанским властителем вплоть до монгольского нашествия. В общерусском политическом поле рязанские князья в начале XIII в. склонялись то к Владимиро-Суздальскому, то к Черниговскому княжеству, но после походов Всеволода Большое Гнездо зависимость от северного соседа возобладала полностью.

О междоусобной борьбе и размежевании Муромской земли известий нет. Значение и территория этого окруженного лесами владения были невелики, и стабильность там, вероятно, удавалось поддерживать. Около 1205 г. князем в Муроме стал Давыд Юрьевич, а в 1228 г. ему наследовал сын Юрий, встретивший монгольские войска вместе с союзными рязанскими князьями. В этот период в летописи зафиксирована полная подчиненность муромских князей Суздальскому властелину, для которого они исполняли роль руководителей вспомогательного войска, то есть вассальную службу¹⁰.

Смоленск

Смоленское княжество в середине XII в. Границы указаны схематически.

Влияние Юрьевичей сказывалось и за западной границей их владений, в Смоленске. Эти земли после смерти Владимира Мономаха (1125) были переданы деятельному сыну Мстислава Великого Ростиславу, активность которого привела к закреплению стола за его потомками. В 1154 г. Ростислав после смерти брата Изяслава получил Киев, но был выбит оттуда черниговцами Изяслава Давыдовича. Вторично завладев древнерусской столицей в 1159 г., Ростислав сохранил ее до своей смерти в 1167 г. В Смоленске ему наследовали сыновья: Роман, а затем Давыд. Их брат Рюрик, имевший держания как в Киевской, так и в Смоленской землях, неоднократно владел Киевом в период с 1173 по 1211 г. После смерти в 1230 г. Мстислава Давыдовича, старшего из второго поколения Ростиславичей, смоленский стол более двух лет оставался вакантным. Вероятно, смоляне не хотели впускать в город естественного наследника – Святослава Мстиславича, владевшего после 1223 г. Полоцком. Несмотря на сопротивление горожан, в 1232 г. Святослав подошел с полочанами к Смоленску и взял город «на щитъ»¹¹. Судя по всему, этот князь удерживал за собой землю вплоть до 1238–1239 гг., когда летопись представляет уже Ярослава Всеволодовича (переяславль-залесского) распоряжающимся смоленским столом.

В течение всей первой половины XIII в. политическое значение Смоленска неуклонно снижалось. Сначала его силы истощили сами Ростиславичи, разросшийся клан которых постоянно участвовал в той или иной междоусобной войне. Далее следовали участившиеся грабежи иноземцев, литовцев, которые вскоре перестали воспринимать Смоленскую область как препятствие в набегах на богатые новгородские города. Литовское влияние росло, не встречая какого-либо существенного противодействия. Позднее вслед за Полоцком эти земли окончательно подпадут под власть Литвы, усиление которой во второй половине XIII в. станет основным внешнеполитическим фактором как для Смоленска, так и для всех западнорусских земель¹².

Турово-Пинская и Болоховская земли

В западных областях Руси в XIII в. сохранялось также малозначимое в политическом отношении Турово-Пинское княжество, где со второй половины XII в. сидели потомки Святополка Изяславича, и так называемая Болоховская земля в верховьях Южного Буга, Случи и Тетерева, где владетелями были «Болоховские князья», этническая принадлежность которых остается предметом дискуссии. Судя по всему, они держались в русле влияния Киевского князя.

Киев

Кроме перечисленных земель существовали четыре, которые, как отмечалось, не закрепились за какой-то одной династической ветвью. Их называют «общерусскими». Это прежде всего Киев, сохранявший в начале 30-х гг. XIII в. статус «старейшего» города – столицы Руси. Вплоть до 1234 г. эту землю контролировали Ростиславичи: в 1212–1223 гг. Мстислав Романович Старый, погибший в битве на Калке, а с 1223 по 1236 г. с коротким перерывом – его двоюродный брат Владимир Рюрикович. Последний в результате конфликта с черниговским князем Михаилом Всеволодовичем был изгнан, и несколько лет накануне монгольского нашествия в Киеве происходила настоящая «княжеская чехарда». Номинально в момент появления монголов на границах страны киевским князем был Ярослав Всеволодович, пришедший туда из Переяславля-Залесского¹³.

Переяславль Русский (Южный)

Не стал «отчинным» владением какой-либо ветви и Переяславль-Южный, которым владели различные представители потомков Владимира Мономаха. В 1206 г. там некоторое время правил Михаил Всеволодович из Ольговичей. Но в том же году его сменил Владимир Рюрикович из Ростиславичей. Затем княжение закрепили за собой суздальские Юрьевичи – потомки Всеволода Большое Гнездо. Около 1213 г. там начал княжить Владимир Всеволодович, но после 1217 г. он, судя по всему, вернулся на северо-восток. В 1227 г. в Переяславле был посажен Всеволод Константинович, которого в 1228–1230 гг. сменил дядя Святослав Всеволодович. Снижение военной активности кочевников, форпостом против которых являлся Переяславль, а также существенное изменение направлений торговых путей привели к упадку этой волости как в экономическом, так и в политическом отношении. Судя по всему, к моменту нашествия Батыя там даже не было собственного князя, хотя номинально он контролировался, скорее всего, владимиро-суздальскими Всеволодовичами¹⁴.

Новгород

Новгородская земля в XIII в. Границы указаны схематически.

К «общерусским» столам относился и Новгород, где влияние купеческой верхушки и горожан на выбор князя длительное время не позволяли закрепиться той или иной династии. В начале XIII в. новгородцы то приглашали представителя династии Юрьевичей – Константин Всеволодович (1205–1208) или Святослав Всеволодович (1208–1209), то обращались к Ростиславичам – Мстислав Мстиславич (1209–1215, 1216–1218) или Всеволод Мстиславич (1219–1220), а то признавали Ольговичей – Михаила Всеволодовича (1225, 1229–1230). С четвертой попытки в Новгороде утвердился Ярослав Всеволодович. Первое его княжение относилось к 1215–1216 гг. и завершилось Липицкой битвой; затем он возвращался в город в 1223 г. и 1225–1229 гг. Наконец 30 декабря 1230 г. он «целова святую Богородицю на всех грамотах Ярославлих и на всей воли новгородчьскои»¹⁵. С тех пор в городе княжат только его наследники. В 1236 г., отправляясь на княжение в Киев, Ярослав без каких-либо опасений передал новгородский стол своему сыну Александру (в будущем – Невскому)¹⁶.

Псков

Схожая ситуация в отношениях с князьями сложилась и в Пскове, который вплоть до 1137 г. был новгородским пригородом. Обретя частичную самостоятельность, город сохранял целый комплекс «элементов зависимости» от северорусской столицы, которая покровительствовала ему, назначала туда князей (наместников) и обязывала поставлять военную помощь. В начале XIII в. в Пскове сидели по преимуществу Ростиславичи: с 1209–1211 гг. – Владимир Мстиславич, брат Мстислава Удалого. В 1232 г. там упоминается его племянник Юрий¹⁷.

Таким образом, к началу 1230-х гг. сложились четыре устойчивых династических объединения, охватившие своим влиянием все территории Руси. Это, прежде всего, Всеволодовичи (Юрьевичи) с Владимиро-Суздальским княжеством и тянущимися к нему Рязанью и Муромом. Верховным правителем здесь был Юрий Всеволодович. Его брат Ярослав, сохраняя за собой Переславль-Залесский, утвердился в Новгороде, который, таким образом, подпал в орбиту влияния Суздальской династии. Другим центром был Чернигов – столица Ольговичей. Здесь правил Михаил Всеволодович, который часто и не без успеха претендовал на «общерусские» столы. В 1220-е гг. он несколько раз княжил в Новгороде, а потом в Галиче и Киеве. Возмужавший Даниил Романович с братом Васильком (Изяславичи – Романовичи) к 1230-м гг. уже прочно держали Волынь, пресекая любые попытки внешнего давления (Польша, Венгрия, Литва) и выказывая виды на Галич. Ряд княжений в эти годы сохранила ветвь Ростиславичей. Так, Владимир Рюрикович занимал Киев, а другие его родственники – столы в Смоленске, Полоцке и Пскове. Географически эти владения заполняли водораздел между зонами влияния Юрьевичей-Ольговичей и Изяславичей (Романовичей), а также зоны контактов с другими странами (Ливония, Литва, Половецкая земля). Подобное положение вынуждало Ростиславичей искать договоренностей с соседями, участвовать в частых военных предприятиях и находиться в центре практически всех конфликтов своего времени, которых, как мы увидим ниже, было немало.

Таким в самых общих чертах предстает внутриполитическое положение Русских земель накануне монгольского вторжения.

Глава 2
Монголы. Первая встреча

Надев свою расшитую бисером шапку,

Вытянув ноги в железных стременах,

Ты оставайся [там], пока не прославишь небо и землю!

Если Небо укажет тебе путь-дорогу,

Ты совершишь поход [даже] за море. Да!

Не прерывай же своих призывов и песен!

Ты совершишь походы через скалы,

Не прерывай же своих криков и призывов!

Ты уходишь, и словно отрывается рукав или полы.

После же посылай на крыльях весть о своих поступках!

Чингисхан¹⁸.

В 1206 году монгольский вождь Тэмуджин, именующий себя Чингисханом, был объявлен Великим Ханом, Царем Царей и Государем Государей, правителем всех монголов, повелителем «царства лица земного», обращенного к Вечному Синему Небу. Это событие знаменовало завершение междоусобицы, раздиравшей монгольские племена более столетия¹⁹. Но до формирования могущественной евразийской империи было еще далеко, и отголоски прежних племенных конфликтов звучали долго.

Исключительно затяжным был конфликт рода Борджигин, к которому принадлежал Тэмуджин, с племенем меркитов (мергетов), обитавшим в нижнем течении Селенги, между Байкалом и рекой Онон, коренной землей монголов. В свое время – середина XII в. – отец отбил свою будущую супругу и мать Чингисхана у меркитского вождя. Вскоре после вступления Тэмуджина в брак (около 1180 г.) меркиты напали на его стойбище и захватили его жену Бортэ, которая, как впоследствии утверждал сам Чингисхан, была беременна. Тэмуджин поднял на войну соседние племена и вскоре вернул Бортэ с новорожденным, но в семье хана навсегда сохранилось сомнение в законности происхождения его первенца – Джучи, которого молодые братья нередко обзывали наследием меркитского плена. Десятилетиями Чингисхан мстил меркитам, убивал их и буквально изничтожал – совершил на них несколько больших походов, вырезав чуть ли не всех его представителей, родственников, союзников, сочувствующих и укрывателей.

Завершающий этап разгрома меркитов относится к 1204–1205 гг. (по другой датировке: 1208–1209 гг.), когда в альянсе с ними выступило племя найманов. В 1204 (1208) г. Чингисхан разбил их по отдельности. Выжившие ушли на запад. Весной следующего года Чингисхан перевалил через Алтай и встретил в верховьях Иртыша у его правого притока Бухтармы («Эрдышская Бухдурма»; сейчас на границе России и Казахстана) объединенное войско меркитского Тохтоа-беки и найманского Кучлук-хана. В результате ожесточенного боя Тохтоа погиб, а Кучлук бежал. При отступлении большая часть войска найманов и меркитов была перебита или потонула, переправляясь через Иртыш. Далее, как сообщает монгольское «Сокровенное сказание»:

«Закончив переправу через Эрдыш, Найманы и Меркиты с небольшим числом спасшихся пошли далее разными дорогами, а именно Найманский Кучулук-хан пошел на соединение с Хара-Китадским Гур-ханом на реку Чуй, в страну Сартаульскую, следуя через землю Уйгурских Хурлуудов. А Меркитские Тохтоаевые сыновья, Худу, Гал, Чилаун, как и все прочие Меркиты, взяли направление в сторону Канлинцев и Кипчаудов»²⁰, то есть кипчаков (половцев).

«Сокровенное сказание монголов» (или «Тайная история монголов»; в китайской транскрипции «Юань-чао би-ши») – единственный сохранившийся монгольский источник XIII в. Судя по содержанию, он был составлен в правление хана Угэдэя, смерть которого в конце 1241 г. не отмечена в сочинении. Это позволило историкам сойтись в датировке памятника 1240 г. Сказание дошло до нас в списках XIV в., сделанных в Китае: монгольский текст был записан китайскими иероглифами. Этим обусловлены многочисленные расхождения в чтении личных имен и топонимов. Кроме того, сказание – сочинение эпическое, отчего не может служить надежным источником для восстановления хронологии. Стоит согласиться с тем, что до 1206 г. вообще все даты начального этапа монгольской истории носят приблизительный характер. В частности, окончательный разгром меркитов и найманов, о котором говорилось выше, отнесен в «Сокровенном сказании» к году Быка, который приходился на 1205 г. от Р. Х. Однако такой автор XIV в., как Рашид ад-Дин, датировал начало кампании годом Дракона, который начинался с «[месяца] раджаба 604 г. х.», т. е. 1208 г²¹. Та же дата использовалась в китайских источниках. Эта война знаменовала собой победу Чингисхана над своими врагами внутри Монголии и подводила к триумфальному объединению страны под его началом, состоявшемуся на курултае в 1206 г. Смысловые акценты сказителя здесь очевидны, что позволяет допустить, что им подчинялась и датировка.

«Сокровенное сказание монголов» было обнаружено в середине XIX в. в Пекинской библиотеке архимандритом Палладием (Петр Иванович Кафаров; 1817–1878) – выдающимся синологом и главой Русской Православной миссии в Пекине. Он рукопись приобрел, в 1866 г. опубликовал ее перевод на русский, а в 1872 г. – русскую же транскрипцию текста. Только в начале XX в. (в 1903 и 1908 гг.) появились более качественные китайские издания оригинала. Первое полное научное издание источника осуществил немецкий синолог Эрих Хёниш (Haenisch; 1880–1966) – книга вышла в Лейпциге в двух томах в 1937–1939 гг., а в 1941 г. была дополнена переводом на немецкий. Одновременно над текстом работал Сергей Андреевич Козин (1879–1956), чей перевод на русский – в том числе стихотворный (!) – увидел свет в том же 1941 г. Козин планировал издание трех томов, как и Хёниш, но опубликовали лишь перевод. У Хёниша сначала вышел текст оригинала, а потом перевод. Козин сразу издал перевод. Торопились. В гонке за перевод «Сокровенного сказания монголов» Советский Союз и Германия пришли к финишу почти нос к носу. Впоследствии в 1962 г. Борис Иванович Панкратов (1892–1979) опубликовал факсимильное издание китайской рукописи памятника с ее описанием и некоторыми комментариями. Предполагались и публикации комментированного перевода (т. 2), и глоссария (т. 3), и реконструкций текста (т. 4), но ничего не состоялось. В 1998 г. были изданы фрагменты перевода, которые в некоторых местах определенно выглядят менее «литературизованными», чем у Козина. Первый перевод на английский «Сокровенного сказания» вышел только в 1982 г. Автором был известный монголовед Френсис Вудман Кливз (Cleaves; 1911–1995). В те же годы над переводом работал и итальянский историк Игорь де Рашевильц (Rachewiltz; 1929–2016), который публиковал свой перевод на английский в 11 выпусках «Papers on Far Eastern History» за 1971–1985 гг. Сводный комментированный перевод на английский Рашевильца вышел только в 2004 г. – в двух томах в Лейдене. Именно он считается сейчас классическим на Западе – в англоговорящих странах. На русском сохраняет свое значение многократно переизданный перевод С. А. Козина.

Фазлуллах ибн Абу-л-ХейрРашид ад-Дин (Rashīd al-Dīn; 1247–1318) был высокопоставленным чиновником монгольской администрации Ирана – визирем (с 1298 по 1317 г.). Врач, ученый, историк, государственный деятель, он десятилетиями собирал материалы по всеобщей истории, вошедшие в фундаментальный «Сборник летописей» («Джами ат-таварих»), завершенный около 1311 г. Раздел, посвященный монголам («Тарих-и-Газани»), занимает не только значительную часть текста, но составляет главную ценность его работы. Рашид ад-Дин имел возможность не только пользоваться ханскими архивами, но и беседовать с ближайшими потомками непосредственных участников завоеваний, а на рубеже XIII–XIV вв. был лично вовлечен в происходящее. Характерно, что он не был знаком с «Сокровенным сказанием», хотя использовал в том числе родственные с ним источники.

Первое издание части «Сборника летописей» было предпринято в 1836 г. французским ориенталистом Этьеном Катремером (Quatremère; 1782–1857), который представил персидский текст с комментированным переводом на французский «Истории Хулагу-хана». Вскоре – в 1858–1888 гг. – большие фрагменты о Чингисхане и монгольском нашествии опубликовал в русском переводе востоковед Илья Николаевич Березин (1818–1896). Позднее появились переводы на английский, французский и другие языки. Для русских исследователей до сих пор важнейшее значение имеет сборник переводов, подготовленный Владимиром Густавовичем Тизенгаузеном (1825–1902) в рамках большого проекта «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды», который включал фрагменты из Рашид ад-Дина, касающиеся отечественной истории. Было задумано 4 тома, которые должны были представить на русском все зарубежные (как восточные, так и западные) письменные источники по Золотой Орде (XIII–XV вв.). Первый том (извлечения из арабских сочинений) вышел в 1884 г., а второй (извлечения из персидских сочинений, в том числе Рашид ад-Дина) Тизенгаузен так и не смог опубликовать при жизни – он увидел свет в 1941 г. после обработки советскими востоковедами А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным. Хрестоматия Тизенгаузена остается классической и фактически заполняет собой доступные отечественным исследователям переводы источников, относящихся к периоду монгольского нашествия.

Накануне и в первые годы Второй мировой войны в Европе развернулось настоящее соревнование в области изданий, комментирования и перевода восточных авторов, повествующих о монгольском нашествии. Это коснулось и подготовки первого полного издания «Сборника летописей» Рашид ад-Дина. АН СССР приступила к работе в 1936 г. и собиралась представить труд в четырех томах. К 1939 г. Альфред Карлович Арендс (1893–1977) подготовил третий том «Сборника летописей», повествующий о событиях конца XIII в. Но издать его смогли только после войны – в 1946 г. Чешский ориенталист Карл Ян (Jahn; 1906–1985) опередил советских академиков и уже в 1940 г. представил тот же материал на немецком. Об этом с сожалением писали отечественные востоковеды в 1952 г. в предисловии к 1-му тому русского перевода Рашид ад-Дина. Однако в дальнейшем лидерство СССР восстановилось. Первая полная публикация труда Рашид ад-Дина с комментариями и переводом была осуществлена именно на русском языке: 1-й том – в 1952 г. (в двух частях; перевод Л. А. Хетагурова, О. И. Смирновой), 2-й том – 1960 г. (перевод Ю. П. Верховского), 3-й том – 1946 г. (перевод А. К. Арендса). Персидский текст был издан отдельным томом в Баку в 1957 г. На английском языке длительное время классическим считался частичный перевод Джона Бойла (Boyle; 1916–1978), вышедший в 1971 г. Полный перевод на английский появился только в 1998 г. Прежде, как сетовал автор американского учебника по истории монголов в 1986 г. Дэвид Морган, историк, не знающий персидского, вынужден был изучать русский, чтобы читать первоисточники.

В отношении войны с найманами и меркитами до битвы на Бухтарме большинство исследователей предпочитают использовать хронологию «Сокровенного сказания». Далее там сообщает об отправке в погоню за меркитами войск во главе с Субэдей-багатуром:

«В том же году Коровы (1205) отдавал Чингисхан приказ. Посылал он Субеетая, посылал в железной колеснице преследовать Тогтогаевых сынов, Худу, Гал, Чилуана и прочих. Посылая же, наказывал Чингисхан Субеетаю: «Тогтогаевы сыны, Худу, Гал, Чилуан и прочие в смятении бежали, отстреливаясь. Подобны они заарканенным диким коням-хуланам или изюбрам, убегающим со стрелой в теле. <…>. Велю тебе, потом, перевалить через высокие перевалы, переправиться через широкие реки. <…>. Поступайте так, будто бы нас разделяет только река. Но не мыслите инако и особо, будто бы вас отделяют горные хребты. Не мыслите одни одно, другие – другое. Тогда Вечное Небо умножит силу и мощь вашу и предаст в руки наши Тогтогаевых сыновей. К чему непременно хлопотать о доставке их к нам? Вы сами прикончите их на месте». И еще наказывал Чингисхан Субеетаю: «Посылаю тебя в поход ради того, что в детстве еще я трижды был устрашаем, будучи обложен на горе Бурхан-халдун Удуитами, из трех Меркитов. Эти столь ненавистные люди ушли опять, произнося клятвы. Достигайте же до конца далекого, до дна глубокого». Так, возбуждая дух его к преследованию, приказал он выковать ему железную колесницу и в год Коровы напутствовал его в поход…»²²

Мы используем прозаический перевод С. А. Козина, хотя он предлагал и стихотворный, чуть отклоняющийся от дословности, но передающий ритмику, изначально заложенную в оригинальный монгольский текст. При чтении нараспев эпическая сила произведения многократно возрастала. И сюжет с меркитами не случайно избран в качестве фона, на котором изложены нравоучительные заветы великого хана. В целом тема мести является для «Сокровенного сказания» важнейшей, определяя ее главные каузальные связи. Татары отравили отца Тэмуджина – тот уничтожил татар, Тангутское царство отказалось помочь в войне с Хорезмом и было разрушено, Хорезмшах убил монгольских послов и умер в изгнании. Примеры можно множить, но каждый из них разовый, заключен в цикл и имеет точку завершения. Лишь к меркитам сказитель возвращается многократно. Для него очень важен образ племени лживого и коварного. Меркиты пугают Тэмуджина в детстве (упоминается несколько раз), крадут его молодую жену, именно победа над ними делает Тэмуджина известным и, лишь победив их, он становится великим. Они символизируют вековое зло, которое не позволяло монголам объединиться – раздор и предательство, изгнав которые, великий хан создал нацию, даровав ей законы и двинув на покорение мира. Несомненно, что этот эпический образ не был оторван от реальности. Скорее всего, война с меркитами действительно носила для Чингисхана принципиальный характер. И если их побратимами стали кипчаки (половцы), то тех также следует настигнуть и уничтожить, даже если придется преследовать их до «последнего моря». В этом смысле поход Субэдея предстает «священной миссией» ради «священной кары».

Рашид ад-Дин датировал новую кампанию также годом Быка, но следующего цикла, то есть позже на 12 лет, что вполне укладывается в хронологию событий, восстанавливаемую по другим источникам. Составитель «Сокровенного сказания», судя по всему, просто выбрал из двух возможных годов Быка более близкий, что позволило компактно изложить тему меркитов. В действительности Чингисхан не стал сразу преследовать Кучлук-хана и Тохтоаевых сыновей. Они проиграли и бежали, а монгольского правителя ждали другие противники.

Чингисхан. Китайская миниатюра XIV в.

С 1205 г. монголы начинают прощупывать слабые места на границах тангутского государства Си Ся, своего ближайшего соседа, с которым их связывала многолетняя вражда. В 1207–1209 гг. Чингисхан провел серию кампаний против тангутов, которые в итоге признали его власть. Пока отец воевал на юге, Джучи отправился на северо-запад и покорил так называемые лесные народы (ойратов, бурят, киргизов, др.), заложив основу своего будущего улуса.

Сразу после замирения с тангутами Чингисхан приступил к подготовке войны с другим своим южным соседом, обремененным не менее долголетней враждой – чжурчженями, контролировавшими северокитайскую империю Цзинь. Причиной там также была месть. Во время разгрома тангутов они сохранили нейтралитет, за что поплатились. С 1211 г. монголы начали кампанию против Цзинь, к которой с 1214 г. присоединилось Си Ся. Южнокитайская империя Сун также поддержала Чингисхана. Военные действия длились почти без перерыва до 1224 г. Цзинь была разгромлена, разорена и распалась, сохранив осколки независимости лишь в областях, расположенных южнее Хуанхэ. Последние ее владения были покорены монголами к 1234 г.

Чингисхан лично руководил военными действиями в северокитайских землях до 1217 г., после чего передал дела своему полководцу Мухали и вернулся на берега Керулена, где стал размышлять о расширении влияния в других направлениях.

Непосредственными соседями монголов на западе были уйгуры, которые еще в 1209 г. добровольно признали власть великого хана и влились в его войско. За уйгурами располагалось государство кара-китаев (кара-киданей; «черных киданей»), возникшее в результате миграции этого родственного монголам объединения из Северного Китая, где они с X в. до 1125 г. образовывали империю Ляо. Прибыв в Среднюю Азию, кара-китаи довольно быстро распространили власть на обширные области в Восточном Туркестане и Семиречье, где им покорились даже некоторые кипчакские кланы (канглы). Вскоре они контролировали огромную территорию от Таласа на западе и до Алтая на востоке, степи севернее оз. Балхаш и до Кашмира на юге. Кроме того, кара-китаев связывал давний конфликт с Хорезмом, с которым они регулярно вели войны и который к началу XIII в. платил им дань.

После разгрома найманов кара-китайский правитель – гурхан – принял к себе их последнего вождя Кучлука, который был им приближен, но затем поднял восстание и захватил власть (ок. 1211 г.). Конфликт кара-китаев с монголами теперь стал неизбежен. Чингисхан в самом конце 1217 г. послал против него войска во главе с Джэбэ-нойоном. Судя по сведениям Рашид ад-Дина, Кучлук был христианином, но у кара-китаев обратился в «язычество» (т. е. стал буддистом), а став гурханом, начал активно притеснять мусульман, составлявших большинство местного населения. При подходе войск Джэбэ, который через глашатаев донес до жителей свой принцип «свободы вероисповедания», многие провинции восстали против Кучлука. Последний вынужден был бежать, даже не вступая в сражение с интервентами. Вскоре – в том же 1218 г. – его настигли в Бадахшане (Памир) и убили. Государство кара-киданей перестало существовать. На его земли пытался претендовать Хорезм, но вскоре они влились в евразийскую империю монголов.

Отправка Субэдея против меркитов, согласно «Сокровенному сказанию», состоялась в год Быка (1205), а на следующий год – «год Барса (1206)» – Чингисхан повелел «Чжебею выступить в поход для преследования Найманского Кучулук-хана»²³. У Рашид ад-Дина последовательность событий примерно та же, но датировка смещена: «В год быка, соответствующий 612 г.х. [1215–1216 гг. н. э.], Чингиз-хан послал Субэдай-бахадура вместе с войском на войну против Куду и его племянников по брату». Затем он послал в помощь Субэдею отряд Тухучар-бахадура, который составлял ок. 2000 воинов. Встретившись, «они отправились совместно до реки Чан-мурэн, что в Монголии» и «в тех пределах» «дали сражение Куду, разбили племя меркит и всех перебили»²⁴. Чуть позже, под следующим годом сообщается о предприятии Джэбэ против Кучлука: «В том же упомянутом году барса [начавшемся в месяц зул-кадэ 614 г.х. (30 января – 28 февраля 1218 г.)], в пределах гор Бадахшана войска Чингиз-хана под предводительством Джэбэ-нойона захватили в ущелье Сарыколь Кушлук-хана и убили»²⁵.

На этих событиях Рашид ад-Дин завершал важный этап в деятельности Чингисхана с 1211 по 1218 г., выделяя его в отдельную главу, которую в начале аннотировал:

«За упомянутое время он упрочил прежде [всего] дела Хитая и вернулся назад. Затем покончил с делом Кушлука и Куду, государя меркитов, захватил и умертвил тех, которые после того как [сначала] подчинились, [потом снова] восстали, вроде племен киргизов, туматов и прочих»²⁶.

Важность темы меркитов, заметная для составителей «Сокровенного сказания», унаследовал (возможно, неосознанно) Рашид ад-Дин. При этом он допускал странные хронологические ошибки, сопоставляя год Быка (1217) с 612 г. х. (1215–1216 гг. от Р. Х.), а год Барса (1218) с 614 г.х. (1217–1218 гг. от Р. Х.). Путаница в датировке представлена и у других авторов, причем даже у современников.

Необычно излагает события Иззеддин Абуль-Хасан Али ибн Мухаммад аль-Джазари, известный как Ибн аль-Асир (ibn al-Athir; 1160–1233) – арабский ученый, посвятивший себя историческим исследованиям. Он принадлежал к знатной курдской семье землевладельцев и администраторов из Мосула (Ирак). От него дошло два исторических сочинения. Первое имело предметом локальную историю Мосула и было посвящено местной династии атабеков. Второе стало делом всей его жизни – это «Полная история» («Аль-кямиль фи т-тарикх»), охватившая период от сотворения мира до 1231 г. – важнейший источник по истории Ирана от периода Саманидов до монгольского завоевания. Особую ценность для европейских историков представляют его сведения о крестовых походах, а также о монгольском нашествии. Первую часть своего труда Ибн аль-Асир закончил в 1203 г., но потом многократно дополнял вплоть до 1231 г. В отношении монголов его сочинение тем более ценно, что принадлежит врагу, противнику, который, хотя и не участвовал сам в событиях, но очень внимательно за ними следил.

Оригинал «Полной истории» Ибн аль-Асира издал в 1851–1876 г. шведский ориенталист Карл Торнберг (Tornberg; 1807–1877). Фрагментами ее переводили многократно уже с начала XIX в. Отечественный востоковед Николай Иванович Ильминский (1822–1891) опубликовал первые переводы на русский в 1854 г. Затем отрывки в связи с монгольским нашествием на Русь издал в своем сборнике В. Г. Тизенгаузен (1884). Позднее появлялись переводы других частей. Наиболее крупный фрагмент текста, касающийся истории Азербайджана, издал на русском в 1940 г. отечественный востоковед арабского происхождения Пантелеймон Крестович Жузе (1871–1942). До сих пор нет полного перевода «Полной истории» на какой-либо из европейских языков.

Ибн аль-Асир старался собирать все возможные сведения, которые поступали в Ирак о новых завоевателях, хотя, конечно, имел весьма условное представление как о географии Средней Азии, так и о событиях в далеких степях. Поход монголов против Кучлука он поместил в контекст ситуации в Хорезме, где были убиты послы Чингисхана, прибывшие с требованием наказать виновных после избиения монгольских купцов в Отраре в 1218 г. Согласно Ибн аль-Асиру, хорезмшах немедленно после убийства послов направился в поход на «татар», желая захватить их врасплох: «Так он шел и, пройдя пространство 4 месяцев [пути], прибыл в обиталищам их, но увидел там только женщин, отроков и младенцев. Он напал на них, забрал все и увел в плен женщин и детей. Причина отсутствия неверных в жилищах их была та, что они ушли воевать с одним из тюркских царей, который называется Кушлуханом. Сразившись с ним, они обратили его в бегство, забрали с собой имущество его и возвратились. На пути встретило их известие о том, что сделал Хорезмшах с оставленными ими [дома]. Ускорив ход, они настигли его прежде, чем он успел выбраться из их жилищ. Выстроились они к битве и совершили бой, какому подобного не было слышно. Длилась битва 3 дня да столько же ночей и убито с обеих сторон столько, что и не сочтешь, но не обратился в бегство один из них»²⁷.

В итоге никто не победил. Стороны разошлись ночью, оставив огни костров дабы противник думал, что лагерь не опустел. Количество погибших мусульман Ибн аль-Асир оценивал в 20 тысяч. Предводителем монголов он считал «сына Чингисхана», причем добавлял, что «отец же не присутствовал в этой сшибке, да и не знал о ней». Само событие текстуально отнесено к 617 г.х. (1220 г. от Р. Х.).

Очень похоже излагает произошедшее другой современник – Шихаб ад-Дин Мухаммад ибн Ахмад ибн ‘Али ибн Мухаммад ал-’ан-Насави (an-Nasawī;? – 1249/1250), который с 1224 г. входил в окружение, а затем был личным секретарем последнего хорезмшаха Джалал ад-Дина Манкбурны (1220–1231), сына того хорезмшаха Мухаммада, который воевал с Кучлуком. После покорения монголами Хорезма ан-Насави служил айюбидам и сельджукским правителям в Сирии. Через десять лет после гибели Джалал ад-Дина он приступил к составлению его жизнеописания («Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны»). Это уникальный источник по истории монгольских завоеваний в Средней Азии и Иране, составленный очевидцем и непосредственным участником событий, причем противником монголов.

Сочинение сохранилось всего в двух списках, из которых один (Лондонский) – дефектный, в нем утрачены многие фрагменты текста. Второй список (Парижский) – единственный полный – лег в основу всех публикаций. Первое его издание и перевод на французский в 1891–1895 гг. осуществил известный востоковед Октав Удас (Houdas; 1840–1916). Это издание до сих пор считается эталонным. Полный перевод на русский труда ан-Насави выполнил в 1973 г. советский востоковед Зия Мусаевич (Муса оглы) Буниятов (1921–1997). В 1996 г. он был переиздан с исправлениями и дополнениями.

Ан-Насави полемизировал с Ибн аль-Асиром относительно датировки первого боя монголов с Хорезмом, при этом допускал новые странные неточности. Четвертую главу своего сочинения ан-Насави озаглавил: «Рассказ о гибели Кушлу-хана от руки Души-хана, сына Чингиз-хана, в шестьсот двенадцатом году [2 мая 1215 – 19 апреля 1216] – Ибн аль-Асир ошибочно отнес это к шестьсот шестнадцатому году»²⁸. Однако, как мы видели, у Ибн аль-Асира события отнесены не к 616 г. х., а к 617 г. х. С другой стороны, именно к 612 г. х. приписывал события Рашид ад-Дин, нелепо совмещая их с годом Быка (1217). Кроме того, он также как ан-Насави, пропускал 613 г. х., продолжая изложение под 614 г. х. (10 апреля 1217 г. – 29 марта 1218 г. от Р. Х.).

Примечательно понаблюдать, как ан-Насави исправлял сведения Ибн аль-Асира. Демонстрируя свою исключительную осведомленность о произошедшем, он писал: «Когда Чингиз-хан узнал, что Кушлу-хан захватил владения Кашгара и Баласагун и что в его руки попалгюр-хан,он отрядил своего сына Души-хана с двадцатью тысячами воинов или более, чтобы покончить с ним и искоренить то, что выросло из его зла.

В то же самое время на Кушлу-хана со своей стороны двигался султан с шестидесятитысячным войском. И когда султан подошел к водам Иргиза, то застал реку замерзшей, и переправа через нее стала для него невозможной. Тогда он расположился у места причала, ожидая удобного момента для переправы. Когда это стало возможно, он переправился [на другой берег] и начал поспешно двигаться в поисках следов Кушлу-хана. Когда он на протяжении нескольких дней находился в походе, к нему прибыл один из его передовых отрядов и сообщил о приближении какой-то конницы. Это оказался Души-хан, который одержал победу над Кушлу-ханом, разбил его в пух и прах и возвращался с его головой»²⁹.

Воины вступили в перестрелку, но Джучи прислал к шаху посла с извещением, что вовсе не собирается с ним воевать и, более того, отец – Чингисхан – прямо запретил ему вступать в конфликт с Хорезмом. Монголы предложили хорезмийцам забрать всю добычу, которую они захватили у Кучлука. Но султан, видя малочисленность монголов, предпочел войну, и началась битва, в которой Джучи так умело атаковал левый фланг мусульман, что едва не довел противника до катастрофы. Сражение окончилось с наступлением темноты, под покровом которой монголы отступили, оставив в покинутом лагере разведенные костры. Уходя, они за ночь проделали расстояние двух дней пути.

Таким образом, поход не на монголов, а на Кучлука; место локализовано – река Иргиз (по логике текста, в Кашгаре или ок. Баласагуна, на севере совр. Киргизии); нет безмерных потерь; огромное войско Хорезма; тщеславие султана; сын Чингисхана – Джучи; подробности битвы и пр. После этих сопоставлений сведения Ибн аль-Асира предстают байкой, подслушанной на базаре.

Столь же недостоверными, но вполне насыщенными именами и топонимами предстают сведения другого – на этот раз персидского автора XIII в., работавшего в Индии и не связанного ни с ан-Насави, ни с Ибн аль-Асиром. Абу-Омар Минхадж-ад-Дин Осман ибн Сирадж-ад-Дин ал-Джузджани (Jowzjāni; ок. 1193 – после 1265) находился на службе у гуридских султанов Афганистана в Бамиане. В ходе монгольского нашествия вынужден был в 1226 г. бежать в Индию, где провел остаток жизни при дворе правителей Синда, а потом Дели. Свое сочинение, составленное ок. 1260 г., Джузджани посвятил своему покровителю Насир-ад-Дину Махмуд-шаху (1246–1265) и назвал «Насировы разряды» («Табакат-и Насири»). Оно представляет собой классическую для персидской литературы компилятивную всеобщую историю. Значение первоисточника имеют прежде всего ее разделы, посвященные истории мусульманских династий Индии в IX–XIII вв., а также Афганистана периода гуридов (середина XII в. – начало XIII в.). В конце работы некоторое место уделено монголам, о которых автор отзывался с раздражением и ненавистью, причем практически не имея личного опыта, основываясь на слухах и припоминаниях «из вторых рук».

Первое издание «Насировых разрядов», хотя и не полное, увидело свет в Калькутте в 1864 г. Значительную часть текста перевел на английский и опубликовал с комментариями в 1873 г. майор Генри Раверти (Raverty; 1825–1906). Это издание до сих пор востребовано и переиздается. Переводы фрагментов на русский в конце XIX в. подготовил В. Г. Тизенгаузен – они изданы в 1941 г. Ни полного издания, ни полного перевода на какой-либо европейский язык труда Джузджани до сих пор не существует.

О наших событиях Джузджани сообщал: «В 615 году [Мухаммед, сын Текеша], погнался в Туркестан по пятам Кадыр-хана, сына [Юсуфа] Татарского… В это время Туши по приказанию Чингиз-хана из владений чинских отправился в погоню за войском татарским, а султан Мухаммед двинулся в ту сторону из Мавераннахра и Хорасана. Оба войска напали друг на друга и между ними произошел бой, [длившийся] от первого рассвета до намаза вечернего».

Чуть ниже Джузджани опять возвращается к теме и повторяет немного иначе: «В 615 г. [30 марта 1218 – 18 марта 1219 г.], когда хорезмшах Мухаммед отправился истреблять племена Кадыр-хана Туркестанского, сына Иакафтана [?] йемекского, Туши из страны Тамгач [Китай] также пришел в тот край, и в течение суток у него происходил бой с войсками хорезмшаха…»³⁰

Местом сражения Джузджани называл местность Югур (Йигур) на самом севере Туркестана.

Таким образом, факт столкновения хорезмшаха с монголами во главе с Джучи подтверждается, но целью выступает вовсе не Кучлук, а некий Кадыр-хан из Туркестана, который как сын «Иакафтана» (или «Тафактана»; место читается плохо, а в другом говорится про «Юсуфа») «йемекского» (или «Йимак») может быть отнесен к одному из племен кимаков, родственных кипчакам.

Кипчаки (для европейцев – куманы, для русских – половцы), выходцы с Алтая, в XI в. населили и подчинили обширные области евразийской степи от Иртыша до Дуная, занимая равнины на Северном Кавказе, имея границу на юге вдоль побережья Черного, Каспийского, Аральского морей, а на севере – по краю лесной полосы. Вся эта область к XIII в. устойчиво именовалась в источниках Дешт-и-Кыпчак («кипчакская степь»). Половцы представляли собой группу племен, разделенную на две большие конфедерации: восточных («диких половцев») и западных. Граница между ними проходила примерно по Волге. Родственные половцам канглы населяли области между низовьями Сырдарьи и озером Балхаш. Лишь часть кипчаков образовывала в XIII в. устойчивые объединения. Такими были орда хана Кончака, кочевавшая на Дону и в Приазовье, племенной союз ольбери (ильбари), занимавший волго-уральское междуречье вплоть до Северного Приаралья, и канглы, соседствующие с Хорезмом³¹.

Согласно «Сокровенному сказанию» меркиты бежали «в сторону Канлинцев и Кипчаудов»³², то есть к канглы и кипчакам. Туда направились после гибели Тохтоа-бека его сыновья Худу, Гал, Чилаун (по Рашид ад-Дину: «брат Токтай-беки, Куду, и трое его [Токтай-беки] сыновей: Чилаун, Маджар и Мэргэн»³³). Суммируя сведения, можно сформулировать, что встреча хорезмийцев с монголами состоялась в глубинах «Татарии» (Ибн аль-Асир), которая находится за самым дальним пределом Туркестана (Джузджани), где протекает замерзающая река Иргиз (ан-Насави) в районе местности Югур (Джузджани). Возглавлял монголов Джучи, который возвращался после успешного карательного рейда на некое племя, которое также являлось противником Хорезма.

Почти все эти сведения обобщил и дополнил другой персидский автор, работавший в то же время, что и Джузджани, но в совершенно других условиях. Ала ад-Дин Ата-Малик бен МохаммадДжувейни (Jovayni; 1226–1283) был высокопоставленным чиновником монгольской администрации Хулагуидов и выполнял свои изыскания по заказу начальства. В 1252–1260 гг. он написал «Историю Чингисхана», которую назвал «История завоевателя мира» («Та’рих-и джахангушай»). Сразу после одобрения сочинения заказчиками он получил важный пост – стал губернатором Багдада, Ирака и Хузистана (1259–1282). Окончив труд еще молодым человеком, он, судя по всему, позднее к нему не возвращался. Его источниками служили устные рассказы очевидцев и, что особенно важно, архивы – как монгольские, так и хорезмийские. Считается, что он был знаком с сочинениями ан-Насави и Ибн аль-Асира, а также, возможно, с «Сокровенным сказанием». Повествование «Истории завоевателя мира» простирается на период до 1258 года. Недюжинный литературный талант и, надо полагать, «политкорректность» обеспечили особую популярность этому сочинению, которое дошло до наших дней более чем в 50 списках.

Первое издание Джувейни, не утратившее своей ценности, осуществил персидский текстолог, работавший в Европе, Мирза Мохаммед Абдольваххаб Казвини (Qazvini; 1877–1949) – в трех частях, в 1912, 1916 и 1937 гг. Частичные переводы публиковались еще в XIX в. Полный перевод на английский (и пока единственный доступный на европейском языке) выполнил в 1958 г. Джон Бойл. Классическим считается его переиздание в 1997 г. с дополнениями Дэвида Моргана (Juvaini 1997). Именно с этого издания на английском языке (!) произведен единственный полный перевод, выполненный Е. Е. Харитоновой, изданный на русском в 2004 г. (Джувейни 2004). Отрывки о монгольском нашествии на Русь переводил В. Г. Тизенгаузен (1941). Имеются другие переводы, выполненные с оригинала, но только фрагментов.

В первой части своего труда Джувейни размещал первое столкновение хорезмшаха с монголами хронологически много ранее «Отрарского инцидента», а во второй – сразу после. По его информации, султан Мухаммад отправился в Самарканд, чтобы готовить операцию против Кучлука, но узнал, что в «Кара-Куме, где живут канглы», появились изгнанные Чингисханом меркиты во главе с «Ток-Тоганом» (вероятно, Куду-хан). Тогда он повернул войска на Дженд (низовья Сырдарьи), за которым, в междуречье Кайлы и Кимач сразился с монголами. Чуть ранее он сообщал о «Ток-Тогане» отдельно: «Что касается Ток-Тогана, то он отделился от Кучлука во время недавней его борьбы за власть и ушел в область Кам-Кемчик. Ему во след Чингисхан послал своего старшего сына Туши с многочисленной армией, приказав уничтожить его: тот [Туши] выместил свое зло и не оставил следа от него [Ток-Тогана]. Когда они возвращались, их настиг султан…»³⁴

Состоялось ожесточенное сражение, которое длилось целый день и в ходе которого султан едва не был пленен, но его спас решительной атакой Джалал ад-Дин³⁵.

Рашид ад-Дин, который полностью повторяет сведения Джувейни, также размещает события после «Отрарской катастрофы» – из Самарканда хорезмшах «с большим войском» отправился в Дженд, а «из Дженда он ушел к пределам Туркестана до границы своей страны»: «В это время войска Чингиз-хана, которые он послал для отражения племен киргиз и тумат и захвата Кушлука и Куду, сына государя меркитов, образовавших после [своего] поражения и бегства [враждебное] сборище, – прибыли, преследуя беглецов этих племен, в пограничные районы Туркестана, в местность <в рукописи пропуск>. Дозорный отряд Хорезмшаха донес, что монгольское войско находится в этих пределах поблизости. Султан отправился следом за ними. Некоторые монгольские рассказчики говорят, что это войско было то, предводителями которого Чингиз-хан назначил Субэдай-бахадура и Тукучара из племен кунгират, и то, которое он послал на войну с Куду. Когда они сразились с Куду в вышеупомянутом месте и его вместе с большей частью войска убили, известие об этом дошло до султана Мухаммеда и он выступил против них. На этом поле сражения среди убитых он увидел раненого, расспросив его, он отправился по следам монгольского войска. На другой день на рассвете между двумя реками Кили и Камих он их настиг…»³⁶

Состоялось сражение. Хорезмийцы были мужественны. Особенно отличился Джалал ад-Дин, спасший от плена султана. Ночью монголы отступили. И это стало последней каплей, спровоцировавшей нападение Чингисхана на Хорезм.

Видно, что Рашид пытался согласовать известия Джувейни с другими, в частности какими-то монгольскими, в которых говорилось, что бой был между султаном и отрядом Субэдея. Видно, что «Ток-Тоганом» он считал Куду. С локализацией местности, в которой тот был разгромлен, Рашид осторожничал – пропустил, а потом забыл заполнить пустующее в тексте место, так как выше уже обозначил его как «река Чан-мурэн, что в Монголии»³⁷. Теперь ему приходилось сочетать это известие с «Кам-Кемчик», которая должна находиться в суточном переходе от междуречья «Кили и Камих» (Кайлы и Кимач), как у Джувейни. При этом в другом месте он писал о стране «киргизов и кэм-кэмджиутов», где обитают некоторые монгольские племена.

Многие исследователи, включая В. В. Бартольда и Дж. Бойла, были согласны с тем, что в основе термина лежит слово «кем» (или «кэм»), которым называли верховья р. Енисея, образующегося из слияния рек Улу-Кем (Большая вода) и Кемчик (Камчик) (Малая вода). При этом, чтобы дойти до верховьев Енисея хорезмшаху потребовалось бы не только преодолеть более 2500 км, но перевалить Алтай и Саяны. С другой стороны, тот же Бойл допускает вероятность, что под Кайлы и Кимач следует понимать Иргиз и Тургай. Также существует версия, что вместо «Кам-Кемчик» следует читать «Кум-Кибчак», то есть, надо полагать, область расселения кипчаков, тюркский синоним персидского Дешт-и-Кипчак. Соответственно, например, С. М. Ахинжанов локализовывал Кайлы и Кимач в Оренбуржье как реки Кумак и Джарлы к западу от истоков Тобола – в сотне километров на север от верховьев Иргиза, притока Тургая³⁸.

Довершить обзор известий о первом столкновении Хорезма и монголов, а также разгроме меркитов стоит китайскими источниками. Речь прежде всего о«Юань ши» (Juan Shi). Это официальная история монгольской династии Юань, правившей в Китае в 1271–1368 гг. и объединившей страну. Текст составили вскоре после ее падения в соответствии с правилами китайской историографии – по поручению основателя новой династии Мин. Хронику верстали в 1369‒1370 гг. в ускоренном темпе. Многочисленные тексты включались в свод почти без редактирования. Они распределены по параграфам (цзюани), сведенным в несколько разделов. Раздел «Основные записи» («Бэньцзи») представляет собой собственно историю императоров Юань, включая монгольских великих ханов, представленных в хронологическом порядке. Далее имеются разделы об обычаях, достижениях и знаниях, наличествующих в период правления династии, а также о соседних народах. Отдельный раздел представляет «Жизнеописания знаменитых» («Лечжуань») и включает биографии выдающихся деятелей периода правления Юань, даже предателей и перебежчиков. Спешка при составлении обусловила обилие описок, пропусков и повторов (например, биография Субэдея представлена дважды с незначительными изменениями). Однако в целом «Юань ши» является исключительным по качеству источником как для истории Китая, так и для истории Монголии и монгольских завоеваний начала XIII в. Понятно, что авторов преимущественно интересовали дела в Поднебесной, а о событиях в Средней Азии и тем более в Европе они писали мало, бегло, вскользь. Но тем более ценны обрывки этой непредвзятой информации.

Первым из европейцев, использовавшим сведения «Юань ши», был французский иезуит, развивавший миссию в Китае,Антуан Гобиль (Gaubil; 1689‒1759) при написании «Истории Чингисхана», изданной в 1739 г. Но первый полноценный перевод осуществил выдающийся ученый, один из основоположников российской синологии, глава Русской Православной миссии в Пекине (в 1807‒1822 гг.) архимандрит Иакинф (Никита Яковлевич Бичурин; 1777–1853). В 1829 г. он опубликовал перевод выдержек из «Юань ши» о первых четырех монгольских великих ханах. Одновременно перевод на французский нескольких цзюаней из раздела «Лечжуань» (в частности, жизнеописание Субэдея) издал первопроходец европейской синологии Жан-Пьер Абель-Ремюза (Abel-Rémusat; 1788‒1832). Позднее появилось немало других переводов на европейские языки. Все фрагментарные. Важен комплекс комментированных переводов на французский (цзюани 102‒103, посвященные законодательству) немецкого синолога Пауля Рачневского (Ratchnevsky; 1899‒1991), вышедшие в Париже в 1937-м, а потом в 1972, 1977 и 1985 гг. Многочисленные части переводил на английский американский монголовед Френсис Клевс (Cleaves; 1911‒1995) в 1951‒1982 гг. Большую работу проделали Николай Цырендорджиевич Мункуев (1922‒1985) и Евгений Иванович Кычанов (род. 1932), опубликовавшие части «Юань ши» на русском в 1963, 1965 и 2001 гг. В 2009 г. в серии «Золотая Орда в источниках» независимый исследователь Роман Петрович Храпачевский(род. 1966) издал переводы на русский тех частей «Юань ши», что относятся к истории Золотой Орды, Руси и монгольскому нашествию, впервые представив на русском самый полный комплекс сведений этого китайского источника (ЗОИ, 3. С. 121‒291). В полном объеме «Юань ши» до сих не переведена ни на один из европейских языков.

Инициативу Чингисхана об отправке экспедиции на меркитов и выбор ее руководителем Субэдея «Юань ши» датирует годом «бин-цзы» (с 21.01.1216 по 07.02.1217). Однако собственно разгром меркитов относит уже к 1219 г., сообщая следующее: «[В год] цзи-мао (с 18.01.1219 по 5.02.1220) [Субэдэй] с большим войском дошел до реки Чам, встретился с меркитами, в одном сражении захватил двух их полководцев и полностью пленил их войско. Владетель их обока Худу бежал к кипчакам. Субэдэй, преследуя его, сразился с кипчаками при Уюр и разбил их»³⁹.

Как и у Рашид ад-Дина, бой Субэдея с меркитами отмечен у реки Чань (*Чам) или Чан-мурэн⁴⁰. Однозначно она не локализована, но исследователи обычно ищут ее в Восточном Казахстане на границе Уйгурии. Еще менее понятен топоним «Уюр». У Джузджани местность Югур (Йигур) расположена на дальних границах Туркестана. Однако обычно считают, что за китайским Юйгу скрывается Иргиз, приток Тургая или в любом случае в предгорьях Южного Урала. Собственно Уйгурию с местностью «Югур» никто не сопоставлял.

Источники передают сведения путано и не позволяют надежно идентифицировать топонимы. Все они были составлены вдали от описанного и много позже. В лучшем случае это взгляд из Сирии, Индии или Китая, оформленный десятилетия спустя. Иногда создается впечатление, что речь вообще о разных событиях.

Затруднительно датировать первое столкновение хорезмшаха с монголами, как и сам его поход в степь, позднее «Отрарского инцидента», то есть лета 1218 г. Еще более затруднительно предположить, что Субэдей отправился преследовать меркитов ранее 1217 г., когда Чингисхан смог освободиться от военных действий в Китае. Соответственно, все произошедшее, скорее всего, укладывается в один 1218 год, что позволяет вполне совместить данные источников: в конце 1217 г. Субэдей отправляется в поход на меркитов, а Джэбэ на Кучлука, который гибнет в 1218 г.; весной (к весне относит поход Джувейни) 1218 г. хорезмшах собирается на Кучлука, но идет на кипчаков (если речь об Иргизе, притоке Тургая, то лед с нее сходит в начале апреля), где сталкивается с монголами Субэдея (и/или Джучи); далее в том же 1218 г. происходят трагические события в Отраре и посольство Чингисхана в Хорезм.

Локализовать первую встречу монголов с хорезмийцами существенно труднее. Самые ранние известия более чем условны. Ибн аль-Асир вообще говорит лишь о некоей далекой области (4 месяца пути) в «Татарии». Ан-Насави пишет об Иргизе, но, судя по тексту, находит его в Кашгаре или в районе Иссык-Куля, в землях кара-китаев. У Джузджани про некую область «Югур». И только Джувейни переносит события в область Кам-Кемчик, а местом сражения указывает междуречье Кайлы и Кимач. Ему вторит Рашид ад-Дин, но извещает также о разгроме меркитов Субэдеем на реке Чам. Примирить эти сведения позволяет «Юань ши», где отмечен первый бой Субэдея с меркитами на реке Чан, а потом сообщается об их бегстве и сражении Субэдея с кипчаками «при Уюр». Ориентир для поисков дает маршрут хорезмшаха, описанный Джувейни: от Самарканда в Дженд, в низовья Сырдарьи. Это почти точно на север. Если бы направление было чуть восточнее, то местом назначения был бы Отрар, расположенный выше по Сырдарье и выступавший пограничной крепостью для отправляющихся на восток, в Монголию, Уйгурию, Китай, а также к кипчакам (канглы). От устья Сырдарьи до Иргиза около 300 км, что вполне преодолимо для армии даже в пустыне. Причем, это традиционный маршрут караванов из Хорезма к Южному Уралу. От верховий Иртыша до Иргиза ок. 1500 км, что может быть представлено как маршрут преследования меркитов, который перекочевывали в поисках укрытия у своих дальних родственников в Северном Приаралье.

Тему связи меркитов с половцами дополняет еще одно известие из жизнеописания монгольского полководца Тутуха (Тутука), по происхождению кипчака, возглавлявшего кипчакский полк при дворе императоров Юань в конце XIII в. Жизнеописание было составлено в первой половине XIV в. и многократно воспроизводилось китайскими источниками, включая «Юань ши». В частности, там указано, что предки Тутуха кочевали в районе «горы Юйлиболи», что некоторые исследователи признают указанием на принадлежность Тутуха к роду Юйлиболи, который предстает испорченной записью имени ольбери (или ильбари). «Гора Юйлиболи» находится «на расстоянии тридцати с лишним тысяч ли от Китая», причем «летом в тех местах ночи были очень короткими, и солнце, едва успев зайти, тотчас всходило снова»⁴¹. В одном из дополнений к жизнеописанию Тутуха указано, что зона кочевий рода Тутуха занимала междуречье Ya-i (Яик; Урал) и Yeh-te-li (Итиль; Волга)⁴². Кроме того, сообщается, что прадед Тутуха – Инассу укрыл у себя вождя меркитов Куду, за что поплатился: «Когда Тай-цзу [Чингисхан] выступил в поход против меркитов, государь меркитов Ходу бежал к кыпчакам. Инасы принял его. Тогда Тай-цзу отправил посла к Инасы и потребовал выдачи Ходу [в чем ему было отказано, поскольку Инасу уже дал клятву вождю меркитов]…Тай-цзу [Чингисхан] приказал своим полководцам покорить его. Инасы в то время был уже очень стар, и в его владениях произошли большие беспорядки. Сын Инасы Хулусумань послал послов к Чингиз-хану, желая подчиниться. Но Сянь-цзун, получив ранее приказ, стал во главе армии и уже наседал на границы владений. Тогда сын Хулусуманя, Баньдуча, поднял все племена, вышел навстречу Сянь-цзуну и покорился»⁴³.

Вне зависимости от этимологии «Юйлиболи» перед нами прямое свидетельство того, что меркиты были укрыты кипчаками (половцами), о чем, вероятно, сохранилось соответствующее родовое предание. Если допустить, что речь идет об ольбери, кочевавших между Уралом и Волгой (возможно, вплоть до Северного Приаралья), то маршрут погони за ними мимо Иргиза (притока Тургая) выглядит вполне логичным.

Осталось разобраться с именем главы преследователей. По «Сокровенному сказанию» и «Юань ши», их возглавлял Субэдей. Но арабские и персидские источники называют только Джучи, который был покорителем «лесных народов», включая киргизов в верховьях Иртыша, то есть развивал наступление на границе кипчакской степи.

Рашид ад-Дин сообщал, что в 615 г. х. (30 марта 1218 г. – 18 марта 1219 г.) покоренные киргизы отказались помогать Чингисхану воинами. Подавлять восстание направился Джучи, но «подоспел» на Алтай, когда Енисей (Кэм-Кэмджиут) уже сковал лед. Монголы перешли реку по льду и навели у киргизов порядок. Речь, скорее всего, об осени 1218 г. Это был второй поход Джучи на киргизов и повторное их покорение⁴⁴. В другом месте, описывая «лесные народы», Рашид ад-Дин пометил, что «у этих племен [урасут, теленгут и куштеми] страна была расположена по ту сторону киргизов, [на расстоянии] около одного месяца пути», что, очевидно, не менее 1000 км западнее Енисея и может соответствовать междуречью Оби и Иртыша, а возможно, в целом Западной Сибири – области «Ибир-Сибир» восточных хроник. Продвигаясь вдоль границы лесостепи, Джучи должен был еще в 1207‒1208 гг. достигнуть Тобола, то есть пройти вдоль зоны расселения половцев. Впоследствии именно Джучи и его потомки вели кампании против кипчаков, населявших большую часть их улуса, отчего, возможно, имя Джучи плотно ассоциировалось у современников с военными действиями в половецкой степи. Кроме того, в конце 1218 г. он воевал на Енисее, куда прибыл с Запада после кампании против меркитов, в которой принимал участие с Субэдеем.

В сентябре 1218 г. в Отраре состоялся печальный инцидент: правитель этой области – кипчакский хан Инал (Иналчук), находившийся на службе Хорезма, племянник всесильной матери султана, которая также была из кипчаков, перебил 450 купцов, прибывших из Монголии. Чингисхан прислал к хорезмшаху посла с требование наказать виновного, но получил не просто отказ – его посол был убит. Война стала неизбежной⁴⁵. Для Чингисхана, который еще не окончил кампанию в Китае, это было «открытием второго фронта». Возможно, что неизбежным, но точно преждевременным. Монголы пока вовсе не стремились к войне. Это видно по поведению Джучи перед боем с хорезмийцами, а также по многочисленным попыткам примирения – отправке посольств. Но беспечный хорезмшах – правитель крупнейшей азиатской империи, простиравшейся от Памира до Евфрата – чувствовал себя уверенно и не собирался препираться с дикими степняками. Хотя мог бы заметить легкость, с которой монголы покорили соседних уйгуров и кара-китаев, а также упорство, с которым маленький отряд Джучи (Субэдея) успешно противостоял огромной армии. Впоследствии вывод о низких боевых качествах хорезмийцев еще раз подтвердился и привел к полному разгрому этого государства.

Монгольские отряды подошли к границам Хорезма осенью 1219 г. Султан не планировал давать сражение сразу. Он укрепил важнейшие крепости, разместил там крупные гарнизоны, а сам отступил за Амударью и укрылся с войсками в Балхе, передав инициативу интервентам. Монголы атаковали четырьмя группами. Первая осадила Отрар, вторая, возглавляемая Джучи, двинулась на Дженд, третья – на Ходжент. Четвертой руководил сам Чингисхан – он повел наступление на Самарканд и Бухару. В феврале 1220 г. пал неприступный Отрар, потопленный в крови. Инал-хан был умерщвлен страшной казнью: ему влили расплавленное серебро в уши и глаза. Город был разрушен. В том же феврале взяли Бухару. Жителей вывели в пустыню и частично перебили, а оставшихся погнали на осаду Самарканда. В марте осадили Самарканд, куда подоспели войска, в том числе от Отрара. 17 марта город был взят, жители казнены. Щадили жизни только ремесленникам, которых уводили в рабство. Войска Джучи в это время наступали вниз по Сырдарье. В апреле захватили Сыгнак, а потом Дженд. Достигнув Аральского моря, Джучи, судя по всему, повернул в степь, где разгромил коренные области канглы в Северном Приаралье.

Значительные силы Чингисхан выделил на обложение столицы Хорезма – Ургенча. Туда подошли войска, возглавляемые его старшими сыновьями Джучи, Чагатаем и Угэдеем. Город пал лишь весной 1221 г. после продолжительной осады. Этим завершилось завоевание Хорезма. Вероятно, еще летом 1220 г. монголы форсировали Амударью и двинулись в Хорасан. Сопротивление остатков хорезмийцев, которых возглавлял сын султана Мухаммада Джалал ад-Дин, растянулось на весь 1221 г. Лишь в 1222 г., когда бои переместились на окраины страны, в Афганистан и Северную Индию, Чингисхан засобирался обратно в Монголию. Зиму 1222–1223 г. он провел «в пределах Самарканда», откуда послал сыновьям приглашение приехать к нему. В начале 1223 г. Чингизиды провели курултай на Сырдарье, после чего Чингисхан ушел в родные степи, куда прибыл весной 1224 г.

Монгольские походы первой трети XIII в.

Еще в 1220 г. Джучи воевал с кипчаками после взятия городов на Сырдарье. Затем он вернулся для осады Ургенча. После опять ушел в степь («к своим обозам»), откуда его вызвал отец. В начале 1223 г. Джучи прибыл на Сырдарью «из Дешт-и-Кипчак» триумфатором и пригнал отцу в подарок «20 000 серых коней», что было специально отмечено современниками. Джузджани писал, что после Хорезма войско Джучи «находилось в землях саксинских, булгарских и саклабских»⁴⁶. То есть в 1221‒1222 гг. монголы занимались покорением кипчаков (канглы, ольбери) и дошли до Волги, где в низовьях находился Саксин, а в среднем течении – булгары. Судя по всему, к 1223 г. Джучи фактически завершил покорение восточных кипчаков и контролировал всю территорию современного Казахстана. Для потомков он сохранился в памяти как покоритель половцев от Волги до Иртыша и от Сырдарьи до Урала⁴⁷. Венгерский монах Юлиан слышал в 1236 г., что монголы уже 14 лет воюют с башкирами, что может указывать на их первую встречу в 1221‒1222 гг⁴⁸.

Внимание к взаимоотношениям монголов с половцами является принципиальным для судьбы Руси. Затруднительно говорить, что имперская идеология Чингисхана, являющаяся наследницей традиционных представлений кочевников о единоначалии, предполагала обязательную экспансию ради покорения мира и войну на западе. Очевидно, что Чингисхан и его сподвижники были реальными политиками. Они ставили конкретные достижимые цели. Успешные операции против Цзинь и Си Ся должны были внушить уверенность в своих силах, но Чингисхан сохранял осторожность, в том числе в отношении Хорезма. У него были преимущества, которые он, кажется, не сразу осознал.

Важнейшим из навыков, которым монголы поразили современников, было умение брать города. Вероятно, они освоили его в ходе кампаний на востоке и с помощью пленных китайских специалистов. Скала, на которой располагался Отрар, возвышаясь над безлюдной степью, и сейчас поражает размером. Когда-то на ней располагались крепостные стены и башни. Для степного скотовода они должны были выглядеть несокрушимыми. Кочевники не умели такие штурмовать. И это только Отрар. Что говорить о крупнейших городах Средней Азии – Бухаре, Самарканде и Ургенче. Очевидно, что хорезмшах считал их неприступными для диких степняков. Исключительные по мощности укреплений, снабженные огромными гарнизонами (от 20 тысяч в Отраре до 40 тысяч в Самарканде), продуктами, водой – эти твердыни были проблемой для любого захватчика. Но монголы справились. Быстро и без лишних переговоров.

Кажется, что уже после захвата первых городов монголы вселили ужас в душу изнеженному султану, явно просчитавшемуся и вскоре утратившему остатки уверенности. Они взяли штурмом все города Хорезма, преодолели Амударью и двинулись далее в Иран и Азербайджан. Насколько этот путь был запланирован – судить сложно. Скорее всего, план созрел по ходу успехов кампании. У войны своя логика – у монголов своя судьба.

Впрочем, ситуация с половцами была иной. Здесь все кочевники. И правила игры идентичны – все равны. Однако Чингисхан объявил себя повелителем мира, то есть степи – области, где растет трава и могут пастись кони. Современная география доносит, что эта область простирается широкой полосой через всю Евразию от корейских лесов до равнины Паннонии, иногда сменяясь пустыней или редколесьем. Значительную часть этой территории – от Дуная до Иртыша – населяли кипчаки, которые выступали главными соперниками монголов. Кроме того, половцы служили в наемных армиях почти всех окрестных правителей. Они составляли значительную часть вооруженных сил Хорезма, служили грузинским князьям, а затем венгерским и русским. Часть половцев покорилась Чингисхану, часть воспротивилась, часть бежала, а часть не испугалась укрыть у себя смертельных врагов нового повелителя Поднебесья – меркитов. Война с последними стала для монголов священной.

Скорее всего, к 1223 г. в окружении Чингисхана не было четкого представления о границах евразийской степи, то есть границах мира. Воины Джучи дошли до Каспийского моря и Волги, но пока этих рубежей не преодолели. Там они поняли, что путь ведет на Запад со всей неизбежностью. Однако главным стимулом для развития экспансии стали успехи в Иране и Азербайджане.

* * *

После взятия монголами Отрара, Бухары и Дженда стало ясно, что их натиску никто не может противостоять. Султана обуял страх, и он бежал в западную часть своих владений. Весной 1220 г., приступая к осаде Самарканда, Чингисхан послал за ним погоню. По Ибн аль-Асиру, это были 20 тысяч всадников, предводителя которых он не знал, а весь отряд для удобства обозначил просто «западные татары»⁴⁹. Следующий по времени информатор – ан-Насави – писал уже о 30 тысячах воинов, во главе которых стояли «Джэбэ-нойан» и «Сюбете-Бахадур»⁵⁰. Самым информированным выглядит Джувени, который сообщал:

«Затем он [Чингисхан] выбрал среди главных своих военачальников Джэбэ (Yeme) и Субэдея (Sübetei) для погони за Султаном; и из армии, что была с ним, отобрал пропорционально 30 тысяч воинов, каждый из которых мог противостоять тысяче воинов армии Султана, как волк стаду овец или раскаленный уголь сухому тростнику»⁵¹.

Когда говорится о пропорциональном выборе, речь идет о том, что тумен (максимальная боевая единица монгольской армии, соответствующая десяти тысячам всадников) формируется путем делегирования по одному воину от каждого десятка, на которые делилось все войско. В данном случае сообщение Джувейни подчеркивает то, что для погони за султаном был создан специальный корпус лучших воинов.

Рашид ад-Дин обычно следовал за Джувени, но эту историю изложил немного иначе. У него нет и речи об избранности западного отряда, но поименованы три его предводителя: «…в то время, когда он [Чингисхан] осаждал крепость Самарканда, в начале лета [1221 г.], послал в погоню за султаном Хорезмшахом Джэбэ-нойона, Субэдай-нойона и Тукучара»⁵².

Чуть ниже Рашид сообщал о разгроме корпуса «Тукучар-бахадура», который, вопреки приказу, отклонился от намеченного маршрута и бился с «горцами» в районе Мерва⁵³. Похожий рассказ содержится в «Сокровенном сказании», где «Тохучар» также действует совместно с Джэбэ и Субэдеем, отклоняется от плана и терпит поражение, но события отнесены к самому началу хорезмийской кампании и никак не связаны с погоней за султаном⁵⁴. Джувейни в ином контексте упоминает некоего «Тогачара», зятя Чингисхана, которого иногда признают тем самым участником погони за султаном.

В другом месте Рашид ад-Дин, излагая кратко биографию Джэбэ, указал, что Чингисхан послал с ним в погоню за султаном еще два отряда, возглавляемые Субэдеем и неким Нуркэ из племени джалаир. Но Нуркэ умер в пути. Судя по всему, на запад действительно отрядили три тумена (условно, 30 тысяч всадников). Но впоследствии в военных действиях в Азербайджане принимали участие только два, которые и запомнились современникам.

Предводителями «западных татар» были выдающиеся монгольские полководцы Джэбэ-нойон и Субэдей-багатур. По «Сокровенному сказанию» Чингисхан называл их, наряду с еще двумя военачальниками, «мои дворовые псы»⁵⁵.

Главным был Джэбэ (1165?‒1224), который еще в конце предыдущего века перешел на службу Чингисхана и еще до 1206 г. оказался на высоких должностях в его войске. Именно Джэбэ руководил первыми нападениями на Цзинь, еще до начала полномасштабной кампании. В боях с китайцами он выдвинулся на первые позиции. В 1218 г. Чингисхан отправил его на покорение кара-китаев, с чем он быстро и успешно справился. Теперь новое поручение – догнать и уничтожить султана.

Ранняя смерть и отсутствие наследников привели к тому, что позднее славу Джэбэ заслонили другие полководцы. В «Юань ши» он даже не удостоился отдельной биографии, в то время как Субэдею посвящено две. Традицию пренебрежения ролью Джэбэ унаследовали и современные авторы, которые либо почти полностью игнорируют его участие и руководящую роль в западном походе, либо называют его «младшим коллегой» Субэдея. Это грубейшая ошибка. У современников событий, как и в более поздних монгольских источниках, Джэбэ всегда упоминается перед Субэдеем, а Джувейни вообще пишет прежде всего о Джэбэ, иногда упоминая Субэдея. Китайский источник 1220 г. называет Джэбэ третьим по значимости полководцем Чингисхана, а имени Субэдея даже не знает.

Молодой талант Субэдей (1176‒1248) был выделен в помощь Джэбэ. Впоследствии он стал самым известным монгольским полководцем-нечингизидом. Современный американский военный историк Р. А. Гэбриэл считает, что он был «несомненно равным Ганнибалу и Сципиону в тактической яркости, и стоит рядом с Александром и Цезарем как стратег»⁵⁶.

Биографию Субэдея писали уже ближайшие потомки. Он жил долго и совершил много дел на просторах Евразии. Кроме того, он оставил наследников, которые играли также не последнюю роль в монгольских завоеваниях. Его сын (Урянхатай) и внук (Ачжу) были главнокомандующими монгольской армией в Китае. Его особая роль отмечена как в «Сокровенном сказании», так и во многих других сочинениях. В Европе именно с переводов серии биографий из «Юань ши», в том числе Субэдея, началось знакомство с китайскими источниками (речь о переводах Ремюза).

Субэдей примкнул к Чингисхану около 1203 г. и был зачислен в гвардию (кешиг), где быстро поднялся в званиях. В «Сокровенном сказании» его имя фигурирует в Списке тысячников, чье составление обычно относят к 1206 г. Однако действительно отличиться Субэдею удалось только во время китайской кампании, в ходе которой он впервые получил под командование отдельный корпус. Первым его самостоятельным заданием, о котором мы уже писали, было преследование меркитов. Далее он активно участвовал в войне с Хорезмом и, наконец, выступил сподвижником легендарного Джэбэ в преследовании султана.

Западный экспедиционный корпус в составе двух туменов (20 тысяч человек) имел четкую задачу – захватить хорезмшаха. Они должны были действовать вдали от основных сил и в ходе преследования не останавливаться на осады крепостей или на войны с местными правителями. Так они промчались через Хорасан и Мазендеран, оказавшись зимой 1220‒1221 г. в Азербайджане, где узнали, что уже в декабре 1220 г. страх свел шаха в могилу на маленьком острове в Каспийском море. С этой вестью Джэбэ послал к Чингисхану вопрос о дальнейших планах. Судя по всему, ему было поручено покорение областей на западной границе владений хорезмшаха – Иран, Ирак, Азербайджан.

Но еще зимой 1220‒1221 гг. беспокойные монголы вторглись в Грузию и дошли до Тифлиса, прощупывая границы своих претензий. Затем вернулись в Южный Азербайджан и 30 марта 1221 г. взяли город Мераге. Из Ирака против них выдвинулась сводная армия местных князей, но монголы отступили и дали отдых лошадям в окрестностях Хамадана. Когда они гнались за султаном, жители Хамадана предпочли признать их власть добровольно. Теперь ситуация в городе изменилась, и в конце августа началось восстание, жестоко подавленное монголами. Хамадан был взят, а жители казнены – резня длилась несколько дней. Затем монголы опять ушли на север в Азербайджан, где взяли Ардебиль, Серав (Сераб) и Байлакан (Бейлекан). Жители Тебриза и Гянджи откупились. Из Аррана (от Гянджи) поздней осенью 1221 г. монголы опять прошли в Грузию. В ходе боя Субэдей путем ложного отступления вовлек грузинскую армию в преследование, а затем из засады ее атаковал Джэбэ. Состоялась форменная резня: по данным ибн ал-Асира, погибло до 30 тысяч грузин.

Из Грузии монголы вернулись в Ширван (восточная часть Азербайджана вдоль побережья Каспийского моря), где осадили столицу – Шемаху. Взяв город, они запросили у ширваншаха послов якобы для обсуждения мира, но когда те («десять человек из знатнейших людей») прибыли, они одного убили, а другим приказали служить проводниками – показать им проход на север через Ширванское ущелье к Дербенту. Те ответили: «Чрез это ущелье (собственно) нет никакой дороги, но в нем есть место, которое удобнее (всех) дорог».

Затем монголы «пошли с ними на этот путь, перебрались по нему и оставили его позади», оказавшись в областях, «в которых много народов, в том числе Алланы, Лезгины и (разные) тюркские племена»⁵⁷.

Наиболее подробным источником по действиям «западных татар» является сочинение Ибн аль-Асира. Удивление вызывает отсутствие у этого автора упоминания Дербента, не просто расположенного в «Ширванском ущелье», но воплощавшего его («Железные ворота»). Рашид ад-Дин исправил положение. В остальном полностью следуя версии Ибн аль-Асира, он уточнил, что монголы сразу из Грузии направились к «Дербенту Ширванскому», а Шемаху взяли «по пути». Избиение послов ширваншаха привело к тому, что те таки показали путь «через Дербент», то есть, вероятно, мимо Дербента⁵⁸. Джувейни представлял дело героическим переходом через неприступные горы: «Затем они прибыли к Дербенту, и никто не помнит, чтобы какая армия когда-либо проходила или пробивалась этим маршрутом, но они прибегли к хитрости и тем самым прошли»⁵⁹.

Осведомленность о ситуации демонстрирует армянский современник событий –Киракос Гандзакеци (Kirakos Gandzaketsi; 1200/1202 – 1271), около 1241 г. начавший составлять свою «Историю Армении», охватившую период от Р. Х. до монгольского завоевания.

Впервые «История Армении» Киракоса Гандзакеци была издана в 1870 г. в Санкт-Петербурге в переводе на французскийМария Ивановича Броссе (Brosset; 1802‒1880), французского ориенталиста, большую часть жизни проработавшего в России, ведущего специалиста своего времени по армянской и грузинской истории. Чуть ранее на французском и русском выходили переводы некоторых фрагментов. Первые переводы фрагментов на английский изданы в 1910 г. Первый полный перевод на русский выполнил Тигран Иванович Тер-Григорян – он был издан в Баку в 1946 г. Классический полный перевод на русский, изданный в 1976 г., принадлежит Лене Арамовне Ханларян. На английском полный перевод Р. Бедросянаувидел свет в 1986 г.

Киракос сообщал, что после разгрома грузины вновь собрали армию, вызвавшую опасения монголов, которые, «взяв с собой жен, детей и все свое имущество, намеревались пройти через Дербентские ворота в свою страну»: «Но мусульманское войско, находившееся в Дербенте, не пропустило их. Тогда они перевалили через Кавказские горы по неприступным местам, заваливая пропасти деревьями и камнями, имуществом своим, лошадьми и военным снаряжением, переправились и вернулись в свою страну. И звали их предводителя Сабаты Багатур»⁶⁰.

Отсутствие упоминания Джэбэ не должно смущать. Сведения Киракос собирал от очевидцев событий через много лет – вероятно, с того момента, как сам в 1236 г. попал к монголам в плен. К тому времени слава Джэбэ была окончательно скрыта за масштабом личности Субэдея. Но память о беспримерном мужестве монгольских воинов при преодолении Кавказского хребта сохранилась и восхитила даже их армянского противника. Аналогичные сведения о проходе монголов через Дербент приводил и грузинский хронограф XIV в.

О том же записано в «Юань ши»: «[В год] гуй-вэй (со 2.02.1223 по 21.01.1224) Субэдэй представил доклад трону и просил [разрешения] покарать кипчаков. [Чингисхан] дал согласие на это. Вследствии этого [Субэдэй] повел войска кругом Каспийского моря. Окольными путями дошли до перевала Тэ[мур-]кахалгэ [то есть Железные ворота], пробивали камень, открывая дорогу, и вышли там, где [монголов] не ожидали»⁶¹.

Современники были потрясены мужеством монгольских воинов и широтой охвата их кампаний. Это повсеместно отмечали даже их противники. Кровный враг монголов и сподвижник Джалал ад-Дина, ан-Насави писал о рейде Джэбэ-Субэдея с ужасом и нескрываемым восторгом: «[Люди] стали свидетелями таких бедствий, о каких не слыхали в древние века, во времена исчезнувших государств. Слыхано ли, чтобы [какая-то] орда выступила из мест восхода солнца, прошла по земле вплоть до Баб ал-Абваба [совр. Дербент], а оттуда перебралась в Страну кыпчаков, совершила на ее племена яростный набег и орудовала мечами наудачу? Не успевала она ступить на какую-нибудь землю, как разоряла ее, а захватив какой-нибудь город, разрушала его. Затем, после такого кругового похода, она возвратилась к своему повелителю через Хорезм невредимой и с добычей, погубив при этом пашни страны и приплод скота и поставив ее население под острия мечей. И все это менее чем за два года!»⁶²

Такое отступление мы сделали в связи с тем, что в литературе нередко встречается утверждение, что монголы преодолели Кавказ через Дарьяльское ущелье, то есть через Грузию. Такого нет в источниках. Скорее это попытка разъяснить известие о трудностях горного перехода «вокруг Дербента» («Ширванское ущелье»). Ведь речь о десятках тысячах всадников – как и где они могли пройти незамеченными?

Ситуацию усугубляет известие о том, что у Дербента монголов встречало войско противника. У Киракоса Гандзакеци в переводе Л. А. Ханларян речь о «мусульманском войске», но ее предшественник Т. И. Тер-Григорян переводил «войско таджиков», как и Р. Бедросян, –the Tachik troops. Известный арабский историк, работавший во второй половине XIV в., ибн Халдун (Ibn Khaldūn; 1332‒1406) утверждал, что этими «таджиками» были 50 тысяч кипчаков, союзников Хорезма, захвативших Дербент и готовых противостоять монголам⁶³. Таким образом, судя по всему, Субэдею и Джэбэ требовалось пройти на север максимально скрытно и на большой удаленности от Дербента. Как им это удалось – остается только гадать.

* * *

Итак, поздней осенью 1221 г. или в начале 1222 г. монголы преодолели Кавказский хребет. Джувейни на этом закончил свой рассказ о «западных татарах»:

«Войско Туши [Джучи] находилось в Дешт-и-Кипчак и в тех краях; они соединились с ним и оттуда явились к Чингиз-хану»⁶⁴.

Лишь Ибн аль-Асир и Рашид ад-Дин, а также русские летописи сообщают о том, что произошло после Дербента и до воссоединения остатков корпуса Джэбэ – Субэдея с войсками Джучи в волго-уральском междуречье.

Пробиваясь по горным перевалам в обход Дербента, монголы вступали в столкновения с местными племенами. По Ибн аль-Асиру, нападению подвергались лезгины, населявшие южную часть современного Дагестана: «Они ограбили и перебили много Лезгин, которые были [отчасти] мусульмане и [отчасти] неверные. Нападая на жителей этой страны, мимо которых проходили, они прибыли к Алланам, народу многочисленному, к которому уже дошло известие о них».

Аланы (осетины) сумели подготовиться к встрече. Они заключили союз с кипчаками и выступили совместно. Первый бой не привел к однозначным результатам. И монголы опять пошли на хитрость. Они послали к кипчакам сказать, что не желают войны с ними; что пришли на алан; что они одной крови; что готовы передать богатые подарки: «Мы и вы одного рода, а эти Алланы не из ваших, так что вам нечего помогать им; вера ваша не похожа на их веру, и мы обещаем вам, что не нападем на вас, а принесем вам денег и одежд сколько хотите; оставьте нас с ними».

И половцы согласились, взяли деньги и ушли, бросив алан, за что вскоре поплатились: «Уладилось дело между ними на деньгах, которые они принесут, на одеждах и пр.; они (Татары действительно) принесли им то, что было выговорено, и Кипчаки оставили их (Аллан). Тогда Татары напали на Аллан, произвели между ними избиение, безчинствовали, грабили, забрали пленных и пошли на Кипчаков, которые спокойно разошлись на основании мира, заключенного между ними, и узнали о них только тогда, когда те нагрянули на них и вторгнулись в землю их. Тут стали они (Татары) нападать на них раз за разом и отобрали у них вдвое против того, что (сами) им принесли»⁶⁵.

Расстроив альянс алан и половцев, монголы разбили их по отдельности. Ибн аль-Асир комкает события, известия о которых ему на север Ирака в Мосул приносили путники. Ход изложения не позволяет усомниться в их достоверности, но деталей явно не хватает. О длительности борьбы с аланами, о конкретной местности, где это происходило, и о местах обитания кипчаков ничего не сообщается.

Алания занимала значительную территорию Северного Кавказа – от Дагестана до побережья Черного моря. Отдельные группы обитали и в Крыму. Часть алан-кочевников осела в кавказских предгорьях, вероятно, уже в IV в. Раннегосударственное образование возникло в VIII в. и вскоре попало в зону особого интереса Византии. В самом начале X в. аланы приняли христианство, хотя миссионерская деятельность греков в тех краях продолжалась вплоть до монгольского нашествия, в ходе которого в конце 1230-х гг. Алания была разгромлена. Но это чуть позже, а в начале XIII в. те земли коснулись прежде всего беды, связанные с распадом Византийской империи и захватом Константинополя латинянами. На просторах некогда великой державы образовалось три княжества (Никея, Трапезунд, Латинская империя), каждое из которых претендовало быть преемником ромейских василевсов, в том числе в контроле над Церковью. Трапезунд считал, что Алания относится к сфере его влияния. С этим была не согласна Никейская империя, откуда в январе 1223 г. к аланам был направлен новый епископ Феодор. Этот иерарх оставил для нас записки о своих злоключениях на Кавказе в 1223‒1226 гг. – так называемое Аланское послание. По сообщению Феодора, до него там за короткий срок сменились три епископа и церковные дела находились в расстройстве. Но причиной тому оказались вовсе не монголы, о которых он упоминает лишь однажды. В самой Алании сложно было говорить о стабильности и единстве.

Феодор из Никеи первоначально прибыл в Херсонес, откуда направился к Керчи на Босфор Киммерийский. Страх сопровождал его во время поездки в январе 1223 г.: «Устрашало и время – середина зимы, и нападение Скифов на Боспор»⁶⁶. Под скифами, судя по всему, подразумевались татары. Но и только. Ни о разорении Алании, ни о бегстве кипчаков он не знал. По мнению исследователей, Западная Алания, примыкавшая к черноморскому побережью, вообще не пострадала от налета Джэбэ-Субэдея. Монголы, вероятно, двигались вдоль северных предгорий Кавказа вплоть до Тамани – «Боспора», откуда вынуждены были повернуть обратно в степь.

Страх перед монгольской жестокостью и непобедимостью быстро распространялся по окрестным народам. Первые поражения кипчаков заставили отдельные их группы искать убежища в соседних странах. Как сообщает Ибн аль-Асир: «Услышали эту весть [разгром алан и кипчаков на Северном Кавказе], жившие вдали Кипчаки бежали без всякого боя и удалились; одни укрылись в лесах, другие в горах, а иные ушли в страну Русских»⁶⁷.

Известно, что отдельные группы половцев бежали в Закавказье – в Азербайджан и Грузию. Монголы, судя по всему, провели в Причерноморье значительное время, давая отдых войскам, разоряя окрестные поселения и, возможно, пытаясь установить связь с Джучи, кочевавшим в районе Северного Прикаспия и в Приаралье.

У современников событий не сохранилось прямых указаний на планы или цели этого беспримерного монгольского рейда. Для Джувейни это погоня Джэбэ и Субэдея за султаном⁶⁸. Рашид ад-Дин уже отделил погоню за султаном и позднейшие кампании, дав главе об этом развернутое название: «Рассказ о прибытии Джэбэ и Субэдая в область Ирак, Азербайджан и Арран, об избиениях и разграблениях, учиненных в этих странах, и об их уходе дорогою на кипчакский Дербенд в Монголию». Согласно Рашид ад-Дину, Джэбэ и Субэдей после смерти султана направили Чингисхану письмо с разъяснением своих дальнейших планов: «Султан Мухаммед умер, а сын его Джелал-ад-Дин бежал и пришел в ту страну. Теперь мы, освободив сердце от [заботы] о них, согласно требованию, которое было определено приказом Чингиз-хана, бог даст, сможем прибыть в Могулистан, [но] это ведает мощь великого господа и счастье Чингиз-хана!»

«После того, – продолжает летописец, – они еще все время посылали послов [к Чингисхану] по разным текущим вопросам»⁶⁹.

В «Юань ши» в жизнеописании Исмаила, ставшего впоследствии известным военачальником, сообщается о его участии в походе на запад армии Джэбэ (Субэдей не упоминается). Рассказ начинается так: «Государь [Чингисхан] направил гонца поторопить Чжэбэ, чтобы он поспешил с карательным походом на кипчаков»⁷⁰.

Очевидно, план существовал и был согласован с Чингисханом. Однако реконструировать его достоверно затруднительно. В жизнеописании Субэдея в «Юань ши» сказано, что в 1223 г. он «представил доклад трону и просил [разрешения] покарать кипчаков», на что Чингисхан «дал согласие»⁷¹. Но это, конечно, ретроспективная реконструкция. Скорее всего, речь шла о масштабной разведке боем, о выяснении сил соперников, о географических особенностях местностей, о границах степи и особенностях ее трав, о языке и нравах тамошних народов. Примерно это можно заключить из текста Ибн аль-Асира, который с неожиданным восхищением и подробностями описывает качества причерноморской степи: «Татары остановились в Кипчаке. Это земля обильная пастбищами зимою и летом; есть в ней места прохладные летом, со множеством пастбищ, и (есть в ней) места теплые зимою (также) со множеством пастбищ, т. е. низменных мест на берегу моря»⁷².

Ему вторит, существенно сокращая, Рашид ад-Дин: «Монголы зазимовали в той области, которая вся представляла сплошные луга и поросли»⁷³.

Далее источники доносят известие, что монголы пытались или даже захватили Судак (Сугдею), важнейшую и крупнейшую в то время торговую факторию в Крыму: «Прибыли они [монголы] к городу Судаку; это город Кипчаков, из которого они получают свои товары, потому что он (лежит) на берегу Хазарского моря и к нему пристают корабли с одеждами; последние продаются, а на них покупаются девушки и невольники, буртасские меха, бобры и другие предметы, находящиеся в земле их. <…> Придя к Судаку, Татары овладели им, а жители его разбрелись»⁷⁴.

Уточнить датировку этого события позволяет заметка, сделанная современником в Судаке на полях греческого Синаксаря XII века. Напротив 27 января там записано: «В тот же день пришли впервые Татары. 6731 (1223) года»⁷⁵.

Таким образом, первая атака монголов на Судак приходилась на 27 января 1223 г., то есть буквально тогда же, когда там проезжал епископ аланский Феодор, ничего, правда, не заметивший. Судя по всему, речи не идет о взятии и разорении города, окруженного неприступными стенами. Скорее это свидетельство того, что монголы зимой 1222‒1223 гг. совершили рейд в Крым и разорили окрестности Судака. До того, с весны 1222 г., они кочевали в половецких степях в Приазовье и на Северном Кавказе. Длительность их пребывания там была отмечена ибн ал-Асиром, а Рашид ад-Дин даже уточнил, что они там зимовали, – очевидно, в 1222‒1223 гг. В это же время начал развиваться первый русско-монгольский конфликт, завершившийся битвой на реке Калке.

* * *

В русских летописях сохранилось специальное сочинение о тех событиях –Повесть о битве на Калке (далее – Повесть). Оно дошло до нас в четырех версиях, которые, судя по всему, восходят к двум протографам, претерпевшим значительные изменения в ходе своего копирования и редактирования в региональных центрах Руси.

Самый краткий извод Повести представлен во Владимирском великокняжеском своде 1228 г., сохранившемся в Лаврентьевской летописи. Считается, что он попал туда из летописца Переяславля Русского (Южного). Это сухой перечень событий с ростовским прибавлением о действиях отряда Василька Константиновича, не успевшего к битве.

Подробный вариант Повести представлен в Новгородской первой летописи. Он явно восходит к южнорусскому источнику, из которого попал на север с дополнительным (как предполагают многие, рязанским) редактированием. В этом изводе Повести уделяется особое внимание деятельности киевского великого князя Мстислава Романовича. Скорее всего, эта киевская Повесть лежала в основе сведений Владимирского свода.

Наиболее сложная по составу и развернутая версия Повести представлена в Ипатьевской летописи, куда попала, как считают исследователи, от черниговских и волынских летописцев. Здесь значительное внимание уделено деятельности волынских князей Даниила и Василька, а также упоминаются черниговские и смоленские князья. Вариант Ипатьевской летописи, судя по всему, первоначально существовал независимо от киевского. Его составление относят к периоду заметно более позднему – от конца 20-х до 40-х гг. XIII в., хотя в основе лежат свидетельства очевидцев.

Все позднейшие летописи, излагая события вокруг битвы на Калке, пользовались одной из трех указанных версий Повести. Исключением являются «избыточные» сведения, сохранившиеся в Своде 1448 г., отразившемся в Софийской I и Новгородской IV летописях. Этот извод Повести иногда выделяют как четвертый. В нем сведены версии, представленные в Новгородской первой и Ипатьевской летописях. Иногда компиляция буквальная, одни и те же события упоминаются дважды (например, бой с монгольским авангардом у Днепра) или грубо совмещены топонимические ориентиры (например, «на Заруб к острову Варяжскому»). Однако там имеются также уникальные сведения (например, о прибытии смоленского отряда из 400 человек). В качестве характерной черты можно назвать присутствие пространного рассказа о гибели на Калке былинного богатыря Александра (Алеши) Поповича и его 70 «храбров».

В целом можно сказать, что четыре извода Повести почти не содержат неразрешимых противоречий и их сопоставление дает вполне объемную картину первого монгольского нашествия на Русь.

* * *

Расправившись с аланами, монголы нанесли поражение самым крупным объединениям половцев. Вероятно, еще на Северном Кавказе. Жизнеописание Субэдея в «Юань ши» сообщает, что, преодолев горы, монголы «вышли там, где [их] не ожидали», а затем: «Дошли и встретились с их [кипчаков] главарями Юрки и Татауром, которые как раз собирались вместе у реки Буку. [Субэдей] пустил воинов в решительную атаку, рассеял и разогнал их [кипчаков] войска. Был поражен стрелой сын Юрки, который сбежал в леса. Его рабы явились [к монголам] с донесением и его [сына Юрки] схватили, остальные целиком покорились [монголам], после чего [монголы] заняли их [кипчаков] пределы»⁷⁶.

Храпачевский считает, что под рекой Буку следует понимать Кубань, что вполне логично, так как это крупнейшая река в западной части Северного Кавказа. Русские летописи, сообщая о разгроме половцев, не указывают места: «Приде неслыханная рать, безбожные Моавитяне, рекомыи Татаръве; придоша на землю Половецькую. Половцемь же ставшимъ[против них]. Юрьгии Кончаковичь, бе болиише всихъ Половець, не може стати противу лицю их, бегающи же ему, и мнози избьени быша до рекы Днепра»⁷⁷.

Этот вариант Повести в Ипатьевской летописи можно условно назвать «волынской редакцией». Другую редакцию отметим как «киевскую». Она начинается с того же: «Слышахомъ бо, яко многы страны поплениша, Ясы, Обезы, Касогы, и Половець безбожных множество избиша, а иныхъ загнаша, и та изомроша, убиваеми гневомъ божиимъ и пречистыя его матери.<…> Проидоша бо ти Таурмены всю страну Куманьску и приидоша близь Руси, и прибегоша оканныи Половци, идеже зовется валъ Половечьскыи, избиеных останокъ, Котянь съ иными князьми, а Данилъ Кобяковиць и Юрьи убиенна быста, с нимъ множество Половець»⁷⁸.

Сопоставление этих известий позволяет идентифицировать «Юрки» из «Юань ши» и «Юрья» из «киевской» Повести с Юрием Кончаковичем, главой самого крупного половецкого объединения на Дону и Северном Кавказе. Его союзник Даниил Кобякович (вероятно, «Татаур» из «Юань ши») был сыном хана Кобяка, главы половецкого объединения из Лукоморья («лукоморских половцев»).

К концу XII в. на границах Южной Руси половцы, то есть западные кипчаки, сформировали два крупных союза: приднепровский и донской. В приднепровском объединении ведущую роль играл лукоморский хан Кобяк, контролировавший прежде степь в низовьях Днепра и в Крыму. Он погиб в борьбе с русскими князьями в 1183 г. Донской хан Кончак, сын Отрока (Атрака) (†1172), внук Шарукана, известен по русским летописям с 1174 г. Уже в те годы Кобяк выступал его союзником. Кончак многократно воевал с русскими князьями. Размещение его станов вдали от границ Руси долго позволяло ему укрываться от ответных нападений. Контроль над важными торговыми путями в Волго-Донском междуречье позволял орде Кончака пребывать в исключительном достатке, формируя основу протогосударственного образования. Имя Кончака известно по «Слову о полку Игореве», где он выступает победителем новгород-северского князя, совершившего неудачный поход в степь. Но дальновидный хан, пленив Игоря Святославича, сумел добиться в итоге не только мира, но и союза с черниговцами, а сын Игоря Владимир взял в жены именно Кончаковну. К началу XIII в. интеграционные процессы между русскими и половцами зашли очень далеко. Степные налеты фактически прекратились, точнее, стали управляемыми. Как видно из имен, главные половецкие правители приняли христианство. Кончак умер ок. 1201 г. Его матерью была грузинка, и он имел плотные контакты как с грузинскими правителями, так и с аланскими. Наследником его владений и богатств, судя по всему, выступал сын Юрий. Дочь Юрия Кончаковича в 1205/1206 г. стала первой супругой Ярослава Всеволодовича, впоследствии великого князя, тогда правившего в Переяславле Русском.

Ведущий специалист по истории евразийских кочевников Светлана Александровна Плетнёва (1926‒2008) считала, что известный по летописям хан Котян возглавлял половцев, кочевавших западнее Днепра⁷⁹. Основанием для такого заключения, возможно, являлось то, что он был тестем Мстислава Мстиславича Удалого, правившего в 1219‒1227 гг. в Галиче. Однако в «волынской версии» Повести имени Котяна нет. Он упоминается в «киевской», для которой Юрий Кончакович предстает почему-то уже второстепенным персонажем: упоминается без отчества и вслед за Даниилом Кобяковичем. Кончак назван главой тех половцев, что после монгольского погрома пришли к «Змиевым валам» у Переяславля, то есть восточнее Днепра. Вероятно, он был союзником лукоморского Даниила Кобяковича, но контролировал земли чуть западнее Днепра. Скорее всего, его орда кочевала южнее р. Рось, в окрестностях которой в начале века правил Мстислав Мстиславич, ставший его зятем. Мстислав Мстиславич (†1228), сын Мстислава Ростиславича, внук киевского и смоленского князя Ростислава Мстиславича, на рубеже XII‒XIII вв. правил где-то в южнорусских землях – упоминается как князь в Треполье и Торческе. Затем получил смоленскую волость Торопец, откуда в 1209 г. был приглашен в Новгород. В 1215 г. предпринял удачную попытку захватить Галич, но в 1216‒1218 гг. вернулся в Новгород, откуда потом опять ушел в Галич, где к 1223 г. держался уверенно.

Схема расположения половецких объединений во второй половине XII – начале XIII в.

«Киевская версия» Повести сразу вслед за прибытием Котяна сообщает, что он совместно с другими «половецкими князьями» отправился на поклон к своему зятю Мстиславу «Галицкому» и «дары принесе многы: кони и вельблуды, и буволы и девкы, и одариша князь руськыхъ». Дары достались всем русским князьям, но основной участник событий здесь – Мстислав Мстиславич. К нему молит Котян: «Нашю землю днесь отъяли, а ваша заутро възята будеть».

Эту угрозу князь принимает всерьез и, обращаясь к остальным, приводит другой аргумент: «Оже мы, братье, сим не поможем, то си имут придатися к ним, то онем больши будет сила»⁸⁰.

В «волынской версии» Повести все это обсуждение происходит на специально созванном в Киеве княжеском съезде, который в итоге постановил: «Луче ны бы есть приятии я на чюжеи земле, нежели на своеи».

Участниками съезда названы: «Тогда бо беахуть Мьстиславъ Романовичь в Кыеве, а Мьстиславъ в Козельске и в Чернигове, а Мьстиславъ Мьстиславичь в Галиче – то бо беаху стареишины в Рускои земли; Юрья же князя великого Суждальского не бы в том свете; се же паки млади князи Данилъ Романовичь, Михаилъ Всеволодичь, Всеволодъ Мьстиславичь Кыевскыи, инии мнозии князи»⁸¹.

К весне 1223 г. в Киеве правил князьМстислав Романович (†1223), сын киевского князя Романа Ростиславича, внук киевского и смоленского князя Ростислава Мстиславича. Какое-то время на рубеже 1170‒1180-х гг. он наместничал в Пскове как ставленник новгородского Мстислава Ростиславича, отца Мстислава Мстиславича Удалого. Отчинным владением его был Смоленск, который он унаследовал в 1197 г. В 1212 г. он в союзе с Мстиславом Мстиславичем захватил Киев и закрепился в нем. На его дочери был женат Константин Всеволодович (1185‒1218), сын Всеволода Юрьевича Большое Гнездо и аланской княжны. То, что половцы первоначально пришли к Переяславлю – владению Юрьевичей, может указывать на их желание привлечь к войне именно суздальцев. Хотя, конечно, это вполне традиционное место прибытия кочевников к границам Руси.

Во Владимир к Юрию Всеволодовичу тогда тоже посылали, но сам он не пошел, послав племянника – Василько Константиновича с ростовцами. Тот на Калку к битве не успел, а узнав о поражении, повернул обратно от Чернигова⁸².

Вторым по значимости князем на съезде в Киеве «волынская версия» Повести называетМстислава Святославича Черниговского (†1223). Сын киевского князя Святослава Всеволодовича, внук киевского и черниговского князя Всеволода Ольговича, он, вплоть до смерти брата Всеволода Чермного, случившейся около 1213 г., судя по всему, был князем козельским. Как черниговский князь упоминается с 1219 г. Он сформировал второй по значимости после киевского отряд, отправившийся в степь против монголов.

Младшие князья, названные так в «волынской» Повести:

1.Даниил Романович (1201‒1264), сын Романа Мстиславича Галицкого, внук киевского князя Мстислава Изяславича, сразу после смерти отца наследовал Галич и Волынь (1205‒1206), но вскоре был изгнан и впоследствии много лет вел борьбу за возвращение отчины. В 1215‒1231 гг. он сохранял за собой Волынь, которую потом передал брату Васильку (1203‒1269). Именно при Данииле, судя по всему, была составлена «волынская версия» Повести, в которой значительное место уделено его действиям в битве на Калке.

2.Михаил Всеволодович (†1245), сын киевского и черниговского князя Всеволода Святославича Чермного. Чем владел до 1223 г. неизвестно – некоторое время в 1206 г. сидел в Переяславле Русском. После гибели на Калке дяди Мстислава Святославича занял Чернигов, который сохранил в качестве стольного града до своей смерти. Впоследствии принимал участие в борьбе за Киев, Новгород и Галич, в каждом из которых успел покняжить.

3.Всеволод Мстиславич, сын киевского князя Мстислава Романовича. Активный участник междоусобных войн, куда посылал его отец. На стороне Мстислава Мстиславича участвовал в Липицкой битве. В 1218‒1220 гг. княжил в Новгороде, откуда совершил удачный поход в Ливонию. После битвы на Калке не упоминается до 1239 г., когда был посажен Ярославом Всеволодовичем князем в Смоленске. Там, вероятно, и умер.

В ходе переговоров с русскими половцы использовали символический ход: крестился «великий князь Половецкий»Басты (Бастый)⁸³. Теперь нельзя было говорить, что помощь оказывают «поганым»; верховный половецкий правитель стал христианином. Впоследствии он нигде не упоминается, и о его статусе можно судить только из этого сообщения. Возможно, это сын Юрия Кончаковича, так как был назван «большим из всех половцев». «Волынской» Повести вообще известно только два эти половецких имени: Котян там не упоминается, хотя хорошо известен по Ипатьевской летописи. С другой стороны, странно, что христианин Юрий не крестил своего сына раньше. Как бы то ни было, но крещение Басты отмечено как один из результатов съезда князей, где был закреплен военный союз с половцами. Очевидно, статус этого «великого князя Половецкого» был далек от рядового, а его конфирмация – знаковая акция.

Кроме того, Киевский съезд, судя по всему, принял решение о времени и месте сбора войск. Это довольно длительный процесс. На сбор могли выделить и месяц и два. Информация о подготовительных мероприятиях успела достичь монголов, которые попытались воспрепятствовать обострению конфликта – направили посольство. Когда князья прибыли к Зарубу на Днепре, к ним явились монгольские делегаты. История с монгольскими переговорами представлена только в «киевском» изводе Повести. Послы начали увещевать русских: «Се слышим оже идете противу нас, послушавшее Половец; а мы вашеи земли не заяхом, ни город ваших, ни сел ваших, ни на вас придохом, но придохом богом пущени на холопы и на конюхи свои на поганыя Половче; а вы възмите с нами мир; аже выбежат к вам, а бите их оттоле, а товары емлите к собе: занеже слышахом, яко и вам много зла створиша: того же деля и мы бием»⁸⁴.

Суть речи монгольских дипломатов та же, что при переговорах с половцами против алан. Примитивная военная хитрость. Однако исследователи нередко доверяют искренности таких предложений. Основной аргумент: монголы не были заинтересованы в войне с русскими. И сил не было, и лесные княжества вне зоны их интересов. Гадать тут сложно. Но важно отметить, что в традиции у монголов была практика направлять посольства накануне войны. С одной стороны, это позволяло произвести разведку. С другой стороны, это легитимизировало саму войну, в которой они превращались из инициаторов в жертв, пытавшихся всеми силами предотвратить кровопролитие.

Кроме того, зададимся вопросом: а из кого могло состоять такое посольство? Кто из монголов говорил по-русски? Или русские князья понимали монгольский? Вариант – половцы. Но это выглядит дико, когда половцы сами себя называют монгольскими конюхами и подговаривают напасть на своих собратьев. Аланы? Венецианцы? Думаю, что самый простой вариант: бродники. Они и русский знали, и половцев могли назвать «погаными» (язычниками, каковыми многие половцы давно не являлись), а монголов «богом пущенными» (если только это не риторическая фигура летописца). Но главное, мы получаем объяснение их убийства. Не было такой русской традиции убивать послов. Часто пишут, что для монголов это было тягчайшим преступлением и поводом для мести. Но и на Руси к послам относились с неизменным почтением. Вероятно, в данном случае их всерьез-то не восприняли, если перед князьями предстали бродники, то есть преступники, грабители с большой дороги, которые назвались послами неведомых бусурман.

Характерно, что после избиения первого посольства монголы прислали второе – случай исключительный. Второе посольство (вероятно, уже не из бродников) примерно повторило слова первого, но уже без антиполовецкой риторики: «А есте послушали Половечь, а послы наша есте избили, а идете противу нас, то вы поидите; а мы вас не заяли, да всем бог»⁸⁵.

Это речь мусульманина. Особенно впечатляет оборот «всем Бог», который резанул некоторым переписчикам: какой единый Бог может быть у русских и монголов или поганых половцев? В некоторых списках Повести даже переиначено с прибавлением: «да всем есть бог и правда»⁸⁶. Вряд ли это стилизация летописцев.

Второе посольство русские признали и отпустили. Оно прибыло, когда они уже двинулись в степь, прикрывая днепровские пороги и переправы: «и не дошедше Олешья, и сташа на Днепре»⁸⁷.

Далее в Новгородской первой сообщается, что сразу после расставания с монгольскими послами русский авангард во главе с Мстиславом Мстиславичем форсировал Днепр и атаковал «сторожи татарьскыя». У князя было 1000 «воев», и он быстро победил. Противник бежал столь ретиво, что вынужден был бросить своего «воеводу» «Гемябега», укрыв «в кургане половецком»: «погребоша воеводу своего Гемябега жива въ земли, хотяще животъ его ублюсти»⁸⁸. Но дружинники Мстислава этого «воеводу» нашли и передали с разрешения князя половцам, которые немедленно того прибили. Очень странная история. И имя у Гемябека не монгольское, и не известны такие случаи, что монголы своих бросали. Надо полагать, что в этом случае русские встретили иноплеменный отряд.

Всех этих историй нет в «волынской версии» Повести. Там все вращается вокруг Даниила Романовича, который, скорее всего, был главным информатором. Отсюда и уважительное отношение к другим князьям, упоминаемым поименно; много подробностей хронологических и топографических. Указано, что от Киева князья «месяца апреля» пришли «к реке Днепру ко острову Варяжьскому», где был назначен сбор войск: «…и приеха ту к нимъ вся земля Половецкая, и Черьниговцемь приехавшимъ, и Кияномъ, и Смолняномъ, инемь странамъ; всянамъ по суху же Днепръ перешедшимъ, яко же покрыти воде быти от множества людии; а Галичане и Волынци киждо со своими князьми, а Куряне и Трубчане и Путивльцы и киждо со своими князьми придоша коньми»⁸⁹.

Изложение исполнено личными впечатлениями и эмоциями. С другой стороны, это позиция «молодшего» князя, которого, вероятно, не допускали к переговорам с монгольскими послами – он мог о них не знать. Зато зафиксирован эпохальный момент встречи цивилизаций. Ведь русские никогда не видели монголов, знали о них только по рассказам половцев. И тут вдруг приходит весть, что прибыли охотники из Галича к острову Хортица на Днепре и заметили на другом берегу монгольский отряд. Молодой Даниил вскакивает на коня и гонит что есть мочи туда, чтоб посмотреть на диковинных запыленных всадников, явившихся из незнаемых областей: «и гна вседъ на конь видети невиданьноя рати». За Даниилом мчатся многие другие «коньници» и молодые княжичи. Но когда они прибывают к указанному месту, степняков и след простыл. Любопытствующие подробно расспрашивают очевидцев – галицких охотников. Летописец обозначает их статус – «выгонци Галичькыя»; и называет имена предводителей – Юрий Домамирич и Держикрай Володиславич. Речь о прежних жителях Галича, которых община изгнала в силу политических коллизий. Такие оседали обычно в нижнем течении Днестра, где основали несколько торговых поселений и управлялись, судя по всему, выборными представителями из числа опального галицкого боярства. К Хортице они прибыли «от моря» и ладей у них было чуть ли не тысяча. Большой отряд, очевидно, собирался примкнуть к отрядам галичан, то есть Мстислава Мстиславича. Для обитателей черноморского побережья будущей Новороссии спокойствие в степи было первостепенной заботой – для половцев они были почти союзниками. Однако для русских князей статус «выгонцев» вряд ли относился к «рукопожатным». Тем не менее в данном случае их не только отвели и представили старшим князьям, но впервые удостоили упоминания в летописи. Юрий Домамирич докладывал стратегическую информацию лично Мстиславу Романовичу Киевскому, с которым был и Мстислав Черниговский. Но прежде их засыпали вопросами Даниил сотоварищи. Впечатления очевидцев о монголах были неоднозначными: Юрий сказал «стрельцы», а иные утверждали «простые люди типа половцев», но Юрий отрезал «ратници суть и добрая вои».

После допроса Юрия Домамирича Мстислав Киевский и Мстислав Черниговский (Мстислав Мстиславич не указан) вышли к младшим князьям (так отмечено в Повести – явно личное воспоминание Даниила Романовича) и объявили о начале переправы через Днепр: «поидем противу им»! Цивилизационный контакт состоялся, противник идентифицирован.

Преодоление Днепра по «волынской» Повести произошло «во вторник», после чего отмечена встреча и разгром монгольского авангарда. По «киевской» Повести мы знаем, что русским передовым отрядом руководил Мстислав Мстиславич, но в «волынской» его имя не названо. Зато отмечено, что монгольских сторожей победили русские «стрельцы» и «гнаша в поле далеце секуще». Кроме того, было захвачено стадо «скоты их». Вероятно, о крупном бое говорить не приходится: перестрелка и захват скотины. О погибших не сообщается – кроме Гомябега в «киевской» Повести. Далее сообщается, что русские войска шли до следующей встречи с монголами, которая состоялась уже на реке Калке, 8 дней.

Здесь стоит заострить внимание на некоторых моментах.

История со встречей монгольских сторожей у Хортицы показательна в свете идентификации «татарских» послов, которые явно не были монголами. Пройти незамеченными через военный лагерь послы, будь они далекими иноземцами, да и вообще официальной делегацией, точно не могли. Скорее всего, речь о проезжих купцах или бродниках, которых монголы наняли.

Далее о хронологии событий. Традиционной и общепринятой датой битвы на Калке является 31 мая 1223 г. Ее утвердил своими изысканиями в середине XIX в. российский историк немецкого происхождения академик Арист Аристович Куник (1814‒1899). Однако споры и полемика о достоверности такой датировки не утихают до сих пор. Это связано с тем, что в источниках встречаются датировки как 6731, так 6732 годом от сотворения мира, то есть в зависимости от системы летоисчисления 1222‒1224 гг. от Р. Х. Кроме того, число, когда состоялась битва, в источниках также указано разное – от 30–31 мая до 6 и 16 июня. Недавно обследование этой темы произвел профессор Алтайского университета С. В. Цыб, который заключил, что речь может идти только о сопоставлении двух дат: 31 мая и 16 июня 6731 года. Однако далее, оттолкнувшись от этого вполне справедливого вывода, он провел серию головокружительных опытов с летоисчислительными стилями и в итоге пришел к сенсационному заключению, что битва на Калке состоялась 16 июня 1226 г⁹⁰. Такая датировка, конечно, не может быть принята. Она не только не учитывает данных Повести о битве на Калке, но полностью игнорирует другие – «нерусские» – источники.

Ибн аль-Асир относил события на Калке к 620 г. х. (4 февраля 1223 г. – 23 января 1224 г.)⁹¹. В «Юань ши» поход Субэдея против половцев и русских датирован годом гуй-вэй (с 2.02.1223 по 21.01.1224)⁹². Генрих Латвийский в «Хронике Ливонии», составленной в Риге в 1227 г., основывал свои сведения на показаниях очевидцев и сообщал о войне «татар» с половцами («вельвами»), а также о битве с ними русских в статье за 1222 г⁹³. Сочинение Генриха имеет очень надежную хронологию, хотя в данном случае вполне возможно, что он ввел под одним годом события нескольких лет, ведь монголы пришли в Причерноморье именно в 1222 г. Другие западноевропейские хроники также датировали битву на Калке в диапазоне 1222‒1223 гг. Можно вспомнить и показания ан-Насави, современника событий, очень ответственно относившегося к хронологии. Он, как мы цитировали выше, писал, что монгольский рейд через Дербент к Хорезму продлился два года⁹⁴, то есть, вероятно, с зимы 1221/1222 г. до зимы 1223/1224 г. О тех же ориентирах записано у Рашид ад-Дина: «Жители Дербенда вынесли (им) провизию и изъявили покорность. Они (монголы) прошли и отправились в страну русских, производя по дороге в каждом месте убийства и грабеж. С Чингисханом было условлено, что они закончат это дело в продолжение трех лет; оно было завершено в два с половиной года»⁹⁵.

Судя по всему, наиболее надежную дату битвы стоит производить из данных первых редакций Повести. В Лаврентьевской летописи это 6731 год; в Новгородской первой – это 6732 г., что связано с годовой сдвижкой статьи в этом источнике; Софийская первая летопись следует за Новгородской первой. В Ипатьевской хронологическая сетка была наложена на текст много позже его записи, в связи с этим в одних списках Повесть отнесена к новой статье 6732 г., а в других к предыдущей – 6731 года⁹⁶. Таким образом, как заключал и Цыб, достоверным можно считать только 6731 год, который для Лаврентьевской мартовский, то есть с марта 1223 г. по февраль 1224 г. Это вполне укладывается в общепринятую хронологию. В качестве дополнительного аргумента можно привести данные греческого Синаксаря о том, что 27 января 1223 г. (не раньше!) монголы впервые атаковали Судак. Затруднительно предполагать, что после столкновения с русскими монголы были способны организовать рейд в Крым – скорее всего, они начали отход к Волге; то есть атака на Судак предшествовала битве на Калке, что исключает версию о 6731 ультрамартовском годе (март 1222 г. – февраль 1223 г.).

С числом и месяцем события в ранних изводах Повести ситуация следующая: в Ипатьевской летописи дата не указана; в Лаврентьевской – 30 мая «на память св. муч. Еремиа», что неверно, так как память Св. Ермия – 31 мая; в Новгородской первой – это 31 мая, а в Софийской первой – 16 июня. Здесь выбор гораздо более затруднителен. Казалось бы, в Новгородской первой представлена более ранняя версия Повести. Но, с другой стороны, в Софийской были использованы дополнительные источники, которые нельзя априори признавать недостоверными. Разъяснить ситуацию позволяют данные Ипатьевской летописи о хронологии похода. Дат там нет, но все изложение хронометрировано гораздо лучше, чем в Новгородской первой. Там указано, что русские князья двинулись в поход к месту сбора войск у острова Варяжского «месяца апреля»; далее «во вторник» они форсировали Днепр, а затем шли 8 дней до Калки. То есть битва состоялась в среду, что вполне соответствует 31 мая в 6731 мартовском (или сентябрьском) году. Если так, то через Днепр переправлялись 23 мая («вторник»). В 6731 (1223) г. Пасха была 23 апреля, и это позволяет реконструировать план русских: земли оповестили, что войска будут собираться у Варяжского острова в течение месяца после Пасхи, то есть с 23 апреля по 23 мая. В степь князья выступили ровно в назначенный срок, а поражение им было нанесено 31 мая на память муч. Ермия, как и отмечено в Новгородской первой летописи. 16 июня в Софийской первой никак к месяцеслову не привязано и, возможно, относится к дате возвращения выживших воинов после битвы. 16 июня 6731 (1223) г. – это пятница после Пятидесятницы (пятница Пятидесятной седмицы), накануне недели Всех Святых, что вполне согласуется с поминальной тематикой, а также просто хорошо запоминается.

Место сбора войск – западный берег Днепра у острова Варяжского – отмечен в Ипатьевской, судя по всему, по воспоминаниям князя Даниила. От этого места ему пришлось «гнать» до Хортицы с десяток километров. Это важно отметить, так как идентификация Варяжского острова была затруднена уже в XV в. – он нигде больше не упоминается. Например, составитель Софийской первой, пытаясь свести показания нескольких версий Повести, считал, что он расположен «у Заруба», то есть буквально напротив устья Трубежа и Переяславля, что неверно – там не было острова, там была переправа. В «киевской» Повести отмечено, что когда русские князья отправились из Киева к месту сбора, то их у Заруба встретили монгольские послы (бродники?), которых казнили. Далее они шли и, не доходя Олешья (а это город в устье Днепра), их встретило второе монгольское посольство. Вероятно, с Варяжским островом стоит сопоставлять Хортицу или один из днепровских островов неподалеку.

Итак, после Пасхи 1223 года войска стали собираться у днепровских порогов. Посольства, прибывавшие из степи, не убедили князей отказаться от войны. Они рвались в бой и уже, казалось бы, настигли противника, но это был лишь сторожевой разъезд. Восемь дней отряды шли по безлесной равнине. Желание вернуться, должно быть, посещало многих. Возникали и споры, и ссоры: путь дальний – нужен ли? Княжеским дружинникам знакомо было и «Слово о полку Игореве»: не следует далеко в Половецкую степь уходить. Но молодежь во главе с беспокойным Мстиславом Мстиславичем, видно, жаждала войны.

Лишь на Калке реке русский авангард натолкнулся на «татарских сторожей». К сожалению, четкого изложения хода битвы в Повести нет. Это и понятно, так как речь о проигранном сражении, ход которого не подчинился русским. Есть две версии, контаминация которых позволяет дать приблизительную картину событий. По «волынской версии» Повести, через 8 дней пути «до рекы Калкы» встретился «татарский» сторожевой отряд, с которым русские бились. Погибли три воина: «Иван Дмитриевич иная два с ним». Монголы отступили за реку. За ними ринулись половцы и галичане во главе с Мстиславом Мстиславичем, который приказал присоединиться к нему и волынцам Даниила Романовича (это как бы оправдывает Даниила, который лишь исполнил приказ). Разместившись за рекой, Мстислав лично отправился в дозор и обнаружил готовых к бою монголов. Вернувшись, дал соответствующие распоряжения, и началось сражение. Автор подчеркнул, что Мстислав Удалой забыл проинформировать о начале атаки других князей – киевского и черниговского, так как между ними случилась ссора: «Мстиславу же и другому Мстиславу седящема во стану, не ведущема. Мстиславъ же не поведа има зависти ради; бе бо котора велика межю има».

Конфликт, видимо, произошел во время восьмидневного пути, так как в Киеве они были еще едины. Его сложно реконструировать, но, судя по всему, речь должна была идти о перспективах кампании, в которую Мстислав втянул других. Далее «волынская» Повесть более ничего не сообщает ни о киевлянах, ни о черниговцах; собственно, как и о ходе боя; зато много места уделяет описанию доблести Даниила Романовича. Волынский князь вместе со своими ближними боярами Семьюном Олюевичем и Василько Гавриловичем атаковали монголов в первых рядах. Василько погиб – «сбодену бывшю»; Даниил был ранен в грудь, но не заметил ущерба и продолжил бой. Рядом «крепко бился» Олег Святославич Курский, относящийся вообще-то к черниговским князьям. В итоге волынский полк не выдержал и побежал вместе со своим предводителем Даниилом. Особо отмечено превосходство монгольских лучников («Данил, видив яко крепцеиши брань належит в ратных, стрельцем их стреляющим крепце, обрати конь свои на бег»). Степняки долго гнали побежденных и даже дошли «до Новагорода Святополчьского», то есть Святополча (Витичева) у брода на Днепре в 50 км южнее Киева. Таков рассказ «волынской» Повести⁹⁷.

Видно, что это очень личные впечатления. Скорее всего, самого Даниила Романовича. Причем они не сверены с другими источниками. Молодой княжич не был допущен в узкий круг старейших князей, посвященных в тонкости плана кампании, не участвовал в переговорах с монголами, не принимал решения о начале и не владел ходом боя. Он ничего не знает о судьбе киевлян и черниговцев. Даже про Мстислава Мстиславича ничего не знает. В бою он встретил Олега Курского и только. А затем бежал. Судя по изложению, битва не была затяжной.

«Киевская» Повесть представляет другой взгляд на произошедшее. Князья «заидоша за Калак реку», разбили стан и послали «в сторожах» Яруна с половцами. Некий Ярун уже упоминался в летописи в 1216 г. в качестве воеводы Мстислава Мстиславича. Возможно, это одно лицо, так как из «волынской» Повести известно, что именно галицкий князь был в авангарде. Собственно Мстислав Мстиславич в этом рассказе о сражении не упоминается. Проводится мысль, что всему виной неверные действия Яруна. Воеводу послали «в сторожах», а он ввязался в бой и был сметен лихой монгольской атакой вместе с половцами: «…и заидоша за Калак реку, и послаша в сторожах Яруна с Половци, а сами станом сташа ту. Тогда же Ярун съступися с ними, хотя битися, и побегоша не успевше ничтоже Половци назад, и потопташа бежаще станы русскых князь, не успеша бо исполчитися противу им; и съмятошася вся, и бысть сеця зла и люта».

Этот взгляд разительно отличается от рассказа молодого волынского княжича, вовлеченного в саму битву и неспособного к тактическому обзору. Впечатление, что наблюдают с холма: вот умчался вдаль разъезд, кажется, с Яруном; вот туча стрел и бегущие в ужасе половцы, сметающие костры, шатры и коновязи войскового стана; вот орды косматых монгольских всадников наседают на едва исполчившиеся русские полки; хаос, бег, отступление. Но киевляне не дрогнули. Многоопытный Мстислав Романович обороняется в укрепленном лагере на высоком берегу Калки: «Мьстиславъ же, Кыевьскыи князь, видя се зло, не движеся с места никамо же; стал бо бе на горе над рекою над Калкомь, бе бо место то камянисто, и ту угоши город около себе в колех, и бися с ними из города того по 3 дни».

Монголы бросились в погоню за отступающими в беспорядке русскими. И гнали их, как утверждает Повесть, до Днепра. Вместе с Мстиславом Киевским было еще два князя: его зять Андрей и Александр Дубровецкий. Для блокады их лагеря монголы оставили осадный корпус во главе с Чегырканом и Тешуканом, а также бродников с воеводой Плоскиней: «Ини же Татари поидоша по русскых князих, бьюче до Днепря; а у городатого оста 2 воеводе Цегыркан и Тешюкан на Мьстислава и на зяти его на Андрея и на Ольксандра Дубровьцьскаго: беста бо 2 князя с Мьстиславом. Ту же и бродници с Татары быша, и воевода Плоскына…»⁹⁸

После трехдневного обложения сидельцев уговорили сдаться ради выкупа («на искуп»). Гарантом их безопасности выступил Плоскиня, который целовал крест, что никто не пострадает. Но обманул. Как только княжичи сдались, их связали и передали монголам. Остальных вырезали. Спаслись единицы. Плененных князей, согласно «киевской» Повести, предали страшной смерти: монголы положили на них доски, а сами сверху сели обедать («а князи имъше, издавиша, подъкладъше под доскы, а сами верху седоша обедати, и тако живот их концяша»).

Мстислав Мстиславич, переправившись через Днепр, увел с собой лодки, оставленные воинами, чем, как настаивает «киевский» рассказчик, предостерег переправу врагов на западный берег. В ходе погони степняки перебили шестерых князей: «Святослава Яневскаго, Изяслава Ингворовича, Святослава Шумскаго, Мстислава Черниговского с сыномь, Гюргя Невежскаго». О простых воинах сказано, что лишь каждый десятый вернулся домой. Причем в ограблении беглецов активное участие приняли половцы: «а иныхъ Половци побиша ис коня, а иного ис порта». Это, вероятно, те, что перешли на сторону монголов после разгрома Юрия Кончаковича.

«И тако за грехы наша бог вложи недоумение в нас, и погыбе много бещисла людии; и бысть вопль и плачь и печяль по городом и по селом»⁹⁹.

* * *

Как ни странно, но отдельных исследований, посвященных ходу сражения на Калке, не так и много. Обычно это несколько строк в большом обзоре или популярная брошюрка. Зачастую это пересказ Повести (как у Н. М. Карамзина или С. М. Соловьева) или пастиш, заполненный штампами, достойными отдельного расследования.

Прежде всего, хрестоматийным считается тезис о том, что русские были специально увлечены монгольским отступлением. Прямых указаний к этому в Повести нет. Князья занимали западный берег Днепра у самой удобной переправы, блокируя возможное преодоление реки монголами. Но они оставили эту позицию в поисках открытого сражения – они изначально собирались идти в степь. В Повести нет указаний на то, что в пути они подвергались нападениям монгольских отрядов, которые как бы завлекали их. Известно, что они бились с монгольским разъездом сразу у Днепра, а далее встретили монголов только на Калке. Поиск противника напоминает наступление, хотя его отступление, конечно, может восприниматься как хитрость, что далеко не очевидно. Впрочем, в итоге атака главных монгольских войск была исключительно неожиданной.

Вероятно, уже современники восприняли поражение русских следствием их увлечения преследованием. Этот тактический прием был хорошо известен, но в источниках не отмечены случаи, когда он был столь длителен – 8 дней. Коварством кочевников и легковерием правоверных проще всего объяснить неслыханный разгром. Первым такое оправдание зафиксировал в далеком Ираке Ибн аль-Асир, который пользовался показаниями неких русских купцов, чей корабль потерпел крушение у берегов Малой Азии, и они представились беженцами от «монгольского насилия». Именно устный пересказ событий, впечатление русского современника передает в своем сочинении мосульский историк: «По прибытии их [кипчаков] к ним [русским], все собрались и единогласно решили биться с Татарами, если они пойдут на них. Татары пробыли некоторое время в земле Кипчацкой, но потом в 620 году (= 4 февр. 1223 г. – 23 янв. 1224 г.) двинулись в страну Русских. Услышав весть о них, Русские и Кипчаки, успевшие приготовиться к бою с ними, вышли на путь Татар, чтобы встретить их прежде, чем они придут в землю их, и отразить их от нее. Известие о движении их дошло до Татар, и они (Татары) обратились вспять. Тогда у Русских и Кипчаков явилось желание (напасть) на них; полагая, что они вернулись со страху перед ними и по бессилию сразиться с ними, они усердно стали преследовать их. Татары не переставали отступать, а те гнались по следам их 12 дней, (но) потом Татары обратились на Русских и Кипчаков, которые заметили их только тогда, когда они уже наткнулись на них; (для последних это было) совершенно неожиданно, потому что они считали себя безопасными от Татар, будучи уверены в своем превосходстве над ними. Не успели они собраться к бою, как на них напали Татары со значительно превосходящими силами. Обе стороны бились с неслыханным упорством, и бой между ними длился несколько дней. Наконец Татары одолели и одержали победу. Кипчаки и Русские обратились в сильнейшее бегство, после того как Татары жестоко поразили их»¹⁰⁰.