Read the book: «Мегагрант»

© Кокурина Е. В., 2015

© ООО «Бослен», издание на русском языке, оформление, 2015

© Джим Карлсон, фотография на переплете, 2015

* * *

От автора

Посвящается всем героям этой книги. КАЖДЫЙ, чье имя упомянуто здесь, преодолел барьер на пути к прорыву. Кто-то – внешний, кто-то – внутренний, но и то и другое – настоящий подвиг.

Эта книга – реальность, в ней под своими собственными именами действуют реальные герои и происходят реальные события. Ее сюжет придуман жизнью, и моей задачей было изложить его. Но не просто изложить в форме дневника, а выделить главное и заострить внимание на проблемах, поставленных жизнью. А они уже выходят за рамки этого сюжета, как и мои собственные размышления и оценки, которые, конечно, в какой-то степени субъективны.

Я благодарна судьбе, давшей мне шанс оказаться причастной к описываемым событиям и главное – встретить моих героев. Это удивительные люди – прекрасные, смелые, умные, которыми можно по-настоящему восхищаться. Они пытаются сделать и делают гораздо больше, чем другие сделали бы на их месте. Они не боятся ответственности, и благодаря этому им удается спасать жизнь многим людям. Но они не всесильны, и поэтому не все в этой книге происходит, как каждому из нас хотелось бы. Как и в жизни.

Есть одно обстоятельство, которое наполняет меня оптимизмом: когда читатель перевернет последнюю страницу книги, ее действие будет продолжаться…

Предисловие
2008. Клаудиа

Паоло Маккиарини ехал на мотоцикле по скоростной магистрали в сторону Барселоны, получая удовольствие от скорости и ветра и еще от того, что слева от него, почти вровень, ехала машина с телеоператором. Камера «вела» Паоло прямо от его нового дома в пригородном Кабрилсе до университетской больницы.

Он шел к этому моменту много лет, меняя страны, университеты, лаборатории, клиники, осваивая новые области, всегда на скорости, не зная границ. И наконец добился чего хотел, – стал первым. Несколько дней назад его пациентка, Клаудиа Кастильо, заявила на весь мир, что обязана профессору Маккиарини не только вновь обретенной способностью дышать и говорить, но и счастьем снова видеть своих детей. Не просто видеть их, а еще и вернуть право опеки, утраченное из-за инвалидности.

Так всегда происходило с Паоло: у него не получалось решать чисто медицинскую задачу, в процессе ее решения он оказывался в самой гуще жизненных ситуаций и проблем, которые она влекла за собой, и приходилось до конца распутывать этот клубок, чтобы задача обрела полноценное решение.

Паоло Маккиарини хотел быть не просто хирургом, он хотел научиться управлять человеческим организмом

К этому моменту он сделал сотни разных хирургических операций. «Я могу оперировать все, кроме головы», – говорил он без тени иронии; так оно и было. Но роль лишь хирурга-практика, работающего руками, его не устраивала, он хотел получить возможность управлять организмом, влиять на процессы, происходящие внутри человеческого тела. И задался целью вырастить орган.

Он придумал, как это сделать, уже давно, когда только начал проводить трансплантации донорских органов. Самому ему было невыносимо долгое ожидание чего-то, также он с трудом мог смириться с тем, что его пациенты должны были ждать. Месяцами ждать подходящего донорского органа, находясь на грани жизни и смерти. Будучи торакальным хирургом, он чаще имел дело с трахеей – дыхательным горлом. Заменить ее, как это ни странно, технически было гораздо труднее, чем сердце или легкое. И нуждающихся в этом больных было достаточно много – не избалованные официальной статистикой, затерянные по всему миру люди, у которых «дыхательная трубка» разрушилась из-за длительного пребывания на «искусственном дыхании» после тяжелых травм и аварий либо была поражена неоперабельной раковой опухолью.

Единицам удавалось получить донорскую трахею взамен разрушенной и таким образом избавиться от ужасного отверстия в горле, свистящего шепота, постоянного недостатка кислорода, опасности внезапного кровотечения, но даже после этого жизнь не была полноценной. Так называемые иммуносупрессоры – лекарства, подавляющие иммунитет и предотвращающие отторжение чужого органа, отравляли ее, обрекая на инвалидность. И вот именно «инвалидность» оказалась для Паоло ключевым словом, сигналом к старту.

Трахея Клаудии Кастильо к моменту, когда эта тридцатилетняя, статная и жизнерадостная, несмотря на свою болезнь и увечье, колумбийка оказалась в отделении у Паоло в барселонской клинике, была полностью разрушена из-за последствий туберкулеза. «Трансплантация – единственный выход», – сказал он ей. Как обычно в разговоре с пациентами, он подробно и терпеливо объяснил ей все детали и последствия. Сам факт трансплантации Клаудиа восприняла относительно спокойно. Беспокоило ее другое. «Донорский орган и необходимость пожизненно принимать лекарства против его отторжения официально сделают меня инвалидом, и тогда я могу потерять детей», – сказала она.

Клаудиа Кастильо, первая пациентка, после выписки из клиники

И он со всей тщательностью принялся разбираться в ее ситуации. Впрочем, делал он это охотно – с одной стороны, Паоло всегда интересовался семейными отношениями, жизненными обстоятельствами окружающих. Но не только: «Жизнь – это главное, без нее нет медицины», – любил он повторять, поучая занудных интернов, которые не отрывались от результатов тестов и томограмм.

Муж-испанец бросил Клаудиу из-за ее болезни. Суд отдал ему временную опеку над детьми, но Клаудиа выкарабкалась и начала бороться за свои права. Однако закон был суров: даже после трансплантации донорского органа, она все равно будет считаться неспособной заботиться о детях.

Значит, выход один – орган должен быть свой. И Паоло решил, что пришел час воплотить в жизнь давно вынашиваемую дерзкую идею. Донорскую трахею надо очистить от всех клеток и генетического материала, указывающих на принадлежность другому человеку, прежнему «хозяину», оставив лишь безликий каркас. Каркас заполнить клетками Клаудии и пересадить ей ее собственный (!) орган. Он уже не раз проделывал это в лаборатории на животных. Но здесь совсем другое – то, что он собирался сделать, до сих пор не удавалось никому. Однако Паоло был совершенно спокоен. Абсолютно уверен, что все удастся, если, конечно, не помешают все те же «житейские» обстоятельства. Жизнь требует нового, но никогда не бывает к этому готова. Люди никогда не бывают готовы, не говоря уже о правилах и законах. Но Маккиарини был не из тех, кто стремился добиться результата ценой нарушения закона, проводя эксперименты в подпольных лабораториях. Результат сам по себе ему не был нужен. Он должен был добиться всего ОФИЦИАЛЬНО, чтобы быть официально первым.

Он учитывал основную трудность: столь сложную технологическую задачу нельзя осуществить в одном месте. Но многолетняя работа в разных странах сослужила Паоло неоценимую службу – везде были люди (не друзья, но те, кто искренне восхищался им), готовые сделать свою часть. И Маккиарини придумал схему: пациентка находится в Барселоне, именно там все должно начаться (с забора у нее костного мозга для получения стволовых клеток) и там же счастливо завершиться (трансплантацией). Работа над донорской трахеей – ее «обесклечивание» и создание каркаса – происходила в Италии. Затем каркас был отправлен в Англию, в Бристоль, куда также доставили клетки, выделенные из костного мозга Клаудии, и где была выполнена обработка – «засеивание» каркаса. Но это еще не все: чтобы клетки прижились в своем новом «доме», конструкцию нужно было выдержать в специальном приборе, биореакторе. Устройство представляло собой цилиндр, в котором как раз помещалась трахея и внутри которого поддерживалась определенная температура и влажность, а кроме того – создавалась слабая вибрация: так клеткам легче было прикрепиться к каркасу и проникнуть в его поры.

Биореактор специально изготовили в Италии и тоже отправили в Бристоль. Каркас с клетками находился в таком «инкубаторе» четыре дня, после чего его можно было отправлять в Барселону. Час пробил! Операция была назначена на следующий день – ждать нельзя, иначе трахея с клетками погибнет. И вот в самый последний момент случилась загвоздка: пилот Британских авиалиний отказался принимать на борт, несмотря на все сопроводительные документы, непонятный предмет, который не являлся донорским органом, да к тому же находился внутри странного прибора. Он затребовал дополнительные бумаги.

Получить их было можно, но уже на другую трахею, проделав всю работу заново. Паоло колебался: ждать, опять ждать, черт возьми! С другой стороны, основные официальные разрешения на операцию есть, дело только в конкретном пилоте конкретного самолета. Просто нужен самолет… частный, тогда не потребуется дополнительных документов на перевозку. Все эти размышления заняли не более десяти минут, и вот уже спустя час самолет найден и зафрахтован за собственные деньги. Паоло сам себе удивлялся: ведь он был совсем не из тех ученых, которые готовы жертвовать собственным состоянием, и даже небольшой его частью, чтобы продвинуть научные эксперименты. Но тут был особый случай, ЕГО случай, когда останавливаться было нельзя.

Сама трансплантация не была для него такой трудной, как серия последующих судов, где он доказывал, что внутри тела его пациентки – собственный орган, и с медицинской, и с юридической точки зрения. А значит, она вправе требовать возвращения опеки над детьми. Выступая перед судьями, подбирая аргумент за аргументом, он прекрасно осознавал, что борется не только за счастье Клаудии (хотя был сентиментальным и даже искренне прослезился, когда судья вынес положительное решение) – его победа означала научную победу, признание рождения совершенно новой отрасли, где он был в числе пионеров. Тогда, в 2008 году, он победил. Но потом были серьезные реванши со стороны противников, конкурентов, науки, жизни. До сих пор эта борьба продолжается.

Глава 1
2009–2010. Жадыра

1

Новость о чудодейственном преображении Клаудии Кастильо обошла все мировые агентства спустя полгода после операции, когда Клаудиа уже достаточно окрепла и вернулась к нормальной жизни. Но гораздо важнее всех журналистских восторгов была научная публикация в самом престижном международном медицинском журнале «Ланцет» Это стало настоящей бомбой в научном мире. Причем большинство экспертов были настроены скептически, выражали сомнения, что орган действительно окончательно сформируется и сможет функционировать хотя бы несколько лет. Но факт оставался фактом – до трансплантации Клаудиа перенесла множество операций, и к моменту, когда Паоло взялся за ее случай, доктора расписались в своем бессилии. Ей оставалось только угасать – быстрее или медленнее, постепенно теряя способность дышать, двигаться, жить. Так что бурные научные дискуссии касались скорее совершенства и перспективности самого метода, нежели конкретного случая с данной конкретной пациенткой.

Отголоски этой дискуссии проникли и в Россию. Однако в нашем научном мире публикация в «Ланцете» тогда заинтересовала немногих. В этом убедились мы, сотрудники благотворительного фонда «Наука за продление жизни», пытаясь получить хоть какие-то комментарии. После бесплодных попыток президент фонда Михаил Батин, сидя в маленьком пыльном офисе, выходящем окнами на Ленинский проспект, и глядя на монитор, где был изображен профессор Маккиарини с его пациенткой, изрек:

– Всегда лучше действовать. – Это относилось и к Паоло, и к нему самому.

Миша создал фонд на собственные деньги и пытался убедить всех окружающих, что долголетие является самой важной, наиважнейшей задачей, очень удивляясь при этом, почему окружающие (не только власть, депутаты, бизнесмены, но даже многие его друзья) этого не понимают. Но так же, как и Паоло, Миша не признавал границ и считал, что нет ничего невозможного.

– Это наш человек, – продолжал он говорить, как будто бы сам с собой, и вдруг, без перехода: – Вам, Лена, надо к нему ехать.

Это относилось ко мне. В тот момент я работала научным журналистом и помогала Мише в фонде.

– Я могу поехать как журналист, взять у него интервью…

– Нет, – перебил он меня. – Это конечно, можно, но главное – вы должны привезти его в Россию.

– ???

– Для начала пусть станет нашим экспертом, покажите ему первый вариант дорожной карты, пусть дополнит, поправит, постепенно втянется. Он ведь – один из первых в этой области, должен заинтересоваться.

Дорожная карта регенеративной медицины, над которой мы работали уже несколько месяцев, представляла собой, если ее распечатать, полотно размером с большой обеденный стол, где подробно, в виде многоступенчатой схемы, были обозначены все возможные методики данной области, в каких направлениях надо работать, чтобы эти методики внедрить, вспомогательные отрасли, их задачи, задачи, стоящие перед юристами, политиками, чтобы отрасль развивалась… Отрасль, которая на тот момент была представлена в мире несколькими учеными-практиками, такими, как Паоло, и несколькими десятками экспертов, обладающих теоретическими знаниями, которые и помогали нам конструировать карту.

– Через пару лет цены ей не будет, – говорил Миша. – Самое трудное – это планирование. Когда Минздрав спохватится, у нас уже будет что предложить.

Миша решил, что электронный вариант карты в случае с Маккиарини не сработает.

– Надо привезти ему постер, пусть повесит у себя в кабинете.

Михаил Батин, президент фонда «Наука за продление жизни»

На электронное письмо с просьбой о встрече Маккиарини откликнулся довольно быстро. Я все-таки представилась прежде всего научным журналистом и уже во вторую очередь, – сотрудником фонда, интуитивно чувствуя, что сейчас ему нравится внимание прессы, и он скорее готов рассказывать о своем достижении, нежели включаться в сомнительную для него долгосрочную умственную работу. Так и вышло.

Встречу он назначил в крохотном кабинете барселонской университетской клиники. Комната была открыта, и в ожидании хозяина я оценивала, поместится ли наша карта хотя бы на одной из стен. Маккиарини появился с двадцатиминутным опозданием – загорелый красавец в шортах и с мотоциклетным шлемом в руке. «Зачем этому плейбою наша карта?» – подумала я. Он не производил впечатления интеллектуала, вообще человека глубокого. Но это только на первый взгляд. Обманывала его внешность – генетика многих поколений уроженцев Средиземноморья компенсировала возраст (выглядел он намного моложе своих пятидесяти) и маскировала следы сложной внутренней работы.

Он был очень приветлив и вежлив, хотя довольно вяло отреагировал на карту и мои объяснения, для чего это нужно. Скатал постер, поставил в угол, обещав подумать над комментариями. Слегка оживился, когда разговор зашел о нашем фонде:

– Вы финансируете исследования?

– Немного, мы небогаты, вкладываем средства в основном в стратегические работы, просвещение.

– Вы первый человек из России, с которым я общаюсь, но я готов приехать и прочитать лекцию.

– О чем бы вы хотели рассказать?

В этот момент Маккиарини преобразился. Когда он начал объяснять суть своего метода, как пришел к этой идее, делиться планами, его кинематографическая внешность сразу отступила на второй план, вернее, растворилась вовсе – остались слова и мысли. По-английски он говорил хорошо, но не это главное – он выражался предельно точно. Оказалось, он практически в совершенстве знает шесть языков: итальянский, английский, немецкий, французский, испанский и каталонский.

– Чтобы создать новую область, нужно знать все, что сделано до этого, – пояснил он. – И не только знать, но и попробовать самому, поработать в тех местах, где достигнуты наивысшие достижения.

Свой медицинский диплом Маккиарини получил в Италии, но общую хирургическую практику осваивал в Германии, в Ганновере. По трансплантологии специализировался во Франции, там же параллельно работал в биологической лаборатории в качестве постдока. В итоге, к сорока годам он стал хирургом, трансплантологом и клеточным биологом в одном лице. Редкое, практически невероятное сочетание в современной науке и медицине.

– В каждой стране, в каждой клинике, лаборатории – свои особенности, секреты. О них нельзя прочитать, узнать из доклада, надо работать бок о бок с людьми, делая что-то руками и одновременно общаясь. Смотреть, как они живут, жизнь – это вообще самое интересное в науке…

Он посмотрел на часы, взялся за шлем:

– Ну, спасибо, что приехали. Напишите мне, и мы согласуем даты.

Переписка оказалась не очень эффективной – я писала одно и то же: «Благодарю за встречу… Какие даты для приезда удобны? Как сформулировать тему лекции?» Маккиарини отвечал на одно письмо из трех и тоже примерно одинаково: «Сверюсь с расписанием и напишу… Над темой подумаю…» Так продолжалось с августа по октябрь, и в конце концов Миша сказал: «Надо ехать снова. И предложите ему хороший гонорар». Я написала загадочную фразу о том, что у нас есть интересное предложение, которое нужно обсудить при встрече, и что я в любом случае буду в Барселоне в течение всей следующей недели. Как ни странно, ответ пришел через пять минут: «Во вторник у меня будет полчаса после трансплантации. Ждите в клинике».

Тогда я не знала, что присутствую при историческом событии: Паоло решился на вторую трансплантацию трахеи, уже без использования культиватора или биореактора. Он начал проводить в жизнь свою концепцию о том, что лучшим биореактором является человеческий организм, который сам «направит клетки куда надо и даст им возможность развиться в нужный вид ткани».

– Человеческое тело – это самое умное и самое красивое творение природы, – сказал он, улыбаясь, когда вышел во двор клиники после девятичасовой операции. Предложил присесть с ним за столик открытого университетского кафе, заказал пиво, практически залпом осушил кружку и произнес с наслаждением: «Первый глоток!». Видно было, что он в превосходном настроении.

– Все прошло хорошо?

– Конечно, иначе и быть не могло.

– Вы никогда не сомневаетесь?

– Нет. – Потом перешел к делу: – Что за предложение?

Вместо того чтобы предложить ему гонорар, как советовал Миша, я начала говорить о том, что в России практически никто не имеет представления о регенеративной медицине и что многие хирурги были бы счастливы у него поучиться, не говоря уже об огромном интересе со стороны публики…

Он перебил меня:

– Тогда проведем мастер-класс, пять часов. Я представлю всю технологию. Напишите, какая будет аудитория, чтобы мы составили правильную программу, ведь хирургам интересно одно, а биологам – другое. Никакого гонорара не надо, это ведь знания! Дорожные расходы, конечно. А сейчас, извините, я должен посмотреть, как там пациент.

Я не успела оглянуться, как его уже не было. Встреча заняла ровно 15 минут.

Последующая переписка развивалась по прежнему сценарию, прошел месяц, дата была согласована, а план мастер-класса так и не был составлен. При этом периодически Маккаирини звонил мне по телефону с просьбой организовать приезд в Россию его семьи. Сначала – слегка смущаясь, всячески извиняясь, спросил, может ли с ним приехать жена. К этому мы были готовы и заранее спланировали бюджет. Спустя некоторое время раздался новый звонок, и Паоло говорил уже с легкой досадой: «Я так редко провожу время с семьей, что жена, Эмануэла, хочет взять с собой наших двоих детей. За наш счет, разумеется. Но я понимаю, что для вас это дополнительные заботы…» На фоне предстоящего грандиозного события это тоже не было проблемой. Но буквально через день-два профессор позвонил снова, и я услышала настоящий набор итальянско-английских ругательств, переходящих в извинения. У его жены есть сестра («к несчастью»), у которой есть еще и муж («!»), бухгалтер, и они тоже хотят поехать. Их дом находится рядом с домом его семьи в Пизе, и поэтому жена проводит там слишком много времени. Они всегда мечтали побывать в Москве, а он, к тому же, еще обещал жене поездку в Петербург. Но вот уж им-то точно не надо ничего заказывать…

Миша отнесся к этому философски:

– Итальянец… Вот и его гонорар.

Даже после организации тура для группы из шести человек мы по-прежнему не располагали главным – программой мастер-класса. В Академии медицинских наук, где должно было проходить мероприятие, начали нервничать, и понадобилась еще одна поездка. Снова Барселона, на этот раз поздней осенью, проливной дождь, Маккиарини со шлемом в холле моей гостиницы, никакого компьютера, листок бумаги и карандаш. Он задумывается лишь на секунды, набрасывая на листке план пункт за пунктом совершенно неразборчивым почерком. Видимо, зная это, комментирует вслух. Я едва успеваю копировать на своем листке.

– Ну как? По-моему, это будет грандиозно! – Он искренне доволен.

Предлагаю ему переставить местами части, чтобы соблюсти логику, еще пять минут – все готово. Машет рукой: «Чао, до встречи в Москве!»

Паоло Маккиарини и Михаил Израилевич Перельман. Российская академия медицинских наук, февраль 2010 года

Вот как это выглядело:

«Раунд 1. Регенеративная медицина – принципы и задачи.

Раунд 2. Технология работы со сложными тканями и целыми органами. Донорские каркасы.

– Обесклеченный каркас.

– Тканеинженерная трахея человека для имплантации invivo.

– Создание биоинженерной человеческой гортани.

– Обесклечивание пищевода.

– Обесклечивание других тканей/органов человека.

Вопросы и обсуждение 15 мин.

Перерыв 30 мин.

Раунд 3. Необходимые составляющие для регенерации тканей/органов:

– Клетки: ключевые факторы для стратегии тканевой инженерии.

– Биореактор.

– Биомолекулы/Фармакологическое воздействие.

– Регенерация дыхательных путей: подходы invitro и invivo.

Раунд 4. Уроки, которые мы извлекли после осуществленных в клинике трансплантаций тканеинженерных дыхательных путей.

Раунд 5. Синтетические каркасы.

– Трансплантация трахеи-бронхов с использованием искусственного полимерного каркаса, засеянного стволовыми клетками.

Раунд 6. Трансплантация стволовых клеток для восстановления пораженного органа.

Вопросы. Дискуссия. 30 мин.»

Мастер-класс: первое выступление перед российской аудиторией

Текст и слайды мы так и не получили, что вызывало у меня непонимание и раздражение. Это же так естественно – прислать презентацию заранее, учитывая, что мероприятие проходит практически на высшем уровне, каким для российских врачей и ученых-медиков тогда была Медицинская академия. Регистрация шла полным ходом, и после первых ста полученных заявок мы вынуждены были начать посылать отказы. Ведь это не просто лекция, а своеобразная передача технологии, требующая постоянной обратной связи с аудиторией, дискуссии, наконец. Публика набиралась серьезная – прежде всего, наши ведущие торакальные хирурги, затем – хирурги, занимающиеся трансплантацией органов, «фундаментальные ученые», работающие с клетками. Каким-то образом до официальной академической рассылки добрались аспиранты и студенты (они, кстати, зарегистрировались первыми). География тоже внушала уважение: Москва, Питер, Новосибирск, Томск, Краснодар, Ростов, Красноярск. Вести мероприятие Академия поручила старейшине торакальной хирургии – академику Михаилу Израилевичу Перельману.

В то утро Маккиарини был очень серьезен – от его беспечности не осталось и следа. Поздоровался с Перельманом, выражая предельное уважение. И тут стало понятно, что это не просто вежливость, что он не только знает о заслугах российского хирурга, но и досконально изучил его технику (в какой-то момент они перешли на жесты), а также умудрился найти английский перевод его учебника по торакальной хирургии. И все это не для мастер-класса, не накануне приезда в Москву, а давным-давно, во время своего долгого обучения. Перельман тоже был доволен этой предварительной беседой и казался весьма заинтересованным.

Участники же вели себя по-разному. Молодежь светилась энтузиазмом. Однако лица большинства выражали снисхождение: «Ну-ну, надеемся, что не зря потратим время». Многие заранее готовились «подловить итальянца», это было ясно из кулуарных разговоров. Но в итоге никто не ушел, все оставались до конца этого почти шестичасового марафона.

«Мы тоже не могли поверить в такую удачу, хотя наблюдали это раньше в экспериментах на животных…»

Шаг за шагом, слайд за слайдом, Маккиарини рассказывал, показывал, разъяснял все эти, казалось бы, невероятные вещи, которые ему удалось осуществить за несколько предыдущих лет. Аудитория дышала смесью скепсиса и напряженного внимания, ожидая момента, когда можно будет задавать вопросы.

Первым руку поднял привлекательный мужчина лет сорока:

– Вы говорите, что уже на четвертый день после трансплантации трахеи происходит васкуляризация (образование сосудов. – Е.К.). Простите, но не могу в это поверить, – сказал он с усмешкой.

Маккиарини, не обратив внимания на настроение собеседника, согласно кивнул и начал объяснять:

– Мы тоже не могли поверить в такую удачу, хотя не раз наблюдали и зафиксировали это раньше в экспериментах на животных. В случае с нашей пациенткой вы можете видеть это на снимках, но мы готовим к публикации новые доказательства – надеюсь, они будут обнародованы через полгода, и тогда сомнений не останется.

Владимир Дмитриевич Паршин, руководитель отделения грудной хирургии РНЦХ, задавший вопрос, поблагодарил Паоло, но было ясно, что ответ его не удовлетворил, и скепсис лишь усилился.

Следующим был мрачноватого вида известный хирург-онколог, который заявил, что еще несколько лет назад сам сделал подобную операцию – «без всех этих изысков», и пациент до сих пор жив. На встречный вопрос рассказать подробнее махнул рукой и отвечать не стал: «Не имеет значения».

Молодой биолог из Новосибирска поинтересовался составом раствора, который применялся для удаления клеток и генетического материала из донорской трахеи. Паоло показал соответствующий дополнительный слайд с названиями компонентов и предложил выслать подробный протокол. Потом было еще много конкретных вопросов, на которые Маккиарини отвечал с удовольствием.

Вдруг откуда-то с галерки раздался звучный голос: «Паоло! Можешь приехать к нам в Краснодар и сделать такую трансплантацию? Мы готовы учиться, предоставим все условия. Много больных, которые нуждаются… Давай, прямо сегодня полетим, посмотришь нашу клинику. Это высший класс!» Потом повернулся к своему соседу, который пытался умерить его пыл: «А что? Пусть приедет. От москвичей все равно ничего не добьешься…»

Маккиарини поблагодарил за предложение и дипломатично ответил, что такое решение должно быть принято на уровне российского правительства, и если к нему официально обратятся с просьбой помочь конкретному пациенту, то он готов приехать и сделать трансплантацию.

Эти двое – Владимир Алексеевич Порханов, главный врач Краснодарской краевой клинической больницы № 1, и Владимир Паршин, задавший первый вопрос, – сыграли ключевую роль в нашей истории. Но тогда ни они, ни Маккиарини, ни даже мы сами не могли предположить, сколь серьезное она будет иметь продолжение и как сильно повлияет на жизнь многих людей.

2

Хотя Миша, пожалуй, видел дальше, чем все остальные.

– Давайте, Лена, постепенно внедряйте ему мысль о трансплантации здесь, у нас, – напутствовал он меня на перроне Ленинградского вокзала, откуда Паоло и его семья отправлялись в Северную столицу.

В окружении родственников Маккиарини вновь совершенно преобразился, все время подшучивал над свояком – скромным пожилым человеком небольшого роста, которого звали Анжело. «Анжело, от слова «ангел», – поправил он, когда я неправильно сделала ударение. – Но это, конечно, не о нем». Вступал в безобидные перепалки с дочерью Франческой – высокой зеленоглазой брюнеткой необыкновенной красоты, которой только что исполнилось восемнадцать. Шутливо боксировал с двенадцатилетним сыном Дэвидом. Жена, Эмануэла, то и дело призывала его «behave himself» – вести себя нормально, и было видно сразу, что она имеет на Паоло огромное влияние. Она была на два года его моложе, высокая и худая, утонченная, безукоризненно одетая и обладала скорее манерами англичанки. Возможно, сказалась ее профессия – она преподавала английский язык в средней школе для мальчиков в Пизе, там же ее сестра работала директором. Вырваться на несколько дней в Россию во время учебного года ей было непросто. «Пришлось взять отгул на два дня, – сообщила она. – Не так часто нам удается проводить время всем вместе». Тогда это показалось удивительным, что жена известного на весь мир, весьма обеспеченного хирурга, до сих пор не оставила работу и продолжала преподавать в школе.

Позже, спустя несколько дней, мы разговорились, и она объяснила, почему:

– В этом нет никакого смысла. Я могу оставить школу, все мы могли бы переехать, чтобы быть вместе, но… куда? Паоло не проводит на одном месте больше двух-трех недель, за последний месяц он был в десяти странах. Так уж он устроен. Операции, руководство лабораториями. А только что он получил новую должность в Каролинском институте в Швеции. Значит, добавится еще и Стокгольм. Поэтому я решила, что всем нам лучше ждать дома. Видимся мы нечасто, но разговариваем каждый день.

Сам Паоло потом признался, что по-настоящему зарабатывать начал лет пять назад, а до этого все годы его обучения и стажировок семью по сути содержала Эмануэла.

– Я обязан теперь работать по двадцать пять часов в сутки, – сказал он серьезно, потом усмехнулся: – Удивляюсь, как она вообще меня терпит, мой образ жизни да и характер…

Впрочем, уже тогда было видно, что вовсе не обязательства перед семьей заставляют Маккиарини столько работать – он был стопроцентно сфокусирован на деле, это и была его настоящая жизнь, как бы он ни жаловался, что нет времени ни на сон, ни на семью, по-другому у него не получалось. А характер, который он «прятал», общаясь с нами, возможными деловыми партнерами, со временем проявлялся все ярче.

Во время первой экскурсии по Петербургу Паоло уселся на заднее сиденье микроавтобуса и сразу же «растворился» в ноутбуке. В какой-то момент, когда девушка-гид (мы наняли аспирантку университета с прекрасным итальянским) произнесла что-то чересчур эмоционально, он вдруг поднял голову: «Нельзя ли тише, я работаю!» Дочь отреагировала мгновенно: «А зачем поехал? Мог бы остаться в гостинице!» Паоло сразу заулыбался: «Все-все, молчу. Как я мог остаться? Мы же договорились поехать все вместе». Но выходя из машины после экскурсии, он шепнул мне на ухо, кивая на гида: «Chatterbox!» («Трещотка»).

Позже мы все не раз наблюдали эту его поразительную изменчивость в общении с разными людьми: грубовато-ироничный с близкими и друзьями, предельно вдумчивый и терпеливый с аудиторией на конференциях, жесткий с оппонентами и чрезвычайно, фантастически внимательный и человечный с пациентами. И все это было искренне, хотя поначалу казалось, что такие разные черты просто не могут уживаться в одном человеке.

3

Сколь невероятной ни казалась поначалу идея проведения трансплантации выращенной трахеи в России, летом 2010 года она стала вырисовываться, приобретать реальные черты. Термин «регенеративная медицина» уже фигурировал в первых конкурсах Сколкова и даже просочился в политическую элиту. Наша дорожная карта была опубликована в ваковском научном журнале «Клеточная трансплантология и тканевая инженерия» и украсила собой стены нескольких продвинутых клеточных лабораторий в Москве и Петербурге.

Стволовая клетка при многократном увеличении выглядит очень красивой

В то время реальной регенеративной медициной в мире занимались единицы. Первопроходцами – людьми, которым впервые достоверно удалось сделать трансплантацию «выращенного» в лаборатории органа человеку, были Паоло Маккиарини и Энтони Атала, американец, директор Института регенеративной медицины Wake Forrest в Северной Каролине. Практически одновременно с Паоло он опубликовал сенсационные результаты наблюдений за несколькими пациентами-мальчиками, которым за несколько лет до этого была сделана пересадка мочевого пузыря. Атала использовал сходную технологию: как и в случае с трахеей, орган, взятый у погибшего донора, был подвергнут децеллюляризации – очищению от клеток и генетического материала – и засеян собственными клетками пациента. Хотя, конечно, была масса принципиальных различий в подборе реактивов, времени обработки, типах клеток, которые использовались для засеивания: ведь трахея – упругая трубка, а мочевой пузырь – мягкий «шар». И тем не менее оказалось, что такие разные структуры можно превратить в «обезличенные» каркасы, дойти, так сказать, до «основания», чтобы потом наполнить новым содержанием, пытаясь воспроизвести и анатомию, и механические свойства, и функции этих органов. Конечно, не на сто процентов, и вообще это была еще даже не технология, а творчество – каждый пациент индивидуален, и всегда надо было действовать по-разному.

Дорис Тейлор впервые получила «каркас» сердца

Маккиарини и Атала были противоположностями практически во всех своих проявлениях: первый – импульсивный, пробивающий головой стену, второй – терпеливый и осторожный; первый использовал «распределенную» сеть лабораторий, специалистов, перемещаясь с места на место, второй – имел все «в одном флаконе», в довольно крупном институте, которым руководил, и очень редко (считанные разы) выезжая за пределы США; первый постоянно находился в поисках денег – подавая заявки на гранты, организовывая фонды частных пожертвований (и для исследований в целом, и для конкретных пациентов), второй получал стабильное финансирование от государства и Министерства обороны США. И в общении они тоже отличались, как «лед и пламень» – искрометный и обаятельный Маккиарини и сдержанный, предельно скромный, «академичный» Атала. Но получается, для первопроходцев нет никаких заведомых правил и закономерностей – при всех этих грандиозных различиях они в одно и то же время достигли примерно одного уровня результатов.

Помимо них в 2010 году набирали силу Центр регенеративных технологий в американском Питсбурге и лаборатория очень неординарного исследователя, англичанина иранского происхождения Алекса Сейфалиана в Лондонском университетском колледже, но они были сосредоточены на экспериментах с животными и на тот момент не опубликовали клинических результатов (хотя уже буквально через год Сейфалиану удалось вырастить пациенту ухо!). Еще необходимо упомянуть блистательную Дорис Тейлор, которая добилась успеха в создании биоинженерного сердца крысы, и ее соавтора, Гарольда Отта, основным объектом его экспериментов были легкие.

Удивительно, но, несмотря на не слишком теплый прием, Маккиарини после мастер-класса поверил в Россию:

– Я множество раз выступал с докладами, но нигде и никогда мне не задавали таких умных вопросов. Это была очень сильная и подготовленная аудитория. Следующая трансплантация будет здесь.

Конечно, не только уровень аудитории подвиг Паоло на дальнейшие действия, а и уровень скепсиса. Он хотел, жаждал пробить эту стену и доказать свою правоту.

Как, где при таком отношении найти союзников? Наши врачи (по крайней мере, значительная их часть) готовы на многое ради конкретного пациента, но не ради развития новой технологии. Ментально они далеки от науки, и в них очень сильно чувство недоверия к людям, стопроцентно сфокусированным, предпринимающим сверхъестественные усилия, чтобы «протолкнуть», продвинуть свое дело. А уж тем более – к иностранцам. Сразу возникают подозрения в корысти (опять-таки черта нашего менталитета – отрицательно относиться к тем, кто ожидает высокой оплаты за эксклюзивную работу), попытке украсть у нас какие-то ноу-хау (что именно – неизвестно, но вдруг!) и много в чем еще. И не приходит в голову простая мысль, что корысть заключается в том, что человек стремится к распространению своей технологии, своего метода, и это вполне естественное желание для ученого.

Предыдущий абзац – квинтэссенция того, что мы, сотрудники фонда, выслушали от потенциальных партнеров в нескольких российских медицинских институтах после внешне дружеских переговоров, наедине. Паоло воспринимал это спокойно: «В Европе тоже непросто». Однако были люди, готовые ринуться «в бой» хоть завтра, – из Краснодара все время раздавались звонки с предложениями. Звонил чрезвычайно настойчиво Владимир Алексеевич Порханов, главный врач краевой больницы, тот самый, который во время мастер-класса предложил сделать операцию у них.

Маккиарини всячески уклонялся от прямого общения, а мне говорил: «Ты видела его, он же «crasy»! Наверное, хороший хирург, но уж больно импульсивен. Да меня просто не поймут, если я поеду оперировать в Краснодар, там же мафия!» Тогда время Краснодара еще не настало. По иронии судьбы первую в России трансплантацию тканеинженерной трахеи удалось осуществить в отделении торакальной хирургии РНЦХ, которым руководил Владимир Паршин – главный скептик мастер-класса.

А способствовал этому академик Михаил Александрович Пальцев, бывший ректор «Сеченовки» – Первого московского мединститута, вице-президент РАМН. Человек, благодаря которому нам удалось провести в жизнь многие наши начинания. Он в свое время стал соавтором «дорожной карты» и порекомендовал очень грамотных экспертов в России, именно он разрешил провести мастер-класс в академических стенах, что обеспечило высокий уровень мероприятия. В медицинском истеблишменте Пальцев в то время был одним из самых передовых людей с точки зрения близости к фундаментальной науке. Его концепция «Медицины будущего» строилась на внедрении передовых методов молекулярной диагностики и лечения, и на трансляции результатов, полученных в лаборатории, – в клинику. На английском, это называлось «from bench to bedside and back to bench», что можно перевести как «из лаборатории в клинику и снова в лабораторию». Собственно, это было как раз то, что делал Маккиарини на практике.

4

В 2010 году Владимир Дмитриевич Паршин был одним из лучших торакальных хирургов России. Послушав Паоло во время мастер-класса, посмотрев его материалы, он сразу понял, что перед ним – Мастер. В хирургических способностях Маккиарини Паршин не сомневался ни минуты. Он оценил сложнейшую технику представленных трансплантаций, но «научная» часть методики представлялась ему надуманной – явным преувеличением для эффекта. Не может пересаженный каркас обрасти сосудистой сетью! Это было бы слишком хорошо!

Однако ему не давало покоя: если только на минуту допустить, что методика действительно работает, – это спасло бы некоторых его пациентов. Среди них было двое практически безнадежных. Один из них – солдат, пострадавший во время срочной службы от дедовщины. Тяжелые травмы вызвали состояние комы, и парень в течение нескольких месяцев дышал через трубку, которая постепенно разрушила его трахею. Потом он пришел в себя, но говорить и дышать нормально уже не мог. Развился стеноз (сужение) трахеи, и Паршин в общей сложности сделал своему пациенту около десятка операций, каждый раз пытаясь при помощи стентов расширить узкое отверстие в дыхательном горле. Помогало лишь на время, потом отверстие затягивалось еще больше, и возможности – и пациента, и хирурга – были практически исчерпаны.

Еще была молодая девушка из Казахстана, которая в 2006 году попала в автомобильную аварию. Она заканчивала Казахский национальный университет им. Аль-Фараби, оставался месяц до госэкзаменов, а еще через три месяца они с мужем ждали рождения ребенка. Но ничему этому не суждено было произойти. Клиническая смерть, две нейрохирургические операции, множественные переломы и девять месяцев комы. Из комы она вышла, но трахея была разрушена. Мама повезла Жадыру в Китай. Там, в военном госпитале в Шанхае, ей девять часов оперировали переломы ног – справились и с этим, но просвет трахеи постоянно зарастал. Чтобы его расширить и дать возможность пациентке дышать, требовались частые медицинские манипуляции. Дважды уезжали домой, но снова возвращались в клинику в Китай по жизненным показаниям. Так три года! Мать через Интернет нашла клинику в Израиле. А еще раньше в своих поисках наткнулась на описание операции, которую сделал итальянский хирург Маккиарини: пересадил трахею, «выращенную» в биореакторе из собственных клеток пациентки на донорском каркасе. В Израиле Жадыре объявили, что она неоперабельна, тогда мама дозвонилась до Паршина и привезла дочь в Москву. Девушка испытывала сильнейший недостаток кислорода, ей не хватало дыхания не только на то, чтобы подняться по лестнице, но даже на небольшую прогулку по больничному коридору.

Владимир Паршин вспомнил слова Михаила Александровича Пальцева, которого знал лично и которому очень доверял.

– В какой-то момент хирургия и вообще привычная нам медицина достигают своего потолка. И нужен прорыв, – рассуждал Михаил Александрович. – Нужен переход на другой уровень, где можно задействовать иные механизмы.

Паршин же, возможно, задумался о том, что и он сам в какой-то степени достиг потолка, и ему самому нужен переход на другой уровень. Но как страшно ошибиться – а вдруг новая технология не будет работать? Особенно страшно ошибиться в России, где не любят тех, кто выделяется из общего ряда. Даже если это ряд лучших. На своем достаточно высоком уровне он все-таки делал привычные и всеми принятые вещи, но была у него какая-то внутренняя неосознанная неудовлетворенность – ведь он может гораздо больше.

И вот шанс представился в виде этого самоуверенного, слишком хорошо одетого, богатого (это сразу видно) выскочки, который наверняка преследует какие-то корыстные цели. И Владимир Паршин принял вызов, конечно, заручившись поддержкой директора РНЦХ, профессора Сергея Дземешкевича и вице-президента РАМН Михаила Пальцева.

Нужно было торопиться – у пациентки из Казахстана (именно ее выбрал консилиум для первой трансплантации) оставалось не так много сил. Мы в фонде очень быстро сумели организовать короткую стажировку для хирургов в клинику Карреджи во Флоренции, чтобы они смогли понаблюдать за техникой трансплантации. Паршин и его коллега уложились в неделю, вернулись довольные.

– Оперирует он отлично, – констатировал Владимир Дмитриевич. – Техника сложная, но я готов.

Гораздо труднее было найти в РНЦХ клеточных биологов, которые смогли бы за короткий срок освоить процесс обесклечивания донорской трахеи и воспроизвести его у себя в лаборатории. Во Флоренции этим занималась прекрасная женщина и очень квалифицированный биолог по имени Сильвия Баюгера. На ней держался весь процесс подготовки к трансплантациям. Именно она подбирала наиболее эффективные составы растворов для децеллюляризации (избавления от клеток и генетического материала) донорского органа, именно она в течение 17 дней (столько времени тогда требовалось для получения «чистого» каркаса) практически не выходила из лаборатории, через каждые два-три часа точно по звонку будильника меняя раствор. Она блестяще выполняла эту кажущуюся монотонной, а на самом деле ювелирную работу – от точного приготовления состава раствора и соблюдения этих интервалов зависело качество полученного каркаса – полуфабриката для будущего органа.

Предполагалось, что ее российская коллега из Центра хирургии сможет освоить данную технологию в течение месяца, а потом воспроизвести в Москве под руководством Паоло и той же Сильвии. Не буду вдаваться в подробности ее пребывания в клинике Карреджи – каждую неделю мы получали от молодой женщины отчеты, суть которых в конце концов свелась к нескольким пунктам:

– смотреть совершенно нечего, поскольку каждый день происходит одно и то же.

Она подробно записала составы растворов, протоколы, но у нее есть стойкое убеждение, что ей рассказывают и показывают не все.

– вообще делать надо не так, и по приезде она подумает на эту тему.

По приезде ничего не произошло, процесс подготовки трахеи так и не начался, не было даже попыток поэкспериментировать на животных – а ведь РНЦХ располагал собственным виварием. Но Паршин не мог принять такое положение вещей – во-первых, потому, что уже втянулся в новое дело и хотел довести его до логического конца, но главным образом – из-за пациентки. Жадыре становилось все хуже, и хирург пошел к директору, заявив, что она умирает и просто преступно не воспользоваться единственным шансом. Мягкий человек по натуре, он шел на конфликты и вообще проявлял резкость крайне редко. В этом случае он настоял на своем: если не получается изготовить трахею у нас, нужно привезти ее из Италии специально для его пациентки.

Он сообщил нам об этом по телефону, и именно тот момент стал своего рода рубиконом. То, чем мы занимались до сих пор, было очень полезной интеллектуальной, просветительской, какой угодно работой, но эта деятельность не была отягощена ответственностью. Теперь же мы имели прямое отношение к судьбе конкретного человека, тяжело больной молодой девушки – конечно, мы – не хирурги, но все-таки и от нас зависела ее жизнь. Потому что именно мы запустили цепь событий, которая привела к данной ситуации. А Паршин, приняв очень нелегкое для себя решение, отрезал пути к отступлению.

5

Один Маккиарини отнесся ко всему этому совершенно спокойно, как к очевидной вещи.

– План такой: ждем в Италии подходящего донора. Наша пациентка маленького роста, миниатюрная, поэтому к размерам трахеи есть определенные требования. Но думаю, проблем не будет. Затем Сильвия за три недели изготовит каркас. И дальше его надо будет переправить в Москву. Я буду контролировать весь процесс во Флоренции, и как только все будет готово, прилечу в Москву дня за два до операции. Думаю, в течение месяца управимся.

Как у него все было просто! А мы находились в состоянии настоящего шока. С чего начать? С взаимодействия с Центром хирургии. Директор, заместитель директора пообещали взять все на контроль. Хирургическая бригада была готова. А вот лабораторное и медикаментозное сопровождение – нет. Несмотря на то что трахею готовили в Италии, у нас, на месте, нужно было запастись необходимыми для пациентки препаратами – так называемыми факторами роста (трех видов), которыми профессор должен был обработать каркас трахеи непосредственно перед операцией. Предполагалось, что они способствуют дальнейшему формированию органа уже после трансплантации, в теле пациентки. Кроме того, в течение двух недель после операции эти препараты больной нужно было принимать внутрь по определенной схеме. Получалось внушительное количество. Все препараты, конечно, импортные, но если два из них были представлены на российском рынке довольно широко, то третий – TGFbeta 3 (самый дорогой) даже Сильвия, находясь в Европе, обычно заказывала у итальянского поставщика заранее, за две недели до операции. В добавление ко всему этому, требовалось еще закупить специальный стент из полимерного материала, который должен был поддерживать имплантированную трахею на первых порах.

Руководитель лаборатории РНЦХ сначала была настроена весьма оптимистично: «Лаборатория оснащена полностью для данного проекта», – писала она Паоло, копируя письма нам.

Мы немного расслабились, но спустя некоторое время от нее пришло новое письмо, адресованное профессору: «У нас нет проблем с эритропоэтином и GCSF (первые два препарата. – Е.К.). Мы можем достать необходимое количество в любое время. Проблема с TGF. Его доставка в Россию после закупки составляет 90 дней! Мы также получили размеры, необходимые для производства стента, но я еще не связывалась с компанией и не спрашивала о сроках. На их сайте написано, что они составляют примерно два месяца. Не могли бы Вы помочь нам это ускорить?»

Пора было подключаться, тем более, что, как оказалось, в Центре не нашлось нужного количества и первых двух препаратов, а их закупка по госконтракту также требовала времени, которого у пациентки просто не было. Тем более, что из Италии поступила информация о том, что трахея готова. Сильвия работала как часы.

«В приложении – изображение готового децеллюляризированного каркаса длиной 8 см, внутренний диаметр 1,8 см, – писал Паоло. – Мы сейчас оформляем всю документацию для транспортировки каркаса в Россию через Italian National Civil Protection. Цену сообщу через пару дней. Процесс подготовки трахеи (децеллюляризация) стоит 6000 евро (мы учитываем только стоимость потраченных реактивов). Сообщите, когда в Москве все будет готово, и мы с профессором Паршиным проведем заключительный консилиум и назначим день операции. Думаю, недели через две-три».

Оптимизма ему было не занимать. Заниматься перепиской больше было некогда, я села за телефон и обзвонила всех поставщиков необходимых нам препаратов. Везде на складах было понемногу, но нужного количества в каком-то одном месте не нашлось. Помог руководитель российского офиса фармацевтической компании «Roche». Он не только дал распоряжение своим сотрудникам собрать все что было на данный момент в Москве, в том числе – взять препараты взаймы у коллег-конкурентов, но и значительно снизил цену. Нашлись и производители стента. Олег Анатольевич Гусев – директор российского представительства компании «Ella», расположенного в Казани, – пообещал изготовить и доставить его в Москву в течение двух недель. И тоже – с внушительной скидкой.

«Это новое направление зарождается на наших глазах, – с удивлением прочитала я его приписку к документации, – мы хотим участвовать».

Лишь злополучный TGF так и не удалось найти в Москве и его пришлось (да!) вывезти прямо от дистрибьютора в Милане, как, к сожалению, это периодически приходится делать сотням наших ученых, врачей и больных. Медицина и даже наука (настоящая) не могут существовать в таких длительных временных рамках, исчисляемых месяцами.

В течение двух недель все препараты и хирургический стент были закуплены нашим фондом и доставлены в РНЦХ. Оставалось главное – переправить трахею. Все документы были официально оформлены, в том числе и подтверждающие срочность, жизненную необходимость для пациента, но все равно не было уверенности, что груз Красного Креста из Италии не будет задержан нашей таможней для дополнительной проверки. Общими силами нашли «подстраховку» среди таможенников, но для этого курьер должен был прилететь в Москву в Домодедово рейсом «Люфтганзы» в 23.00. Сильвия позаботилась о билетах, в Центре хирургии все было готово, оставалось только ждать.

Она позвонила мне на мобильный примерно в 20.00 по Москве и сообщила, что план дал трещину – рейс Флоренция – Франкфурт задержали на неопределенное время, и курьер не успевает на пересадку.

– Я созвонилась с «Люфтганзой» объяснила им ситуацию, они обещали ждать сколько возможно, но не более часа. – Она заметно волновалась. – Но если задержка будет больше, курьеру придется заночевать во Франкфурте и лететь в Москву первым утренним рейсом.

Каким-то образом Сильвия добралась до верхнего эшелона авиакомпании, они действительно задержали московский рейс, и курьер успел – с полуторачасовым опозданием. В Домодедове все прошло спокойно, курьер добрался до клиники, передал жизненно важный груз и рано утром улетел назад. Такая у него была работа.

6

Маккиарини прилетел в Москву на следующий день. В этот раз один. «Все, семейного туризма больше не будет, – предупредил он мой вопрос. – Начинается настоящее дело». Он проверил все в клинике, проведал пациентку, обсудил с Паршиным план операции. Они должны были провести ее вдвоем, «на равных».

Вечером накануне трансплантации мы встретились за ужином в гостинице «Украина», где поселили нашего итальянского гостя, – приличное место, относительно недалеко от РНЦХ, к тому же предлагавшее хорошие скидки. Паоло был задумчив, даже казался грустным, что было на него совсем непохоже.

– Есть сомнения, с пациенткой что-то не так?

– Нет-нет. На этот счет я спокоен. Просто странное ощущение испытал сегодня в этой клинике. Не среди друзей. Все время чувствовал, что меня в чем-то подозревают. Что я им что-то должен. Не могу объяснить… – Он задумался, потом продолжил, уже с горячностью: – Но ведь я сделал все, что было возможно, даже больше! И ты, и Майкл (так он называл Мишу, на западный манер) – организовали все в такие сроки, без вас вообще этой операции не было бы! Почему такое отношение? Им все преподнесли на блюдечке, почему они даже не сказали «спасибо»?

– Дождемся завтрашнего вечера…

Но завтрашним вечером всеобщее ликование – операция прошла по плану, с пациенткой все хорошо, она даже пробовала говорить после наркоза! – не могло заретушировать, заглушить это ощущение, о котором накануне говорил Паоло. Оно передалось и мне, и Мише во время «дружеского» ужина, организованного директором Центра. Было много тостов, в основном за то, что российской медицине все по плечу. Конечно, Паоло тоже поздравляли, но как-то сдержанно. Только Паршин не скрывал своего восхищения: «Оперирует он классно», – сказал он мне.

Миша, чувствительный ко всякого рода несправедливости и неловкости, все больше замыкался в себе, и я, уже изучив его, боялась, что он вот-вот встанет и уйдет. Но не знаю даже, как сказать, – к сожалению, или к счастью, – сделать это он не успел. Михаил Александрович Пальцев опытным глазом медика определил, что с Мишей что-то не так.

– Михаил Александрович, – обратился он к нему, перегнувшись через стол, чтобы никто не услышал (они были полные тезки), – вы хорошо себя чувствуете? Живот не болит? У вас бледность такая характерная…

– Вообще-то болит с утра. Перенервничал из-за операции.

– Поехали в больницу. – Пальцев говорил уже твердо. Потом обратился к директору РНЦХ – Отвезем его к вам?

В две минуты все было решено, и Мишу, который даже возразить ничего не успел, отвезли в Центр хирургии и поместили в реанимацию той же клиники, где лежала Жадыра, – с подозрением на острый панкреатит. Пальцев его спас, еще чуть-чуть, и Миша оказался бы на операционном столе. Но, слава богу, справились терапевтически. Уже утром его (как и нашу пациентку) перевели в обычную палату. Только в отличие от Жадыры, которой как уникальной больной были предоставлены все условия, Миша делил помещение со старичком, круглые сутки смотревшим по телевизору сериалы. Вдобавок, к нему то и дело наведывались доктора с одним и тем же вопросом: «Ну ладно, скажи по-свойски, какой гонорар вы заплатили Маккиарини?»

Миша возмущался и просил жену забрать его домой, но лечащий врач не отпускал. В конце концов дело чуть не закончилось трагедией: улучшив минуту, когда старичок задремал, Миша выключил телевизор, чтобы наконец немного поработать. Но не тут-то было – сосед по палате был начеку и набросился на президента фонда «Наука за продление жизни» с маникюрными ножницами. Срочно вызвали водителя, и Мишу перевезли в частную клинику.

Эта невероятная концовка в стиле черной комедии заставила нас задуматься – что же мы сделали не так? Конечно, общими, невероятными усилиями удалось спасти жизнь человека. Но освоить методику российские медики не сумели или не захотели. Ментальные противоречия стали спутником и причиной всех трудностей этого проекта. Нам постоянно задавали один и тот же вопрос: «Зачем все это нужно фонду?» Ответ, казавшийся нам очевидным, – благотворительные фонды для того и существуют, чтобы помогать, – совершенно не удовлетворял наших партнеров, людей, которые тем не менее воспользовались нашей помощью. В стенах РНЦХ мы не раз слышали намеки и прямые высказывания о том, что все фонды берут «маржу». У кого, у самих себя?

Владимир Паршин (слева), Жадыра, Паоло Маккиарини и Михаил Батин после первой трансплантации трахеи в Москве

Мало того, состояние пациентки профессора Паршина ухудшалось так стремительно, что мы даже не успели совершить фандрайзинг, – собрать необходимые средства для оплаты трансплантации. Михаил Батин (вовсе не нефтяной или газовый магнат, а «интеллектуальный бизнесмен», владеющий долей в юридической компании) оплатил большую часть расходов. Для него это было делом чести. Другие сотрудники, в меру возможностей, тоже делали мелкие закупки на собственные деньги.

Что еще мы поняли из этого опыта? Деньги необходимы, но это не все. Это всего лишь 50 % успеха для тех, кто не просто передает их нуждающимся, а вкладывает в развитие некой новой системы. Нужно организовать дело так, чтобы эти деньги реально работали.

На трансплантацию, которая была проведена 7 декабря 2010 года в РНЦХ в Москве, и предварительную подготовку к ней фонд потратил в общей сложности около 250 000 евро и полтора года работы.

А Жадыра встала на ноги, заговорила по-китайски, продолжила учебу в университете. Она и ее мама Шолпан пишут Паоло письма и сообщают о новостях. Он ворчит, что у него и так много работы, а приходится им отвечать. Но видно, что ему это нравится. Все-таки «первая пациентка из России», – говорит он с гордостью, как будто речь идет о его собственной стране. Кстати, итальянцы в конце концов не стали требовать 6000 евро за подготовку трахеи – ее подарило России правительство Тосканы.

Глава 2
2011. Мистер Бейен

1

Главный врач Краснодарской краевой больницы № 1 профессор Владимир Алексеевич Порханов ворвался в приемную, продолжая что-то выкрикивать по мобильному телефону. Одновременно успел бросить пару фраз секретарю, пригласить в кабинет дожидавшегося посетителя и прокричать кому-то в примыкающей комнате: «Давайте уже наконец обедать». Он только что закончил операцию – обычно он оперировал пять – семь раз в неделю, но сегодняшняя выделялась из общего ряда – это была трансплантация пациенту обоих легких. Для России подобные операции уникальны, на тот момент это была вторая по счету.

По своему темпераменту Порханов не мог сидеть на месте и в прямом, и в профессиональном смысле слова. Он хотел, чтобы в его клинике было собрано все самое лучшее, это касалось не столько приборов (само собой разумеется), сколько всевозможных передовых методик. Не зная английского, он тем не менее требовал этого от персонала и с помощью коллег прекрасно ориентировался на международных конференциях и конгрессах в своей области, которые старался не пропускать, где бы они ни проходили. Если он встречал на своем пути интересного ученого, даже далекого от повседневной медицины, то вцеплялся в него клещами, приглашая в Краснодар с лекцией. Незнакомые люди сначала сторонились его, старались вежливо уклониться от приглашения, но в конце концов соглашались. Те, кто его знал, относились по-разному, – считали эксцентричным, жестким, прагматичным, конъюнктурным, много чего еще, но уважали безоговорочно. За профессионализм и смелость. Благодаря ему на базе клиники было создано несколько международных центров, куда приезжали оперировать зарубежные хирурги. Как правило, попав сюда один раз, человек возвращался снова и снова, чтобы вырваться из «правильных», устоявшихся будней, оказаться в водовороте искрометности, нетривиальных профессиональных решений, подпитаться этой энергетикой.

Несмотря на запредельную занятость и непредсказуемость хирургического расписания, Порханову удалось завести и поддерживать строгий распорядок дня с обязательным обедом. Он очень серьезно относился к питанию и считал, что именно это дает ему возможность в свои шестьдесят три сохранять форму и оперировать в полную силу. Заправляла в «порхановской кухне» Мария, женщина «с формами», как и многие южанки, веселая и ироничная. Она лично ездила на рынок, тщательно отбирая продукты, но часто разносолы доставляли специально из разных уголков края: обычно свежевыловленную рыбу, случалось, и дичь.

– Ты попробовал? – наседал он на гостя (а приглашались обычно приезжие коллеги, главные хирурги, зав. отделениями, если были свободны). – Маша-ааа, ну что ты не предлагаешь ему ничего? Он же голодный сидит.

Сам же довольствовался скромными порциями. Во время обеда он мог говорить о разных вещах, с несколькими людьми сразу, шутить, каламбурить и при этом обдумывать какой-нибудь важный вопрос. Случалось, его внешний настрой менялся в одну секунду, он вдруг становился серьезным, и начиналось обсуждение не дававшей ему покоя проблемы.

– Так как же нам все-таки заполучить Маккиарини? Сам он на контакт не идет. Давайте, думайте: кто может помочь? На кого выйти? Ты что думаешь?

Последний вопрос относился к его заму, Игорю Станиславовичу Полякову, который был совершенной противоположностью шефа, по крайней мере внешне, – слегка медлительный, невозмутимый, мягкий. Однако это не мешало ему так же, как и Порханову, каждый день оперировать и решать одновременно множество разных оргвопросов – в отсутствие главного врача он всегда был «на хозяйстве». Владимир Алексеевич мог положиться на него полностью, он целенаправленно готовил Полякова себе на смену, в начале 90-х отправил на обучение в Англию, и Поляков получил там медицинскую лицензию. Он был в курсе всего: и что делается в мире в их области медицины, и что в данный момент происходит практически в каждой палате краевой больницы.

Коллеги уважают профессора Порханова безоговорочно: за профессионализм и смелость

На вопрос шефа Поляков ответил в своей обычной манере, слегка лениво, не проявляя внешнего интереса:

– Подождите немного, Владимир Алексеевич. Сейчас он в Москве намучается, тогда можно будет снова разговаривать.

– Тебе бы вообще ничего не делать, – театрально провозгласил Порханов. – Действовать нужно, а не ждать… Вспомнил! Может быть, наши друзья в «Медицинской газете» нам помогут. Знаю, там есть выход…

В.А. Порханов: «В нашей клинике должно быть собрано все самое лучшее»

Под словом «друзья» он подразумевал одного человека – Людмилу Борисовну Ворожцову, которая уже более тридцати лет возглавляла в газете бюро проверки. Собственно, она одна и представляла собою данное «бюро», но этой скромной должностью ее обязанности и вообще роль как в газете, так и в медицинском сообществе далеко не исчерпывалась. Людмила Борисовна знала практически каждого более-менее стоящего врача в нашей стране, поскольку руководила техническим секретариатом минздравовского конкурса «Врач года». Порханов же и его больница неоднократно становились лауреатами и победителями. Мила, или Милуша (так ее называли близкие друзья), обладала поразительным талантом сводить людей, и с ее легкой руки началось не одно важное дело. Ее оценке человека, и тем более рекомендации, можно было доверять стопроцентно, а ее мнение о Владимире Алексеевиче Порханове было очень высоким.

2

Милуша, которая была, конечно же, в курсе наших дел, уже не раз советовала:

– Поезжайте к Порханову, не пожалеете. Пусть Маккиарини посмотрит больницу, но главное – узнает его поближе. Они просто созданы друг для друга. Вряд ли здесь кому-либо еще по плечу такой проект.

Подробное изучение вопроса превзошло наши ожидания: как, оказывается, мало мы знаем о том, что делается в нашей стране! Краснодарская краевая клиническая больница № 1 по показателям трансплантаций донорских органов не только оказалась чуть ли не первой в России, но и полностью соответствовала европейским стандартам. Несколько национальных премий «Призвание» были получены сотрудниками клиники за нестандартные решения в лечении больных. Это были хирургические операции, специально разработанные для очень тяжелых пациентов, так сказать, персональный дизайн. И дерзко, и профессионально.

Когда Паоло ознакомился с этой информацией, сомнений у него, надо сказать, не убавилось. Совсем в стиле Станиславского (конечно, не зная, кого цитирует) он произнес: «Не верю!» Но уже немного изучив его характер, я почувствовала, что на самом деле он всерьез задумался. А вечером, оказавшись один на один с компьютером и скайпом, он постарается все перепроверить, добыть дополнительные данные, свяжется с кем-нибудь: мир торакальных хирургов довольно узок. Кроме того, он уже понял, что в Москве трансплантации вряд ли могут быть продолжены, поскольку лабораторная работа по изготовлению каркаса так и не была налажена, а предпринимать снова эти немыслимые усилия было невозможно – сложно, дорого, неэффективно. Это годилось лишь для первого, «демонстрационного» раза, потом должна уже начать работать постоянная модель.

Так что после долгих уговоров в феврале 2011 года, спустя ровно год после мастер-класса, мы с Паоло приземлились в аэропорту Краснодара. После морозной Москвы весенний воздух и солнце поначалу привели его в хорошее настроение, но встреча в VIP-зале с последующим путешествием на «лексусе» поразила и немного напугала.

«Я же говорил – мафия», – шепнул он мне на ухо, чтобы Игорь Поляков, замглавного, его не услышал. Игорь же, по-моему, все прекрасно понимал и решил усилить впечатление, поставив диск с английским шлягером с повторяющимся нецензурным припевом. Паоло несколько секунд молчал, а потом вдруг развеселился и начал подпевать, а Игорь подхватил. Так мы и въехали в ворота краевой больницы и остановились у служебного входа в современное внушительное здание с огромными буквами «Центр грудной хирургии».

Быстрый проход прямо в «обеденную комнату», где уже восседал Порханов и основные специалисты больницы. В углу стояла клетка с огромным попугаем. «Иося», – предствил его Парханов.

Увидев накрытый стол, Маккиарини энергично запротестовал, но шеф его не слушал. Поднялся, подошел и обнял.

Повернулся к Полякову:

– Переведи ему. Он в Краснодаре. Здесь не Москва. Мы людей сначала кормим, – потом добавил для верности несколько приветствий на немецком.

Покорившись неизбежному, явно опасаясь, что его обязательно будут заставлять, по русскому обычаю, пить водку, Маккиарини уселся за стол и старался незаметно разглядеть блюда (прекрасно разбираясь в винах, он тем не менее вообще не пил – «только раза два в год, когда в нашем тосканском городке праздник» – и тщательно соблюдал диету). Но Порханов оказался на высоте: предложил попробовать местного вина, не настаивая, скорее, для формы, и сразу же попросил Марию подать уху. Уха была высшего класса, и Паоло оценил ее по достоинству, как, впрочем, и остальные блюда. Похвалил, поблагодарил за гостеприимство. Разговор за столом шел об отвлеченных вещах, Порханов рассказывал об учебе в Москве, в первом медицинском, расспрашивал Маккиарини о его первых операциях, о разных клиниках, где тот обучался. Нашлось довольно много имен, которые были знакомы обоим. Эти воспоминания разбавлялись шутками и каламбурами Полякова. Так прошло часа два. В какой-то момент Паоло бросил на меня вопросительный взгляд. Порханов, перехватив его, отреагировал:

– О делах говорить будем после того, как он посмотрит больницу. Все посмотрит: операционные, реанимацию, лабораторию, палаты… Кофе? – спросил он, уже обращаясь к нему напрямую.

– Да, пожалуйста, эспрессо, двойной.

Спустя еще три часа, после возвращения из ознакомительного тура, Маккиарини выглядел более растерянным, чем в начале обеда. Но эта растерянность была другого рода – от неожиданности.

– Это одна из лучших клиник из тех, что я видел в Европе, – произнес он скорее для самого себя, но громко, так, что все услышали.

Позже в тот день Паоло признался мне, что вдруг вспомнил о том, что встречал Порханова раньше, на одной из хирургических конференций в Париже в 90-е годы. Тот не мог докладывать по-английски и взял с собой переводчицу, высокую молодую девушку, похожую на фотомодель, которая вышла с ним вместе на сцену. Переводила она плохо, и зал мало что понял. Раздавались перешептывания, смешки, и как только Порханов (не обращая на все это никакого внимания) закончил свой доклад, Маккиарини поднялся и обратился к аудитории:

– Если незнание языка не мешает нашему коллеге делать такие фантастические вещи, как это было показано на слайдах, то представьте, ЧТО он смог бы сделать, будучи на вашем месте! И вообще хороший специалист может и без слов оценить уровень операций.

Краснодарская краевая клиническая больница № 1 – здесь умеют думать и придумывать

После осмотра клиники начали обсуждать возможность делать подобные трансплантации в Краснодаре. Больных, нуждающихся в такой помощи, оказалось довольно много. Клинические условия, хирургия, реанимация сомнений не вызывали. Дело упиралось опять-таки в лабораторию и наличие специалистов, способных подготовить каркас для пересадки. Порханов заявил, что готов отправить людей на учебу, показал помещение, которое могло бы подойти для лаборатории. Обещал подумать, где можно найти деньги. На том и расстались. Надо сказать, без особых надежд.

3

Паоло смотрел из окна машины на бесконечные поля и одноэтажные строения – типичный пейзаж по пути из города в аэропорт Краснодара. Глядя на все это, трудно было себе представить, что здесь возможно сделать что-то выдающееся. Да, клиника действительно представляет собой некий оазис, но оазис этот – в пустыне, ПУСТЫНЕ! Впрочем, он довольно быстро забыл о том, где находится, и перенесся мыслями в Стокгольм, в Каролинский институт. Два месяца назад он получил там место профессора и возглавил отдел трансляционной регенеративной медицины. По сути, центр, где исследования проводятся и в лаборатории, и в клинике. Это значит, что можно развивать новые методы, в частности использовать не обесклеченный донорский каркас, а каркас из синтетического материала. Паоло уже давно вынашивал эту идею, которая имела, по его мнению, массу неоспоримых преимуществ: во-первых, не нужно зависеть от донора, во-вторых, удастся избежать трудоемкого и длительного (три недели!) процесса удаления клеток, а главное – и это привлекало его больше всего – можно было изготовить каркас точно по размерам трахеи пациента или ее поврежденного участка, имея на руках лишь результаты компьютерной томографии. Для него, хирурга, это означало очень многое – он мог браться за самые сложные случаи. Донорский каркас, к сожалению, диктовал свои требования: пациент должен был по росту соответствовать донору, и заменять можно лишь часть трахеи, ее прямой участок. И уж, конечно, не было и речи о том, чтобы делать трансплантации детям! При мысли о страдающих детях у Паоло наворачивались на глаза слезы, это был его «пунктик», для того, чтобы помочь им, он мог пойти на многое…

Он стряхнул с себя эти сентиментальные наплывы, посмотрел в окно и снова отвернулся. Работа в Каролинском, учитывая высокий научный рейтинг этого института, без сомнения, повышала его престиж как ученого. Сделай он в Барселоне или во Флоренции хоть сотню трансплантаций, всегда найдутся критики, которые упрекнут его в слабости научной базы. Каролинский – другое дело, он создавал ему тыл, и ради этого Паоло готов был мириться с крайне скромной зарплатой, которую предложили шведы. Ничего, он заработает свои деньги во флорентийском госпитале, будет делать несколько операций в неделю. Он слегка нахмурился – это означало бешеный график с постоянными перелетами, но он был готов, а уж если быть честным, не представлял себе другой жизни. Не мог вынести оседлости в доме его семьи в Пизе, ежедневной работы в одной и той же клинике – в Италии, с постоянными интригами, распрями, мелкими (в его представлении) задачами. Одно и то же – каждый день! Он снова посмотрел в окно, показалось унылое одноэтажное здание аэропорта. Поблагодарил за гостеприимство, попрощался, прошел спецконтроль, все это машинально, не замечая ничего вокруг, поскольку не верил, что когда-нибудь еще вернется сюда.

Устроившись в кресле салона бизнес-класса, он ненадолго вздремнул – минут на пятнадцать, пока самолет взлетал. Он вообще не мог спать подолгу, ночью – не больше пяти часов, да и то с перерывами. Ему приснился его дом в окрестностях Барселоны, который он купил три года назад во время работы в Испании. Он подумал вдруг, что, пожалуй, это действительно был его ДОМ, место, куда он ВОЗВРАЩАЛСЯ. Почему не на родине, в Италии, где жили его жена, дети? Он не мог точно объяснить, но чувствовал, что именно там, в Барселоне, был комфортный для него мир и его ЛИЧНОЕ пространство. Он купил дом, повинуясь внезапному импульсу, в кредит, и теперь выплачивал немалую ссуду. Да, надо много работать, чтобы погасить ее. А еще – обеспечить образование детям. И зарабатывать столько, чтобы иметь возможность купить для Эмануэлы любую, самую дорогую вещь… Самолет набрал высоту, Паоло вынул компьютер и больше уже не думал ни о чем, кроме работы.

4

Отдел в Каролинском заработал в полную силу, Паоло набрал молодых людей из разных стран, которые должны были получить здесь свою степень Ph D. Он был поражен, сколько оказалось желающих работать у него: конкурс пятьдесят человек на место! У него была правая рука, его ближайший друг (хотя неверно, друзей у Паоло вообще не было), скорее, – последователь, «научный сын» Филипп со сложной фамилией Юнгеблут. Он забрал его с собой из Германии, Ганновера, где Филипп продвигался вперед очень быстро, и как хирург, и как ученый. В Каролинском они, наконец, начали полномасштабные исследования на животных – крысах и свиньях. Изучали, как живые клетки взаимодействуют с каркасом, как влияют на этот процесс факторы роста, сравнивали обработанный донорский каркас трахеи с синтетическим.

Паоло хотел как следует проработать свою идею, но жизнь – опять! – опередила его, как будто бы разгадав его мысли, намерения. В начале апреля он получил письмо из детской клиники города Пеория штата Иллинойс (США) от доктора Марка Холтермана, которого практически не знал, только несколько раз виделся мельком на конференциях. Марк рассказывал о невероятном и трагическом случае – семимесячной малышке из Южной Кореи, которая родилась без трахеи. С самого рождения она не могла дышать, и врачам удалось найти маленькое отверстие, просвет, который позволил вставить трубку, пропускающую воздух, и соединить ее с легкими. Девочка постоянно подвергалась опасности и могла умереть каждый день, она никогда не покидала пределов больницы.

«Меня попросила написать Вам коллега из клиники в Сеуле, которая наблюдает девочку, – объяснял Холтерман. – Она сделала это с разрешения родителей, которые прочитали в Интернете о предыдущих Ваших операциях. Честно говоря, я не уверен, что это может помочь, но с другой стороны – у пациентки нет другого шанса, никто в мире, в том числе и мы, не может предложить ничего другого. Я восхищен ее доктором, которая отказывается просто наблюдать, как малышка умирает, не предпринимая никаких действий».

Это письмо далось Марку нелегко, он был глубоко верующим человеком, консерватором по характеру, но высочайшим профессионалом и к тому же – отцом троих сыновей. Отправив свое послание, он поспешил в церковь, чтобы еще раз поразмыслить над таким непростым во всех отношениях случаем, где его и застал звонок Маккиарини.