Read the book: «Командующие белых армий»

Дизайн обложки Александра Воробьева.

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Верховный руководитель. Генерал от инфантерии М. В. Алексеев

Судьба начальника штаба Верховного главнокомандующего государя императора Николая II, генерала от инфантерии, генерал-адъютанта Михаила Васильевича Алексеева, ставшего Верховным главнокомандующим русской армии при Временном правительстве, так же своеобразна, как «биография» Белого дела и Добровольческой армии на юге России, которые он потом основал. Это извилистый путь выдающегося человека, дерзавшего менять ход истории, но успевшего осознать ошибки и раскаяться. Рисунок мировоззрения М. В. Алексеева во многом отражает сумбурность самого Белого движения.

Один из историков советского закала, продолжающих в современной России по красной инерции осмыслять «трагедию белой гвардии», вывел некую «равнодействующую, которая образовалась от соотношения реальных сил белой коалиции и возможностей в борьбе с РКП(б) и советской властью». Он пишет: «Маятник этой равнодействующей поочередно останавливался то на эсеро-меньшевистской (Комуч), то на эсеро-кадетской программе (Директория), потом он дошел до чистого правого кадетизма (режимы Деникина и Колчака), еще более поправел при Врангеле и, наконец, соединился с черносотенным монархизмом (генерал Дитерихс)».

Не обращая внимания на терминологические ярлыки автора, стоит взглянуть на верно замеченную им возвратную, так сказать, эволюцию Белого движения. В таком ключе наглядны его герои, которым посвящен этот сборник очерков. В нем полная портретная галерея наиболее известных командующих Белыми войсками, большинство из которых были главнокомандующими своими армиями.

* * *

В данной галерее генерал Алексеев знаменателен прежде всего как непосредственный инициатор и участник отречения последнего русского государя от власти. Этот активнейший боец «революции генерал-адъютантов» ниспровергал монархию, чтобы спустя годы под поднятым им же старым трехцветным знаменем его белые ратники погибали с царским именем на устах. Таким образом, генерал Алексеев – весьма противоречивая фигура в Белом движении, поэтому мы будем прибегать к цитированию мнений, оценок разных людей, особенно в отрезке биографии Михаила Васильевича до Февральского переворота 1917 года.

Происхождение М. В. Алексеева во многом обусловило его жизненные дороги. Он родился 3 ноября 1857 года в городе Вязьме на Смоленщине в семье штабс-капитана 64-го пехотного Казанского полка. Алексеев-старший выслужился в офицеры из фельдфебелей и был участником Севастопольской обороны. Мать же Михаила происходила из весьма образованного рода Галаховых. Более подробно рассказывает А. Дикий в своей книге «Евреи в России и в СССР»:

«Имеются небезынтересные сведения о происхождении генерала Алексеева из кантонистской семьи. В 1827–1856 годы действовали правила отбывания евреями рекрутской повинности натурой. Кого сдать в рекруты, предоставлялось решать общинам (сдавали, как правило, бедных, не имевших возможности заплатить выкуп, или пойманных беспаспортных единоверцев, не обладавших никакими связями). Неспособных, как правило, носить оружие, этих еврейских мальчиков чуть старше 13 лет, не спрашивая их согласия, переводили в Православие. Это были т. н. кантонисты, общее число которых за 29 лет составило около 50 тысяч человек. Многие из них сделали неплохую карьеру как на военной, так и на гражданской службе».

Израильский ученый С. Ю. Дудаков отмечает в своей книге «История одного мифа»: «Имеются сведения, что и генерал М. В. Алексеев происходил из кантонистской семьи… Что же до проникновения в Генеральный штаб, то А. И. Деникин в своих мемуарах писал о семи своих товарищах – евреях-выкрестах, учившихся вместе с ним в Академии Генерального штаба, шесть из которых в Первой мировой войне были генералами».

Миша Алексеев окончил Тверскую классическую гимназию, а потом Московское пехотное юнкерское училище. Выпустили его в 1876 году во 2-й Ростовский гренадерский полк. Чтобы попасть на фронт приближающейся русско-турецкой войны, прапорщик М. Алексеев подает прошение о переводе его в Казанский пехотный полк, в котором служил его отец. В июле 1877 года молодой офицер вступил в бои против Турции.

64-й Казанский пехотный полк входил в отряд легендарного генерала М. Д. Скобелева и дрался во всех сражениях за Плевну, в которых Алексеев одно время был скобелевским ординарцем. Под Плевной ранили Алексеева в ногу, здесь он получил свои первые три боевые награды, среди которых ордена Святого Станислава и Святой Анны за храбрость.

После турецкой войны, прокомандовав на разных строевых должностях 10 лет, в 1887 году штабс-капитан Алексеев поступил в Петербурге в Николаевскую академию Генерального штаба. Судя по его тогдашним письмам невесте, 31-летнему выходцу из низших армейских кругов напряженный академический курс давался непросто. Но усилия окупились в 1890 году, когда Алексеев с блеском окончил Академию и был удостоен Милютинской премии.

Капитана Генерального штаба Алексеева назначили старшим адъютантом в штаб Первого армейского корпуса в Петербурге, а спустя четыре года – делопроизводителем в канцелярию Военно-ученого комитета Главного штаба, занимавшегося составлением планов войны и стратегического развертывания. В это время он также преподавал в Петербургском юнкерском и Николаевском кавалерийском училищах. В 1898 году Алексеев получил чин полковника, стал профессором Академии Генштаба по кафедре истории русского военного искусства.

С 1900 года М. В. Алексеев служил начальником Оперативного отделения генерал-квартирмейстерской части Главного штаба, не оставляя профессуры в Академии Генштаба. В мае 1904 года за отличия по службе Михаил Васильевич получил чин генерал-майора и возглавил отдел Главного штаба.

В это время 47-летний генерал Алексеев, среднего роста, большелобый, с клочкастыми бровями, подкрученными жесткими усами на худощавом лице, в очках, под которыми косили глаза, никак не выглядел военной косточкой, скорее – профессором из разночинцев. Был аккуратен до педантизма, любил носить резиновые калоши, что только усиливало это впечатление. Женат Алексеев был на «левой» Анне Николаевне, которая позже подчеркнуто навещала его в Ставке лишь тогда, когда там не было императора. Сам Михаил Васильевич «демократически» избегал надевать генштабистские аксельбанты, хотя его сын будет служить в лейб-гвардии Уланском Его Величества полку. Ко всему этому Алексеев религиозен, часто ходил в церковь.

На войну с Японией, как и когда-то на русско-турецкую, генерал Алексеев ушел по личному ходатайству, получив в октябре 1904 года должность генерал-квартирмейстера штаба 3-й Маньчжурской армии. «Калошный» генерал показал себя здесь молодцом, выезжая на передовую для личного проведения рекогносцировок. Однажды его выбросил из седла разорвавшийся рядом с конем японский снаряд. На дальневосточном фронте Алексеев был награжден боевыми орденами и Золотым оружием.

После японской войны Михаил Васильевич служил обер-квартирмейстером Главного управления Генштаба, руководил военными играми, маневрами, разработкой планов войны. Крупный военный историк русского зарубежья, бывший генерал-квартирмейстер Ставки Верховного главнокомандующего генерал Н. Н. Головин так аттестовал в своих работах его качества:

«Генерал Алексеев представлял собой выдающегося представителя нашего генерального штаба. Благодаря присущим ему глубокому уму, громадной трудоспособности и военным знаниям, приобретенным одиночным порядком, он был на голову выше остальных представителей русского генерального штаба».

Об этом периоде службы Алексеева есть и более многозначное упоминание в мемуарах генерала А. С. Лукомского, ставшего впоследствии одним из видных белых военачальников: «Отличаясь громадной работоспособностью и пунктуальностью при выполнении работы, генерал Алексеев являлся образцом, по которому старались равняться и другие участники полевых поездок. Играло здесь роль, конечно, и то, что, хотя во всех этих поездках генерал Алексеев являлся якобы равным со всеми другими участниками поездки, получая и выполняя одинаковые с другими задачи, он, будучи ближайшим помощником начальника Генерального штаба, являлся фактически лицом, которое влияло на аттестации участников поездок и от заключения которого могла зависеть дальнейшая служба и старших, и младших офицеров Генерального штаба».

Такие замечания проливают некоторый свет на возможные причины того, отчего дворцовый комендант Николая II, В. Н. Воейков, в своих воспоминаниях называл алексеевскую физиономию «хитрой», причем умеющей принять «еще более хитрое выражение».

В 1908 году Алексеев удостоился чина генерал-лейтенанта и стал начальником штаба Киевского военного округа.

В 1912 году в Москве прошло секретное совещание командующих военными округами и начальников их штабов. Здесь принимался план развертывания русской армии на случай войны. Алексеев выступил с критической запиской «Общий план действий», которую не поддержали большинство собравшихся, но все же старый план стратегического развертывания, утвержденный в 1910 году, был пересмотрен. В это время Алексеева назначили командиром 13-го армейского корпуса, он переехал с семьей в Смоленск. Имя его у «передового» офицерства становится весьма популярно.

Тогда, после проигранной японской войны, кипела работа по реорганизации армии и флота. Тон ее в широких военных кругах задавали объединявшиеся в полуофициальные кружки офицеры, которых окрестили «младотурками», чтобы не насторожить общественность более громким определением – «масоны», деятельность которых была запрещена в России еще Александром I. Вот что пишет на этот счет в своей книге «Люди и ложи. Русские масоны XX столетия» Н. Н. Берберова: «Половцев немедленно начал называть братьев-масонов “младотурками”, тем самым не нарушая клятвы, но играя на пороге ее нарушения. Он оказался в окружении масонов “Северного сияния” и Военной ложи: Якубовича, Энгельгардта, Пальчинского и других, примкнувших в марте 1917 г. к Керенскому. До этого, пишет Половцев в своих воспоминаниях, он “не знал разницу между с-р. и с-д”. Младотурки все были “за Алексеева” и “против Брусилова”». И далее: «Ген. Михаил Васильевич Алексеев, войдя в Военную ложу с рекомендацией Гучкова и Теплова, привел с собой не только Крымова, но и других крупных военных. В этом свете становится понятно, почему именно генералы Алексеев и Рузский (тоже масон, член «Военной ложи». – В. Ч.-Г.) приняли участие вместе с Гучковым (и Шульгиным – не масоном) в процедуре подписания царем акта отречения».

Масонское движение выплеснулось в Россию после 1905 года из-за неуспешности первой русской революции. Один из его французских вождей в 1900-е годы так объяснял текущие задачи: «Весь смысл существования масонства в борьбе против тиранического общества прошлого. Для этого масоны борются в первых рядах».

Один из создателей русского масонства XX века, глава Ордена, Л. Лафер объявлял: «Мы не просто антиклерикальны, мы противники всех догм и всех религий. Действительная цель, которую мы преследуем, – крушение всех догм и всех Церквей». Не вязалось все это по крайней мере со внешней церковностью Алексеева, но вполне ложилось на кантонистские корни его родословца, искореженные именно «тираническим обществом прошлого».

* * *

С началом Первой мировой войны гений М. В. Алексеева развернулся в полную силу. Он вступил в нее начальником штаба Юго-Западного фронта и сразу же в Галицийской битве показал свои таланты. О победоносном плане Михаила Васильевича, его роли, приведших к тяжелым поражениям австро-венгерских армий, рассказывается в работе Н. Н. Головина «Галицийская битва»: «Оценивая этот план, нельзя не увидеть, что автор его оказался на высоте, требуемой для руководства группой армий. Несмотря на серьезный кризис, переживаемый 4-й армией, генерал Алексеев сумел устоять от соблазна частичных поддержек в виде передачи корпусов из одной армии в другую, на что всегда склонны малорешительные начальники. Умение генерала Алексеева видеть армейские операции во всем их целом позволило ему не уступить сразу же после первой неудачи почин действий противнику, а продолжать бороться за этот почин».

Из «Истории войны» немецкого военного писателя Г. Штегемана: «Австрийская победа у Замостья была парализована русской победой у Перемышля, так как поворот фронта 4-й армии для второй битвы у Львова спас жизненные пункты северного русского фронта». Из труда бывшего генерал-квартирмейстера Ставки Ю. Н. Данилова «Россия в мировой войне»: «Руководящая роль принадлежала начальнику штаба этого фронта генералу Алексееву – человеку больших военных знаний, опыта и настойчивости. Несомненно, что наши первоначальные успехи в Галичине должны быть крепко связаны с именем этого крупного военного деятеля пережитой эпохи».

За успехи Алексеев получил орден Святого Георгия и произведен в генералы от инфантерии. В марте 1915 года он стал главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. Ю. Н. Данилов указывает: «По числу дивизий, свыше двух третей всех сил перешло в подчинение генералу Алексееву, на которого таким образом выпала роль не только непосредственно руководить большей частью наших вооруженных сил, но и выполнить наиболее ответственную часть общей задачи».

Летом того же года германцы пытались нанести основной удар по России, но Алексеев вывел свои армии из польского мешка. Русский главком не дал противостоящим ему Людендорфу и Гинденбургу завершить ни одно из запланированных ими окружений. Об этом свидетельствует сам Э. Людендорф в своих мемуарах: «Как я и ожидал, продвижение союзных армий в Польше и к востоку от Вислы выражалось во фронтальном преследовании с непрерывными боями. И здесь все предпринимались безрезультатные попытки окружить русских, а русская армия сравнительно благополучно уходила под нашим натиском, часто переходя в ожесточенные контратаки и постоянно пользуясь болотами и речками, чтобы, произведя перегруппировку, оказывать долгое и упорное сопротивление».

В августе 1915 года государь Николай II стал Верховным главнокомандующим и назначил Алексеева начальником штаба Ставки. А. И. Деникин впоследствии утверждал, что на этом посту Михаил Васильевич превратился в «тактического руководителя вооруженных сил русского государства». Безусловно, во многом благодаря Алексееву русские армии, начавшие отступать, к весне 1916 года оправились и снова бросились вперед в мае Луцким прорывом, начав Брусиловское наступление на Юго-западе. К весне 1917 года, как указывает полковник А. А. Зайцов в его фундаментальном труде «1918 год. Очерки по истории русской гражданской войны», генерал-адъютант Алексеев «был общепризнанным крупнейшим авторитетом русской армии».

Увы, данное лестное определение в основном исчерпывает набор высоких оценок Алексеева – фронтового деятеля Первой мировой войны. Об одном из последующих зловещих мартовских дней этой весны, уже после отречения императора, дворцовый комендант Воейков с горечью и возмущением вспоминает: «4 марта за утренним чаем зашел с государем разговор о генерале Алексееве; я убедился, что ему и теперь удается вводить государя в заблуждение относительно искренности его чувств к царю совершенно так же, как удавалось раньше, когда Его Величество принимал за скромность генерала Алексеева его двукратный отказ от получения чина генерал-адъютанта; отказ этот Алексеев мотивировал тем, что он якобы недостоин такой царской милости, тогда как на самом деле он этим возвышал себя в глазах масонских марионеток».

Неоднозначную оценку деятельности Алексеева давал также генерал А. А. Брусилов:

«М. В. Алексеев человек умный, быстро схватывающий обстановку, отличный стратег. Его главный недостаток состоял в нерешительности и мягкости характера… Попал он, действительно, во время смуты в очень тяжелое положение и всеми силами старался угодить и вправо, и влево. Он был генерал по преимуществу нестроевого типа, о солдате никакого понятия не имел, ибо почти всю свою службу сидел в штабах и канцеляриях, где усердно работал и в этом отношении был очень знающим человеком – теоретиком. Когда же ему пришлось столкнуться с живой жизнью и брать на себя тяжелые решения – он сбился с толку и внес смуту и в без того уже сбитую с толку солдатскую массу».

* * *

Так нелицеприятно выглядел генерал Алексеев с точки зрения коллег. Алексеевское же поведение в падении трона Российской империи наглядно говорит само за себя. Одними из важнейших обстоятельств, повлиявших на решение Николая II сложить с себя императорскую власть, явились как заговор основателя и лидера партии октябристов А. И. Гучкова, так и «революция генерал-адъютантов», возглавленная М. В. Алексеевым и командующим Северо-Западным фронтом генерал-адъютантом Н. В. Рузским. К этому стоит прибавить лицемерное поведение в те дни председателя Госдумы М. В. Родзянко.

Адмирал, флаг-капитан императорской яхты «Штандарт» К. Д. Нилов, оставшийся верным государю, высказался тогда определенно: «Знал же этот предатель Алексеев, зачем едет государь в Царское Село. Знали же все деятели и пособники происходящего переворота, что это будет 1 марта… Эта измена давно подготовлялась и в Ставке, и в Петрограде. Думать теперь, что разными уступками можно помочь делу и спасти родину, по-моему, безумие. Давно идет явная борьба за свержение государя, огромная масонская партия захватила власть, и с ней можно только открыто бороться, а не входить в компромиссы».

Точка зрения Нилова предвосхищала Корниловский путч и рождение Белого дела, но в те революционные дни торжествовали февралисты, так назвали инициаторов свержения царя в феврале 1917 года. Например, Гучков, испытывавший к императору личную ненависть. В 1912 году он получил от монаха Илиодора – бывшего друга Г. Распутина – письма, написанные тому царицей и ее детьми. Государю доложили, что Гучков распространяет их копии. Николай II попросил военного министра сказать Гучкову, что считает его подлецом.

К своему заговору Гучков привлек генералов Алексеева, Рузского, Крымова, посвященных по его рекомендации в масоны Военной ложи. Как рассказал позже сам Гучков, первый вариант переворота предусматривал захват императора в Царском Селе или Петергофе и принуждение его к отречению от престола (при несогласии – физическое устранение, как известно из других источников). По второму плану предполагалось, что мятеж произойдет в Ставке, где потребовалась бы помощь Алексеева и Рузского. Но и этот проект отложили, опасаясь, что участие высшего генералитета расколет армию, вызвав потерю ее боеспособности. Заговорщики предпочли косвенно влиять на генералов.

Общепризнанно, что Михаил Васильевич был истинным Верховным при формальном главкоме Николае II, а вовсе не генерал-адъютант Рузский, командовавший лишь Северным фронтом: к нему в штаб царя решаться на отречение от престола занесла судьба. Кроме того, Алексеев задолго до февраля-марта сотрудничал с Гучковым и регулярно получал от него секретные письма с советами. Таким образом, Михаил Васильевич был «рычагом» среди генерал-адъютантов.

Перед событиями, похоронившими Российскую империю, два главных лица Ставки – император и Алексеев – были в отъезде. Государь пробыл два месяца в Петербурге, откуда царица веще просила его не уезжать, тем более что наследник заболел корью. Алексеев три месяца отсутствовал, леча свои многочисленные болезни в Крыму.

Но 20 февраля, за три дня до возвращения императора в Ставку, туда неожиданно прибыл Алексеев; он выглядел еще явно больным. Наверное, на этом настоял его главный советчик Гучков, который 20-го же поднимал Петроград, выступая в Думе с пламенной речью о расстройстве транспорта, угрожающем снабжению столицы. Снежные заносы действительно замедлили движение поездов, и с провокаторского гучковского языка «заметелило».

25 тысяч солдат восстали в феврале 1917 года в Петрограде, гарнизон же состоял из 160 тысяч военных. Этими силами вполне можно было подавить мятеж, все-таки переросший в переворот, но власть предержащие выжидали свержения царя, чтобы самим возглавить Россию.

Император 28 февраля отправил в Петроград под командой генерала Н. И. Иванова батальон из 700 Георгиевских кавалеров. Сам государь в тот день выехал из могилевской Ставки на поезде в Царское Село.

В ночь на 1 марта царский поезд уперся в станцию Малая Вишера в 150 верстах от Петрограда: дальше бушевали «революционные войска», на которые уже перекинулось из столицы. Поезд повернул на Псков, куда, как на Голгофу, Николай II прибыл первомартовским вечером в ставку командующего Северным фронтом генерала Рузского. Этим же вечером георгиевцы генерала Иванова подъезжали к Царскому Селу. Причем по дороге генерал, известный крутостью в таких делах с 1905 года, ставил на место митинговавшие полки коротким приказом: «На колени!»

Они и становились. Многое могло пойти совсем по-другому, если б в этот мокрый весенний вечер генерал Алексеев с помощью Рузского не склонил бы императора на первый шаг, чтобы он отдал престол.

После нескольких часов убеждения Рузским император сдался, согласился поручить Родзянко составление кабинета «из лиц, пользующихся доверием всей России».

* * *

В эту же ночь Рузский развил бурную деятельность. Остановил отряд Георгиевских кавалеров, завернул уже отправленные ему в помощь с Северного фронта эшелоны. А в Ставке старался «дед», как ласково называли Алексеева его приближенные (символично: «Старик» – одна из партийных кличек Ленина). Он слал телеграммы на Западный фронт: уже отправленные на Петроград части задержать, остальные – не грузить. О гвардейцах же с Юго-Западного фронта, на которых с самого начала рассчитывал император, Алексеев побеспокоился еще днем, чтобы их не отправляли до «особого уведомления».

Рано утром 2 марта в дело вступил председатель Госдумы М. В. Родзянко, позвонивший Рузскому. Он потерял голову, видя перед собой клокочущий Петроград: «Ненависть к династии дошла до крайних пределов! Раздаются грозные требования отречения государя в пользу сына при регентстве Михаила Александровича!»

Рузский немедленно сообщил новости Алексееву. Тот, будто оправившийся от всех болезней, шквалом обрушил циркулярную телеграмму на командующих фронтами. Он передавал слова Родзянко о необходимости царского отречения, заключая собственными: «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения. Необходимо спасти действующую армию от развала; продолжать до конца борьбу с внешним врагом; спасти независимость России и судьбу династии». Главной в этом велеречивом послании, конечно, была первая фраза.

На телеграмму дружно откликнулись командующие, которых исследователь русского зарубежья И. Л. Солоневич в этом отношении довольно метко назвал «дырой на верхах армии». С Кавказа великий князь генерал-адъютант Николай Николаевич молитвенником сообщал, что «коленопреклоненно молит Его Величество спасти Россию и наследника… Осенив себя крестным знаменем, передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет».

С Юго-запада генерал-адъютант Брусилов, бывалый паж, просил о том же единственном исходе, «без чего Россия пропадет».

С Запада командующий Эверт писал: «На армию в настоящем ее составе при подавлении внутренних беспорядков рассчитывать нельзя». И тоже «верноподданнически» молил об отречении: «Рыдая, вынужден сказать», что отдать престол – «наиболее безболезненный выход».

С Румынского фронта командующий Сахаров разъярился на Думу: «Разбойничья кучка людей, которая воспользовалась удобной минутой». И судорожно закончил: «Рыдая, вынужден сказать», что отдать престол – «наиболее безболезненный выход».

Подвели итог, поддержав эти послания, неразлучные Северный генерал-адъютант Рузский и действительно истинный Верховный главнокомандующий – генерал-адъютант Алексеев.

Император был совершенно одинок. В Пскове его отрезали от мира, приказы царя не шли дальше штаба Рузского, телеграммы его поддержки, верных ему людей не передавались. Когда Николаю II доставили телеграммы, он находился в своем поезде на станции с безупречным для этого названием Дно. Царь согласился отдать власть в 3 часа дня 2 марта 1917 года. Он попал в классическую обстановку, когда главу государства «дожимают». Через десятки лет так же поступят с президентом Горбачевым в Форосе.

Государь император то ли в шутку, то ли с пророческой иронией называл слегка косящего Алексеева «мой косоглазый друг». Помня, что Бог шельму метит, стоит присмотреться и к последнему свиданию Михаила Васильевича с отрекшимся государем, прощавшимся со своей матушкой и офицерами Ставки. Эта встреча описана Воейковым: «После очень трогательного прощания с императрицей-матерью государь, пройдя среди провожавших его со слезами чинов Ставки, вошел в вагон. Императорский поезд в последний раз отошел от места нахождения штаба российской армии. Генерал-адъютант Алексеев, стоявший во главе провожавших, по-солдатски отдал честь государю, а при прохождении хвоста поезда снял шапку и поясным поклоном засвидетельствовал свое глубокое уважение и преданность новому правительству в лице четырех сидевших в вагоне делегатов Государственной думы».

* * *

К началу апреля 1917 года вооруженные силы России были «оккупированы» комитетами, советами, всякого рода солдатскими организациями. Они лезли во все зазоры армейской жизни, сея вражду между офицерами и солдатами. Дошло до того, что комитетчики получили право смещать неугодных им офицеров и ставить «подходящих». Деникин позже так описывал это время:

«В русской армии вместо одной появилось три разнородные, взаимно исключающие друг друга власти: командир, комитет, комиссар. Три власти призрачные. А над ними тяготела, над ними духовно давила своей безумной, мрачной тяжестью – власть толпы».

В апреле в Петрограде из эмиграции вернулся в немецком запломбированном вагоне Ленин, который призвал к переходу от «буржуазно-демократической революции к революции социалистической», и деятельность Совета подошла к высшей точке кипения. В начале мая вышел приказ по армии и флоту – «Декларация прав солдата». Его начинка настолько превращала армию в толпу, что даже Гучков, как-то переживший начально-антиармейский Приказ № 1, тут не выдержал. Он вышел из Временного правительства вместе с П. Н. Милюковым – министром иностранных дел, лидером кадетов, – и на гучковское место встал военным министром 35-летний А. Ф. Керенский. С ним во «временных» оказалось 6 министров-социалистов.

Сами же «ревгенералы», очутившись на российском Олимпе, друг друга разлюбили. Алексеев, став Верховным, сразу же убрал с поста главкома Северного фронта своего ближайшего напарника по устранению императора – генерала Рузского. 22 мая 1917 года Алексеева сместили с поста Верховного главнокомандующего после его антиправительственной речи на первом офицерском съезде в Ставке. На это место назначили генерала Брусилова, а Михаил Васильевич удалился в Смоленск, где жила его семья.

Там с Алексеевым происходит переоценка ценностей. В свете новых исторических реалий генерал уже по-другому, нежели прежде, революционным февралем, видит подоплеку, глубинные течения событий. У него закладывался идейный пролог для создания новой русской армии, готовой до конца служить Родине и России.

В конце августа 1917 года Верховный главком Корнилов начал свой путч, двинув на Петроград 3-й конный корпус генерала Крымова. Корниловское безуспешное выступление показало, что прошлые методы с опорой на прежние боевые силы не годятся. 30 августа Керенский предложил Алексееву снова занять пост Верховного главнокомандующего, но тот согласился лишь на должность начальника штаба Ставки, чтобы обеспечить ее «преемственный и безболезненный переход» в новые руки. Михаил Васильевич сделал это для того, чтобы спасти от расправы Корнилова, смещенного с поста Верховного главкома, и его сторонников.

Прибыв в Могилев, генерал Алексеев арестовал Корнилова и отправил его вместе с другими путчистами в тюрьму города Быхова под охрану надежных частей. 11 сентября Михаил Васильевич подал рапорт об отставке Керенскому – новому Верховному главнокомандующему. Там значилось: «Страдая душой, вследствие отсутствия власти сильной и деятельной, вследствие происходящих отсюда несчастий России, я сочувствую идее генерала Корнилова и не могу пока отдать свои силы на выполнение должности начальника штаба».

Алексеев сдал свою должность генералу Н. Н. Духонину – новому начштаба Верховного главнокомандующего – и снова уехал в Смоленск.

Оттуда в начале октября Алексеева пригласили в Петроград для участия в работе Предпарламента – Совета Российской республики. На петроградских заседаниях Михаил Васильевич окончательно убедился, что эта власть в своей политике не способна провести коренные перемены, необходимые для оздоровления армии.

* * *

16 октября 1917 года генерал Алексеев начал в Петрограде создавать подпольную военную организацию, которую позднее назовут в его честь – Алексеевской.

Крупнейший военный теоретик воодушевленно вложил в свое детище опыт и оставшийся пыл. У Михаила Васильевича все ответы на вечный российский вопрос «что делать?» были готовы. Впрочем, как и у его соратников во главе с Корниловым, с которыми, несмотря на то что они находились за решеткой, у Алексеева наладилась постоянная связь.

Алексеев создавал офицерские «пятерки», во главе которых, как он писал в записной книжке, становились «наиболее твердые, прочные, надежные и дельные руководители». В них он видел базу будущей новой армии, которую назовут Добровольческой. Генерал рассчитывал на осознающих свой долг офицеров, чтобы перебросить их на Дон и начать битву после неминуемого разгрома керенщины.

После Октябрьского переворота Алексеев перебрался на квартиру члена его организации инженера С. С. Щетинина. Отсюда уже в красном Петрограде Алексеев продолжил сколачивать ядро белых офицеров. Бывший Верховный, старый штабист, привыкший опираться на мощнейшие аппараты армии, отлично проявил себя в совершенно новых для него условиях конспирации.

30 октября Алексеев убыл из Петрограда по подложному паспорту на имя отца жены Щетинина – сестры милосердия Кауфманской общины Красного Креста. Путь генерала пролег через воспламененную Россию на Дон, в Новочеркасск, казавшийся издали столь благодатным.

В начале ноября 1917 года в столице донского казачества многие видели скромно одетого в штатское пожилого «очкаря», напоминающего профессора, который находился в постоянных хлопотах, особенно часто бывал в атаманском дворце у Донского атамана генерала А. М. Каледина. Незнакомцем оказался Алексеев, получивший в свое распоряжение от атамана бывший госпиталь на Барочной улице, также собирал у себя военную молодежь и беседовал с офицерами.

После большевистского переворота в Петрограде атаман Каледин вводил на территории Области войска Донского военное положение. 26 октября донские большевики, захватив власть в Ростове-на-Дону, предъявили атаману ультиматум сдать его пост. После этого Каледин со своими казаками начал готовиться выбить красных из Ростова, а с появлением Алексеева и при помощи его первого добровольческого отряда – погнать местных большевиков из Донбасса.

2 декабря калединские казаки вместе с алексеевцами заняли Ростов и двинулись на Донбасс, но там наткнулись на ожесточенное сопротивление и временно остановили наступление.

6 декабря в Новочеркасске появился сбежавший из быховской тюрьмы Корнилов, и агенты Алексеевской организации созвали сюда генералов, прибывших из центра, пока скрывавшихся на Кубани и Кавказе.

Дон бурлил. Казаки, испытавшие на себе горячность красных в Донбассе, заговорили о сепаратизме своих земель. Казакам-фронтовикам, уставшим на войне, воевать с Москвой за идеи бывших царских генералов не хотелось. Они косо поглядывали на формирующихся добровольцев. А в бывшем госпитале на Барочной под командой Алексеева уже находилось три сотни офицеров и юнкеров.

Затем в Новочеркасске алексеевцы были переформированы в первую в России белую армию, названную Добровольческой. Ее Верховным руководителем выбрали генерала Алексеева, командующим – генерала Корнилова, его заместителем – генерала Деникина.

22 февраля¹ 1918 года добровольцы отправились в свой 1-й кубанский «Ледяной» поход. 13 марта 1918 года при штурме Екатеринодара погиб Л. Г. Корнилов.

В мае 1918 года Добровольческая армия, под командованием генерала Деникина отступившая от Екатеринодара, остановилась на отдых в станице Егорлыкской. К этому времени ВЦИК и СНК РСФСР подписали Брестский мир с германским правительством. Спасая свою власть от немецкой военной угрозы, большевики отдали из России всю Прибалтику, значительные части Украины и Белоруссии. Эта их акция окончательно ввергла страну в Гражданскую войну: масса людей возмутилась произволом красных властей. В свете всех этих новостей добровольцы подводили текущие итоги.

Лозунг «Великой, Единой, Неделимой России», на который особенно упирали добровольческие вожди, и непредрешенчество начали раздражать как казаков, так и некоторые офицерские круги. «Неделимая» же Россия не устраивала донцов, кубанцев, которые никогда не уставали грезить о восстановлении Вольного Дона и Запорожской Сечи. Непредрешенчество волновало сильно поправевшую часть добровольцев. Многие либерально настроенные, теперь столкнувшись в боях с фанатичными исповедниками большевизма, решили, что единство и величие России способна возродить лишь такая же крепкая идея монархизма, хотя, по своим старым симпатиям, указывали на монархию конституционную.

Не было общей идеологической точки зрения и у командования. Алексеев говорил:

– Нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, кои необходимы для облегчения гигантской работы по управлению для одного лица.

В то же время Михаил Васильевич считал, что монархические лозунги принять для армии нельзя:

– Вопрос этот недостаточно еще назрел в умах всего русского народа, и предварительное объявление лозунга может лишь затруднить выполнение широких государственных задач.

Алексеевскую точку зрения антицаристски поддерживали генералы Романовский, Марков. Их единомышленником был и Деникин. Он собрал в станичном правлении Егорлыкской начальников вплоть до взводных и заявил в своей речи:

– Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход – вера в своих руководителей. Кто верит нам – пойдет с нами, кто не верит – оставит армию. Что касается лично меня, я веду борьбу только за Россию. И будьте покойны: в тот день, когда я почувствую ясно, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост.

Таким образом, командующий не дал права выбора: кто не верит руководителям – оставит армию. Деникин в русле соображений Алексеева навязал такую точку зрения.

Похоже, в ту весну 1918 года в России был едва ли не единственный человек, способный нацелить добровольцев «За Веру, Царя и Отечество», – генерал граф Ф. А. Келлер, единственный из высоких командиров, попытавшийся воспрепятствовать отречению императора. За это он лишился своего 3-го конного корпуса, который погубил в корниловском путче его новый командир генерал Крымов.

В июне 1918 года Келлер откажется от «чести» служить в подозрительной своим непредрешенчеством Добровольческой армии и напишет об этом Алексееву:

«Объединение России – великое дело, но такой лозунг слишком неопределенный, и каждый даже Ваш доброволец чувствует в нем что-то недосказанное, так как каждый человек понимает, что собрать и объединить рассыпавшихся можно только к одному определенному месту или лицу. Вы же об этом лице, которым может быть только прирожденный, законный Государь, умалчиваете».

Свое непредрешенчество Алексеев с Деникиным перед добровольцами отстояли, но проблема «Единой, Неделимой России» была посложнее. 11 мая 1918 года в Новочеркасске открылся «Круг спасения Дона», а 16 мая он избрал генерала П. Н. Краснова Донским атаманом. Краснов взял курс на полную автономию Дона от России и сотрудничал с немцами, считая, что они победят Антанту, которой оставались верны добровольческие вожди.

В конце мая в станице Манычской Алексеев и Деникин встретились с Красновым. Атаман настаивал, чтобы добровольцы двигались на северо-восток к Царицыну, где имеются пушечный и снарядный заводы, громадные запасы военного снаряжения, что позволит им обрести «русскую» базу и не зависеть от казаков. Добровольческие вожди продолжили настаивать по наступлению на юг, на освобождении Задонья и Кубани. Они опирались на то, что за Волгой на большой приток офицерства нельзя рассчитывать, а кубанцы, как и донцы, уже бросали свой «нейтралитет», желая «скинуть совдепию».

Стали разбираться с денежными делами. Чемоданчик, рядом с которым трясся на повозке в Ледяном походе Алексеев, хранил 6 миллионов рублей, что дал еще донской атаман А. М. Каледин, разделив пополам свою кассу. Те деньги давно были на исходе.

Краснов на этот счет сказал:

– Дон даст средства, но тогда Добровольческая армия должна подчиниться мне.

Деникин вспылил:

– Добровольческая армия не нанимается на службу! Она выполняет общегосударственную задачу и не может подчиняться местной власти, над которой довлеют областные интересы!

Все-таки договорились, что донцы будут переправлять добровольцам часть боеприпасов и снаряжения, получаемых через немцев с украинских складов из имущества бывшего русского Юго-Западного фронта.

22 июня 1918 года 9000 добровольцев с 21 орудием, двумя броневиками выступили против почти 100 тысяч северо-кавказских красных войск, имевших более 120 пушек.

Добровольческая армия, куда влился отряд полковника Дроздовского, прорвавшийся на Дон с боями из Румынии, разделилась на три пехотные, одну конную дивизии и одну конную кубанскую бригаду. В своей еще не истрепанной форме уходили в эти бои пехотинцы Партизанского полка. Ее сшили им в середине апреля женщины села Гуляй-Борисовка, и на Пасху молодые донские «партизаны» впервые надели обнову. Синий и белый цвета, традиционно молодежные, – отличали их погоны и фуражки. Корниловские ударники после гибели шефа полка Корнилова добавили на черные погоны белую выпушку и серебряную букву К.

В этом новом добровольческом походе на Екатеринодар яро столкнулось ожесточение красных и белых. Бывшие офицеры, перешедшие к красным, знали, что пощады от однополчан по императорской армии не будет. На станции Тихорецкой, когда белые захватили штабной поезд, красный начштаба, бывший полковник, сначала застрелил свою жену, потом себя… А захваченным раненными добровольцам красные отрубали руки, ноги, вспарывали животы, резали языки, уши, выкалывали глаза; иногда обливали керосином и сжигали живьем.

В бою под Белой Глиной дроздовцы наткнулись на эти жертвы. Вывели всех пленных красноармейцев и расстреляли. Деникин вызвал к себе Дроздовского и стро- го указал на недопустимость массовых расправ. В своих мемуарах Деникин отмечал:

«Нужно было время, нужна была большая внутренняя работа и психологический сдвиг, чтобы побороть звериное начало, овладевшее всеми – и красными, и белыми, и мирными русскими людьми. В Первом походе мы не брали пленных. Во Втором – брали тысячами. Позднее мы станем брать их десятками тысяч. Это явление будет результатом не только изменения масштаба борьбы, но и эволюции духа».

В сражениях Второго кубанского похода добровольцы прославились своими лобовыми атаками в полный рост, без выстрелов, но наступать так приходилось больше из-за недостатка патронов. 15 августа 1918 года Добровольческая армия взяла Екатеринодар.

* * *

До обретения своей белогвардейской столицы в Екатеринодаре Добровольческая армия действительно была вроде «странствующих музыкантов», как ехидно обзывали ее на Дону приближенные атамана Краснова. После гибели в предыдущем неудачном екатеринодарском штурме Корнилова генерал Деникин занял его место в руководстве армии по не писанной тогда ее «конституции». Она разграничивала круг обязанностей и полномочий двух руководителей, и так появился новый тандем: Алексеев сохранил за собой общее политическое руководство, внешние отношения и финансы, а Деникин стал управлять и командовать непосредственно армией.

Такой порядок между этими двумя заслуженными генералами никогда не нарушался, и, как отмечал в своих «Очерках Русской Смуты» Деникин, «не было ни разу разговора о пределах нашей власти». Характер таких взаимоотношений и взаимное доверие во многом, конечно, определялись тем, что более молодой Антон Иванович никогда не забывал Михаила Васильевича в роли профессора Академии Генштаба, лекции по истории русского военного искусства которого он с упоением слушал. Их тандем, в сравнении с предыдущим: Алексеев – Корнилов, выигрывал и в обоюдном умении быть терпимыми в отличие от напористости покойного Корнилова. Деникин писал:

«Щепетильность в этом отношении генерала Алексеева была удивительна – даже во внешних проявлениях. Помню, в мае в Егорлыкской, куда мы приехали оба беседовать с войсками, состоялся смотр гарнизону. Несмотря на все мои просьбы, он не согласился принять парад, предоставив это мне и утверждая, что «власть и авторитет командующего не должны ничем умаляться». Я чувствовал себя не раз очень смущенным перед строем войск, когда старый и всеми уважаемый вождь ехал за мной. Кажется, только один раз, после взятия Екатеринодара, я убедил его принять парад дивизии Покровского, сказав, что я уже смотрел ее.

В то же время на всех заседаниях, конференциях, совещаниях по вопросам государственным, на всех общественных торжествах первое место бесспорно и неотъемлемо принадлежало Михаилу Васильевичу. В начале июня, перед выступлением моим в поход (Второй Кубанский. – В. Ч.-Г.) генерал Алексеев переехал из Мечетинской в Новочеркасск и попал сразу в водоворот политической жизни Юга. Его присутствие там требовалось в интересах армии. Работая с утра до вечера, он вел сношения с союзниками, с политическими партиями и финансовыми кругами, налаживал, насколько мог, отношения с Доном и своим авторитетом и влиянием стремился привлечь отовсюду внимание и помощь к горячо любимой им маленькой армии».

Алексеевская деятельность в Новочеркасске без Деникина, идущего в боях Второго Кубанского похода, привела, правда, и к определенному возвышению роли Михаила Васильевича. Там при Алексееве образовался военно-политический отдел, который возглавил полковник Генштаба Лисовой. Это подразделение стало конкурировать со штабом Деникина, что видно из их несколько раздраженной переписки по незначительным вопросам. Дошло до того, что новочеркасский отдел Алексеева уведомил на страницах местной газеты «Вечернее время»: уполномоченными представителями Добровольческой армии по формированию пополнений (начальники центров) являются только лица, снабженные собственноручными письменными полномочиями генерала Алексеева.

По этой публикации стали выглядеть самозванцами назначенные и руководимые Деникиным и его штабом начальники разбросанных по Украине и Дону центров и вербовочных бюро. Алексеевский отдел по инициативе честолюбивого полковника Лисового пошел дальше и газетно, «ввиду неправильного осведомления общества», разъяснил сущность добровольческой иерархии, впервые публично назвав генерала Алексеева Верховным руководителем Добровольческой армии. Деникин это в своих «Очерках» прокомментировал:

«Так как в моих глазах моральное главенство генерала Алексеева было и без того неоспоримым, то официальное сообщение не могло внести в жизнь армии каких-либо перемен, тем более, что практика «дуализма» осталась без ущерба. Мне казалось лишь несколько странным, что узнал я о новом положении из газет, а не непосредственно. Об этих эпизодах я никогда не поднимал разговора с генералом Алексеевым.

Все политические сношения, внутренние и внешние, вел генерал Алексеев, пересылая мне из Новочеркасска исчерпывающие сводки личных переговоров и подлинные доклады с мест. С большинством исходящих от него лично письменных сношений я ознакомился только впоследствии. Но то взаимное доверие, которое существовало между нами, вполне гарантировало, что ни одного важного шага, изменяющего позицию Добровольческой армии, не переговорив со мною, генерал Алексеев не предпримет. И я со спокойным сердцем мог вести армию в бой. С половины июля М. В. был опять при штабе армии – сначала в Тихорецкой, потом в Екатеринодаре, и личное общение наше устраняло возможность каких-либо трений, создаваемых извне.

Между прочим, и на Дону были попытки организации государственной власти и возглавления добровольческого движения, встретившие отпор со стороны генерала Алексеева: Родзянко совместно с проживавшими в Ростове и Новочеркасске общественными деятелями усиленно проводил идею созыва Верховного совета из членов всех четырех дум. Присылал гонцов и в мою ставку. Писал мне о необходимости «во что бы то ни стало осуществить (эту) идею», так как «в этом одном спасение России». Но при этом, к моему удивлению, ставил «непременным условием, чтобы М. В. Алексеев был абсолютно устранен из игры». Я отметил, что общее политическое руководство армией находится в руках М. В., к которому и следует обратиться по этому вопросу непосредственно… Алексеева я не посвятил в нашу переписку – и без того между ним и Родзянко существовали враждебные отношения».

* * *

Досаждала фигура Алексеева правым армейским силам, он был их мишенью как глава изменников государю в «революции генерал-адъютантов». Ему «самый благородный из крайне правых граф Келлер, рыцарь монархии и династии, человек прямой и чуждый интриги», как оценивал Келлера Деникин, писал:

«Верю, что Вам, Михаил Васильевич, тяжело признаться в своем заблуждении; но для пользы и спасения родины и для того, чтобы не дать немцам разрознить последнее, что у нас еще осталось, Вы обязаны на это пойти, покаяться откровенно и открыто в своей ошибке (которую я лично все же приписываю любви Вашей к России и отчаянию в возможности победоносно окончить войну) и объявить всенародно, что Вы идете за законного царя».

Более категоричен был Монархический союз «Наша Родина», действовавший в Киеве летом 1918 года во главе с боевым флотским капитаном, прославившимся в 1916 году при Трапезунде, герцогом Лейхтенбергским (в пересказе В. В. Шульгина):

«Самой армии не трогать, а при случае подхваливать, но зато всемерно, всеми способами травить и дискредитировать руководителей армии. Для России и дела ее спасения опасны не большевики, а Добровольческая армия, пока во главе ее стоит Алексеев».

Монархисты герцога Лейхтенбергского, в противовес «антицаристскому» командованию добровольцев, верному Антанте, были германской ориентации и открыли в Киеве вербовочные пункты для формирования своей Южной армии, сходной по идеям «Псковской армии», какую пытался создать граф Келлер, погибший в декабре 1918 года в Киеве от руки петлюровца.

27 ноября 1918 года монархическая Особая Южная армия (Южная Российская, «Астраханская») в 20 тысяч бойцов будет сформирована по приказу атамана Краснова и встанет под команду бывшего главкома Юго-Западного фронта генерала Н. И. Иванова. Она будет драться на воронежском и царицынском направлениях, понесет большие потери, весной 1919 года ее остатки вольются в деникинские войска. В отличие от добровольческого бело-сине-красного угла «южане» носили на рукавах императорские бело-черно-желтые шевроны. Будущие руководители Южной армии заявляли:

– В Добровольческой армии должна быть произведена чистка. В составе командования имеются лица, противостоящие по существу провозглашению монархического принципа, например, генерал Романовский.

Им вторил атаман Краснов:

– В армии существует раскол: с одной стороны дроздовцы (ярые монархисты. – В. Ч.-Г.), с другой – алексеевцы и деникинцы.

Это так комментировал Деникину Алексеев:

– В той группе, которую Краснов называет общим термином «алексеевцы и деникинцы», тоже, по его мнению, идет раскол. Я числюсь монархистом, это заставляет будто бы некоторую часть офицерства тяготеть ко мне; вы же, а в особенности Иван Павлович (начальник штаба генерал Романовский. – В. Ч.-Г.), считаетесь определенными республиканцами и чуть ли не социалистами. Несомненно, это отголоски наших разговоров об Учредительном собрании.

Добровольческие информаторы доносили из Киева, который, как отмечал Деникин, «впитал всю соль российской буржуазии и интеллигенции»:

«В киевских группах создалось неблагоприятное мнение о Добровольческой армии. Более всего подчеркивают социалистичность армии. Говорят, что “идеалами армии является Учредительное собрание, притом прежних выборов”, что “Авксентьев, Чернов, пожалуй, Керенский и прочие господа – вот герои Добровольческой армии”».

Деникину доставалось за его начштаба Романовского, которого многие монархически настроенные добровольцы считали социалистом, «злым гением Добровольческой армии, ненавистником гвардии». Что ж, скажи мне, кто твой друг… А генерал Романовский у Деникина был почти один к одному, как помощник со стилем поведения антицариста-«социалиста» генерал Борисов когда-то при генерале Алексееве! Разница между двумя этими двойниками командующих, пожалуй, лишь в том, что Борисов был «немыт», вызывающе-небрежен в одежде, как описывали современники, а Романовский – лощен в лучших офицерских традициях.

Концовка Романовского, «злого гения», этого «Барклая де Толли добровольческого эпоса», как его называл сам Антон Иванович, оказалась фарсово трагичной: Романовского застрелил белый офицер-монархист.

В общем-то Добровольческая армия до ее перехода под командование неподдельного монархиста генерала барона Врангеля, безусловно, больше выглядела лихой «республиканкой». Ведь, например, корниловцы, эта подлинная ее белая соль, имели свою песню «Царь нам не кумир». Они распевали ее и тогда, когда последний русский император со своей семьей мученически нес свой крест в большевистском заключении.

Деникин, видимо, чувствовал, что его, так сказать, отзеркаливание Алексеева к удачам не приведет. Он пытался обрести идейную самобытность, несмотря на угнетающий авторитет Верховного руководителя Михаила Васильевича, но под дланью старого, больного Алексеева командующему добровольцами это плохо удавалось. Командир партизанской дивизии А. Г. Шкуро, соединившийся с Добровольческой армией в июне 1918 года, так вспоминал свою встречу с Алексеевым в станице Тихорецкой:

«На другой день в 6 часов утра я отправился к генералу Алексееву. Не видев его с 1916 года, я поразился, как он за это время осунулся, постарел и похудел. Одетый в какой-то теплый пиджачок, и без погон, он производил впечатление почтенного, доброго старичка. Алексеев особенно интересовался настроением крестьян Ставропольской губернии и Минералводского района. Я доложил, что, по моему мнению, население почти всюду относится отрицательно к большевизму и что поднять его нетрудно, но при непременном условии демократичности лозунгов, а также законности и отсутствия покушения на имущественные интересы крестьян; в частности, необходимо избегать бессудных расстрелов, а также не производить безвозмездных реквизиций. Касаясь вопроса о настроении казачества, я обратил внимание генерала на прискорбные отношения, установившиеся между Радой и командованием. Алексеев возразил, что нынешний состав Рады не выражает волю населения, а роль ее важна лишь в будущем, когда будет очищена вся Кубань; теперь же Рада является лишь ненужным и бесполезным придатком к штабу армии. Относительно демократических лозунгов и о том, что Деникин не пожелал беседовать со мной на эту тему, Алексеев отозвался весьма сдержанно: у меня создалось впечатление, что между обоими генералами произошли по этому поводу какие-то недоразумения».

Высокую оценку в своих воспоминаниях выставляет Алексееву П. Н. Милюков, который по его поручению ездил в оккупированный немцами Киев. Впрочем, не стоит забывать и о том, что закончил Милюков просоветски настроенным эмигрантом. О генерале Алексееве он пишет:

«Крайне осторожный, осмотрительный в своих планах, глубокий знаток военного дела, что не мешало ему обладать исключительной для военного человека широтой кругозора в политических вопросах, либерально настроенный, он был как бы предуказанным вождем всего Движения».

Аккуратный Михаил Васильевич проявил себя талантливым финансистом. Это качество оказалось незаменимым, ведь финансовое положение армии постоянно находилось под угрозой: наличность казны добровольцев все время балансировала между их двухнедельной и месячной потребностью.

Из стенограммы выступления генерала Алексеева 10 июня 1918 года на совещании с кубанским правительством в Новочеркасске: «Теперь у меня есть 4,5 миллиона рублей. Считая поступающие от донского правительства 4 миллиона, будет 8,5 миллионов. Месячный расход выразится в 4 миллиона рублей. Между тем, кроме указанных источников (ожидание 10 миллионов от союзников и донская казна), денег получить неоткуда… За последнее время получено от частных лиц и организаций всего 55 тысяч рублей. Ростов, когда там был приставлен нож к горлу, обещал дать 2 миллиона… Но когда немцы обеспечили жизнь богатых людей, то оказалось, что оттуда ничего не получим… Мы уже решили в Ставропольской губернии не останавливаться перед взиманием контрибуции, но что из этого выйдет, предсказать нельзя».

В воспоминаниях Деникина также находим: «Генерал Алексеев выбивался из сил, чтобы обеспечить материально армию, требовал, просил, грозил, изыскивал всевозможные способы, и все же существование ее висело на волоске. По-прежнему главные надежды возлагались на снабжение и вооружение средствами большевиков. Михаил Васильевич питал еще большую надежду на выход наш на Волгу. “Только там могу я рассчитывать на получение средств, – писал он мне. – Обещания Парамонова… в силу своих отношений с царицынскими кругами обеспечить армию необходимыми ей денежными средствами разрешат благополучно нашу тяжкую финансовую проблему”.

В таких тяжелых условиях протекала наша борьба за существование армии. Бывали минуты, когда казалось, все рушится, и Михаил Васильевич с горечью говорил мне:

– Ну что же, соберу все свои крохи, разделю по-братски между добровольцами и распущу армию».

* * *

С кубанскими лидерами, никогда не отрекавшимися от своей независимости, у добровольцев сложились многотрудные взаимоотношения, которые только усложнились после освобождения Екатеринодара от большевиков. Деникин на этот счет писал: «Ни генерал Алексеев, ни я не могли начинать дела возрождения Кубани с ее глубоко расположенным к нам казачеством, с ее доблестными воинами, боровшимися в наших рядах, актом насилия. Но помимо принципиальной стороны вопроса, я утверждаю убежденно: тот, кто захотел бы устранить тогда насильственно кубанскую власть, вынужден был бы применять в крае систему чисто большевистского террора против самостийников и попал бы в полнейшую зависимость от кубанских военных начальников». В Екатеринодаре генерал Алексеев издал свой первый приказ в качестве Верховного руководителя Добровольческой армии, которым образовывался Военно-политический отдел с функциями канцелярии при Верховном руководителе.

Также была учреждена должность помощника Верховного руководителя. Им стал генерал А. М. Драгомиров – сын знаменитого участника русско-турецкой войны, военного теоретика генерала М. И. Драгомирова. Драгомиров-младший окончил Пажеский корпус и Академию Генштаба, был командиром 9-го Гусарского Киевского полка. На Первой мировой войне получил ордена Святого Георгия 4-й и 3-й степеней, закончил ее в июне 1917 года главкомом армий Северного фронта. 31 августа 1918 года организовалось правительство – «Особое совещание» при командовании Добровольческой армии. Его председателем стал Алексеев, первым замом – командующий армией Деникин; помощник председателя – Драгомиров, помощник командующего – Лукомский, начштаба – Романовский. Задачами добровольческого правительства стали: разработка вопросов по восстановлению управления и самоуправления на территориях власти и влияния армии; обсуждение и подготовка временных законопроектов госустройства на текущих территориях, а также воссоздание великодержавной России; коммуникация со всеми областями бывшей империи и союзническими странами, а также с видными деятелями, необходимыми для возрождения России.

Авторитетность М. В. Алексеева в это время такова, что его заочно выбирают в состав белого правительства Уфимской Директории. Предполагалось, что он станет командующим армией Директории, возможно, заместит на этом посту генерала Болдырева. Но Михаилу Васильевичу было суждено вложить оставшиеся силы лишь в развитие екатеринодарского «Особого совещания». В свои последние дни он так болеет, что не может выходить из предоставленных ему комнат в особняке пивовара Ирзы на Екатерининской улице. Здесь Верховный Алексеев ежеутренне работает со своим помощником Драгомировым.

Генерал Михаил Васильевич Алексеев скончался 25 сентября (8 октября по новому стилю) 1918 года.

Что чувствовал Алексеев в последнее время своей жизни? Об этом есть безупречное свидетельство генерала Тимановского, прозванного за доблесть Железным Степанычем. Он расскажет его через год после алексеевской кончины добровольцу А. Битенбиндеру, как раз перед своей смертью, и тот отметит:

«Генерал Тимановский инстинктивно предчувствовал близкую смерть и затеял весь разговор с целью передать слова генерала Алексеева кому-то другому, чтобы они не исчезли бесследно».

Битенбиндер описывает:

«На одной из дневок я по делам службы явился к генералу Тимановскому, начальнику дивизии. По окончании доклада генерал совершенно неожиданно для меня заговорил о генерале Алексееве, начальнике штаба Ставки Государя Императора.

– Вы ведь знаете, что я командовал Георгиевским батальоном при Ставке. Генерал Алексеев очень любил и ценил меня, не забывал и на Кубани. При редких встречах со мной он в откровенной беседе изливал мне свою наболевшую душу, – рассказывал генерал Тимановский. Затем генерал придвинул свой стул ближе ко мне и продолжал:

– Однажды вечером генерал Алексеев и я сидели на скамейке под окном дома, в одной из станиц на Кубани. Мы погрузились в свои думы. Генерал Алексеев поднял голову, тяжело вздохнул и промолвил: «Николай Степанович! Если бы я мог предвидеть, что революция выявится в таких формах, я бы поступил иначе».

И генерал Тимановский добавил от себя:

– Старик не предвидел возможности гражданской войны, а теперь предчувствовал ее катастрофический исход. – В несвязном разговоре генерал Тимановский проронил слова:

– Старика мучили угрызения совести, он жалел…»

Бывший Партизанский пеший полк, воевавший во Втором Кубанском походе во 2-й дивизии генерала Боровского, после смерти генерала-адъютанта М. В. Алексеева получил почетное шефство и был переименован в Партизанский генерала Алексеева пехотный полк.

В ноябре 1918 года из 2-й батареи 2-го легкого артиллерийского дивизиона появится первая алексеевская артиллерийская часть – 2-я генерала Алексеева батарея. Форму артиллеристов отличат фуражки с белой тульей и черным околышем с тремя красными выпушками, черные погоны с красными выпушками и просветами. Все алексеевцы получат шефскую литеру «А» славянской вязью.

Генерал Алексеев был торжественно похоронен в усыпальнице Екатеринодарского Войскового собора. В начале 1920 года во время отступления с Кубани Вооруженных сил Юга России вдова генерала Анна Николаевна позаботилась, чтобы прах Михаила Васильевича был перевезен в Сербию. И ныне можно в Белграде поклониться могиле М. В. Алексеева на Новом кладбище.