Read the book: «Никита Хрущев. Вождь вне системы»

© Хрущева Н. Л., 2024

© Фонд поддержки социальных исследований, 2024

© Архив внешней политики Российской Федерации, иллюстрации, 2024

© Государственный архив Российской Федерации, иллюстрации, 2024

© Российский государственный архив новейшей истории, иллюстрации, 2024

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2024

© Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации, иллюстрации, 2024

© Фонд-Архив Бруно Крайского, Вена, иллюстрации, 2024

© Политическая энциклопедия, 2024

Научный консультант серии «Страницы советской и российской истории» А. К. Сорокин

* * *

От издателя

Работа Нины Хрущевой «Никита Хрущев: Вождь вне системы», будучи еще одной биографической книгой о государственном деятеле советского периода, все же является книгой особенной. Она написана родственницей, хотя и довольно отдаленной – правнучкой. Поэтому так же, как в опубликованных работах других представителей «хрущевского клана», кто-то увидит в исследовании объяснимый налет «родственной субъективности». Впрочем, когда речь идет о Никите Хрущеве – фигуре весьма противоречивой, что и зафиксировано в его черно-белом надгробии работы Эрнста Неизвестного, – разброс мнений настолько широк и чаще всего непримирим, что вывести из него некую объективность вряд ли возможно.

Нина Хрущева пытается избегать излишней апологетики персонажа. По многим вопросам ее политологические оценки берут верх над родственными, но вряд ли это удовлетворит бескомпромиссных критиков «оттепели» во всех ее проявлениях и лицах.

Многие могут поспорить с автором относительно роли Никиты Сергеевича в Большом терроре: да, он был скорее исполнителем, чем «законодателем» репрессий, но все же не совсем «рядовым», как его оценивает Нина Хрущева. Хотя можно предположить, что она в данном случае приводит не столько собственную оценку, сколько самоощущение самого Никиты Сергеевича.

Определенные споры может вызвать глава 9 «Крымская правда». Автор излагает точку зрения, согласно которой Хрущев не был главным, тем более исчерпывающим, персонажем в истории передачи Украине Крыма. Ее аргументы: в феврале 1954 года СССР все еще придерживался формулы «коллективного руководства». Когда состоялась передача, Климент Ворошилов был председателем Президиума Верховного Совета, а руководителем страны – Георгий Маленков, занявший годом ранее пост умершего Сталина. Другие же возразят, что уже тогда позиции Хрущева были достаточно сильны. Впрочем, автор не утверждает, что решение о передаче Крыма прошло без него. Она в основном обсуждает степень участия Хрущева в этом «подарке», который носил прежде всего не политический, а социально-экономический характер.

Рассказывая о событиях «решающего 1957 года» для карьеры Хрущева (глава 14 об «антипартийном заговоре»), автор описывает те дни как попытку переворота. Во многом это совпадает с позицией самого Никиты Сергеевича и может быть истолковано как предвзятость правнучки. Впрочем, в книге приводятся многочисленные цитаты других участников со взаимоисключающими выводами о причинах «заговора». По сути, за такими словопрениями стоит раскол руководства партии после ХХ съезда, на котором КПСС устами своего лидера осудила культ личности Сталина и практику политических репрессий. Раскол на сталинистов и антисталинистов. И если первых в Президиуме ЦК оказалось больше, чем сторонников Хрущева, то в самом ЦК соотношение сил сложилось в пользу первого секретаря.

Что касается провалов экономических реформ Хрущева, описанных в книге менее подробно, чем другие аспекты его деятельности, конечно, их анализ должен идти дальше лежащей на поверхности ответственности партийной бюрократии. Причины неудач крылись не только в самом Хрущеве или в его окружении. Последующие события, от «Пражской весны» 1968 года до горбачевской перестройки конца 1980-х годов, показали, что советская система хозяйствования не поддавалась реформам в принципе, кто бы ни был их автором, и требовала полного отказа от нее (фактически – самоликвидации), сопровождаемого к тому же всеохватывающи политическими реформами.

За неимением таковых все перемены в Советском Союзе происходили путем «заговоров», и на хрущевский 1957 год последовал ответ в виде пленума ЦК в октябре 1964-го, освободившего Хрущева от занимаемых должностей. И судить о том, насколько такие формы политической борьбы соответствуют современным представлениям о смене власти, стоит в обоих случаях одинаково, с применением одной и той же «единицы измерения».

Серия книг «Страницы советской и российской истории» задумана для осмысления деятельности многих участников нашей истории и тем более первых лиц государства. Книга Нины Хрущевой предоставляет читателю солидный объем информации почти из первых рук, поскольку автор часто ссылается на прямую речь героя исследования и близких ему людей. Книга также дает богатую пищу для размышлений на некоторые темы актуальной повестки дня.

Для предоставления более полной картины хрущевского десятилетия большинству глав сопутствуют цитаты из свидетельств современников, политических поклонников, соперников и врагов одного из семи лидеров советской эпохи, также в приложении опубликованы подробные выдержки из определяющих трех докладов 1956, 1957 и 1964 годов.

Биографическая хроника

Хрущев Никита Сергеевич родился 16 (17) апреля 1894 года в деревне Калиновка Ольховской волости Дмитриевского уезда Курской губернии (в настоящее время Хомутовский район Курской области) в семье крестьянина-бедняка. Отец – Хрущев Сергей Никанорович (?–1937), крестьянин, впоследствии шахтер. Мать – Хрущева (Худякова) Ксения Ивановна (6 февраля 1872 – 26 февраля 1945). Сестра – Хрущева Ирина Сергеевна (1897–1961) замужем за Кобяком Авраамом Мироновичем (1886–1964), заместителем директора авиационного завода. В браке двое детей, Рона (род. 1927) и Ирма (род. 1940).

Образование:

В 1900-х годах окончил четыре класса сельской школы в Калиновке, в 1925 году – рабфак Донецкого горного техникума имени товарища Артема; в 1929–1931 годах учился в Промышленной академии имени И. В. Сталина в Москве.

Трудовая деятельность:

1904–1910 – пастух в имениях генерала Шаукаса и помещика Васильченко в Курской губернии.

1910–1912 – ученик слесаря Машиностроительного и чугунолитейного завода в поселке Юзовка (сейчас город Донецк).

1912–1918 – слесарь и машинист шахтного подъема в Юзовке. После Октябрьской революции 1917 года – председатель местного профсоюза металлистов горнорудной промышленности; 1918 – председатель комитета бедноты в Калиновке.

1919–1922 – участник Гражданской войны на Южном фронте и на Кубани. Служил красноармейцем, назначался председателем ячейки полка, политруком, комиссаром батальона 9-й стрелковой дивизии 12-й армии, инструктором политотдела 9-й Кубанской армии, политработником Донецкой трудовой армии.

1922 – заместитель управляющего Рутченковским кустом Донбасского рудоуправления.

1922–1925 – политрук и секретарь ячейки Коммунистической партии (большевиков) Украины [КП(б)У] рабфака Донецкого горного техникума.

1925–1926 – секретарь Петрово-Марьинского уездного комитета КП(б)У в Донбассе.

1926–1928 – заведующий орготделом и заместитель секретаря Сталинского (Донецкого) окружного комитета КП(б)У.

1928 – заместитель заведующего организационно-распределительным отделом ЦК КП(б)У в Харькове.

1928–1929 – заведующий организационным отделом и заместитель секретаря Киевского окружного комитета КП(б)У.

Май 1930 – январь 1931 – секретарь ячейки ВКП(б) Промышленной академии.

Январь – июль 1931 – первый секретарь Бауманского райкома ВКП(б) в Москве.

Июль 1931 – январь 1932 – первый секретарь Краснопресненского райкома ВКП(б) в Москве.

1932–1934 – второй секретарь Московского горкома (МГК) ВКП(б).

1934–1935 – первый секретарь МГК и второй секретарь Московского обкома (МК) ВКП(б).

1935–1938 – первый секретарь МГК и МК ВКП(б).

27 января 1938 – назначен исполняющим обязанности первого секретаря ЦК КП(б)У.

Февраль 1938 – 22 июня 1941 – член Военного совета Киевского (Особого) военного округа.

Во время Великой Отечественной войны – член военных советов нескольких фронтов: Юго-Западного, Сталинградского, Юго-Восточного, Южного, Воронежского и Украинского.

16 июня 1938 – 3 марта 1947 – первый секретарь ЦК КП(б)У; одновременно – первый секретарь Киевского обкома и первый секретарь Киевского горкома КП(б)У.

5 февраля 1944 – 26 декабря 1947 – председатель Совета народных комиссаров (Совета министров) УССР.

26 декабря 1947 – 16 декабря 1949 – первый секретарь ЦК КП(б)У.

16 декабря 1949 – избран секретарем ЦК ВКП(б).

16 декабря 1949 – 10 марта 1953 – первый секретарь Московского обкома ВКП(б)/КПСС.

1950–1953 – член Военного совета Московского военного округа.

27 октября – 10 ноября 1952 – член Бюро Президиума Совета министров СССР.

7 сентября 1953 – 14 октября 1964 – первый секретарь ЦК КПСС.

С 7 декабря 1953 – председатель Бюро по сельскому хозяйству и заготовкам при Совете министров и член Президиума Совета министров СССР.

27 февраля 1956 – 22 октября 1964 – председатель Бюро ЦК КПСС по РСФСР.

27 марта 1958 – 15 октября 1964 – председатель Совета министров СССР.

С 22 октября 1964 – персональный пенсионер союзного значения.

Партийные назначения:

Декабрь 1918 – член Коммунистической партии.

1934–1966 – член ЦК ВКП(б)/КПСС.

1935–1938 – член Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) и ЦИК СССР, кандидат в члены Президиума ЦИК СССР.

1938–1939 – кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б).

1938–1947 – член Президиума Верховного Совета.

1939–1964 – член Политбюро ВКП(б)/КПСС, депутат Верховного Совета СССР и РСФСР 1-го – 6-го созывов.

1946–1953 – член Совета по делам колхозов при правительстве СССР.

1953 – председатель Комиссии по организации похорон председателя Совета министров СССР и секретаря ЦК КПСС И. В. Сталина.

1955–1964 – председатель Совета обороны СССР.

1962–1964 – председатель Конституционной комиссии СССР.

Звания и награды:

1943 – генерал-лейтенант.

1954, 1957, 1961 – трижды Герой Социалистического Труда.

1959 – лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

1964 – Герой Советского Союза.

1964 – Герой Народной Республики Болгарии.

Хрущев умер 11 сентября 1971 года в больнице Четвертого главного управления при Минздраве СССР в Москве (ул. Грановского, 2; сейчас Романов пер.). Похоронен 13 сентября 1971 года в 12.00 на Новодевичьем кладбище (участок 7, ряд 20).

Семья:

Супруга в первом браке (1914–1919) – Писарева Ефросинья Ивановна (1896–1919). Умерла от тифа в Калиновке.

Супруга во втором браке (1924–1971) – Кухарчук Нина Петровна (14 апреля 1900 – 13 августа 1984). Выпускница Мариинской гимназии в Одессе и отделения политэкономии Коммунистической академии им. Крупской в Москве; зав. отделом по работе среди женщин ЦК Коммунистической партии Западной Украины в 1920 году; в 1931–1935 годах зав. парткабинетом Московского электролампового завода (Электрозаводская ул., 1). Совместная жизнь началась в 1924 году, по некоторым неподтверженным свидетельствам брак был официально зарегистрирован в 1965 году.

Дети от первого брака с Ефросиньей Писаревой:

Хрущева Юлия Никитична (22 января 1916 – 1 июля 1981), Юля-большая, лаборант-химик Института физиологии АН УССР; ее супруг Виктор Петрович Гонтарь (1905–1987) – в разные годы административный директор народного ансамбля «Женхоранс», капеллы «Думка», киевских театров – музыкальной комедии (теперь оперетты), драматического им. Леси Украинки, оперы и балета, Государственной филармонии.

Хрущев Леонид Никитич (10 ноября 1917 – 11 марта 1943), летчик-истребитель, участник Великой Отечественной войны, старший лейтенант 18-го гвардейского истребительного авиационного полка, не возвратился с боевого задания. От Эсфири Наумовны Этингер (1915–1961) Леонид вне брака имел сына Юрия (1935–2003), полковника, заслуженного летчика-испытателя Российской Федерации. От Любови Илларионовны Сизых (1912–2013), геолога и летчика-любителя, у Леонида была дочь Юлия (21 января 1940 – 8 июня 2017), журналист, зав. лит. частью театра им. Евгения Вахтангова, помощник министра культуры Российской Федерации. Перед смертью Любовь призналась, что ее брак с Леонидом не был официально зарегистрирован. После гибели Леонида и ареста Любови в 1943 году за связь с французским военным дипломатом Раймондом Шмитляйном, Юлия, мать автора и внучка старших Хрущевых, стала их приемной дочерью и воспитывалась в семье, где ее называли Юля-маленькая.

Дети от второго брака с Ниной Кухарчук:

Аджубей (Хрущева) Рада Никитична (4 апреля 1929 – 11 августа 2016), с 1961 по 2004 год – заместитель главного редактора журнала «Наука и жизнь»; замужем за Алексеем Ивановичем Аджубеем (1924–1993), главным редактором газет «Комсомольская правда» и «Известия»; после отставки Хрущева он работал в журнале «Советский Союз», писал под псевдонимом Радин. Сыновья – Аджубей Никита (1952–2007), экономист; Алексей (1954–2024) и Иван (род. 1959), оба ученые-биологи.

Хрущев Сергей Никитич (2 июля 1935 – 18 июня 2020), конструктор космических систем, доктор технических наук (1988), Герой Социалистического Труда (1963); в 1958–1968 годах – конструктор, заместитель начальника отдела ОКБ-52; в 1968–1991 годах – заместитель директора Института электронных управляющих машин НПО «Электронмаш»; с 1996 года – старший научный сотрудник Института международных исследований имени Ватсона, Университет Брауна (США); автор многочисленных книг о своем отце. Сыновья – Никита (1959–2007), журналист-архивист; Сергей (род. 1974), биофизик.

Хрущева Елена Никитична (17 июня 1937 – 14 июля 1972), юрист; замужем за Виктором Викторовичем Евреиновым (1938–2022), доктором химических наук, ведущим научным сотрудником Института химической физики им. Н.Н. Семенова РАН.

Предисловие Бюсты вождей и театр Наций

Хрущев, никогда не уничтожая и внешне блюдя партийную линию… то и дело по характеру и сердцу выпрыгивал в стороны неожиданно, как не может себе позволить равномерная тоталитарность.

Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом

Приезжая в Москву из Нью-Йорка, где я живу уже более 30 лет, по сложившейся традиции я заходила в сувенирные лавки на Арбате, на Тверской, в районе Кремля в поисках бюстика Хрущева, моего прадедушки. Количество бронзовых статуэток росло с каждым годом.

Осенью 2020 года я неожиданно нашла сразу двух «прадедушек». Одного в районе Лубянки, рядом с памятником русскому первопечатнику Ивану Федорову. Другого на Старом Арбате. «Есть ли бюст Хрущева?» – почти для проформы спросила я у арбатского продавца и с удивлением получила положительный ответ. Дружелюбный молодой человек в ядовито-желтой шапке-ушанке с военной звездой скрылся в чреве магазина и достал с темной пыльной полки бронзового первого секретаря, помеченного 1965 годом.

– Подделка? – подозрительно спросила я.

– Да что вы! Оригинал!

Я не стала объяснять, что это исторически невозможно, потому что после его отставки в 1964-м все статуэтки были уничтожены. Вспомнила, как его зять Виктор Гонтарь рассказывал о записке от Мстислава Ростроповича, полученной за несколько дней до смерти Хрущева в сентябре 1971 года: «Уважаемый Никита Сергеевич! Я, Солженицын и многие другие даем Вам слово, что мы все сделаем, чтобы построить Вам золотой памятник. С уважением от многих за Ваши добрые дела для народа. Ростропович». А тут даже бронзовый бюстик и тот с трудом найдешь.

Бюст Н. С. Хрущева

1965

[Семейный архив автора]

Воодушевленный потенциальной продажей юноша давил: «Продам за семь с половиной тысяч, за полцены. Берите. Хрущев редко бывает. Его сейчас случайно привезли». Бережно завернув увесистую покупку, продавец победоносно вручил ее мне – повезло, сбагрил!

На Лубянке, у подножия Кремля, такую же статуэтку тоже недавно завезли, потому что «иностранцы спрашивали»: «Начальник заказал на всякий случай, вдруг мода на Хрущева пошла». На Никольской улице в главной – по богатому виду – сувенирной лавке столицы шапка Мономаха возвышалась над мешаниной из русской и советской истории: Сталин, Рузвельт и Черчилль в Ялте, балерины, Гагарин, Петр Великий и Иван Грозный.

«Не может быть, что здесь нет Хрущева», – подумала я.

Не было.

«Посмотрите на втором этаже. Там много всего», – равнодушно сказал усталый щегольски одетый продавец. На втором этаже и правда было все: Гоголь, Чехов, Дама и ее собачка, Человек и его футляр и, естественно, еще больше великие: Екатерина, Петр и другие. В этой компании нашлись и «железный Феликс», и Лаврентий Берия, и Юрий Андропов, и даже Генрих Ягода, нарком внутренних дел времен начала Большого террора 1930-х годов, которого, казалось, уже никто не помнил. Я возмутилась, что из тысячи фигурок, включая забытого наркома, опять не хватает только одной – Никиты Сергеевича Хрущева. «Кто ж его купит?» – сказал молодой и совсем не заинтересованный продавец (оказалось, подрабатывающий студент). С тех пор на Хрущева я больше не натыкалась нигде.

Через неделю я пошла на шумевший тогда спектакль театра Наций «Горбачев». Прекрасный спектакль, не о политике, а о любви между Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной, как объяснили его создатели. Спектакль оказался неожиданно трогательным, невероятно талантливым и либерально-застойным, возвращающим в 1970-е годы брежневизма, почти преддверие афганского вторжения 1979-го. Власть тогда настолько окостенела, что нужно было что-то делать, чтобы ее оправдать, подбодрить, ввести инъекцию коммунистического интернационал-патриотизма.

Горбачев в «Горбачеве» показан как политик с ценностями – раз он так умеет любить Раису Максимовну, значит, хороший. В спектакле предлагается еще один пример для подражания, Юрий Андропов. Он и о стране заботился, и стихи писал. И перестройка Горбачева теперь в основном вышла из андроповской госбезопасности, а не из хрущевской «оттепели» (раньше коэффициент соотношения был обратным). И хотя Горбачев в 1989 году вывел советские войска из Афганистана после очевидного провала той идеологической военной авантюры, а Андропов, вместе с Брежневым, страну в ту авантюру вовлек, в спектакле эти действия показаны как государственная необходимость – облегченная версия сталинской формулы (без упоминания имени) «лес рубят, щепки летят».

Очевидно, Андропов как новый исторический герой уже не только надежда режима КГБ, но и либералов – хоть и сильная рука, но достойная. К слову – согласно публицисту Леониду Млечину, Юрий Владимирович вообще был «последней надеждой режима»¹. Всех упомянули актеры со сцены, от Ленина до Ельцина, а прадедушка из истории выпал, хотя именно его эпоха повлияла на ценности героя спектакля. Эпоха второй половины ХХ века присутствует как бы без самого Никиты Сергеевича.

В этом смысле интересен образ Хрущева как объекта полувековых манипуляций – не с точки зрения семейной обиды, что над прадедушкой подтрунивают и по сей день. Он сам немало этому содействовал, часто осознанно. К тому же мой дядя, Сергей Никитич, в прошлом инженер-ракетчик, ставший историком, за 30 лет написал много книг, оправдывающих и обеляющих наследие своего отца.

Р. Н. Аджубей (Хрущева), М. С. Горбачев, Ю. Л. Хрущева Москва, Горбачев-Фонд, 2006

[Фото автора]

Хрущев ни видом, ни действием, ни слогом не встраивается в привычные категории. В нем одновременно уживались простота крестьянина в лаптях и амбиции главы страны, запустившей первый спутник – пример двойственности самой России, ее вечного метания между Востоком и Западом, традиционностью и модернизмом. Много написано о советских руководителях, об их системе ценностей и их убеждениях, но с Хрущевым сложнее – он безоговорочно верил в систему и так же страстно хотел ее изменить и улучшить. С одной стороны, например, при нем основательно урезали церковные права в 1960-х, с другой – русская церковь становится международной силой. Так по-русски Хрущев неустанно хотел «объять необъятное», был одновременно ретроградом и «впереди планеты всей». Больше всего он напоминает сказочного колобка не только потому, что на него похож, или потому, что он выжил при Сталине и пережил его, а потому, что к нему, на вид простаку, не подходят упрощенные понятия. Либерал и консерватор, деспот и демократ, он все время поворачивается к вам то одним боком, то другим; его трудно понять и определить.

И хотя такая двойственность – исконное состояние России, в лидерах мы ее не прощаем, требуя четкого выражения симпатий и антипатий, абсолютных формулировок и выбора сторон. Сталин понятен – сильная рука. Брежнев тоже понятен – развитой социализм, стабильность, хорошо на плакате выглядит. Даже заруганный Горбачев понятен – его перестройка – это «оттепель». Сегодняшнему человеку особенно хочется идеологической определенности. В открытом и разобщенном мире после холодной войны, когда белое вдруг стало не всегда белым, а черное может быть серым, люди стремятся к упрощению – отсюда бесконечные мемы и эмодзи.

Упрощается и Хрущев. И все же, противоречивый и забытый, он остается одним из главных авторов незабываемой эпохи и ее политических последствий. Та эпоха была сложна и неоднозначна, так же многогранен был и Никита Сергеевич – восторженный сталинец и отрицатель сталинизма, пламенный борец за рабочее дело и стремительно бронзовевший партийный бонза 1960-х, наконец, автор беспрецедентных для СССР мемуаров 1970-х. Возглавил супердержаву, но оказался свергнутым бывшими сторонниками и стал персонажем анекдотов.

Говорят, судьба человека – это его нрав. Хрущева создали его инициатива, интуиция и работоспособность, а погубили скоропалительность, грубость и зазнайство. Моя мама Юля – внучка, воспитанная как дочь (она называла своего дедушку Никиту «папа», и так я буду цитировать ее в книге) – вспоминала, что после 1961 года с «отцом уже было невероятно трудно. Его почти невозможно было переубедить, потому что лесть и власть – это страшные вещи, безнаказанные и беспощадные». Когда в 1954 году его поздравляли с 60-летием, он послушал, похлопал и сказал: «Спасибо, ну и хватит. За работу, товарищи». А в 1961 году получал удовольствие от почти культ-личностного фильма «Наш Никита Сергеевич».

Признаюсь, мне иногда самой трудно понять, как один и тот же человек мог кричать на поэтов и художников и одновременно дать толчок духовному обновлению системы. Его правильные демократические инстинкты страдали от таких же естественных для него регрессивных импульсов. Андрей Вознесенский, которого Хрущев однажды жестко отчитал за недостаточный патриотизм, заметил с искренним сожалением: «Хрущев был нашей надеждой. Я потом долго не мог уразуметь, как в одном человеке сочетались мощный размах преобразований и тормоза старого мышления»².

Порой мне так за него стыдно и хочется кричать: «Остановись, послушай, дай сказать!», но разделить эти личности невозможно. Поэтому в истории он фигура трагикомическая: есть тезис, есть антитезис, но дефицит синтеза. Эрнст Неизвестный, скульптор, которого Никита Сергеевич громил на выставке в Манеже в 1962 году и который потом стал автором его черно-белого памятника на Новодевичьем кладбище, называл его «контрапунктом».

В истории Хрущева на редкость четко просматриваются история и характер России: и национальный, и политический, и социальный – характер маятника, качающегося от одного перегиба к другому. Черты его характера – знак его абсолютной русскости – по выражению старшей дочери Никиты и Нины, Рады, «русского во всех коленах». Он как двуглавый орел, смотрящий в разные стороны, постоянно кидающийся из крайнего самоуважения к крайнему самоуничижению на просторах огромной страны от европейского Балтийского моря до азиатского Тихого океана.

Эта книга – моя попытка не только понять, что же такое был СССР (и Россия) через судьбу одного из его убежденных созидателей, который в конце концов оказался и его первым разрушителем, но и найти «настоящего» Хрущева. Я стремилась освободить его образ от исторических штампов и незаслуженных сплетен, от семейных досад и политических мифов. Ревизионистские сталинские историки все активнее рисуют его вечно интригующим «Иваном-дураком», но он, скорее, первый и единственный популист от народа, уверенный, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».

«Хрущев вспоминает» [ «Khrushchev Remembers»]. Первое издание «Литтл Браун»

1971

[Семейный архив автора]

В моем описании я попыталась соотнести мои воспоминания детства и рассказы старших родственников – в первую очередь моей мамы Юли (в семье ее называли Юля-маленькая), Рады и Сергея, детей Хрущева от брака с Ниной Кухарчук. Помимо хорошо известных заметок о том времени Алексея Аджубея, мужа Рады, я использовала неизвестные записи и дневники Виктора Гонтаря, мужа Юли-большой, дочери Никиты от первого брака с Ефросиньей Писаревой. Во многом я опиралась на мнения друзей моей мамы, интеллигенции периода «оттепели», и сравнивала их точку зрения с документами и фактами, появившимися в последние десятилетия. Повествование получилось двухголосым – таким же двойственным, как и мой герой. Голос исследователя, профессора американского университета, занимающегося политикой и культурой России, рассказывает о том, как непредсказуемые карьерные изломы политической судьбы Хрущева отражали эволюцию страны и режима. Голос правнучки (курсивом) дополняет этот рассказ личными комментариями. Иногда эти голоса сливаются и пересекаются, но оба стараются, насколько возможно, избегать предвзятости.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

M. Ф. Шатров (писатель, драматург):

Слушая… рассуждения о Никите Сергеевиче, очень больно реагируя на перлы иных журналистов, не так далеко ушедших от Суслова, в своих оценках поразительного человека, я не могу принять… двухцветного черно-белого деления этого человека.

Что хорошо для памятника на кладбище – a это действительно хорошо! – то совсем не хорошо для жизни. Человеческую гармонию мы пытаемся проверить политологической алгеброй. Иногда это нужно, но для меня, для писателя, этого мало. Неправда это. Заглянем все в себя. Это же была единая взрывчатая смесь одной души, которую нельзя разъять на политологические составляющие. Он нес в себе нe белое и черное, мы все такие, в этом смысле он ничем не отличается от каждого, а нес он в себе дыхание революционной эпохи, которую задавила глыба сталинизма. Из-под нее он выкарабкивался, очищаясь и возвращаясь к тому, что было для него смыслом жизни.

Когда я думаю о Никите Сергеевиче, я думаю о трагедии талантливого, одареннейшего русского человека, великого человека, о трагедии реформатора, давшего своей стране и своему народу самое главное – глоток свободы, человека, который обречен был умирать под улюлюканье бывших холуев, под улюлюканье прессы и неблагодарной интеллигенции. Чего там только не было! И телефоны отключали… эстафета в этом плане до сих пор работает.

Но еще в большей степени, я думаю, это трагедия страны, это трагедия нашей истории – уничтожать, и унижать, и растаптывать своих реформаторов. И не сумма созревших политических условий определила поступок Никиты Сергеевича, a его душа, его характер человека, борца, мужчины, суть человека, которая в решающий час одних заставляет вставать с колен и идти на трибуну ХХ съезда, а других продолжать лизать зады властей предержащих, приговаривая при этом, мы сохраняем стабильность, нет ничего выше стабильности…

Вот это мужество Хрущева, вот это умение подняться в трудный момент и пойти на трибуну, невзирая на то, чем это грозит для тебя лично, это и есть, мне кажется, его нравственное послание всем людям Земли. Так давайте же сегодня помнить о главном в хрущевском подвиге: о глотке свободы, которым он напоил страну и нас всех. Ну а что мы с этим глотком свободы сделали и идем ли мы дальше и дальше в этом направлении, это уже вопрос ко всем нам.

Никита Сергеевич Хрущев свое дело сделал.

Н. С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. С. Хрущева,

18 апреля 1994 года, Горбачев-Фонд. М., 1994. С. 40–41.

Пролог «Контрапункт»: похороны и памятник

– В понедельник не хоронят, как какого-то нехристя, – возмущенно повторяла наша няня Мария Ивановна.

– Он был неверующим, – отвечала мама, сдерживая слезы и даже не пытаясь вытирать красные глаза.

– Все равно не по-людски.

Хрущева хоронили в полдень в понедельник 13 сентября 1971 года. Мама звонила Сергею и спрашивала, нельзя ли перенести:

– Плохая примета утром, да и еще и 13. Он чертову дюжину не любил. Несчастливое число.

– Скажи спасибо, что вообще хоронят, – устало отвечал Сергей.

Прадедушка умер в субботу, 11 сентября, и за один день, к тому же в выходные, Политбюро все решило и обо всем распорядилось.

Хоронили бывшего руководителя СССР, который не существовал.

Пленум ЦК КПСС, состоявшийся 13–14 октября 1964 года, отправил Хрущева в отставку. Его критиковали справедливо – за «нетерпимость к замечаниям» или за провалы в сельском хозяйстве – и от страха – «Сталина поносит до неприличия», поэтому «чаще стали [в обществе] вестись [свободные] разговоры, что опасно, т. к. критические замечания надо вести только в партийном русле». Его ругали, не зря, за нарушение принципов «коллективного руководства» – и глупо – за «нездоровое соревнование – догнать Америку», и уж совсем по-идиотски осуждали «курс на мирное сосуществование с капстранами» (одно из главных его достижений). При этом сместили его по «состоянию здоровья», оставив население СССР в полном неведении об истинных причинах отставки³.

Брежнев, хотя и был одним из главных зачинателей смены власти, хотел из постановления пленума публично огласить только «удовлетворение просьбы т. Хрущева об освобождении его от обязанностей первого секретаря, члена Президиума ЦК и председателя Совета министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья и переходом на пенсию». Полные тексты постановления и стенограммы с критикой были засекречены на много лет.

Конечно, советская (и русская) система власти всегда секретна, и смещение – но не убийство – советских руководителей было событием не частым, так что народное внимание привлекать было незачем. Но это событие показало, что время Хрущева смогло уменьшить абсолютизм власти. А главное, что власть могла быть человечной. Взбалмошной, но человечной. И это было самое опасное наследие прадедушки. К человечной власти – человечное отношение, даже если отрицательное. А вдруг люди опять захотят окунуться обратно в «оттепель».

Поэтому и похороны «персонального пенсионера» на Новодевичьем кладбище должны были быть несуществующими: личными, без участия бывших партийных коллег. И без обыкновенных граждан тоже, потому что все семь лет после отставки его имя стирали из памяти и учебников истории. Эти похороны отражали раздвоенность и системы – народные, но без народа, и самого Хрущева – семейные, но по строго установленному протоколу Политбюро.

О них не объявили, но Москва узнала – не зря Владимир Высоцкий (кстати, навещая опального премьера за несколько лет до смерти, актер спросил со свойственной ему прямотой: «А нельзя Вам обратно?») незадолго до этого спел: «Словно мухи тут и там, ходят слухи по домам».

Особенно постарался Виктор Луи, загадочная фигура московской разведки, журналистики и политики. Странным образом он, отрицая связь с КГБ, но хвастаясь патронажем Андропова, был часто вовлечен в разные дипломатически мутные события советской жизни. Он манипулировал западными публикациями мемуаров дочери Сталина Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу» и рукописи «Ракового корпуса» Александра Солженицына, а потом секретно переправил в Америку воспоминания Хрущева.

Гражданин СССР Луи почему-то писал для британской газеты «Ивнинг ньюз», был женат на англичанке Дженнифер Стейтем и, по слухам, сообщил об отставке Хрущева за рубеж 14 октября, до официального окончания пленума. Увидев, что портреты Хрущева начали снимать вечером рядом с Советом министров (сейчас Государственная дума) на Охотном Ряду, он сразу передал эту информацию на Запад. А может быть, ему сказал Андропов? О прадедушкиных похоронах Виктор сообщил всем иностранным корреспондентам. Для них смерть опального Хрущева была «горячей новостью», и именно их репортажи многие годы оставались главными свидетельствами того дня.

Разбирая недавно мамины бумаги, письма и газеты – у нее был целый шкаф с надписью «Папа», в котором некоторые лежали нетронутыми более 70 лет, – я нашла десятка два развернутых некрологов и многостраничных статей со всего мира: «Пари матч» во Франции, «Эпоха» в Италии, американский «Лайф» и множество газет. Там же затерялось и единственное сообщение, опубликованное в СССР. В «Правде» от 13 сентября, в самый день похорон, на первой странице в правом углу только внимательные читатели могли разглядеть крохотный некролог:

Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР с прискорбием извещают, что 11 сентября 1971 года после тяжелой, продолжительной болезни на 78 году жизни скончался бывший первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета Министров СССР, персональный пенсионер Никита Сергеевич Хрущев.

Центральный Комитет КПСС

Совет Министров СССР.

Чтобы на похоронах присутствовали не только иностранцы, родственники и друзья, все воскресенье обзванивали всех, кого могли. И Москва пришла с душой проводить Никиту Хрущева, смещению которого радовалась всего несколько лет назад. Тогда бесконечные хрущевские перепады в духовной и политической жизни приносили неуверенность в ряды и номенклатуры, и народа, заставляя желать более предсказуемого руководства. К 1964 году от него устали, потому что он без конца перепрыгивал с одной идеи на другую, ожидая молниеносных результатов. Почти каждую неделю Хрущев инициировал какую-нибудь значимую – может быть, хорошую и важную – реформу, невыполнимую без продуманного плана. Например, в 1960-х его главной задачей стало перекроить всю систему руководства страны, включая установление сроков нахождения у власти, что решительно пресекли его коллеги.

Потом, на пенсии, он сказал: «Россия как чан с тестом. Сунешь руку, достанешь до дна, размешаешь. Вытянешь, и перед тобой опять это нетронутое тесто».

После смерти Хрущева все же оказалось, что действие лучше, чем бездействие. Долгожданное спокойствие брежневского периода уже задолго до застоя начинало покрываться налетом серости и скуки. Няня Мария Ивановна, крестьянка из Орловской области, бежавшая в столицу на заработки от послевоенного голода, на кладбище, легонько дотронувшись до руки Нины Петровны (прабабушка не признавала бурного изъявления чувств), тихо выразила настроение многих: «Душевный был мужик, народ свой любил».

Сергею еще перед церемонией дали понять, что, хотя кладбище номенклатурное, никакой официальной торжественности там не будет. Виталий Курильчик, тогда первый заместитель начальника Управления бытового и коммунального обслуживания Мосгорисполкома, эти похороны курировал. Он узнал о смерти Хрущева от работника ЦК КПСС, деловито позвонившего спросить, есть ли на Новодевичьем трибуна.

«Трибуну надо убрать», – потребовал аппаратчик, опасаясь стихийного митинга. Но Курильчик не мог гарантировать, что и без трибуны митинга не будет. Тогда решили обычных людей вообще не впускать. Директору кладбища Аракчееву (в России не обойтись без символизма; он, говорят, при перезахоронении тела Николая Гоголя украл из могилы сапоги, которые потом во сне по-гоголевски его душили) приказали закрыть ворота и повесить объявление о санитарном дне. Аракчеев также решил убрать подиум для гроба у входа, чтобы сразу несли его к могиле, избегая обычной торжественной церемонии на площадке рядом с воротами. Пригнали и два мусорных самосвала на всякий случай, чтобы блокировать внезапных митингующих.

Похороны Н. С. Хрущева. Журнал «Пари матч», Франция. Слева: С. Н. Хрущева, С. А. Микоян, Ю. Л. Хрущева, В. В. Евреинов. В центре: Е. А. Евтушенко. Справа: портрет Н. С. Хрущева

25 сентября 1971

[Семейный архив автора]

Около вырытой ямы в самом конце аллеи стоял стол, покрытый красным сукном, на который рабочие водрузили гроб, собираясь его сразу же закопать. Но Сергей не мог позволить, чтобы похороны бывшего хозяина Кремля, хоть и в опале, прошли совсем без речей. Он первый сказал очень хорошие слова о том, что его отца можно было любить или не любить, но Хрущев никого не оставил равнодушным. Мама потом говорила, что лучше в этот день сказать было нельзя.

Сергей и других организовал прямо на месте. Он попросил поэта Евгения Евтушенко, но тот замялся: «Про Никиту Сергеевича и так все без слов ясно». «Не стыдно тебе, Женька, – сказала мама. – Папа так к тебе хорошо относился». Всего лишь месяц назад она привозила его к прадедушке на дачу в Петрово-Дальнее. Евтушенко, с которым она дружила, не раз ее упрекал: «Кого ты только туда не возишь! А я?» Как всегда, во время таких визитов Хрущев поднимал тему Сталина, рассказывал про арест Берии. Евтушенко сказал: «То время уже забывают благодаря Вам, Никита Сергеевич. Не помнят, сколько погибло людей, думают, массовый террор был исключением и теперь невозможен. Память короткая!» – «Это хорошо, что не помнят. Пусть живут», – заметил Хрущев. Когда-то он спорил и ссорился с интеллигенцией, даже ей угрожал, теперь и она, и он понимали, что были настоящими соратниками. Он извинился перед поэтом за вспыльчивость и ошибки, как уже не раз извинялся перед теми, с кем удалось увидеться на пенсии или кому смог передать извинения через знакомых. На прощание Евтушенко сказал, что время Хрущева было «глотком свободы». Тот поблагодарил за «добрые слова».

Тогда интеллигенции уже было можно любить Хрущева. И Евтушенко – всегда немножко на острие, не выходя за рамки разрешенного, лавировавший между битником и большевиком – важность Хрущева понимал, даже когда тот его поругивал на встречах с писателями. Но подтверждать публично на похоронах не захотел, а может быть, его органы предупредили, чтобы не высовывался. Как выразилась прабабушка, «на всякий случай быстро свинтил, не дожидаясь конца».

Выступили другие. Одна из «старых большевиков», хрупкая Надежда Диманштейн, с трудом взобравшись на кучу влажной выкопанной земли, сказала, что Хрущев много сделал для реабилитации невинно пострадавших людей, что был честным, правдивым человеком, настоящим ленинцем. Алексей Снегов, долгий узник ГУЛАГа, один из свидетелей-консультантов при подготовке доклада о разоблачении культа личности Сталина к XX съезду, потом мне рассказывал, что тоже хотел сказать, но второпях не решился.

А друг Сергея, Вадим Васильев, сын реабилитированного партийца, все же сказал: «Низкий поклон тебе, дорогой Никита Сергеевич! Русский народ будет вечно помнить тебя!»

К могиле поднесли четыре венка: от ЦК КПСС, от Совета министров СССР, из Венгрии от Яноша Кадара и от родственников. Мелкий дождь то начинался, то прекращался, но зонтов почти никто не раскрывал, чтобы не нарушать торжественность минуты. Люди стояли так близко, что можно было соседу попасть спицей в лицо.

На кладбище было меньше провожающих, чем «людей в штатском» – офицеров КГБ. Немногим посетителям удалось тогда пробиться на Новодевичье из-за санитарной вывески на воротах. К тому же выход из метро «Спортивная» закрыли, и троллейбус, обычно останавливающийся напротив кладбищенских ворот, на изрядной скорости пролетал по Большой Пироговке прямо к Лужникам.

Мама вдруг увидела Андрея Сахарова, одного из создателей водородной бомбы и оппонента Хрущева по ядерному развитию. «Может быть, его попросить сказать?» – прошептала она Сергею, но академик стоял далеко, быстро до него было не добраться. Рано утром он первый прислал прабабушке телеграмму по телефону: «В этот час Вашего горя дела Вашего мужа не пропадут даром».

Обстановка на похоронах была странная. На самом кладбище людей было сравнительно немного; большие толпы стояли на подступах к воротам, послушно ожидая, пустят – не пустят. Весь район был оцеплен милицией и внутренними войсками. Зашторенные автобусы и грузовики, наполненные солдатами и покрытые брезентом, рядами опоясывали территорию Новодевичьего монастыря.

Алексей Сальников, сотрудник 9-го управления КГБ, который десять лет повсюду сопровождал Хрущева – первого секретаря, пришел на похороны, хотя в «Девятке» это не поощрялось. Официально не запрещали – не успели запретить, – но и не сообщили, что на Новодевичьем происходит такое событие. Сальников вспоминал, что ему удалось пробраться, хотя он опасался показывать свое удостоверение КГБ. Его пропустили, видимо, охранники опознали одного из своих. При этом он никогда ни раньше, ни после не видел дежурящих там офицеров, хотя узнавал лица знакомых «девятников», которые тоже ослушались негласного запрета и пришли проводить Хрущева.

К могиле бывшему охраннику подойти не удалось. Это вообще было трудно, если не присоединиться к членам семьи. Сальников, как и Курильчик из Мосгорисполкома, понимал, что власть боялась: вдруг народ восстанет против ставшего нормой безлично-партийного официоза и захочет живого человека у руля.

Когда короткие похороны закончились и толпа потянулась к выходу, дядя Сергей наклонился к маме и прошептал: «Уже умер, а они все боятся, что он их дутые персоны разоблачит».

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

В. С. Розов (писатель, драматург):

Было неизвестно, когда будут хоронить Хрущева. Место держалось в тайне по причинам понятным. Но я узнал… По-моему, по «Голосу Америки» передали, когда все это состоится. И я поехал к кладбищу Новодевичьему, проводить Никиту Сергеевича, как говорится, в последний путь… Был осенний дождливый день. Видимо, часть народа знала, и там в конце Пироговки, в скверике, собралась довольно большая толпа самых простых людей, одетых довольно бедно. Все знали, что машина пойдет по набережной. И вот стояли и ждали под этим дождем. И вдруг летит машина милицейская, а из нее: «Освободите дорогу! Освободите дорогу!» И мчатся опрометью дальше… И вот тогда-то я понял, как это тайно хоронят…

Машины опрометью одна за другой. Никаких элитных машин нет. Едет с венками грузовик. И голые доски, на которые вешают венки, и что меня поразило – венков мало, и видны эти нетесаные доски. И только в конце какая-то машина довольно хорошая, может быть, охрана. Впечатление такое: преступники хоронят их жертву.

Но самое замечательное, что меня просто до слез тронуло, дождь идет, а вся толпа, все люди снимают шапки… Вот этот бедный люд снимает шапки, а дождь льет.

Н. С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. С. Хрущева, 18 апреля 1994 года, Горбачев-Фонд. М., 1994. С. 22.

Годы спустя Курская область, родина Хрущева, справляла его столетие и пригласила всю нашу семью. Мы и в Калиновку съездили, в его родную деревню, где люди вспоминали, что они «любили Никиту Сергеевича как отца родного»; говорили, что о смерти узнали случайно – председателю колхоза «добрый человек шепнул». Бывшая доярка Валентина Тимофеева рассказывала: «Мы очень оплакивали Хрущева, а попрощаться с ним нам не дали: в трех километрах от села развернули автобусы назад. Небольшая делегация хотела проникнуть в Москву тайком, всех сняли прямо с поезда». Действительно боялись бывшего не на шутку.

Историк, диссидент и убежденный коммунист Рой Медведев, которому удалось пробраться на кладбище, смог подойти к могиле, но уже когда похороны почти закончились – тогда желающих начали пропускать через кордоны. Работники закидывали землей могилу, в которую только что опустился гроб с телом и медалями на красной подушечке. Они начали устанавливать белую плиту с золотой надписью «Никита Сергеевич Хрущев», и маленький оркестр доигрывал похоронные марши. Медведев говорил, что ему редко было так грустно в жизни – ушел последний романтик коммунизма, и с ним только что закопали эпоху надежд.

К. Л. Хрущева, Р. Н. Аджубей, Ю. Л. Хрущева, Никита (сын К. Л. Хрущевой), Р. А. Медведев, Н. С. Хрущев Новодевичье кладбище, 17 апреля 1999

[Семейный архив автора]

Нас с моей шестилетней сестрой Ксенией на кладбище не взяли, не доросли. Ксения вообще больше волновалась за черно-белую дворняжку Тайгу, спутника прадедушки в последние годы его жизни. Маленькая Ксюша боялась, что теперь собачке будет одиноко. Она хотела взять ее к нам, чтобы она дружила с нашей овчаркой, Диком, но всем было не до собаки. Я была на полтора года старше и хорошо понимала, что произошло.

В пятницу, 10 сентября, возвращаясь из школы, я наткнулась на маму, она чуть не сбила меня с ног, сбегая вниз по ступенькам в подъезде. В бежевом замшевом пальто, в косынке, которая обычно пахла такими изысканно терпкими, а в этот раз такими грустными, духами.

«Дедушка в больнице, инфаркт», – выдохнула она на ходу. Я даже не успела сказать: «Возьми меня с собой», – только услышала, как захлопнулась входная дверь.

На следующий день прадедушка умер, не приходя в сознание. Мама с утра уехала в больницу на улице Грановского (ныне Романов переулок), где он лежал, но не успела. У кровати стояла прабабушка Нина и держала его за руку. Вокруг суетились медсестры. Прабабушка подняла глаза и сказала: «А, Юлочка, это ты? Подойди, он еще теплый».

Наш папа, Лев Петров, журналист Агентства печати «Новости» (АПН, то, что потом стало «РИА Новости», а сегодня превратилось в «Россию сегодня») и какой-то чин во внешней разведке (о чем дома почти никогда не говорили), переводчик Хемингуэя, один из создателей мемуаров Хрущева (вместе с Луи, с которым они дружили – явно цехами, и по журналистике, и по разведке), умер за год до этого. И мама с няней и прабабушкой Ниной посчитали, что такие частые похороны плохо повлияют на маленьких детей. Я просила няню Машу нас взять – хотя бы меня, как старшую, – но это было бесполезно. Чтобы мы не болтались под ногами во время этой трагедии, нас на выходные отправили на дачу к Буденным в Баковку. Как и в первый раз, когда умер папа. Мама дружила с дочерью Семена Михайловича Ниной, а прабабушка Нина – с его женой Марией Васильевной. На них всегда можно было положиться.

Много лет спустя мама призналась, что жалеет, что не взяла нас на похороны: «Это было историческое событие».

Для меня это событие было личным. Я любила прадедушку, которого мы называли, и считали, дедушкой. Он единственный (после папы) не держал меня за ребенка, а разговаривал со мной так, как будто мое мнение имело значение.

Например, я как-то сказала, что длинные воскресные обеды в Петрово-Дальнем скучны до истерики. Кажется, мои точные слова были «хочется кричать». Прадедушка согласился: «Все много говорят».

Я сказала: «Ты долго говоришь, а все тебя слушают».

Он засмеялся: «Хорошо, буду больше слушать».

За полгода до его смерти мы ездили на дачу на его последний день рождения 17 апреля. Было много гостей. Из Киева приехали тетя Юлия – старшая дочь прадедушки от первого брака с Ефросиньей Писаревой, или Юля-большая, как ее называли дома, чтобы отличать от Юли-маленькой, моей мамы, дочери погибшего на фронте Леонида Никитича, тоже сына Ефросиньи, и ее муж Виктор Гонтарь. Были Сергей с семьей, Рада и Алексей Аджубей и другие. Мама привезла свою знакомую Люсю Жутовскую с мужем Борисом. Жутовский был одним из художников, которого Никита Сергеевич разносил в Манеже. Но, как и многие другие художники, писатели и поэты после отставки Хрущева, он тоже хотел повидать опального первого секретаря, сказать ему, что не держит зла, что возможность «оттепели» все равно перевешивала его громоподобные вспышки. Люся попросила маму взять их на день рождения. И хорошо, что взяла. Остались прекрасные фотографии того памятного дня, сделанные Борисом.

Последний день рождения Н. С. Хрущева с автором и Ю. Л. Хрущевой

Петрово-Дальнее, 17 апреля 1971

Фотограф Б. И. Жутовский

[Семейный архив автора]

Прадедушка любил гулять. Мама вспоминала, как раньше они часами ходили по улицам Москвы – в Большой театр из дома на Грановского, где они жили до конца 1950-х до переезда в двухэтажный особняк на Ленинских Горах, или по дорожкам дач в Крыму, или под Москвой. В этот день мы тоже гуляли по лесу, к реке и обратно. Иногда останавливались отдохнуть на каких-то бревнышках и лавочках.

Мне было скучно. Иногда я бросала на маму (она была в том же замшевом пальто; мы потом долго его хранили, оно навсегда было связано с прадедушкой) страдающий взгляд, спрашивая: «Не хватит ли?»

Но, кроме прадедушки, на меня никто внимания не обращал. Он спрашивал меня о книгах, которые я читаю. Я тогда читала «Хижину дяди Тома», последний подарок папы. И мама мне потом рассказывала, что прадедушка что-то мне начал объяснять про расизм и эксплуатацию.

Я не понимала, но слушала. И все слушали, и я помню ощущение гордости, что он разговаривает со мной, когда другие только и делают, что пытаются разговаривать с ним. Мне уже тогда было ясно, что Хрущев – человек и Хрущев – историческая личность не одно и то же. Про историческую личность я понимала мало, но впечатление осталось. В то время Петрово-Дальнее было для нашей семьи (и всех – Сергея, Рады) воскресным домом. Мы приезжали каждые выходные, чтобы скрашивать его политическое одиночество. Из тех дней, проведенных на даче, я больше всего запомнила ощущение какой-то трагедии, черным облаком нависшей над прадедушкой.

Недавно, разбирая мамины бумаги и фотографии, я нашла свое письмо к прабабушке Нине. Она плохо себя чувствовала после смерти мужа, и я ей писала, что она должна беречь себя, что мне жалко прадедушку, что я без него скучаю и очень боюсь, что с ней тоже случится что-нибудь ужасное. К счастью, прабабушка прожила еще 13 лет, и за это время я успела ее еще лучше узнать и полюбить.

Она избирательно говорила о политике или критиковала брежневскую власть, но вспоминала, что, хотя соболезнования после смерти прадедушки сыпались изо всех уголков мира, немногим удавалось пробиться через кордоны КГБ. «Сергей ездил на почтамт, где хранились заказные письма из-за границы. Звонил куда-то, просил отдать. Но власти не хотели, чтобы мы „зазнавались“. Некоторые письма все же доходили, в основном от тех, с кем у Никиты Сергеевича были добрые отношения. Их неудобно было задерживать. Я должна была ответить, чтобы сделать вид, что смерть Хрущева – это не советская тайна. Например, пришло соболезнование от Бруно Крайского, милейшего канцлера Австрии. Он хорошо знал наши нравы, и письмо вручили мне лично из австрийского посольства в Москве. Туда же Сергей отвез мой ответ».

Ответ на соболезнования по поводу смерти мужа Н. П. Кухарчук (Хрущевой) канцлеру Австрии Бруно Крайскому

4 октября 1971

[Семейный архив автора]

Вспоминала она и про похороны. Ей, когда-то партийному пропагандисту, казалось странным, что не было официального митинга. «Не по-большевистски», – говорила она. Похоронные венки от партии и правительства тоже были скудными и формальными. Она с благодарностью отмечала Кадара, секретаря компартии Венгрии, который «по-человечески прислал венок». До похорон и после он каждый год на прадедушкин день рождения присылал коробку венгерского вина «Бычья кровь» и ящик очень красивых, как будто муляжных, ярко-красных яблок. А на новый 1972 год в подарок доставили огромную фигуру девушки из шоколада. Прабабушка на кухне большим ножом распиливала ее на много частей – на всю семью, а мне было эту прекрасную статуэтку очень жалко. Никита Сергеевич на пенсии часто говорил: «Из друзей у меня остался только Кадар».

Впервые за многие годы вспомнил бывшего друга и Анастас Микоян. Его траурный венок – личный – принесли уже к концу. Время было не сталинское, и Микоян, член Политбюро на пенсии, через многое прошел, чтобы продолжать бояться, но все же на похороны старого соратника не пришел. Сергей сказал своему другу Серго, его сыну, еще в субботу, а Серго передал помощнице по дому, которая, одновременно работая на КГБ, решила «не расстраивать» Микояна в выходные. Он узнал о смерти из заметки в «Правде» в понедельник утром и отправил венок.

Несколько автобусов для гостей отходили от кладбища на дачу в Петрово-Дальнее, где организовали поминки; никаких официальных фуршетов государство, естественно, не устроило. Мама рассказывала, что прабабушка была как-то отстранена от всего, но вечер прошел хорошо: людей было много, не испугались. Не испугались навестить дома и старые прабабушкины подруги, жены маршалов, Мария Буденная и Раиса Малиновская. Все говорили добрые слова, вспоминали с любовью, «по-божески», как сказала няня Маша. Потом оказалось, что в будке охраны все слова и речи записывали на магнитофон и передавали в КГБ, правда, больше для проформы.

Был и Жутовский. Заговорили о памятнике, и он предложил Эрнста Неизвестного. Мама была знакома с Неизвестным, но тогда еще не очень хорошо. Сергей его не знал совсем, но решили, что о памятнике должен договариваться он, сын.

Теперь говорят, что сам прадедушка завещал Неизвестному быть автором памятника. Скульптору об этом якобы сказал Сергей, а Нина Петровна подтвердила. Неправда. Прабабушка, наоборот, считала идею «бессмысленной» – и из-за авангардизма автора, и так как Хрущев его раньше ругал. Прадедушка к скульптору относился с уважением, а на пенсии переживал, что грубил интеллигенции во время творческих встреч, но любовью к авангарду так никогда и не проникся, не прониклась и прабабушка. У нас дома висит картина австрийского художника 1960 года «Хрущев в Вене». Лица в уходящей за пределы рамы толпе приветствующих не прорисованы, только контуры, отражающие любопытство и доброжелательность. Маме нравилась эта картина именно своей размытой композицией, и она попросила ее на память после прадедушкиной смерти. «Бери конечно, – сказала прабабушка, – только она не закончена».

Так что памятник авангардиста был в основном идеей Жутовского, который первый и предупредил Неизвестного о визите Сергея. Они приехали с Серго Микояном, хорошо знакомым со скульптором, и попросили об этом одолжении. Неизвестный спросил: «Почему я должен согласиться?» И сразу задиристо заявил, что никакой цензуры он не потерпит «ни от кого». Сергей ответил, что безусловно и что только он «может передать переменчивый характер отца».

Памятник делался долго, почти год, но потом его еще долго не хотели ставить.

Сначала правительство выделило две тысячи рублей на простое надгробие. Они отказались официально утвердить статую, которая полагалась бы руководителю партии. Хотя, когда Неизвестный уже начал работу, председатель Совета министров Алексей Косыгин лично одобрил проект. По его же распоряжению сумму увеличили до пяти тысяч. Но когда памятник был готов – его планировали установить в 1973 году – начальники разрешения все равно не давали.

Руководителям стало ясно, что со скульптурой они ошиблись. Не желая почтить бывшего премьера официально утвержденной посмертной статуей партаппаратчика, они получили настоящее произведение искусства. Памятник Неизвестного был не однотипной глыбой из камня, а метафорой человека, замурованного в смирительную рубашку сталинского социализма, ведь, по сути своей, Хрущев никогда не стал удобной частью этой системы, даже когда стремился под эту систему подстроиться.

Сам скульптор объяснял памятник так: «Хрущев был человеком-контрапунктом, он одновременно находился на пограничной полосе двух времен, вчерашнего и сегодняшнего. Граница проходила внутри его самого, внутри его сознания, и в этом он был инструментом истории. В моем надгробии идея его неравновесия, его амбивалентности». Золотая голова между черным гранитом и белым мрамором символизировала его судьбу – метание между реформатором и реакционером.

Рада первое время огорчалась, что голова такая блестящая, но скульптор ее утешил: бронза окислится и потемнеет. Она потемнела, и Рада радовалась, что «голова теперь человеческая, и хорошая улыбка осталась». Когда Эрнст предложил свой проект, она больше хотела «скромную могилу, обложенную дерном, как в Ясной Поляне у Толстого». Он удивился: Хрущеву и с дерном! «Ваш памятник очень обязывает», – ответила Рада. «А у вашего – еще больше претензий», – заметил скульптор.

Он даже сердечко сделал в каменном постаменте. «Туда нужно будет посадить красную розу, и сердце будет биться по-настоящему», – наставлял Неизвестный родных. Сначала розы сажали, но потом просто ставили в вазу цветы.

Тогда же не только золотая голова смущала представителей власти, но и то, что на могильной плите было написано просто «Хрущев». Словно бывший первый был таким же самодостаточным, как, скажем Ленин или Сталин, как будто одна его фамилия уже определяла целую эпоху. Неизвестному пришлось надпись исправить, чтобы на могиле стало все, как полагается: «Никита Сергеевич Хрущев» и даты. Иначе памятник не будет установлен, объяснили ему.

Кстати, Неизвестный деньги за работу не взял, во всяком случае не все. Когда после установки памятника в 1975 году они с Сергеем поехали это отмечать, скульптор приоткрыл окно машины и начал по одной выбрасывать 25-рублевые купюры в окно. Они медленно кружили по ветру и вились над машинами всю дорогу до Зубовской площади. «Мне кремлевских денег не надо», – восклицал он. «Вот прохожие-то радуются, – думал Сергей, но молчал. – Мастера культуры все-таки склонны к эксцентрике».

То же говорил и Лев Арцимович, известный ядерный физик. В 1973 году, когда судьба готового памятника висела на волоске, Арцимович попросил маму отвезти его в мастерскую Неизвестного. Они приехали, но Эрнст уже немного выпил и не хотел гостей: «Я человек творческий, а вас наверняка подослало КГБ. Они не дают мне свободно творить». Он знал, что Арцимович был Героем Социалистического Труда и председателем всяких советских комитетов по физике и науке, и решил, что ему нельзя доверять.

Мама стала Эрнста уговаривать: Арцимович когда-то прислал Хрущеву рукописное стихотворение Осипа Мандельштама «Мы живем, под собою не чуя страны», как напоминание о том, что «папа сделал для страны, освободив ее от Сталина», он один из подписантов «Письма 25» против реабилитации Сталина в 1966 году. Когда Неизвестный наконец открыл дверь и снял простыню со скульптуры, Арцимович был потрясен. По его лицу медленно полились слезы, и он повторял: «Теперь я смогу спокойно умереть. Никита Сергеевич будет жить вечно». Лев Андреевич, которому тогда было всего 66 лет, умер через несколько месяцев после того визита.

В день прадедушкиной смерти офицеры КГБ пришли изымать его бумаги, опечатывать сейф и вообще следить за тем, чтобы никакие его записи не попали в самиздат. Магнитофонные пленки с мемуарами, которые прадедушка надиктовал, к тому времени забрали, но сейчас искали другие документы, которые могли, как они объяснили, «представлять историческую важность», – то есть хотели быть уверены, что никакие оценки руководства партии Хрущевым не останутся на свободе. Забрали даже пленки с прадедушкиной утренней зарядкой, что очень расстроило прабабушку. Они начинались с фразы инструктора: «Здравствуйте, Никита Сергеевич», – и тот потом должен был приседать и двигать руками под музыку. Потом их вернули, но не все.

Забрали и стихотворение Мандельштама, сказав, что письмо от важного физика, Героя Соцтруда, бывшему первому секретарю как раз такую «историческую важность» и представляет. Когда мама Арцимовичу это рассказала, он переживал: «Я им в КГБ никаких стихов не передавал». Потенциально это могло быть использовано против него, но Лев Андреевич не боялся. «Я уже старый, что они могут мне сделать?» – утешал он напуганную маму.

Ю. Н. Хрущева (Гонтарь), Е. А. Фурцева, Ф. Р. Козлов (во втором ряду), Н. С. Хрущев, Н. П. Кухарчук и другие (с подписью Н. П. Кухарчук)

Ялта, 7 августа 1960

[Семейный архив автора]

Тогда же мама решила пойти на прием к Екатерине Алексеевне Фурцевой, в то время министру культуры, с которой у нее были очень теплые отношения.

Мама тогда была, как и папа, журналистом в АПН, и после отставки прадедушки ее немедленно перестали печатать даже под фамилией мужа – Петрова. Она понимала, что может поставить Фурцеву в неудобное положение просьбами об опальном первом. У Екатерины Алексеевны, с тех пор как ее исключили из членов Президиума ЦК КПСС еще при Хрущеве, самой было не очень прочное положение наверху, но у мамы не было выхода.

Прабабушка очень горевала, что «не доживет до памятника», и жалела, что все-таки «связались с авангардистом». Маме Фурцева сказала: «Я бы рада помочь, но от меня мало что зависит. Пусть Нина Петровна позвонит Косыгину».

Прабабушка позвонила в приемную и представилась: «Товарищ Кухарчук». – «Здравствуйте, Нина Петровна, – любезно, ласково даже, ответил голос на другом конце, – соединяю». Косыгин спросил: «Как здоровье?» – «По паспорту», – ответила прабабушка, как она всегда отвечала на такой вопрос. «Да, не молодеем», – заметил предсовмина и действительно все устроил. Памятник установили к годовщине смерти прадедушки в 1975 году.

Опять шел дождь, и центром этого мероприятия стал Евтушенко. Он держал зонтик над прабабушкиной головой и говорил речи о «глотке свободы, данной великим Хрущевым». В этот раз нас на кладбище взяли, и я запомнила этот хмурый, холодный и грустный день именно выступлениями долговязого и позирующего поэта.

Мы были с ним соседями в Переделкино, поселке писателей, созданном в сталинские годы, чтобы во славу вождя и государства творили такие таланты, как Борис Пастернак, Корней Чуковский и Илья Эренбург. Позже к дачникам присоединились и другие знаменитости: Валентин Катаев, Константин Симонов, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский… Родители купили там дачу (не писательскую, такие тоже были) в середине 1960-х, после отставки прадедушки, и писатели, которые раньше хотели дружить с мамой из-за ее близости к Кремлю, теперь дружили из чувства диссидентства. В отличие от Брежнева, в Хрущеве они видели реформатора «оттепели» – его, любопытного, все интересовало, и когда он критиковал, то делал это лично, от своего лица, а не спускал решения вниз через чиновников. И Евтушенко, летом всегда в ярких шортах – розовых, голубых, иногда выходил из калитки своей дачи на улице Гоголя почитать маме новые стихи во время наших прогулок.

Но тут все неловко молчали, а он говорил, громко и много. Прабабушка, обычно вежливая, вышла из-под его зонтика и пошла к выходу. Все потянулись за ней.

Потом дома это обсуждали: «Женька всегда лезет в кадр. Может быть, в этот раз ему официально разрешили любить Хрущева? Иначе бы не говорил во всеуслышание о глотке свободы и памятнике как его артистическом выражении».

В любом случае, подышать этой свободой удалось недолго. Вскоре кладбище закрыли для посещения, и почти четверть века войти туда можно было только по пропускам. Слишком много внимания уделяли приходящие этой могиле в самом конце аллеи. Цветы приносили, фотографировались, и, когда приезжали западные лидеры, все хотели навестить.

Если бы Хрущева похоронили у Кремлевский стены, как предлагали некоторые бывшие соратники – Косыгин и Микоян, – не было бы паломничества к опальному. Подумаешь, еще один «член» рядом с Кремлем. Микоян считал, что государство достаточно изменилось и не нужно больше полностью стирать бывших руководителей. Косыгин, возможно, предвидел, что из партработника, которого сместили за чрезмерную неофициозность, теперь сами аппаратчики сделали еще большую жертву режима, чье имя будет упоминаться в одной строке с Андреем Сахаровым и Александром Солженицыным.

Историк и в будущем эмигрант Александр Некрич, которому удалось прорваться на похороны в компании других старых большевиков, писал: «Какая ирония судьбы! Никита Хрущев будет покоиться среди артистов, поэтов, академиков, словом, среди интеллигенции, интеллигентов, к которым он часто бывал несправедлив, но лишь одни они поминают его сегодня добрым словом. А Тот, другой, и после своей смерти будет находиться вместе со своими соратниками у стен Кремля»⁴.

Хрущев, который рывками и толчками стремился сделать систему более открытой, после смерти оказался виновным в создании еще одного режимного объекта. Кладбище открыли для посещения уже в перестройку, и, когда Билл Клинтон приехал в Москву для встречи с Борисом Ельциным в 1996 году, он, несмотря на плотный график, сделал то, что считалось знаком поддержки демократии в России: попросил отвести его к могиле Хрущева. К Сталину у Кремлевской стены он не пошел.

Глава 1
Начало пути

Хотите знать, кто я? Я начал работать, как только начал ходить. До 15 лет я пас телят, овец, а затем пас скот помещика. Я работал на фабрике, владельцами которой были немцы, а потом на шахтах, принадлежащих французам. Я работал на химических заводах, принадлежащих бельгийцам, и теперь я премьер-министр великого Советского государства.

Н. С. Хрущев. Выступление в Голливуде в 1959 году

Деревенское детство. Учительница-атеистка. «Шахтерские университеты» Донбасса. Эсеры и большевики. Первая жена – первая трагедия. Убежденный комиссар. «Брак коммунизма» с Ниной Кухарчук. Крепкий хозяйственник и верный сталинец. Колебания согласно линии партии.

К концу жизни Хрущев далеко ушел от курского села Калиновка, в котором провел детство, и шахтерско-промышленной Юзовки, города своей юности. Но его бедняцкое начало и крестьянско-пролетарская биография определили всю его дальнейшую жизнь. Он непоколебимо верил в коммунистическую систему, которая способствовала его возвышению, и до конца не сомневался в ее справедливости.

Сельский парень, выросший в доиндустриальной деревне, жители которой еще вчера были собственностью помещиков, пережил индустриализацию, революции и войны и сумел сделать страну супердержавой, приведя ее в космическую эру. Для него вера, что рабочий рай может наступить в СССР уже через пару десятилетий, была не утопией, а, совсем по Ленину, «объективной реальностью, данной нам в ощущении».

Дом Хрущевых в Калиновке

1910-е

[Семейный архив автора]

Родители Хрущева были неимущими крестьянами из Курской губернии. В своих мемуарах он называет датой своего рождения 17 апреля 1894 года, но в свидетельстве Никиты Хрущева из Калиновки Дмитриевского района указано 3 апреля, то есть 16 апреля по современному календарю. Его мать, молодая крестьянка Ксения Ивановна Худякова, вышла замуж за Сергея Никаноровича Хрущева, сына старого армейского друга ее отца. Несмотря на дружбу, Никанор выгнал молодую пару из дому, отказавшись кормить «лишние рты». К тому времени у Сергея и Ксении было двое детей: сын Никита и дочь Ирина. Ксения еще и болела, страдала тяжелейшей грыжей: надорвалась, таская бревна для постройки избы. Избу так и не достроили, и Сергей Хрущев решил попытать счастья на шахтах в Юзовке (теперь Донецк).

Тогда многие куряне приезжали на работы в индустриальный Донбасс. Месячная зарплата на фабриках в России была 17 рублей, а на Донбассе – вдвое выше. Опытный угольщик мог заработать почти 40 рублей, и люди стремились туда в поисках удачи.

Пока Сергей добывал уголь, маленький Никита оставался в Калиновке с матерью и сестрой; за пять копеек в день пас скот местных помещиков. В шесть лет он начал ходить в сельскую церковно-приходскую школу, изучал письмо, арифметику и историю православия. Учителем был местный дьякон, который, как прадедушка потом рассказывал, безбожно порол своих учеников и для замаливания грехов требовал посещения служб. Никита возмущался: «Меня бьют, а я виноват».

Когда мальчику было 14 лет, он попал под влияние Лидии Михайловны Шевченко, одной из калиновских учительниц. Позднее Хрущев вспоминал, что в ее доме он впервые увидел книги, запрещенные царскими законами о цензуре. Сама Лидия Михайловна избегала церкви, чем возмущала односельчан. Она была первой атеисткой в Никитиной жизни. Учительница отмечала его острый ум и хотела, чтобы он поступил в школу в городе, но семья не могла себе этого позволить.

В 1990-е годы появились слухи, что Хрущев был из дворян. Не зря же в Москве есть Хрущевский переулок (по имени древнего рода Хрущевых, изначально Хрущей, выходцев из Литвы). В генеалогиях Курской губернии действительно были аристократические семьи с такой фамилией, и настоящим отцом Никиты мог быть Сергей Николаевич Хрущев, уездный калиновский помещик⁵.

Родословная Хрущевых, составленная по заказу Р. Н. Аджубей в 1990-х годах

[Семейный архив автора]

Моя сестра Ксения собиралась сделать генетический тест, но мама ее отговорила. Такие гипотезы совершенно не совпадали с отсутствием у Хрущева формального образования. Кроме того, мама объясняла: «Посмотри на его публичное поведение, никто не заподозрит его в утонченном воспитании. Я помню бабушку Ксению Ивановну. Она точно не была аристократкой и мужа своего, тщедушного Сергея Никаноровича, совсем не изысканно называла „мой дурак“».

Тетя Рада, которая много времени провела с бабушкой Ксенией, вспоминала, что та не умела читать и ставила подпись печатными буквами. Но все же под влиянием постсоветской моды на генеалогию Рада заказала исследование нашего древа. Она сомневалась, можно ли ему окончательно верить, но, в любом случае, там тоже никаких следов аристократии у предков Хрущева не нашли.

В 1910 году старший и младший Хрущевы окончательно обосновались на шахтах Успенского рудника Донбасса, одного из самых индустриально развитых регионов. Юзовка, основанная в 1870 году уэльским предпринимателем Джоном Хьюзом, была знаменита Новороссийской компанией по производству рельсов и добыче железа и угля. Название города произошло от фамилии Хьюз: Хьюзовка.

Поселение в полмиллиона этнически разнообразного населения полностью отражало социально-экономическое неравенство России. Англичане занимали главные технические и управленческие должности. Русские составляли рабочий костяк. Лавочниками и ремесленниками, как правило, были евреи – Константин Паустовский вообще назвал это место «полуеврейским Юзово»; купцы и предприниматели – турки и греки. Украинские крестьяне тоже работали на шахтах, но долго не задерживались, при первой возможности возвращались в свои близлежащие деревни.

Между Калиновкой и Донбассом было всего 600 километров, но их разделяли столетия. В 14 лет Никита сменил средневековый быт русской деревни на борьбу за выживание в сердце промышленной революции. Предреволюционный город с одной больницей и многочисленными английскими пабами Паустовский описывал так:

Это был беспорядочный и грязный поселок, окруженный лачугами и землянками… Нахаловка, Сабачеевка, Кабыздоховка. Мрачный юмор этих названий лучше всего определял их безрадостный вид. В котловине рядом с поселком дымил тот самый Новороссийский металлургический завод, куда меня прислали налаживать приемку снарядов… Дым был желтый, как лисья шерсть, и зловонный, как пригорелое молоко… С неба сыпалась жирная сажа. Из-за дыма и сажи в Юзовке исчез белый цвет. Все, чему полагалось быть белым, приобретало грязный, серый цвет с желтыми разводами. Серые занавески, наволочки и простыни в гостинице, серые рубахи, наконец, вместо белых, серые лошади, кошки и собаки⁶.

И все же, по словам писателя, именно там зажигалась «звезда Новой Америки».

Огромный шахтерский и сталелитейный центр Донбасса для молодого Хрущева олицетворял несправедливость промышленного капитализма начала прошлого века. Иностранцы контролировали больницы, жилье и торговлю. Рабочие бунтовали. В фабричных магазинах, принадлежащих владельцам, цены были высокими, а качество товара низким.

Когда Хрущев, уже будучи первым секретарем, страстно обрушивался на мир «чистогана», он делал это не голословно: «Детство и юность я провел в шахтах. Если Горький прошел школу народных университетов, то я воспитывался в „шахтерском университете“. Это было для рабочего человека своего рода Кембриджем, „университетом обездоленных людей России“»⁷. Именно поэтому всю оставшуюся жизнь им двигало желание преодолеть отсталость этих обездоленных, «догнать и перегнать» своих бывших управляющих.

Обучившись кузнецкому делу, 16-летний Никита поступил в ученики к слесарю. С тех пор механика стала его вечной любовью, она восхищала и удивляла его. Однажды из найденных на свалке сломанных деталей он самостоятельно собрал работающий мопед и щегольски разъезжал на нем по немощеным улицам Юзовки, разбрызгивая грязь из вечных луж и привлекая внимание прохожих громким ревом.

Мама рассказывала, что у нее как-то сломался велосипед и они с Алексеем Аджубеем, мужем Рады, пытались его чинить. Прадедушка – уже на вершине власти – вернувшись домой с работы, спросил:

– Что тут у вас?

– Велосипед сломался.

Он посмотрел, покрутил, отправил маму за водой, а Аджубея – за машинным маслом и через 15 минут, отдав им исправную машину, сказал маме с упреком: «У таких, как ты, технику надо отбирать; она, как люди, заботу любит».

Подмастерье Хрущев, ремонтировавший оборудование для окрестных рудников, зарабатывал всего 40 копеек. Но, освоив специальность слесаря, он стал отличным механиком и потом хвастался, что в лучшие годы получал 30 рублей золотом – в три раза больше зарплаты среднего слесаря и намного больше горняка. Молодой Никита купил себе фотоаппарат и часы – тогда предметы большого достатка – и стал подумывать об отъезде в Америку, на заводы или шахты в Питтсбург, штат Пенсильвания.

Одновременно он начал сопоставлять сочинения Золя и Маркса: «Когда я читал „Жерминаль“ Эмиля Золя, мне показалось, что он пишет не о Франции, а о шахте, на которой мы с отцом работали… Когда потом я слушал лекции по политической экономии… мне казалось, что Карл Маркс был на шахте, где мы с отцом работали». Он вспоминал, как «частенько приходилось мокрым выходить из шахты и так идти домой за три километра. Никаких бань, никаких раздевалок для нас капиталисты не делали»⁸.

Его марксизм был абсолютно интуитивным, основанным на жизненном опыте. Маркс описал Хрущеву мир, в котором он жил, и предложил путь к лучшей жизни. В Америку молодой Никита решил не ехать, но и большевиком стал не сразу. В книге «Пять выборов Никиты Хрущева», написанной его внуком Никитой Аджубеем совместно с бывшим мэром Москвы Гавриилом Поповым, авторы утверждают, что будущий первый секретарь был социалистом-революционером. Его интересовала хозяйственно-политическая демократия, а не диктатура пролетариата. Поэтому Сталин потом не раз называл его «народником»⁹.

В 1912 году Хрущев в первый раз услышал «Манифест Коммунистической партии» на собрании марксистского кружка в доме рабочего товарища Пантелея Махини. Махиня, любитель поэзии и сам поэт, сыграл огромную роль в интеллектуальном и идеологическом воспитании Хрущева. Он снабжал молодого рабочего книгами и листовками, и его незатейливые рифмы остались с тем на всю жизнь:

 
Люблю за книгою правдивой
Огни эмоций зажигать,
Чтоб в жизни нашей суетливой
Гореть, гореть и не сгорать.
Бороться с тьмою до могилы,
Чтоб жизнь напрасно не проспать.
 

На все случаи жизни у прадедушки была строфа из Тараса Шевченко, Николая Некрасова или Александра Твардовского, но стихи старого шахтера про революцию он читал даже мне. Мама закатывала глаза. Она хотела привить нам более утонченный литературный вкус, но все же признавала с восхищением: «Надо же, какая память!» Потом она объяснила мне, что эти стихи прадедушка любил не за качество виршей, а от восторга – вот что народ, забитый, темный, может сделать, а если ему помочь, то не будет предела коммунистическим возможностям.

Угольная промышленность была приоритетной военной отраслью, и Хрущев не пошел в армию во время Первой мировой войны. В Рутченково, где его механическая мастерская обслуживала десять близлежащих шахт, забастовки вспыхивали все чаще. Его любили товарищи: маленький, ловкий, всегда с улыбкой, он был отличным агитатором. «Шахтеры считали, что я хорошо говорю, – потом вспоминал он, – и просили меня выступать от имени всех перед хозяином, когда хотели что-то от него получить».

В это время он начал ухаживать за Ефросиньей Писаревой, юзовской красавицей с ярко-рыжими волосами, белоснежной кожей и тонкой талией. Фрося была из образованной семьи: все пять сестер Писаревых посещали местную гимназию. На два года старше девушки, Никита был достойной партией и веселым ухажером. Он был душой всякой компании, играл на гармони и звездными вечерами пел русские и украинские песни под трели соловьев. Фросина младшая сестра Анна Писарева, по-домашнему Нюра, рассказывала, что тогда Никита был «поджарый, быстрый, рукастый», «все умел делать» и «отремонтировал весь дом».

Пара поженилась в 1914 году. Через год у них родилась дочь Юлия (моя двоюродная бабушка, Юля-большая, которую я считала тетей), а в 1917 году – сын Леонид, мой дедушка. (Вообще, дедушкой я считала Никиту Сергеевича, а Леонид в моем восприятии был погибшим во время войны старшим сыном Хрущева.) Его дочь, мою маму Юлию-маленькую, Хрущевы тогда удочерили.

Семейные истории всегда меня интересовали, но после смерти прадедушки мама о прошлом говорила неохотно. В десятом классе я наконец добралась до фотографий того периода. Мама их хранила сложенными без разбора в специальном «хрущевском» шкафу. На снимках 1916 года красивая пара позирует в своих лучших воскресных нарядах: Фрося в белой блузке, Никита в темном пиджаке и галстуке-бабочке – стройный, но ниже ее ростом и уже начинающий лысеть. Он это объяснял испарениями вредных веществ в шахтах. Мне нравились эти снимки, нравилось, что я могу заглянуть в прошлое моего прадедушки. Меня поражал респектабельный, почти буржуазный вид дореволюционных Хрущевых, совершенно не похожих на грязных рабочих или замученных крестьян царской поры, фотографиями которых обычно иллюстрировали советские учебники истории. Я начала задавать маме вопросы, но она торопливо и раздраженно сложила все обратно в шкаф: «Потом посмотришь».

В стране кипело коммунистическое движение, и из молодого Никиты энергия тоже била ключом. Он, как мог, протягивал друзьям руку помощи – одалживал рубль или пять, проводил лишний час в рудниках, ремонтируя технику. К нему тянулись за простоту и избрали в местный Совет рабочих депутатов, созданный после отречения Николая II в марте 1917-го. Там преобладали меньшевики и эсеры, но Хрущев твердо поставил на фракцию большевиков – чутье, которое не раз помогло ему в будущем, уже тогда подсказало, что за ними – сила.

По всей стране рабочие формировали ополчения и создавали военно-революционные комитеты. Хрущев стал членом Рутченковского ревкома, а осенью 1917 года был избран главой местного профсоюза металлистов. Тогда же на конференции представителей шахтеров Донбасса он встретил своего будущего покровителя Лазаря Моисеевича Кагановича, председателя местного партийного комитета и заместителя главы Юзовского совета рабочих депутатов.

Всего на несколько месяцев старше, «железный Лазарь», с суровым лицом, пышными черными усами и представительной бородой, был опытным организатором-большевиком. Вскоре после революции, отказавшись от ленинской бороды, но оставив сталинские усы, он стал одним из ближайших соратников набирающего силу нового вождя. Каганович не был интеллектуалом, зато был жестким, беспощадным и очень работоспособным – мог трудиться по 18 часов в день – пример для подражания для еще не оперившегося Никиты.

Н. С. Хрущев, Е. И. Писарева

Юзовка, 1914

[Семейный архив автора]

В воспоминаниях, даже уже давно разочаровавшись в Лазаре Моисеевиче, Хрущев отмечал: «Если говорить о прилежании и трудоспособности, то Каганович – это буря. Он мог иной раз и здоровое дерево сломать в результате такого ураганного характера. Работал, насколько хватало сил, совершенно не щадил себя и не считался со временем, все отдавал работе в партии и для партии»¹⁰.

После революции Никита служил в рутченковской Красной гвардии, возглавив там шахтерский батальон, в конце 1918 года вступил в РКП(б), а в январе 1919-го стал политкомиссаром строительного взвода 9-й стрелковой дивизии при знаменитой 1-й Кавалерийской армии Семена Буденного на Царицынском фронте. С тех пор Буденный, первый коммунистический кавалерист, и Никита Хрущев не раз служили вместе.

После 2-месячного курса для политработников Хрущева повысили, но ему было не до карьеры – в 1919 году умерла его красавица-жена Ефросинья, то ли от тифа, то ли от голода. Никита Сергеевич приехал с фронта в Калиновку в отпуск как раз на похороны и, к ужасу матери Ксении Ивановны, сразу же запретил отпевание и церковные похороны.

Хрущев тяжело переживал смерть жены. Тетя Юля вспоминала, что утром он часто вставал с красными заплаканными глазами, а ей, пятилетней, говорил, что она должна вырасти похожей на маму – красивой, вежливой, образованной. Оправившись от трагической потери, он стал комиссаром бригады по восстановлению Рутченковской шахты. Образования у него было мало, но было практическое чутье. Чтобы понять устройство обжиговой печи, ему однажды пришлось ее разобрать и собственноручно собрать, и печь, к его удивлению, заработала: «Во как!» После этого, думала тетя Юля, «папа решил, что все может».

Срочное восстановление добычи угля в Донбассе было необходимо для гигантской задачи возрождения послереволюционной экономики. Многолетний друг Хрущева Егор Абакумов стал директором Рутченковского «куста» с 16 шахтами. Ему требовались расторопные помощники, и он попросил Никиту взять на себя политику и агитацию.

В 1921 году Донбасс, как и многие районы нового государства, голодал после засухи и войны. Задачей политагитатора было рассылать по деревням бригады горняков для экспроприации крестьянских запасов. На шахтах росло дезертирство – рабочие бежали от голода обратно в деревни – производство падало, случался каннибализм.

Как-то на прогулке в лесочке Петрово-Дальнего прадедушка присел на складной стульчик – он часто носил его с собой, – погладил верного Арбата (овчарка, которая неотступно ходила за ним до своей смерти в 1968 году) за ушами и вспомнил «с ужасом», как, въехав в одну деревню, они не услышали лая собак. «Ни одной шавки не было, ненормальная, страшная тишина. Оказалось, всех съели, и кошек тоже. На людей перешли. Мы в избу заходим, а там около печи мать суетится, двух детей сварила в медном котле. Просто дрожь брала».

Плакат «Донецкий уголь должен быть наш! Победа над деникинскими бандами – победа над голодом» 1920

[Из открытых источников]

Нэп, новая экономическая политика, постепенно улучшала положение, и к 1922 году Донбасс получил зерно и новые машины для шахт. Но нэп осложнял работу политработников – он казался возвращением к старой буржуазной системе. Хрущев понимал необходимость новой политики, но идеологически ее не принимал.

Летом 1922 года его рекомендовали на пост директора Пастуховского рудника, но он решил поступить на рабфак нового горного техникума в Юзовке – Донтехникума имени товарища Артема. Не желая быть просто солдатом революции, 28-летний Хрущев, у которого было всего четыре класса образования, всерьез воспринял обещание Ленина «научить каждую кухарку управлять государством»¹¹. Сначала его не отпускали – он был слишком инициативным работником – но потом разрешили учиться «без отрыва от производства», оставив за ним должность замдиректора в Рутченкове.

Несмотря на бесконечные анекдоты о необразованности прадедушки, он был простоватым, но не безграмотным. Юля-большая рассказывала, что, работая на Донбассе, он часто проводил вечера в юзовской библиотеке, много читал и любил русскую классику. Там же он научился хорошо играть в шахматы – а потом научил детей и внуков. (Я, к сожалению, оказалась к этой игре не способна.) Любил Золя, Флобера и Диккенса – «за их неприкрашенное описание буржуазного зла» – и всю жизнь мог часами декламировать «самого прекрасного» поэта Некрасова.

Вечером после октябрьского заседания Президиума 1964 года печальный и подавленный своей отставкой прадедушка поехал с Юлей-маленькой, моей мамой, на дачу. Они гуляли по лесу, и он долго читал ей грустные некрасовские стихи.

Конечно, его письменный стиль не был литературным и писал он с ошибками. Но все же он принимал активное участие в подготовке своих речей, а когда говорил сам, снабжал их воспоминаниями из юности и крестьянскими пословицами. Такая раскрепощенность добавила к его репутации олуха. Микоян, многолетний соратник Хрущева (в разное время почти все сталинские соколы считали харизматичного Микояна близким сподвижником – как в том анекдоте: «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича»), справедливо отмечал, что его политические решения и его историческое наследие сильно пострадали от отсутствия последовательного обучения.

Несмотря на стремление к знаниям, отношение Хрущева к учебе на протяжении всей его карьеры оставалось неоднозначным. С одной стороны, он ратовал за доступное обучение для всех советских людей. Во время его правления высшее образование стало бесплатным – раз наша супердержава лучше капиталистической, значит, как завещал великий Ленин, «учиться, учиться и учиться» граждане будут за счет государства. С другой стороны, он считал, что опыт и практика превосходят книжную эрудицию.

Донецкий техникум им. тов. Артема. Рабфак 3-й курс. Н. С. Хрущев во втором ряду четвертый справа

1922–1923

[Семейный архив автора]

На рабфаке Хрущев познакомился с Ниной Петровной Кухарчук, которая преподавала в городской партийной школе, находившейся в здании Донтехникума.

Прабабушка родилась в 1900 году в крестьянской семье Петра и Екатерины Кухарчук в деревне Васильево близ города Холм (теперь Хелм) Люблинской губернии Западной Украины (сейчас Польша). У них были дом, надел земли и несколько дубов в лесу – на дрова. «Мы жили получше Хрущевых в России», – иногда шутливо говорила прабабушка с выражением превосходства. Но «ртов было много», в хате тесно, только и богатства, что «свинья, которую я крапивой откармливала к Рождеству».

Она очень гордилась тем, что хорошо училась, настолько, что местный пастор отправил ее продолжать образование «в столицах». Так Нина оказалась в Одессе – «восточном Рио-де-Жанейро», на родине Остапа Бендера и Бени Крика. Успешно окончив курсы при элитной Мариинской женской гимназии, она осталась в четвертом по величине городе Российской империи обучать науке и манерам юных девушек.

Дневник Н. П. Кухарчук (Хрущевой)

1971–1984

[РГАСПИ. Ф. 397. Оп. 1. Д. 83. Л. 1, 3]

Когда прабабушка рассказывала мне свою историю, я как раз читала Шарлотту Бронте и удивлялась сходству судьбы Нины с судьбой Джейн Эйр. «Моя любимая книга, лучший образец упорства и настойчивости в достижении цели, – пояснила Нина Петровна. – В детстве я читала ее твоей маме на ночь». Прабабушка-большевичка, которая всегда превозносила преимущества коммунизма над капитализмом, не преминула подчеркнуть различие: в викторианской Англии возможности женщины ограничивались желанием выйти замуж, а она смогла «откликнуться на революционный призыв, вступив в подпольную организацию большевиков»¹².

У богов революции было чувство юмора: у Нины и Никиты не только дни рождения почти совпадали – она родилась на два дня раньше 14 апреля – у нее даже фамилия была той ленинской «кухарки», обучающейся государственному управлению.

Во время Гражданской войны благодаря знанию польского языка (помимо украинского и русского) Нина оказалась на Западном фронте. Там она работала в подполье и возглавила местную женскую ячейку, призванную объяснять крестьянам окрестных деревень преимущества советской власти. Боевая и смелая, она курила самокрутки с деревенскими и выпить с ними могла. (Никита, кстати, отучил ее и от того, и от другого: он никогда не курил, а в Юзовке, возглавляя общество трезвости, требовал абсолютного отказа от алкоголя.) В 1922 году, после учебы на высших пропагандистских курсах Коммунистического университета им. Свердлова в Москве, прабабушка получила новое революционное назначение: преподавать политическую экономию в юзовской районной 87-й партийной школе.

Амбициозный Никита, политрук Донтехникума, не был Нининым учеником, но встречалась она с ним постоянно. Он принимал активное участие в жизни училища. Новые здания требовали капитального ремонта, и Хрущев организовывал общие субботники, чтобы обслуживать свой «дом знаний». Он предложил построить при рабфаке настоящий завод, а не просто производственные мастерские. Студенты сами чинили и восстанавливали технику и рабочие станки, до этого бесхозно валявшиеся на свалках дореволюционных фабрик. У рабфаковцев не было учебников, и он нашел в городе типографию, которая согласилась печатать памятки и книги за ночные дежурства студентов и уборку типографских помещений.

Прадедушку Нина Петровна покорила своей деловитостью и спокойствием. Ее образованность и рассудительность компенсировали ее довольно обычную внешность: простое лицо, нос пуговкой, волосы соломенного цвета, средний рост и плотное телосложение. Ноги Нины были такими большими, что они носили с прадедушкой обувь одного размера, иногда даже одного фасона. В Петрово-Дальнем у входа туфли стояли рядком, и у нас с сестрой была такая игра – угадать, какие из них мужские, а какие женские.

Их отношения стали особенно близкими, когда в 1923 году Нину отправили служить пропагандистом Петрово-Марьинского райкома партии в Рутченкове, где Хрущев работал в руководстве шахтами. Там же жили его родители, дети и сестра. Несмотря на заурядную внешность, Нина была завидной партией, а он явно тянулся к сильным женщинам, правда, официально они свои отношения так и не оформили.

В последние десятилетия и Рада, и Сергей стали говорить о якобы браке между прабабушкой и прадедушкой, зарегистрированном в 1965 году, – наверное, не хотели быть внебрачными детьми. Мне не удалось найти свидетельство о женитьбе старших Хрущевых. И я помню вопрос тети Лены, их младшей дочери, однажды за ужином: «Почему вы никогда не расписались?» Прабабушка усмехнулась: «Потому что я замуж не хотела, мы бы все время ссорились и разводились, а так, без записи, вроде посвободнее». Когда Никита Сергеевич умер в 1971 году, прабабушка рассказывала: «Наверху быстро поняли, что раз мы официально не были женаты, то и привилегии вдовы, пенсия, квартира, поликлиника, мне не положены». Только благодаря вмешательству Виктории Петровны Брежневой, с которой прабабушка дружила до опалы, ей вернули эти льготы.

Н. С. Хрущев и Н. П. Кухарчук

1924

[Семейный архив автора]

Тогда, в начале 1920-х, как верные ленинцы, Нина и Никита полностью разделяли позицию советских лидеров, согласно которой брак – это «буржуазный институт», призванный держать женщину в домашнем рабстве¹³. «Узы брака» считались «пережитком прошлого», на смену семье должны были прийти радикальные социальные отношения – «браки коммунизма». Свободный союз Хрущевых, хранивших верность друг другу на протяжении 50 лет, как раз тот случай.

Несмотря на отсутствие у пары официальных брачных документов, мать Никиты, Ксения Ивановна, была рада, что сын нашел новую жену. Хрущев был занят построением коммунизма и нуждался в женщине, которая позаботилась бы о его детях, семилетней Юлии и пятилетнем Леониде. С появлением Нины семья, в традиционном русском понимании, вновь стала полной. Но Нина, опытный советский агитатор, сама работала и полагалась на школу, детский сад и помощь свекрови, что всегда возмущало Ксению Ивановну, считавшую, что женская работа – дом.

Н. С. Хрущев и Н. П. Кухарчук

Конец 1950-х

[Семейный архив автора]

Молодому же партийцу Никите было не до семьи. Осень 1923 года ознаменовалась жгучей борьбой между сторонниками Сталина и поклонниками военного наркома Льва Троцкого, теоретика «нового курса» против бюрократизации партии. Тогда Иосиф Виссарионович использовал свой контроль над Секретариатом ЦК, чтобы изолировать противников, манипулируя выборами и назначениями. Ленин лежал при смерти, и битва за партийные кадры была первой схваткой за кремлевское лидерство. Сначала Хрущев поддерживал Троцкого и отрицал «недемократичную» позицию Сталина, но потом согласился с ней как с линией большинства в Центральном комитете.

В декабре 1923 года 30-летний Никита стал делегатом Юзовской областной партийной конференции, а в январе 1924 года вошел в состав местной делегации на похороны Ленина. Летом 1925 года, после рабфака, который он окончил почти формально – партийная работа требовала его постоянных разъездов то в шахты, то на фабрики, – его направили на должность секретаря Петрово-Марьинского райкома. Нина Петровна уже заведовала там агитотделом. Должность у нее была меньше, а зарплата больше. Она получала около 100 рублей, а Хрущев примерно 70. Партийным пропагандистам платили из центральных фондов, а секретари получали деньги из бюджета региона. Впрочем, его зарплата все равно была в два раза больше, чем у рядового рабочего.

Прабабушка говорила, что вскоре «ситуация стабилизировалась». После революции прошло несколько денежных деноминаций, одна даже в десять тысяч раз. «В 1922-м мы зарплату получали в миллионах, у меня было миллионов 20, но к концу года заработал Госбанк, и все упорядочилось. До этого деньги были самыми разными, то царскими, то нашими, а тут я стала получать 30 тысяч. После еще одной реформы – 400 рублей и больше. Появились бумажные червонцы, их хотя бы можно было посчитать. Мы уже тогда неплохо жили, за дом не платили. Его Никите Сергеевичу дали как начальнику. Наши оклады считались высокими, вызывали недовольство трудящихся, и моя задача была им объяснить, что руководители работают на благо нового государства. Партийные комитеты снабжали своих сотрудников продуктами, давали в кредит обеды. Пока люди перебивались карточками, у нас были пайки: килограмм двадцать муки, два – мяса, полкило масла, несколько коробок спичек. Можно было получить отрезы, обувь, а в государственных магазинах этого почти не было. Никите Сергеевичу нужны были хорошие валенки и шапка для разъездов по району, нам их тоже распределили. Даже дрова зимой привозили бесплатно. Но от моих подопечных жалобам не было конца. В 1925 году пара сапог в Марьинке стоила десять рублей, килограмм мяса 50 копеек, но пойди найди их, только на барахолке, а там все было в разы дороже. Зарплат рабочим не хватало. Я помогала, чем могла, кому могла, многодетным. Один шахтер в моем округе возмущался неравными условиями, обвинял меня, что я „подкармливаю любимчиков“. Чтобы не ссорились, я на собрания приносила лишнюю буханку хлеба, чтобы люди могли ломоть домой забрать».

«То есть привилегии начальникам в государстве рабочих и крестьян существовали с самого начала? Вы не думали, что это несправедливо? Как ты агитировала про равноправие в СССР?» – спрашивала я.

В 1960-х годах мы с сестрой росли в огромной квартире на Кутузовском проспекте и с любым насморком ходили в кремлевскую Первую поликлинику на Сивцевом Вражке. Но я удивилась, что уже на заре социализма большевики считали свою работу по распространению правильной идеологии более важной, чем какая-либо другая, и воспринимали надбавки и дотации как естественное вознаграждение за руководящий труд. Те были винтиками, а эти все-таки шестеренками. Так мне объясняла «старый большевик» Кухарчук. Впрочем, она всегда была против злоупотреблений, требовала скромности и помощи другим. Менее ортодоксальный прадедушка верил, что коммунизм окончательно ликвидирует разрыв между начальниками и всеми остальными, тогда же отомрут привилегии. Эта вера все же не мешала ему пользоваться привилегиями до конца жизни, хотя во время своего правления он их пытался сократить – пересаживал начальство на более скромные автомобили и т. д.

Уже тогда стиль Хрущева отличался от местных партийных коллег; с увеличением льгот у них росло и начальническое поведение. А он, в грозу, мороз или жару, в тулупе или вышиванке, в телеге или на санях, как колобок, катался по своей маленькой вотчине. На районных собраниях он посмеивался над своей «жизнью странника»: то в селе Марьинка, веселя молодежь игрой на гармони и даже танцами по вечерам, то на полях с крестьянами, помогая ремонтировать их телеги и плуги, то на шахтах, налаживая производство нового типа «советских» лаптей, которые бы не промокали под землей.

Сапоги в деревне мало кто мог себе позволить, и Никита, бывший солдат Рабоче-крестьянской Красной армии, вспомнил, что для защиты военных лаптей от намокания к их подошвам подшивали деревянные колодки из липы. «Что хорошо в бою, еще лучше в мирном деле», – говорил он. Из отчета собрания 1925 года видно, что не было в округе экономических или политических проблем, которыми бы он не занимался¹⁴, даже вопрос о поставке стекол для окон домов был предметом его внимания. Сегодня такой стиль мы называем микроменеджментом.

У Хрущева были сверлящие зелено-голубые глаза – часто прищуренные, потому что его лицо было все время в движении, как и он сам, – и, если они вцеплялись в собеседника, уже не оставляли его до конца шутки, спора, назидания. Украинский историк Юрий Шаповал приводит примеры отзывов современников: Никита, необычайно доступный для партийного чиновника его ранга, был настолько свой в доску, что горняки со своими проблемами шли к нему, а не в профсоюзы. Даже митинги под его председательством проходили оживленно. В начале своей карьеры он активно поощрял рядовых коммунистов принимать участие в заседаниях.

Нехватка жилья и лютое пьянство были бичом Петрово-Марьинки, впрочем, как и всей России. Строй изменился, но рабочие так и ютились в бараках с многоярусными нарами. Теснота, грязь, драки, карты. Сам районный партсекретарь не пил и не курил, что бывало редко среди шахтеров, у которых и до революции, и после почти не было другого досуга. Ситуация усугубилась тем, что тогда же, к радости советских людей, в России отменили сухой закон. Ленин, вслед за монархией, был против продажи водки, считая, что это «дурман», но после его смерти Кремль решил, что «водочные» деньги могут пойти на оборону и индустриализацию.

Хрущев решения Кремля не оспаривал, но дома говорил, что государственное попущение пьянству – это большая ошибка. Подтверждали это и сообщения в газетах 1924 и 1925 годов: «В первый день выпуска сорокаградусной люди на улицах… плакали, целовались, обнимались. Продавать ее начали в 11 часов утра, а уже в 4 часа все магазины были пустые. Через 2 прохожих третий был пьян»¹⁵. Шутили, что все кинулись за «беленькой», как в 1920 году за хлебом. Первую «Советскую» водку народ переименовал в «Рыковку» в честь одного из инициаторов продажи алкоголя, председателя Совнаркома Алексея Рыкова. Поллитра стоила всего рубль, доступнее мяса; и такая доступность ударила в первую очередь по промышленности. Рабочие или прогуливали, или приходили пьяными, что в подземных шахтах особенно опасно.

Петрово-марьинскому секретарю приходилось управлять неопытной и недисциплинированной рабочей силой, бывшими крестьянами, каковым когда-то был он сам. Он хорошо понимал своих подопечных – они не знали, как пользоваться городскими туалетами, у них по-прежнему не было ни бань, ни прачечных. Но как руководитель он должен был бороться за «культурные бараки», пресекать забастовки и повышать революционную сознательность населения. Он сочувствовал недовольным рабочим, но в новых условиях требовал полной отдачи сил и труда для лучшего будущего.

По мнению Аджубея и Попова, опыт Гражданской войны сделал взгляд Хрущева на мир монохромным: за коммунизм нужно работать не покладая рук; даже жизнь отдать, иначе зачем кровь проливали. В этом он не отличался от своих соратников-большевиков.

В ноябре 1926 года Хрущев стал членом регионального партбюро, а в декабре вернулся в знакомое Сталино (название Юзовки с 1925 года) начальником организационного отдела. Он опять занимался всем: образованием, жильем, зарплатами, кадрами, профсоюзами и строительством. Там же он познакомился с женой Кагановича, статной брюнеткой Марией Марковной Приворотской, текстильщицей и профсоюзницей. Молодой Никита активно поддерживал эту партийную дружбу, чтобы произвести хорошее впечатление на нового украинского босса – «железного Лазаря».

Донбасс восстанавливался, добывая теперь больше угля, чем в довоенное время. Хрущев ездил на стройки домов культуры, участвовал в прокладке трамвайных линий и водопровода и уже тогда, по мнению таких разных его биографов, как Рой Медведев и Леонид Млечин, обещал стать одним из лучших партработников Украины, не отставая от Кагановича ни в жесткости, ни в работоспособности.

В это время Нина Петровна была в Москве, где повышала квалификацию в Академии коммунистического воспитания им. Крупской до конца 1927 года. Дети, Юлия и Леонид, опять остались с Ксенией Ивановной, вызвав очередной шквал критики в адрес молодой большевички.

Семья воссоединилась только в 1928 году. Никиту тогда перевели в Киев, а Нину отправили преподавателем в Киевскую межрегиональную партийную школу. Чтобы остаться с мужем, она сделала нечто для себя невероятное: отказалась от решения отдела кадров ЦК послать ее в сибирскую Тюмень. Мне она сказала, что это единственный раз, когда она позволила себе оспорить решение партии.

Середина 1920-х ознаменовалась серьезным политическим конфликтом. Наследники Ленина – Григорий Зиновьев, Лев Каменев и другие – боролись за право следовать его курсом, но Сталин уже выбрал свой собственный. За несколько лет до этого Иосиф Виссарионович призвал «принять все меры к тому, чтобы советская власть в республиках стала понятной и родной»¹⁶.

Под руководством «железного Лазаря» IX съезд украинской партии, на котором присутствовал Хрущев, занял твердую просталинскую позицию. В декабре того же 1925 года Хрущев стал делегатом без права голоса на XIV съезде ВКП(б) в Москве. Там Сталин окончательно победил левую «новую оппозицию», которая выступала за большую демократизацию партии и противостояла его теории о «построении социализма в одной отдельно взятой стране»¹⁷. Уничтожив Зиновьева и Каменева, своих бывших союзников в борьбе против Троцкого, Сталин контролировал назначения на ключевые партийные посты. На съезде сталинисты освистывали оппозиционеров, и украинская делегация вместе с Хрущевым активно вошла в состав сталинского хора.

Это был второй визит Хрущева в Москву – первый на похороны Ленина – и провинциальный южанин не мог налюбоваться на столицу. Он терялся в ее улицах и переулках, садился не на те трамваи и в конце концов решил, что легче ходить пешком, чем разбираться в их запутанных маршрутах, – оттуда его привычка к долгим прогулкам. Все же Хрущев всегда приходил первым на заседания, никуда не отлучался, слушал все прения и дискуссии. Потом, когда он приедет в США в 1959 году и на Ассамблее ООН обнаружит полупустой зал во время выступлений и дебатов, он будет возмущен: «Так политика не делается. Все должны присутствовать».

На XIV съезде ему представилась возможность лично познакомиться со Сталиным. Тот ненадолго встретился со сторонниками для памятной фотографии. Остроумие и «демократичный дух» генсека произвели на Хрущева благоприятнейшее впечатление, и он дома всем уши прожужжал о том, какой вождь «милый и обаятельный».

В Марьинке на собрании окружкома, созванном для обсуждения съезда в январе 1926 года, Хрущев активно отрицал точку зрения, что сталинская линия отклоняется от ленинской: «Мы знаем, что Сталин стал генеральным секретарем не после смерти Ленина, а еще при его жизни. У Ленина не мог быть генеральный секретарь с неясной политической линией, поэтому нам легко отражать атаки оппозиции»¹⁸.

Никита был типичным членом партии середины 1920-х, удвоенной в результате «ленинского набора» – кампании по призыву 1924 года – когда после смерти Ленина тысячи новых партийцев были обязаны Сталину своим продвижением. Тот сумел превратить необразованность новичков в преимущество для себя. В отличие от зажигательного Троцкого или эрудита Николая Бухарина, Сталин не был блестящим оратором и теоретиком. Но именно отсутствие этих качеств стали достоинствами нового большевика. Иосиф Виссарионович говорил с младосталинцами понятными им словами – без претензии на оригинальность, как толкователь учений Ленина.

Соперники Сталина теперь виделись Хрущеву болтливыми интеллектуалами, пустозвонами-теоретиками из мелкобуржуазной среды. Когда в конце 1920-х Сталин отказался от ненавистного Никите нэпа в пользу 5-летних планов, нетерпеливый организатор увидел в нем лидера, предложившего конкретную программу построения социализма вместо теоретических обоснований полукапиталистического статус-кво. Эти планы обещали эпоху экономического героизма, сопоставимого с героизмом Гражданской войны. Для Хрущева война с буржуазией была определяющим событием жизни, и он был готов до конца следовать за Сталиным в построении нового мира.

На I Всеукраинской партийной конференции в 1926 году Николай Голубенко, сторонник троцкистской оппозиции в Одессе, вынужденно покаялся за участие во фракционной политике. Но собрание требовало крови, и Хрущев обвинил Голубенко в «беспринципности» и неискреннем «маневрировании».

Официально XIV съезд решил проявить терпимость к покаявшимся оппозиционерам, хотя Сталин уже определил беспрекословное «единство взглядов» – его взглядов – как «основу, на которой построена наша партия»¹⁹. По хитроумному плану Кремля идейных фракционеров за инакомыслие должны были клеймить позором младосталинцы на местах. И Хрущев, сам того не подозревая, этот план активно поддерживал и выполнял. Тем не менее, выступая на X съезде украинских коммунистов в ноябре 1927 года, он призвал не упускать из виду практические вопросы, несмотря на важность борьбы с антипартийными уклонами²⁰. Фокус на организационной работе, а не на фракционной политике, выделял его из массы выступающих на съезде.

Хрущев приехал делегатом в Москву и на XV съезд ВКП(б). В декабре 1927-го этот съезд исключил из партии всех оппозиционеров предыдущего XIV съезда, еще больше убедив Никиту в правоте его критики «неискренне раскаявшихся». Там же он впервые увидел «Письмо к съезду», или «завещание» Ленина, ратовавшее за смещение Сталина с поста генерального секретаря за «грубость» и «сосредоточение в своих руках необъятной власти»²¹. Он принял документ к сведению, но его вера в нового вождя не пошатнулась.

Тогда же Хрущев неожиданно получил повышение, став де-факто секретарем важного Сталинского райкома. Его начальника, областного секретаря партии Григория Моисеенко, освободили от должности «по личной просьбе», при этом обвинив во множестве грехов – в издевательстве над членами партии, мелкой коррупции и т. д.²² Не ясно, участвовал ли Никита в заседаниях, разбиравших поведение Моисеенко (хотя то, что в 1937-м бывший начальник написал на него донос, обвинив в троцкизме, означает, что тот винил Хрущева в своем падении), но сам процесс помог его карьере.

В конце концов он не поладил с официальным преемником Моисеенко Василием Строгановым – Никита был местным, своим, и люди шли к нему за помощью, в обход новичка Строганова. Но, подав в отставку, он даже выиграл: по рекомендации Кагановича в начале 1928 года Хрущев стал заместителем руководителя организационного отдела ЦК Украины в Харькове, тогдашней столице. Сыграли роль классовые соображения: в украинском аппарате не хватало чиновников с рабочими корнями.

После отъезда «железного Лазаря» новый генеральный секретарь Украины Станислав Косиор занялся укреплением партийных кадров. Николай Демченко, заведующий орготделом, искал себе заместителей из рабочих. Алексей Снегов, один из его сотрудников и впоследствии консультант по секретному докладу на XX съезде, отправился отбирать кандидатов в Сталино, обратив внимание на деятельного шахтера с Донбасса. Тот не сразу согласился ехать в Харьков – канцелярская работа не соответствовала его характеру – но, посоветовавшись с Ниной Петровной, оценил открывающиеся возможности.

Г. Г. Ягода, А. И. Рыков, С. В. Косиор, М. И. Калинин, Н. А. Бухарин, за ним А. И. Микоян, К. Е. Ворошилов, Л. Б. Каменев и другие делегаты XV съезда ВКП(б)

Декабрь 1927

[РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 58. Л. 68]

Впрочем, проработал он на новой должности всего четыре месяца. Демченко стал секретарем окружкома в Киеве и взял туда Хрущева главой организационного отдела. Ему нужен был надежный русский парень, так как киевская организация считалась нестабильной, пронизанной уклонизмом и украинским национализмом. Республика вообще была разделена по оси Харьков – Киев: этнически русские большевики Донбасса против украинских «западенцев». Нина Петровна, сама «западенка», могла бы стать проблемой для партийной карьеры своего мужа в Киеве, но она была еще более «проверенным партийцем», чем Хрущев.

Ю. Н. Хрущева, Н. С. Хрущев, Н. П. Кухарчук с Радой, Л. Н. Хрущев перед отъездом Н. С. Хрущева в Москву

1929

[Семейный архив автора]

В Киеве, как и в Сталино, Никита Сергеевич оказался практически вторым человеком в партийном аппарате из-за частых отлучек Демченко. Но для того, чтобы двигаться дальше, 35-летнему Хрущеву не хватало образования, а возрастной ценз в украинских вузах был 30 лет. Поэтому он стремился в Московскую промышленную академию. Созданная Высшим советом народного хозяйства СССР академия готовила будущих руководителей для трестов и предприятий. Для ее учеников, партийцев и управленцев среднего звена, возраст был не так важен. Донбасский большевик попросил киевское начальство об увольнении и осенью 1929 года переехал в Москву.

Глава 2
Москва сталинская

В тот период я довольно часто имел возможность непосредственно общаться со Сталиным, слушать его и получать от него прямые указания по тем или другим вопросам. Я был тогда буквально очарован Сталиным, его предупредительностью, его вниманием, его осведомленностью, его заботой, его обаятельностью и честно восхищался им.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть

Промакадемия и борьба с «правым уклоном». Друг Надежды Аллилуевой. Протекция Кагановича. Находчивый начальник Москвы. Прораб индустриализации и подобострастный сталинец. Туалеты и прачечные для рабочих. Строительство Московского метро. Рядовой Большого террора.

Нина осталась в Сталино присматривать за новорожденной Радой и быстро взрослевшими пасынком и падчерицей – Леонидом и Юлией. Никита приехал в столицу один и чуть не уехал обратно, так как в академии ему сказали, что для его низкого уровня знаний ему больше подойдут курсы ЦК по марксизму-ленинизму. Хрущев нуждался в помощи образованной жены, но она была далеко, и пришлось обходиться самому. Отступиться он не мог – не в его характере.

Сначала Хрущев изучал книги в одиночку, но такая подготовка могла занять месяцы, даже годы. И он пошел по обычному русскому пути – попросил о помощи Кагановича, члена Политбюро и секретаря Московского горкома партии. Блат сработал. Никита поступил в Промакадемию и поселился в общежитии, в доме 40 на Покровке. Несмотря на стремление учиться, он опять не столько грыз гранит науки, сколько занимался партийной работой, заключавшейся в яростной борьбе с «правым уклоном».

Сталин тогда стремился захватить «левую» нишу своих поверженных соперников – Зиновьева и Каменева, чтобы уничтожить «правое» крыло партии – Бухарина, Рыкова и Михаила Томского – тех, кто ратовал за послабление крестьянам и более мягкий подход к экономике, без «чрезвычайных мер».

Влияние правых было ответом на беспощадную первую пятилетку и ужасающие человеческие жертвы принудительной коллективизации. Государство печатало деньги, но обеспечить их было нечем. Резкое падение сельхозпроизводства приводило к товарному дефициту, уменьшалась стоимость рубля, и даже по карточкам продукты находились с трудом. Пытаясь избежать кризисов, правительство повышало заработную плату. Хотя с 1928 до 1932 года она в среднем выросла с 800 до 1200 рублей²³, реальные доходы столичных рабочих сократились вдвое. Они бастовали, а крестьяне, спасаясь от голода в деревнях, хлынули в города, что только усугубило и так тяжелое положение.

В академии было немало противников генеральной линии Сталина на жесткую индустриализацию и коллективизацию. Неудивительно, просветительные учреждения всегда более либеральны. При этом ее политическое значение было очень важно: она готовила ведущие кадры для управления главными предприятиями страны. Поэтому лояльность этой партийной ячейки вызывала особенный интерес Кремля.

В ноябре 1929 года «Рабочая Москва» накинулась на «правых» студентов Промакадемии за «растленное влияние»²⁴. Было избрано новое партбюро, куда Хрущев пока не вошел, но встретил свою старую знакомую Марию Каганович, тоже студентку. Одногодки, они вместе боролись за чистоту линии партии и за омоложение ее состава.

Правые, или «старая гвардия» в академии, как их называл Хрущев, были бывшими директорами заводов и профсоюзными лидерами с дореволюционным партийным стажем, а защитники генеральной линии, наоборот, стали партийцами уже после 1917 года.

Стремясь продемонстрировать свою поддержку, партячейка направила Сталину письмо с просьбой переименовать академию в его честь, а весной 1931 года студенческая делегация отправилась в Кремль просить генерального секретаря, чтобы он у них выступил. Хрущев учился только на первом курсе, но вошел в состав просителей и, снова встретившись со Сталиным, стал его еще больше боготворить.

Из журнала записи посетителей И. В. Сталина в Кремле с именами студенческой делегации из Промакадемии

4 мая 1931

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 409. Л. 38 об.]

Через месяц академия заново избрала бюро, секретарем которого теперь стал Хрущев. К тому времени он не раз проявил себя человеком, умевшим использовать политические страсти для собственного продвижения. Он истово бросился превращать Промакадемию в оплот генеральной линии. С подачи НКВД многих исключали за правизну, часто без доказательств; признавших свои ошибки обвиняли в неискренности. В основном жертвами оказывались дореволюционные большевики. Своей антиправой кампанией Хрущев привлек внимание всей столицы. Постановления ячейки часто публиковались в газетах как пример для подражания другим академиям – Тимирязевской, Академии торговли и т. д.

Однажды Никита перестарался. В ноябре «Правда» напечатала покаянное заявление Бухарина – одного из главных «правых» коммунистов²⁵. Ячейка Промакадемии его раскритиковала, обвинив в уходе от ответственности, а ЦК партии, наоборот, отнесся к заявлению благосклонно²⁶. Бюро ячейки пришлось признать, что они совершили политическую ошибку левого уклона.

В рассказах маме об этом случае прадедушка вспоминал свой «оголтелый энтузиазм по поводу Сталина, несмотря на личные, совершенно обратные, пристрастия». Долгое время вряд ли можно было найти большего поклонника Бухарина, чем Хрущев. Он восхищался этим, по выражению Ленина, «любимцем партии»: «Я впервые услышал Бухарина в 1919 году. Выступая в театре Курска на партийном активе, этот невысокий, меньше меня, рыжий словоохотливый человек в косоворотке и кожаном пальто заставил меня проникнуться коммунистическим энтузиазмом. Из-за его демократизма я уверился в выборе большевиков». Конечно, объясняла мама, говорил это Хрущев после выхода на пенсию, когда уже мог позволить себе вернуться к юношескому поклонению и восхищению Бухариным и вовсю критиковать Сталина за «перегибы».

История с Бухариным была неприятной для Хрущева еще и потому, что незадолго до нее он расхвалил в докладе работу своего партбюро. Похвала была безудержной, и один из присутствующих не выдержал: «Некоторые товарищи пели хвалебные дифирамбы работе бюро. Нужно ли это?»²⁷ С сожалением признаю, что такие похвалы вскоре стали обычным явлением в карьере прадедушки.

Вообще превосходная степень в речи – утверждение преимуществ и плакатные достижения – часть русской политической культуры. Безоговорочная поддержка правильного курса была важнее отдельного бахвальства. Поэтому в середине второго учебного года Хрущев, так и не получив диплом, покинул Промакадемию. Московский комитет партии, то есть Каганович, к тому времени ставший руководителем коммунистов и столицы, и области, рекомендовал рьяного донбасца новым секретарем Бауманского райкома, сделав его членом Московского областного и Московского городского комитетов партии.

Бауманский райком, тогда один из десяти в Москве, находился на Старой Басманной улице (в то время Марксова улица), недалеко от академии, так что к новому адресу будущему главе партии и правительства привыкать особенно не пришлось.

Кстати, Никита Сергеевич объяснял свое метеорическое возвышение дружбой с женой Сталина Надеждой Аллилуевой, одним из партгрупоргов Промакадемии.

В воспоминаниях, которые оставил Виктор Гонтарь, – сотни снимков с комментариями, несколько тетрадей дневников и 300 печатных страниц текста на пожелтевшей бумаге перешли к маме по наследству после его смерти в 1987 году – Хрущев не раз упоминал об этой дружбе.

На пенсии он много рассказывал о прошлом, практически всем, кто хотел слушать, и дядя Виктор Гонтарь, муж Юли-большой, за ним подробно записывал. В отличие от официальной версии мемуаров, отредактированных дядей Сергеем, эти записки интересны тем, что совсем не отфильтрованы.

Вот что записал за своим тестем Гонтарь: «У Сталина за обедом Аллилуева сказала: „Сегодня у нас в Промакадемии выступает молодой секретарь парторганизации Хрущев, будет говорить против оппозиции“. – „Лазарь Моисеевич, поезжай, послушай, если понравится, привези ко мне“, – предложил Сталин. Каганович послушал меня и после моей речи привез».

По утрам Аллилуева, как все, добиралась на Новую Басманную на трамвае из Кремля, откуда могла бы ехать на машине, и Хрущев не раз восхищался ее партийной скромностью. Все же он преувеличивал роль несчастной Аллилуевой в своей судьбе. Она покончила жизнь самоубийством в октябре 1932 года, и многие близкие ей люди, ненавидимые мужем только за дружбу с ней, были казнены или отправлены в лагеря. Если Сталин и обратил на него внимание, то благодаря его настоящему покровителю, Кагановичу, который познакомился с Никитой задолго до Надежды. Возможно, значение, придаваемое им своей дружбе с Аллилуевой, было попыткой избежать признания чувства долга перед человеком, с которым он потом жестоко не поладил.

Независимо от причин, по которым прадедушка преуменьшал роль Лазаря Моисеевича в своей судьбе, он действительно уважал и жалел Надежду, вспоминая ее до конца жизни. Когда ее дочь Светлана, уехав на похороны мужа в Индию, в 1967 году эмигрировала в США, он долго не хотел верить и сердился на мою маму, которая сообщила ему эту новость: «Вечно ты всякие диссидентские сплетни приносишь. Светланка не могла. Надина дочь никогда бы не предала родину». Он уже тогда вовсю слушал «вражеские голоса» – западное радио, которое глушил СССР, – не выходил без приемника на прогулку и особенно доверял английской Би-би-си. Когда радиостанция подтвердила новость о невозвращении Светланы, прадедушка извинился и сразу обвинил во всем КГБ – это они ее вынудили своим давлением. Потом он попенял Косыгину: «Дал бы Алексей Николаевич ей сразу паспорт, она бы сама через два года вернулась».

Положение секретаря райкома в Москве в начале 1930-х было нелегким, особенно такого центрального, как Бауманский (сейчас ему в какой-то степени соответствует Басманный). Район включал Маросейку, Покровку и простирался от площади Дзержинского до Курской. Его финансовый начальник и впоследствии министр финансов СССР Арсений Зверев описывал район так: «Около 11 тысяч строений. Население района насчитывало 360 тысяч… да еще примерно столько же ежедневно приезжало на работу из Подмосковья. Площадь района составляла лишь около 5 процентов столичной, но плотность населения была вдвое выше средней по городу в целом». Он также писал, что «стандарта не было. День на день никогда не приходился»²⁸.

Именно эта бесформенность бюрократической среды подходила активистскому стилю управления Хрущева. Гигантские задачи промышленного развития осуществлялись без всякой инфраструктуры, и это позволяло ему вмешиваться во все и вся в пределах его новой городской вотчины.

Прабабушка, которая к тому времени тоже переехала в Москву, ежедневно записывала проблемы, с которыми сталкивался ее муж. Так она могла «лучше делать работу агитатора при общении с рядовыми членами партии, ведь в районе были десятки тысяч коммунистов». Она сохранила эти записки до начала 1980-х и показала мне. На десяти аккуратных тетрадных листках в клеточку острым убористым почерком по дням и пунктам были перечислены пожелания людей и план действий райкома: увеличить количество вагонов на 39 маршруте трамвая (он шел через Воронцово Поле, Сретенский бульвар и Покровские Ворота); развивать другие маршруты; построить детскую площадку на Чистых Прудах; расширить систему школ фабрично-заводского ученичества (ФЗУ); открыть продовольственные лавки и т. д.

Хрущев не сидел на месте. Один день в кабинете принимал посетителей, а в другие ездил по району, проверял, как живут люди, решал, в какие дома провести отопление, газ и водопровод. В районе было много важных наркоматов, с которыми нужно было держать связь: тяжелой и легкой промышленности, снабжения, которым руководил Анастас Микоян, и других. Секретарь инспектировал тресты и предприятия, а его жена советовала больше внимания обращать на нужды жителей, например на недостаток парикмахерских. «Нужны были овощные базары, продовольственные палатки, не говоря уже о прачечных. На Яузу ходили стирать. Ведь все эти структуры могли приносить прибыль в районный бюджет. Тогда Никита Сергеевич сосредоточился на подвалах и первых этажах. Там нашлось место и под столовые, и под лавки, и даже под парикмахерские», – рассказывала прабабушка.

В Бауманском районе Хрущев пробыл всего шесть месяцев. Пока он усердно боролся там за открытие точек общепита, в другой части Москвы, в Краснопресненском районе, кипел скандал, подготавливая почву для его следующего повышения.

Со времен баррикадных боев на Пресне 1905 года эта партийная организация имела высокий авторитет. Она поставляла большинство кадров в секретариаты московских городского и областного комитетов партии, и репутация местных начальников должна была быть безупречной. Но в июле 1931 года партработника этого района Василия Козлова раскритиковали за проблемы в кооперативе «Коммунар» – плохую бухгалтерию, очереди, убыточность. Все это было результатом нехватки продовольствия в столице, но газеты приписывали их «право-оппортунистской практике»²⁹. Козлов, ставший «козлом отпущения» (без игры слов) из-за недостатка продуктов, подал в отставку.

Незадолго до этого Хрущева вызвали на заседание Московского городского партбюро. Председательствовавший Каганович попросил его рассказать о себе. В свежеотглаженной косоворотке Никита Сергеевич пришел заранее, чтобы произвести хорошее впечатление. Но выступил слабо, запинаясь от волнения. Это потом он научился часами говорить о чем угодно, а тогда столичная комиссия смущала этого глубокого провинциала своей важностью и серьезностью. Заведующая отделом секретариата парткомитета Горева после его выступления шепотом спросила коллегу: как можно поставить такого «простого» человека во главе московского райкома³⁰.

Оказалось, можно. Каганович уже решил назначить нужного ему Хрущева в Краснопресненский район. Отругав Гореву за снобизм, он организовал положительное голосование. Некоторые авторы ошибочно утверждают³¹, что тогда Хрущев сменил известного оппозиционера Мартемьяна Рютина. К тому времени Рютин, который был секретарем Краснопресненского райкома в 1925 году, боролся со Сталиным, уже занимая другие посты. Но само существование Рютина и его сторонников позволяло Кагановичу заявлять об «обострении классовой борьбы и раскрытии контрреволюционных организаций»³². Протеже «железного Лазаря» должен был очистить политически важную часть столицы от «рютинщины» с ее опасными антисталинскими идеями об ослаблении давления на деревню и прекращении репрессий.

Из своего кабинета на Большой Грузинской, 17, где располагался тогда райком Красной Пресни, Никита Сергеевич пытался обуздать новую лавину экономических проблем. Еды для людей не прибавлялось, несмотря на смену руководства в «Коммунаре», и он опять крутился. Занимался строительством общежитий для рабочих, уже тогда понимая, что нужны более экономичные варианты. Одновременно не дремала и идеологическая бдительность. Хрущев знал, зачем Каганович поставил его начальником в центр Москвы, и как горячие пирожки готовил резолюции, направленные против оппонентов генеральной линии партии³³.

В. И. Межлаук. Рисунок «М. Каганович поражает съезд спокойствием своего выступления, ввиду отсутствия возражений»

(нарком авиацион- ной промышленнос- ти Михаил Кага- нович, брат Лазаря)

1930-е

[РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 170. Л. 22]

В 1931 году в партийно-историческом журнале «Пролетарская революция» Сталин раскритиковал статью историка Анатолия Слуцкого, напечатанную за год до этого. Вождь обвинил Слуцкого в троцкизме за непонимание ленинских взглядов на немецких социал-демократов 1914 года³⁴. Историк жил на Красной Пресне, поэтому райкому пришлось реагировать резолюцией, в которой его разнесли за пропаганду троцкизма и за то, что он использует партийную печать как орудие контрреволюционной буржуазии. Райком хвалили за бдительность так громко, что Сталин не мог не заметить их рвения.

Одной из инициатив Хрущева была организация сталинского соревнования в октябре 1931 года. «Ударные бригады» работали на основе «прогрессивно-премиальной сдельной системы» – прогрессивки – и соревновались в энтузиазме, представляя контрпланы, еще более жесткие, чем официальные разнарядки. С Красной Пресни авральная эстафета перекинулась на всю Москву. Это детище Хрущева показало не только его верность вождю, но и умение решать проблемы. Система прогрессивки не была противовесом драконовским методам шоковой индустриализации, но у людей появились хотя бы минимальные экономические стимулы. Тогда вся Москва узнала об энергичном, напористом, неутомимом, с виду простом «тов. Хрущеве», как его называли столичные газеты, публиковавшие отчеты о его визитах на заводы и стройки.

Уже тогда тов. Хрущев обожал экспериментировать и рационализировать: за полгода на Красной Пресне 12 000 рабочих были организованы в 2000 новых ударных бригад, работающих на прогрессивке. Оплата труда за единицу продукции оставалась низкой, но, достигнув определенного уровня, рабочие могли получать премиальные.

В стране шло тотальное «закручивание гаек», вскоре закрепленное в жесточайшем трудовом законодательстве 1933 года: людям было запрещено увольняться; пропуск работы из-за родов жены или переезда на новую квартиру считался прогулом. Требовалась недюжинная изворотливость, чтобы руководить в обстановке, когда любая погрешность могла стать криминалом.

Непросто Никите Сергеевичу приходилось и дома. В 1932 году после семи классов школы 16-летний Леонид вступил в комсомол и поступил в Московское фабрично-заводское училище при 1-м заводе им. Авиахима на улицах Ямского Поля. К социализму он относился без должного энтузиазма – по рассказам недовольной Нины Петровны, из-за влияния на него любимой бабушки Ксении, которая считала, что от революции много горя, – но тут вдруг пошел по пролетарским стопам отца. Тот был счастлив. Впрочем, для младшего Хрущева это был практический шаг к его мечте стать летчиком. А пока он учился паять крылья и моторы. Однажды утром он обнаружил утечку масла на своем станке, хотя накануне оставил его в порядке. Жалобы начальнику ни к чему не привели. Уже тогда на предприятиях распространилось правило, что вину за неисправное оборудование без разбора валили на сотрудников. Обвинили и Леонида. Разгорелся скандал: он отказывался признавать вину и требовал разбирательства. Юному комсомольцу объявили выговор, а сочувствующие друзья, чтобы успокоить и развеять, повели в пивную. Ночью Леня пришел домой сильно навеселе. Непьющий отец был вне себя от возмущения, а сын в ответ обвинял отца в ханжестве и ругал советскую власть за вранье и эксплуатацию. Тетя Юля-большая говорила, что это было их первое громкое политические столкновение. Наутро Леня протрезвел и извинился, но тот «ужасный вечер во многом определил их напряженные отношения в будущем», – вспоминала она.

В январе 1932 года XIII районная партийная конференция и центральные газеты отмечали большевистский подъем в работе райкома «под руководством товарища Хрущева»³⁵. А его преобразовательские планы выходили за пределы района: как улучшить жилищное строительство и строительство вообще – мелкие тресты надо укрупнить в организации; как создать небольшие электростанции в угольном бассейне Московской области, чтобы электроэнергия производилась на местах, – и воздух чище, и экономия на транспортировке. Все это под неустанным надзором партии за каждым советским трудящимся³⁶.

Неудивительно, что к концу месяца он стал вторым секретарем горкома партии, то есть вторым человеком в Москве после Кагановича, который в это время занимал целых три должности: секретаря ЦК и первого секретаря московских обкома и горкома. На Москву времени у Лазаря Моисеевича оставалось мало, и он делегировал повседневное управление МК и МГК своим заместителям – Кузьме Рындину в МК и Никите Хрущеву в МГК.

Шахтер из Донбасса не разочаровал, и в январе 1934 года Каганович, сосредоточившись на острых транспортных проблемах страны, окончательно передал МГК в его ведение. А в феврале на XVII съезде партии Хрущева избрали в ЦК, и он впервые выступил перед коммунистами всего СССР³⁷. Удачный момент для дебюта: XVII съезд стал известен как «Съезд победителей», отпраздновавший победу Сталина над недругами и антагонистами.

В начале 1935-го «железный Лазарь», которого его донбасский протеже не раз прославлял за превращение московской промышленности из «ситцевой» в индустриальную, возглавил Наркомат путей сообщения СССР. А его верный помощник, бывший крестьянин из Калиновки с полусредним образованием, в 40 лет оказался во главе не только столицы, но и всей Московской области.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Тов. Попов:

Московской партийной организацией долгое время руководил один из лучших учеников великого Сталина – Никита Сергеевич Хрущев (бурные аплодисменты), который воспитывал московских большевиков в духе безграничной преданности нашей родине, нашему Центральному Комитету и нашему вождю – т. Сталину. (Бурные, долго не смолкающие аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 435.

Она занимала гигантскую территорию – и Калужская, и Тульская, и Рязанская области тогда были ее частью, а Хрущев, уже в комфортабельном автомобиле, но, как и раньше, без устали, колесил по всей подотчетной ему местности. Он ходил по полям с председателями колхозов, навещал рабочих на заводах и стройках и практически с нуля создавал хлебопекарную промышленность.

Но, даже став большим начальником, он держал свои старые слесарные инструменты в аккуратном черном чемоданчике в спальне.

Прабабушка говорила, что ненужные инструменты занимают место, но он хранил эти вещи как знаки своего пролетарского прошлого, не верил, что его рабочая карьера окончена навсегда, и шутил: «чтобы не зазнаваться». «Но он зазнавался», – признавалась она.

В то время с женой и детьми он переехал в пятикомнатную квартиру на пятом этаже 1-го дома Советов, Дома правительства по адресу: улица Серафимовича, 2, на Берсеневской набережной. В этом мрачном сером 11-этажном здании с видом на Кремль квартировала политическая элита. Хрущев далеко ушел от времен студенчества в Промакадемии, когда семья из пяти человек занимала две комнаты в противоположных концах длинного коридора в полуразрушенном общежитии на Покровке.

Рада вспоминала, как в этом общежитии «в разных концах коридора в одной комнате жили папа с мамой, в другой – дети, маленькая я и мои сводные сестра и брат, Юля и Леня. Мама все время ко мне бегала, и это было смешно и драматично. Комната оказалась зараженной клопами. Мама поставила под ножки кровати миски с водой, чтобы они не забирались на кровать. Клопы поднимались на потолок и падали оттуда вниз. Юлю-большую тошнило от отвращения, а школьник Леня, наоборот, радовался. Он приводил со двора мальчишек, и те на спор давили клопов, кто больше убьет. Мама не знала, как с ним справиться».

В Петрово-Марьинке Хрущевы уже жили лучше многих, но в этом доме, во всех его 24 огромных подъездах, царила несоветская роскошь. Квартиры по пять, десять комнат с высокими потолками, красивым паркетом, ванной, горячей водой и газовыми плитами считались наградой за преданность партии и делу революции. В доме были свой магазин, парикмахерская, поликлиника, почта, телеграф, столовая и прачечная.

Ксения Ивановна и Сергей Никанорович тоже переехали в Москву. Трудолюбивый Сергей без дела не сидел: через двор носил Раду на спине в садик, который находился в другом подъезде, ездил на трамвае в продуктовый распределитель по карточкам в Комсомольский переулок (сейчас Большой Златоустинский), слесарил немного, пользуясь инструментами из чемоданчика сына. Соседям иногда нужно было что-нибудь припаять или приделать. Образ жизни привилегированных классов, даже министров и членов Политбюро, тогда был вполне простым. Невероятным открытием для него стало то, что после работы руки можно просто вымыть «водой из стены». Тетя Рада вспоминала, как первые несколько дней он открывал кран «раз 20 в день, не верил в это чудо».

Ксения Ивановна больше всех радовалась новому положению сына. Она считала, что свою энергичность и острый ум он унаследовал от нее. Она выносила табуретку, сидела у подъезда в своей любимой сборчатой юбке и хвасталась прохожим: «Мой сын – царь, начальник Москвы». Ирина – Ариша, как называли ее дома, ее младшая дочь, полагала, что начало слухам об аристократическом происхождении Никиты, возможно, положила сама Ксения, приукрашивая версию о рождении сына. Сам секретарь Московского горкома такого сидения не одобрял, но остановить мать не мог.

Нина Петровна, наоборот, скрывала, что ее муж руководил столицей. С 1931 года она занимала важную должность секретаря «партийного кабинета политического просвещения», руководила отделом агитации и пропаганды на ведущем Московском электроламповом заводе в районе Автозаводской. Она вспоминала: «Парторганизацию на заводе составляли около 3000 коммунистов, завод работал в три смены, у меня работы было очень много – уходила из дома в 8 часов, а возвращалась позже 10 часов вечера».

У завода были подшефные луга, которые из года в год весной топтала военная конница. Однажды секретарь парткома тов. Юров позвонил секретарю МК, чтобы тот разобрался. К его невероятному потрясению, к телефону подошла его подчиненная тов. Кухарчук. «Ты что там делаешь?» – «Живу. С мужем тов. Хрущевым», – невозмутимо ответила она. После рождения сына Сергея в 1935 году прабабушка ушла с работы, но продолжала читать лекции по истории партии в местном райкоме. Младшая дочь Елена родилась в 1937 году.

Прабабушкин отказ от карьеры – она потом мне рассказывала, что много лет чувствовала себя «рыбой, выброшенной из воды», – совпал с официальным поворотом политики от суфражизма к семье. После смерти жены Надежды Иосиф Виссарионович еще больше уверился, что роль женщины – не в партийной, а в традиционной ячейке. И жен партаппаратчиков стали негласно «поворачивать к их исконным обязанностям»³⁸.

Сын Леонид тоже осложнял Нине Петровне жизнь. В 17 лет он стал отцом. Высокий, худощавый, с неукротимым нравом и привлекательной внешностью, унаследованной от матери Ефросиньи, Леонид познакомился с Эсфирью Этингер у общих друзей. После рождения их сына Юрия в 1935 году молодая женщина – она была на пять лет его старше – надеялась, что юноша решится на брак. Ее отец тоже настаивал на женитьбе. Однако старший Хрущев был непреклонен: его сын слишком молод, чтобы заводить семью. Конечно, он был готов дать новорожденному свою фамилию и поддержать его материально, но об официальных отношениях не могло быть и речи. Молодые люди так и не поженились. Под давлением отца Леонид разорвал эту связь. Бесконечные выходки бунтующего против коммунизма сына были для Хрущева постоянной головной болью.

Работая в столице на виду у высших руководителей страны, он не мог позволить себе запятнать репутацию. «В Москве мы находимся под ежедневным руководством нашего Центрального Комитета… По всем вопросам, над которыми работает горком партии… у нас есть личные указания нашего любимого вождя товарища Сталина», – отмечал он в речи 1934 года³⁹.

Сталин к нему тогда благоволил, и не только через Кагановича. Вместе с Николаем Булганиным, председателем исполкома Моссовета, Хрущев бывал у вождя дома. Булганин и Хрущев подружились еще в бытность Булганина директором Электролампового завода, когда тот взял на работу Нину Петровну. Иосифу Виссарионовичу нравилось принимать этих друзей вместе, они дополняли друг друга: один высокий, с аристократическими усами и приятной бородкой, другой – лысоватый активный простак Микита, влюбленно смотрящий на хозяина. Хрущев «был буквально… очарован… его [Сталина] предупредительностью, его заботой, его обаятельностью и, честно, восхищался им»⁴⁰.

Вождь мечтал сделать из Москвы мировую столицу. Июньский пленум ЦК 1931 года принял резолюцию о превращении ее в образцовый социалистический город, а в 1935-м появился Генеральный план реконструкции, который включал масштабную стройку заводов и жилых домов, канализации, расширение старых улиц и закладку новых. На улице Горького (сейчас Тверская) даже начали двигать здания, чтобы освободить место для центральных магистралей. Передвижение домов в 1930-е годы было одним из символов времени. План реконструкции предусматривал радикальное решение: все мешающее прогрессу надо снести, хотя некоторые дома, включая Моссовет, удалось спасти, переместив вглубь улиц.

В те годы Москва потеряла большую часть своей лучшей дореволюционной архитектуры. Были уничтожены бульвары и разрушено множество церквей, в том числе храм Христа Спасителя. Его золотые купола и соборы монастырей Кремля рухнули еще до Никиты Сергеевича, но в последующие шесть лет работы в столице он тоже приложил руку к разрушению старого города.

Хрущев не извинялся. Он настаивал, что, «перекраивая Москву, мы не должны бояться снести дерево, небольшую церковь или какой-нибудь собор»⁴¹; насмехался: «Некоторые большевики плакали на пленуме ЦК: „Что вы рушите!..“ Эти плачущие большевики, пусть и старые, напоминают героев „Вишневого сада“… Нельзя жертвовать интересами всего города в угоду людям, живущим с этим мусором»⁴².

Драконовские методы ему были не по душе – обычная дилемма Хрущева: он сомневался в правильности рубки деревьев и сноса церквей, но система, которой он подчинялся, требовала радикальных действий. Когда однажды, набравшись храбрости, он сказал Сталину, что москвичи возражают против уничтожения старинных зданий, вождь ответил: «Тогда взрывайте ночью»⁴³. После такого напутствия Хрущев больше не боялся самостоятельно решать, что разрушить, и в пору его правления в СССР старина – особенно церкви – пострадала не меньше, чем в Москве 1930-х.

Между тем на окраинах аврально возводились десятки крупных заводов, таких как Куйбышевский электротехнический, одно из детищ Кагановича, оборудование для которого поступало из Европы и США, закупленное, кстати, и на водочные деньги. Для этих огромных проектов рыли котлованы, воздвигали стены, и сюда в поисках работы стекались толпы крестьян, бегущих от насильственной коллективизации.

Еще одно детище Кагановича, канал Москва – Волга, должен был решить проблему водоснабжения в перенаселенной столице; он создавался силами заключенных под контролем НКВД, тогда возглавляемым Генрихом Ягодой. Вот что записал в дневнике один из его строителей: «Грандиозная стройка. Вчера видел панораму работ. Параллельно железнодорожному пути тянутся бесконечные людские муравейники: заключенные искупают свои вины и „перековывают“ свои души. Сейчас еще неясны контуры грядущего канала… Но чувствуется, что совершается нечто громадное, великое, – и вот этот канал предстает символом всей нашей страны в ее теперешнем состоянии. Скажут: копай, такой-сякой, умри, а копай! И буду копать, и помру без единого звука ропота»⁴⁴.

Всех этих людей, добровольно или принудительно задействованных в коммунистических «стройках века», надо было кормить, и Хрущев старался решить вопрос производства продовольствия.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Toв. Черноусов:

Тщательно расследовав причины срыва снабжения овощами Москвы, Центральный Комитет партии установил, что это было не случайно… Это оказалось делом рук злейших врагов, пробравшихся к руководству московской парторганизацией, сознательно организовавших срыв снабжения трудящихся красной столицы. Эти отбросы человечества пытались вызвать недовольство среди населения, озлобить его против Советской власти. Не удалось им сделать своего гнусного, грязного дела: железной рукой враги были выкорчеваны с корнем. Для того чтобы быстро ликвидировать последствия вражеской работы и выправить дело снабжения столицы овощами, Центральным Комитетом был временно послан в московскую парторганизацию один из лучших сталинцев, прекрасный организатор, наш москвич – Никита Сергеевич Хрущев. (Аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 537.

Сравнительно сытно поесть тогда можно было только в общественных и заводских столовых. Ведь средняя месячная норма выдачи мяса рабочим была всего один килограмм. Впрочем, этот минимум карточная система могла обеспечить далеко не всегда, и говядину тогда с успехом заменила крольчатина. В 1932 году вышло постановление Политбюро «О развитии кролиководства в промышленных районах», а газеты писали о начале очередного соцсоревнования: по разведению кроликов, во-первых, из-за меха – их можно было подделать и под котика, и под горностая, а во-вторых, из-за мяса, для «снабжения новыми дополнительными мясными ресурсами»⁴⁵. В Москве кролиководство было организовано на 100 предприятиях, от металлургического завода «Серп и молот» до швейных комбинатов, конфетных фабрик и издательств газет «Правда» и «Известия».

Прабабушкин завод был одним из лидеров в кроликоразведении – они за границей покупали самые ходовые породы животных и, как передовое предприятие, вообще пропагандировали «новые пищевые продукты». Среди креативных новшеств появились соевое молоко и молочный квас, дельфиновые балык и грудинка. Объявления об этом висели в столовой Электролампового завода, и люди ели, с удовольствием даже, вспоминала она.

Были сомневающиеся и недовольные, но «все это было экспериментом по созданию нового человечества», объясняла она им. Слушая ее, я вспомнила молоденькую Лизу Калачеву из «Двенадцати стульев», ее отвращение к фальшивому зайцу и морковным сосискам. «Одна девчушечка, не помню из какого цеха, прибежала, плачет, мне дельфина жалко, – продолжала прабабушка. – Я говорю, он не настоящий, у нас обработка продуктов вперед ушла; как маргарин, дельфин искусственный. Я не знала, настоящий или нет, но объяснять надо, а то мы совсем без работников останемся. Кто от голода сляжет, кто от недовольства сбежит».

В помощь обеспечению продовольствием шли и грибы. У Электролампового завода была грибная ферма, куда Нина Петровна выводила своих подопечных на субботники. А вот что о том времени рассказывала мне Юля-большая. Деревенский Хрущев хорошо знал, где какие особи растут, какие на пеньках, какие около березок или на пепелище. Юля, которая училась в ФЗУ при Московском рентгеновском заводе на площади Баумана (сейчас – Елоховская площадь), где осталась работать лаборанткой, ездила с отцом в Подмосковье, чтобы потом собранные грибы в подвалах выращивать. «Папа на машине впереди, мы на грузовике; выгрузились, и он повел нашу бригаду в лесок, показывал разницу между ядовитыми и неядовитыми. „Главное для нас – это опята, лисички и сморчки. Они в канавках хорошо приживаются. Мы их и пересадим на московские окраины“, – говорил он».

На заводе дивились, что начальник Москвы в матерчатой кепке и с палкой из ореха, которую он там на месте выстругал, самолично решает проблемы столичного питания. Тетя Юля вспоминала, как ей «подружки очень завидовали. За грибами даже Леня с нами ездил – он тогда учился в школе пилотов в Балашове Саратовской области, но оказался в Москве и присоединился, а ведь он с раннего детства ничего не хотел делать на благо государства. Но грибы папа собирал весело».

«Потом, когда грибы прижились, Никите Сергеевичу со многих заводов огромные корзины приносили, – добавляла к Юлиному рассказу прабабушка. – Но я обратно отправляла, у нас-то еда была».

По словам Рады, все годы жизни в Доме правительства бабушка Ксения Ивановна строго следила, что было у Хрущевых на столе, а что у других. Из-за грыжи много ходить ей было трудно, но иногда, доковыляв до окрестных лавок в Замоскворечье, она приносила домой информацию. Вечером за ужином говорила: «Никитка, в Старомонетном переулке хлеб плохой продают, кислый, сырой, да еще тряпками набитый. Дворничиха Мария при бывшей церкви (наверное, храм Святого Николая в Толмачевском переулке) ищет внучку брюки, не может достать. Очереди всюду, хотя масло, крупу и консервы отпускают. А вот фруктов вообще нет, и из-за молока в молочных люди чуть не дерутся. Это ты, Никитка, недосмотрел».

Московский начальник организовывал городское хозяйство, электроэнергию для предприятий Москвы, надстраивал малоэтажные здания, чтобы увеличить жилплощадь, даже городскими туалетами занимался. «Товарищ Хрущев, – сказал однажды Иосиф Виссарионович по телефону, – до меня дошли такие слухи: ты допустил, что в Москве плохо с общественными уборными. Похоже, что люди отчаянно ищут и не находят места, где облегчиться… Это создает неудобство гражданам. Поговори об этом с Булганиным, и вместе сделайте что-нибудь, чтобы улучшить положение»⁴⁶. Сталина вряд ли волновали москвичи, но ему пожаловались иностранные делегации, посетившие столицу на праздник Первомая.

Помимо туалетов, молодого сталинца продолжала беспокоить работа общественных бань и прачечных. Стирали долго, а белье возвращалось потертым и полинявшим. Не зря в 1959 году уже первый секретарь Хрущев вернулся из Америки с индустриальной стиральной машиной и химчисткой – если ему что-то западало в голову, он уже с этой идеей не расставался.

Прабабушка рассказывала про первый советский троллейбус, который Никита Сергеевич пустил по Москве. В 1933-м, еще заместителем, он согласовал этот вопрос с Лазарем Моисеевичем, но после испытаний тот сказал, пускать не нужно, будет срываться с проводов. Хрущев настоял, и троллейбусы пошли. Они были тише автобусов, меньше загрязняли воздух, что тогда выгодно отличало Москву от других столиц мира.

А когда закупали на Западе буровые машины для Московского метрополитена, купили в Англии двухэтажный красный троллейбус. Его Хрущев пустил по главной улице Горького: «радует глаз и экономно, народу больше помещается». Они ездили несколько лет, а на верхней площадке даже можно было курить. «Все хотели туда, а нижние пассажиры жаловались», – вспоминала прабабушка. Прослышав про эти троллейбусы, Сталин захотел посмотреть, а посмотрев, распорядился отправить на слом: «Микита в Москве на улицах устроил цирк. За троллейбусом бегают все дети, взрослые и старики, а попасть в него не могут. Он перевернется, а нам отвечать». Такого очевидного буржуазного заимствования вождь, видимо, не хотел. А Хрущев дома сказал: «Мы бы потом сами таких наделали, и всем выгода. Зачем разрушать?»

К. И. Хрущева и внук Сережа, С. Н. Хрущев, в Доме на Набережной

1938

[Семейный архив автора]

Самым грандиозным проектом было строительство Московского метро. Первые экспериментальные пути были проложены в декабре 1931 года, но основательно работы начались только в 1934-м. Открытие первой ветки планировалось к 7 ноября, поэтому строительство шло ускоренными темпами, так как «лучшее в мире метро» должно было продемонстрировать сверхчеловеческие возможности советской системы – и как средство передвижения, и как шедевр подземного зодчества. Сегодня трудно себе представить контраст между великолепием публичных сооружений и убогими условиями жизни обычных граждан – люди ютились в подвалах или теснились в коммунальных квартирах, где, как в песне Высоцкого, «все жили вровень, скромно так: система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная».

На станциях первой и второй линий – от «Сокольников» до «Парка культуры», с ответвлением на «Смоленскую» – было больше мрамора, чем во всех царских дворцах России, вместе взятых. Формула социалистической утопии из известного «Авиамарша» 1920-х годов – «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», – была больше, чем лозунг, но от одной мысли о человеческих потерях ради таких достижений бросает в дрожь. Экономические затраты тоже были ошеломляющими: в 1934 году строительство стоило около 350 миллионов рублей по сравнению с 300 миллионами, потраченными на производство товаров народного потребления за первую пятилетку на всю страну⁴⁷.

Двухэтажный троллейбус на улицах Москвы

Середина 1930-х

[Из открытых источников]

Хрущев, которого привлекли к проекту как бывшего горняка, позже признавался, что вначале они смутно представляли себе создание метро. Из-за авральных сроков московский секретарь все время проводил на Метрострое, как в юности, пропадая под землей: «Ходил в горком и из горкома через шахты. Утром спускался в шахту поблизости от того места, где я жил, и выходил из шахты возле здания горкома. Трудно даже описать, насколько напряженно мы работали. До предела урезали время на сон»⁴⁸.

Он предложил прислушаться к инженерам и использовать горизонтальные туннели со сжатым воздухом, что сильно улучшило условия труда⁴⁹, так, во всяком случае, писали по следам строительства в 1930-е годы. У Хрущева был талант: когда он узнавал о новом методе работы, техническом или научном открытии, он загорался и сразу начинал искать пути применения на практике – коммунистический утопист и менеджер в одном лице.

Л. М. Каганович и Н. С. Хрущев в шахте метро с рабочими

1930-е

[Из открытых источников]

Тогда в центре Москвы черными пастями зияли разрытые шахты. На Арбате тоннели копали открытым – «немецким» – способом. Это было опасно – прохожие падали, разбивались, ломали ноги. Молодой инженер Вениамин Маковский, почувствовав в Хрущеве союзника, убедил его ввести траншейный – «английский» – метод, добавив, что станции глубокого заложения можно будет использовать как бомбоубежища. Он же предложил для спуска под землю задействовать эскалаторы, хотя руководитель Метростроя Павел Ротерт настаивал на лифтах. Хрущев и Каганович поддержали Маковского, преодолев сопротивление других, – англичанам доверяли еще меньше, чем немцам. Вопрос обсуждали на Политбюро, и победил туннельный метод, не в последнюю очередь из-за аргумента про бомбоубежища.

Стремясь уложиться в срок до ноябрьских праздников, Хрущев не жалел ни себя, ни подчиненных. Рабочих заставляли работать до пяти смен подряд. Они проводили под землей по 11 часов, что в три раза превышало норму. Несчастные случаи исчислялись сотнями, и даже в отчетах, написанных в доблестную эпоху создания метро, их не могли игнорировать. Но истории о подземных катастрофах и жертвах пожаров, наводнений и кессонной болезни только усиливали чувство героизма от этого свершения⁵⁰.

Когда-то рабочий-революционер Хрущев в донецких шахтах боролся за человеческие условия труда, теперь начальник города коммунист Хрущев оправдывал нечеловеческие условия революционной необходимостью. Но не все в «разношерстной толпе» рабочих хотели терпеть лишения ради светлого будущего, и на стройку прислали военных для наведения порядка и чекистов для усмирения непокорных⁵¹. Первую линию метрополитена удалось запустить только в мае 1935 года, что тоже было невероятным достижением. Хрущев получил свой первый орден Ленина. Его хвалили почти наравне с Кагановичем, в честь которого тогда назвали Московский метрополитен.

По воспоминаниям Гонтаря, уже зазнававшийся Никита Сергеевич в какой-то степени приписывал себе заслуги «железного Лазаря», даже считал себя более важным строителем Московского метро. Говорит Хрущев: «Ко мне напросилась делегация из одного московского завода. Вошли, положили на стол тысячи подписей с просьбой дать Московскому метро имя Кагановича. Я растерялся и сказал, подписать не имею права, но за. Я не знал, как на это среагирует великий Сталин. Хотя в это время Каганович у него пользовался успехом. За обедом Сталин сказал: „Никита, мы тебе первому дали орден Ленина. Ко мне обратились рабочие Москвы с просьбой дать метро имя Кагановича“. – „Конечно, нужно дать“. Кроме того, ко мне просочились секретные материалы, что этот вопрос был решен».

Московский голова не только индустриализацией занимался, но и сельскому хозяйству время уделял, проявляя свою раннюю страсть к укрупнениям, разделениям и преобразованиям. Нецелесообразно внедрять необходимые технологии в местных колхозах по мелочам, считал он. Со свойственной ему стремительностью Хрущев распорядился объединить 3800 мелких хозяйств в более крупные, сократив количество вдвое. Результаты такой реорганизации сработали не везде, но объединение колхозов было идеей, к которой он вернется в последующие годы⁵².

В эти напряженные 1930-е заботы Хрущева не ограничивались продовольствием, промышленностью и сельским хозяйством. В те времена в результате регулярных чисток из партии уже изгнали десятки тысяч коммунистов, арестовали тысячи, но в 1935 году оказалось, что московская организация отстает в партийной бдительности. После строгой критики⁵³ Хрущев, который до этого больше говорил про наказания, чем исполнял, резко увеличил число разбирательств⁵⁴. В марте 1937 года его опять критиковали уже за другую крайность – за слишком активное вычищение партийцев. Никита Сергеевич защищал свои решения, объяснив их указами сверху, но сразу снизил проценты чисток⁵⁵, признавшись позже, что сделал это «к своему огромному облегчению».

Доклад Н. И. Ежова «Итоги проверки партийных документов» на пленуме ЦК ВКП(б)

21–25 декабря 1934

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 561. Л. 64, 66]

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Л. М. Каганович (с 1953 – первый зам. председателя Совета министров СССР, с 1952 – член Президиума ЦК КПСС, в 1955–1956 – председатель Государственного комитета Сов-мина СССР по вопросам труда и заработной платы, в 1957 снят со всех постов, в 1961 исключен из КПСС):

Товарищи, прошу не истолковать эти мои последние общие выраженные мысли как желание подменить ими конкретные, частные ошибки. Здесь добавлю, что подобные ошибки допускал, например, и Хрущев. Ведь большинство руководящих работников, члены бюро Московского комитета партии, районов и Моссовета, которые при руководстве Кагановича, когда он был секретарем МК, работали и здравствовали, были арестованы при руководстве МК Н. Хрущевым. Или, например, товарищи Микоян и Шверник. Ведь и они посылали в МГБ свои письма о согласии на арест не просто руководящих работников, но и членов Коллегии и своих замов, а иногда не просто о согласии, но и с просьбой арестовать, учитывая материалы МГБ, обвиняющие их.

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 2003. С. 623.

На заседании Центрального комитета в феврале 1937 года его ругали и за растущий «культ» собственной личности. Яков Яковлев, член Центральной контрольной комиссии, раскритиковал тщеславный стиль партийной работы, когда подхалимы «к каждому факту повторяют… что в Москве происходит хорошего и разумного, происходит только „по инициативе… Никиты Сергеевича“»⁵⁶. Тот попытался отшутиться: дело не в похвалах подчиненных, а в том, что его называют менее формально по имени-отчеству, что неуместно «при обращении или ссылке на партийных руководителей… С этим надо бороться, и критика Якова Аркадьевича… правильная. Извините, т. Яковлев, я назвал вас Яковом Аркадьевичем»⁵⁷.

В зале смеялись. Кто-то попробовал вернуть Хрущева к его мини-культу, и он пообещал, что постарается меньше обращать внимания на комплименты. Через несколько месяцев на Московской партийной конференции он ругал себя за то, что поощрил атмосферу самовосхваления: «шумные овации должны быть выжжены каленым железом»⁵⁸. Это была особенность его характера – совершая политические проколы, он каялся, искренне и сразу, хотя с годами становился все более падок на лесть.

В 1934 году, когда Хрущев вошел в состав ЦК, сталинисты, подавив остальные фракции, сами пока делились на умеренных и радикальных. Главным предметом споров была экономическая политика. Должна ли вторая пятилетка быть такой же нещадной, как первая? На XVII съезде партии, «Съезде победителей», Вячеслав Молотов, сменивший опального Рыкова на посту председателя Совета народных комиссаров, настаивал на авральных темпах. Нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе был против, и на съезде участники стали свидетелями необычного зрелища – открытого разногласия между членами Политбюро⁵⁹.

Из речи Я. А. Яковлева на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г.

4 марта 1937

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Ч. 3. Л. 20]

Из речи Н. С. Хрущева на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г.

5 марта 1937

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Ч. 3. Л. 34 об.]

Хрущев был сторонником радикального Молотова. Во-первых, Вячеслав Михайлович был давним соратником Сталина; во-вторых, он сам считал, что любых поставленных партией задач можно достичь независимо от «объективных условий». Главное, чтобы были необходимый энтузиазм, энергичное руководство и правильная организация работы⁶⁰.

Несмотря на разногласия, в начале 1934 года политика казалась примирительной: многие побежденные оппозиционеры остались в ЦК, а сам Сталин заявил, что «воевать больше не с кем»⁶¹. Все изменилось 1 декабря 1934 года – недовольный большевик Леонид Николаев убил популярного первого секретаря Ленинградского обкома Сергея Кирова, в котором многие видели кремлевскую альтернативу.

Уже после ХХ съезда за ужином дома как-то зашел разговор о Кирове, вспоминала мама. В гостях был Анастас Микоян (он очень часто заходил), который хорошо знал ленинградца. Она спросила, правда ли тот был так популярен, как сейчас говорят. Микоян ответил: «На заседаниях Президиума при Сталине Сергей Миронович всегда молчал, не хотел вождя раздражать. Но когда Сталина не было, был превосходный оратор. В 1922 году его послали в Поволжье для встречи с голодающими и поднятия их духа. Он там так говорил, что аудитория слушала, затаив дыхание, забыли и о хлебе, и о голоде. Конечно, Сталин его опасался, он мог убедить кого угодно в чем угодно».

Убийство Кирова стало поводом для показательных процессов над оппозиционерами. Прямая роль вождя в смерти ленинградца до сих пор полностью не доказана, хотя вопросов много. Почему третий этаж Смольного, где застрелили Кирова, был закрыт для публики? Почему его телохранитель оказался далеко от начальника и на следующий день по дороге на допрос сам погиб в таинственной аварии? Почему Николаева, дважды задержанного в Смольном за владение оружием, отпускали без обвинений? Впрочем, большинство советских граждан уже тогда не сомневалось в том, кто стоял за убийством⁶². «Ах, огурчики да помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике!» – гуляла частушка по кухням и подворотням.

В. М. Молотов, И. В. Сталин и Н. С. Хрущев на Мавзолее

Середина 1930-х

[Семейный архив автора]

После этого события практически всех бывших оппозиционеров, их сторонников и вообще посторонних людей начали обвинять в покушениях на партийных лидеров, саботаже, шпионаже, ослаблении обороны государства и восстановлении капитализма в СССР⁶³. К середине 1930-х «охота на ведьм» стала государственной политикой. Когда Кремль призывал к большей бдительности в выявлении врагов партии и народа, Хрущев не отставал: «Сидит иногда человек, копошатся вокруг него враги, чуть ли не на ноги лезут, а он не замечает и пыжится, у меня, мол, в аппарате вредителей нет… Но это от глухоты, слепоты политической, от идиотской болезни – беспечности»⁶⁴.

Не отставал он и в восхвалении Сталина; на «Съезде победителей» он превозносил «гения-вождя» – термин, который до этого «Правда» применяла только к Марксу и Энгельсу⁶⁵. До XX съезда оставалось еще 20 лет. По мнению искусствоведа и историка коммунизма Георгия Куницына, именно такая искренняя вера спасла будущего могильщика генсека. Он воспринимался лояльным исполнителем, бойким горлопаном с небольшим образованием, неспособным плести собственные козни⁶⁶.

После 1936 года власть НКВД достигла апогея под руководством сменившего Ягоду наркома внутренних дел Николая Ежова, нового руководителя сталинской кампании по истреблению «врагов народа». Не выжил ни один главный оппозиционер 1920-х годов – ни Зиновьев, ни Каменев, ни Бухарин, ни Рыков. Молотов – с типичными для того правительства усами, в министерских очках-пенсне, твердокаменный, несгибаемый, каковым он останется до конца жизни, – тогда занимал должность главы правительства; он и возглавил чистку государственного экономического аппарата. Партийные начальники по всей стране были практически уничтожены; чиновники доносили на коллег в надежде защитить себя. Большой террор распространялся как пожар или эпидемия.

С августа 1937 по ноябрь 1938 года НКВД арестовал более полутора миллиона человек, из которых 1 345 000 были осуждены и почти 682 000 расстреляны. Казнили в среднем по полторы тысячи в день⁶⁷. От бывшей политической элиты не осталось и следа. Из почти двух тысяч делегатов «Съезда победителей» было расстреляно больше половины; только 59 из оставшихся в живых попали на XVIII съезд четыре года спустя. Из 139 членов ЦК и кандидатов, избранных на XVII съезде, 93 были арестованы и расстреляны; пятеро доведены до самоубийства⁶⁸.

В Доме правительства на Берсеневской набережной, где многие из этой элиты жили, в 1937–1938 годах стало обычным делом увидеть с утра опечатанную квартиру. Его просторные опустевшие коридоры теперь гулко и устрашающе отражали малейший звук.

Прабабушка Нина призналась мне, что так верила в партию, что в старых снимках вырезала лица посаженных и расстрелянных, уверенная, что они враги. Так она уничтожила фотографии с Валерием Межлауком, «который рисовал остроумнейшие партийные карикатуры и, как председатель плановой комиссии при Совете Народных Комиссаров, очень помогал Никите Сергеевичу в его работе в Москве».

Она вспоминала, как в 1970-х прочитала роман Юрия Трифонова «Дом на набережной» «на одном дыхании». Мама была знакома с Трифоновым, и прабабушка просила передать ему, что не согласна с его критикой режима, так как не сомневалась в правильности линии большевиков (мама сомневалась и не стала передавать). Но про аресты, говорила Нина Петровна, «все правда: соседи – у нас было арестовано около 800 человек – просто исчезали, и никто не подходил, не расспрашивал, не сочувствовал, не интересовался судьбой арестованного». Так сгинул и отец Трифонова, Валентин Андреевич, которого расстреляли в 1938 году. Эти исчезновения одновременно продвинули многих вперед. Арест на высоком уровне значил повышение в должности для подчиненных, так что был стимул «стучать» на начальство, а также доносить на соседей по хмурому, но престижному дому-гиганту – за квартиры.

К слову, многие из когда-то жившей там советской знати увековечены мемориальными досками на фасаде здания, но Хрущев не помянут. В недавнем разговоре с потомственным жителем этого дома, историком Анатолием Голубовским (его дедушка Борис Волин был соратником Ленина и начальником Главлита, главного цензурного органа Советов), мне пришлось до покраснения доказывать, что и мой прадедушка там жил. Как обычно, не вписывается он со своим слесарным сундучком и простецкими манерами в понимание элиты.

Хрущев, пока скромная фигура в большой политике, в чистках активно не участвовал, на показательных процессах 1937 года присутствовал редко, но и не самоустранялся. В те дни он громко заявлял, выступая перед многотысячным собранием: «Иуда-Троцкий и его банда… подняли свою злобную руку на товарища Сталина… Они подняли ее против всего лучшего, что есть у человечества, ибо товарищ Сталин – наша надежда, он маяк всего хорошего и прогрессивного в человечестве. Сталин – наше знамя! Сталин – это наша воля! Сталин – наша победа!»⁶⁹

Такая страстная риторика поощряла истерию внутри партии. Правда, когда ситуация выходила из-под контроля, Хрущев иногда старался исправить дело. На Московской партийной конференции 1937 года он по обыкновению накалялся – неразоблаченные шпионы и враги притворяются лучшими работниками и ждут удобного момента для вредительства. Он был так убедителен, что зал с криком пошел в атаку на нескольких уже утвержденных НКВД кандидатов в новый партийный комитет⁷⁰.

Одним из них был друг, а потом будущий соперник Георгий Маленков, начальник Управления кадров ЦК ВКП(б). Рассказывая свою биографию, Маленков упомянул, что сражался в Оренбурге во время Гражданской войны.

– А там были белые? – спросил голос из аудитории.

– Да, – ответил Маленков.

– Значит, он был с белыми, – набычился зал.

Хрущеву пришлось вмешаться: «Товарищи, я думаю, что такие вопросы могут ввести нас в замешательство. На территории Оренбурга были белые, но товарищ Маленков был не на их стороне»⁷¹.

По примеру «Ленинградского дела» после убийства Кирова – тогда помимо стрелявшего Николаева к суду заодно привлекли 13 зиновьевцев, приговоренных к расстрелу за участие в контрреволюционной организации «Ленинградский центр», – вождь собирался сфабриковать и «Московское». Был отработан список людей, и зловещий механизм закрутился. Сталин сообщил Хрущеву, что в преступлениях замешаны крупные партработники, и переслал список для согласования. Тот понимал, что означает возражение (это был опробованный метод генсека – вязать подельников кровью – поэтому на «расстрельных» списках всегда было еще несколько имен: Молотов, Каганович…), но он знал, что обвинения ложные. Как бы громко он ни клеймил «врагов», Хрущев часто старался защитить людей, с которыми работал. Он заверил Сталина, что большой опасности нет, и тот вскоре потерял интерес к «Московскому делу»⁷².

Московская партийная организация все равно не спаслась от репрессий. Только трое из 38 секретарей МК и МГК избежали террора⁷³. Сам Хрущев по большей части не выбирал жертв чистки; это было делом НКВД, но как глава Москвы он не противостоял борьбе против «антисоветских элементов» и участвовал в их наказании.

Р. Н. Аджубей, Н. С. Хрущев, Г. М. Маленков и другие в Москве

Середина 1930-х

[Семейный архив автора]

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

А. И. Микоян (в 1955–1964 – первый зам. председателя Совета министров, министр торговли СССР, в 1964–1965 – председатель Президиума Верховного Совета СССР):

Многое, что мне прочитали из американского издания мемуаров Хрущева, меня возмущает. Как можно говорить столько неправды? Зачем? Не понимаю и того, как он может говорить в этой книге: «Где они были при Зиновьеве, Бухарине и других?..» Это ведь, как бумеранг, бьет по нему самому, да еще сильнее, чем по нас. Мы были делегатами съездов, членами ЦК, я был секретарем крайкома. На пост наркома меня рекомендовал сам Каменев, подавший в отставку. Так я стал и кандидатом в члены Политбюро. Членом стал в 1935 г., после смерти Куйбышева, убийства Кирова, но до арестов членов Политбюро. А Хрущев ведь сделал карьеру в Москве за два-три года. Почему? Потому что всех пересажали. Ему помогла выдвинуться Аллилуева – она его знала по Промакадемии, где он активно боролся с оппозицией.

Микоян А. И. Так было. М., 2014. С. 369.

В августе 1937 года вступил в действие приказ Ежова № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов»⁷⁴. До середины 1938 года за 15 месяцев Большого террора были казнены сотни тысяч людей, и Хрущев, как и другие начальники по всей стране, запрашивал лимиты по первой и второй категориям: на расстрелы и аресты⁷⁵. В одном из документов, подписанных Хрущевым, по Москве и области предполагалось расстрелять 8500 человек и почти 30 000 отправить в лагеря⁷⁶. Но, вопреки распространенным сегодня мифам, увеличивать эти квоты он никогда не просил.

Более того, опасаясь репрессий, он признался Кагановичу, что сам когда-то любил Троцкого. Каганович посоветовал рассказать это Сталину, но тот, на удивление, проявил понимание – видимо, не видел серьезной опасности от провинциального поклонника. «Лучше расскажите, потому что если вы не расскажете, то кто-нибудь может привязаться, и потом завалят вас вопросами, а нас заявлениями»⁷⁷, – ответил Сталин. На партийной конференции Хрущев покаялся, пылко заверив своих слушателей, что с тех пор всегда сражался за генеральную линию. Он вспоминал, что дважды подвергался опасности сталинской «мясорубки». Вождь играл с ним, как кошка с мышкой, рассказывая о показаниях, данных против него, но в обоих случаях этим и закончилось.

Другу Хрущева, секретарю Калужского райкома Москвы Борису Трейвасу, повезло меньше. Они вместе работали в Бауманском районе, и на пенсии Никита Сергеевич вспоминал о бывшем сослуживце: «Трейвас очень хороший товарищ… Это был дружок Саши Безыменского. Они вместе были активными деятелями московской организации. Это был очень дельный, хороший человек… работал преданно, активно. Это был умный человек, и я был им очень доволен»⁷⁸. Но в апреле 1937-го Трейваса обвинили в выдаче партбилетов троцкистам. И уже через несколько дней после ареста сам Хрущев заклеймил его как «врага партии»⁷⁹, до пенсии постаравшись забыть все хорошее о «дельном» коммунисте Борисе Трейвасе.

По указанию Сталина секретари обкомов инспектировали чекистские тюрьмы в своей области, и во время инспекции Хрущев увидел бывшего товарища в тюрьме. Что он думал при этой встрече? Хотел помочь? Вместо этого он продолжал инспектировать тюрьмы и запрашивал квоты на наказания людей, которых потом узнавал среди заключенных. Он не мог помочь ни Трейвасу, ни кому-то еще. Никита Сергеевич хорошо знал возможности людей с Лубянки. Сестра жены Сталина, Анна Аллилуева-Реденс, была обвинена в шпионаже и шесть лет провела в ГУЛАГе. Близкие Сталину соратники – «всесоюзный староста», председатель Центрального исполнительного комитета Михаил Калинин, красный кавалерист Семен Буденный, Каганович и Молотов – не вступились за членов своих семей⁸⁰. Молотов целых четыре года до смерти Сталина не знал, где его жена Полина Жемчужина. Хрущев, кстати, на пенсии не раз вспоминал, что голосовал против исключения Жемчужиной из партии в 1948 году.

С Трейвасом Хрущева объединяла не только прошлая дружба, но и неожиданные семейные связи. В 1937 году Леонид опять влюбился и в сентябре скоропалительно расписался с племянницей падшего партийца, Розой, прелестной киноактрисой. Леонид был курсантом 3-й Объединенной школы пилотов и авиационных техников в Балашове, но учился без энтузиазма, с комсомольскими выговорами за плохую идейную подкованность и даже подозрениями в связи с троцкистами. Старший Хрущев не знал, что его больше огорчало – плохие оценки сына, обвинения того в троцкизме или многочисленные романы, и заставил Леонида сразу же расторгнуть брак.

По семейным преданиям (открыто в семье любовные истории Леонида не обсуждались), молодой человек привел новую жену домой, и отец, вернувшись вечером с работы, застал обнимавшихся молодоженов на диване. Хрущев, склонный к резким реакциям, выхватил из рук сына свидетельство о браке и разорвал.

О скандале стало известно в Москве, и слух о том, что моя мама может быть Розиной дочерью, муссируется и по сей день: еще в 2012 году, пока я не внесла исправление, это утверждение фигурировало в профиле Леонида Хрущева в Википедии. Почти 30 лет спустя, сразу после отставки Хрущева, говорили, что бедно одетая и все еще страдающая Роза обращалась в разные газеты с историей о том, как опальный премьер разрушил ее жизнь, будучи московским начальником, но история далеко не пошла – тогда его имя вообще стерли с газетных полос.

Курсант Л. Н. Хрущев

1936

[Семейный архив автора]

Историю описали только в 1990-х, с акцентом на бездушность Хрущева. Как будто то время вообще не разрушило бесчисленное количество жизней. Как будто Лаврентий Берия не приводил в ужас многих молодых москвичек своим вниманием. Впрочем, роман с Леонидом ни одной женщине не мог обещать долгого семейного счастья, а к 2000-м годам из него почти официально сделали предателя родины, чтобы еще больше унизить не вмещающегося в политические рамки отца.

А тогда, в 1937-м, Ариша – Ирина Сергеевна – вспоминала, что таким рассерженным она брата видела редко. Больше того, что сын женился на родственнице «врага народа», его возмущала «непутевость» Леонида – интерес к скоропалительному строительству семьи, а не коммунизма.

Американский историк Уильям Таубман в биографии Хрущева, которая получила Пулитцеровскую премию в США и считается библией хрущевских биографий в мире, пишет, что Никита Сергеевич был огорчен быстрой сменой любовных интересов сына, потому что сам был не прочь нарушить моральные устои⁸¹. Историк утверждает, что в промежутке между матерью Леонида Ефросиньей и мачехой Ниной у старшего Хрущева была еще одна жена – Маруся, чья фамилия почему-то «утрачена», хотя Таубман якобы получил эту информацию от родных этой фантомной «жены» в Калиновке. По его мнению, именно из-за Маруси Никита и Нина не регистрировали свой брак. Хотя мама, навестив эту курскую деревню в 2009 году, специально расспрашивала старожилов о Марусе. Никто про нее не знал, но рассказывали, что «девки Никиту любили; он хоть и малорослый был, но душевный».

Друг шахтерской юности Никиты Хрущева Иван Сенин, впоследствии первый заместитель председателя Совмина Украины, вспоминал, как они к девочкам ходили по очереди в одной шинели. Конечно, у молодого человека были романы и до Ефросиньи, и до Нины. Но неясно, почему женитьба на Марусе, даже если она была, означает отсутствие моральных устоев. Нюра Писарева, много рассказавшая о молодых годах Никиты, не упоминала третью жену; ни разу не обмолвилась о ней и словоохотливая Ксения Ивановна. После того как биографию Таубмана перевели на русский язык, я упорно убираю Марусю из Википедии, но так же усердно каждый раз ее кто-то добавляет.

Между тем чистки продолжались, и Хрущев со страхом ждал новостей о своих соратниках, вдруг ставших врагами. В 1937 году умер его отец, Сергей Никанорович. Он всегда покашливал, но никто не обращал внимания – многие шахтеры кашляют из-за угольной пыли, осевшей в легких. Оказалось, туберкулез. У сына даже не было времени переживать эту личную трагедию. Московский комитет уже «разоблачил» многих сотрудников, но Хрущеву все равно пеняли за «потерю бдительности». На совместном пленуме МК – MГК в 1938 году он заверял аудиторию, что «боролся [против врагов] изо всех сил»⁸², но потом вспоминал ужас от внезапного ареста его помощников: «Люди тонули бесследно, как в океане. Когда начались аресты руководителей партии, профсоюзов, военных товарищей, директоров заводов и фабрик, у меня лично были арестованы два моих помощника… Оба – исключительно честные и порядочные люди… Но на всех, кого арестовывали, давались „фактические материалы“, и я не имел возможности их опровергнуть, а только сам себя тогда ругал за то, что дал себя одурачить: близкие мне люди оказались врагами народа!»⁸³

Когда пик террора прошел, Хрущеву опять повезло – он оказался не в тюрьмах НКВД, а в Политбюро ЦК. Не было его и в Москве. В январе 1938 года он отправился в Киев руководить украинской партийной организацией и завершить чистку, начатую там Станиславом Косиором, которого теперь самого «вычистили».

Глава 3
Наместник Киева

Украинский народ с ненавистью относится к буржуазным националистам, ко всем этим подлым шпионам любченкам, хвылям, затонским и прочей нечисти. Эти изверги, отбросы человечества прокляты трудящимися Советской Украины. С помощью этих врагов украинского народа фашисты хотели закабалить Советскую Украину. Не вышло и не выйдет навеки. Успешным и победоносным разгромом фашистских агентов всех этих презренных троцкистов, бухаринцев и буржуазных националистов мы, прежде всего, обязаны лично нашему вождю, нашему великому Сталину.

Н. С. Хрущев. Выступление на XVIII съезде ВКП(б), 20 марта 1939 года

Эмиссар Сталина. Разгром украинского ЦК. Лично не казнил, но сторонним наблюдателем не был. Хрущев о голоде и голодоморе: «Мы не убиваем крестьян, мы им помогаем». Борьба с национализмом и осовечивание Западной Украины.

Граничащая с Западом Украина считалась оплотом внешней безопасности, и Кремль стремился «воссоединить» украинский и белорусский народы с русским, сделав их всех одинаково советскими⁸⁴. Опасность была и в том, что западная часть республики входила в состав «агрессивной» Польши, где Третий рейх обхаживал антисоветских украинских эмигрантов и «старорежимников» – помещиков, торговцев и священников.

Сомнения Москвы в надежности «братского народа» усугублялись тем фактом, что после десяти лет на Украине сам ее коммунистический начальник Косиор стал считаться подозрительно «обукраинившимся» и «укоренившимся».

Хрущев так описывает свое назначение: «В 1938 году вызывает меня Сталин и говорит: „Мы хотим послать Вас на Украину, чтобы Вы возглавили там партийную организацию“… Я стал отказываться, так как знал Украину и считал, что не справлюсь: слишком велика шапка, не по мне она»⁸⁵. Это не было ложной скромностью. В Москве в его подчинении было 3,8 миллиона человек, теперь в десять раз больше. Но вождь ответил лаконично: «Лучше русский Хрущев, чем поляк Косиор». Это назначение было частью кампании по централизации контроля над украинской партийной элитой.

Приехав в Киев, посланец Кремля вынужден был санкционировать обвинение Станислава Косиора и его брата Казимира в пособничестве Западу и руководстве «Польской организацией войсковой», продолжив уничтожение уже обескровленной КП(б)У. На заседании ЦК Украины, назначившем Хрущева исполняющим обязанности первого секретаря (официально его избрали через несколько месяцев), присутствовало всего 15 членов и четыре кандидата – все, что осталось от 102 человек, избранных в ЦК за семь месяцев до этого⁸⁶. Чистка не ослабевала до XIV съезда Украинской компартии в июне 1938-го. К тому времени были заменены все 12 областных первых секретарей⁸⁷. Сменились и командиры корпусов и дивизий после заявления командующего Киевским военным округом Семена Тимошенко, что в войсках выявлено 3000 врагов народа.

Хрущев стал кандидатом в члены Политбюро на январском пленуме ЦК 1938 года, который считался началом конца Большого террора. Так, во всяком случае, следовало из его секретного доклада в 1956 году. Его вступление в высший орган партии и переезд в Киев, казалось бы, были оторваны от кровавых эксцессов прошедших лет. Эта версия существовала долгие годы после XX съезда. Что и понятно – у разоблачителя Сталина руки не могут быть слишком в крови. Хотя приезд Хрущева на Украину действительно совпал со сменой акцентов в борьбе с «врагами народа». Страшные последствия репрессий оказались настолько очевидными, что по решению январского пленума ЦК ВКП(б) 1938 года началось исправление «перегибов». Кого-то восстановили в партии, кого-то освободили, но кровопролитие продолжалось.

Историк Олег Хлевнюк объясняет государственную необходимость такой политики наступлений и откатов: «Все начиналось с выдвижения центром (чаще всего Сталиным) целей кампании и распределения конкретных заданий. Затем происходила мобилизация аппарата на выполнение поставленных задач чрезвычайными методами, что предполагало широкое распространение „перегибов“. В результате кампания доводилась до уровня кризиса, в высшей точке которого определялись пределы отступления – преодоления „перегибов“. Отступление было задачей контркампании, своеобразного выхода из террора. На этом этапе репрессиям подвергались некоторые исполнители террора, превращенные в козлов отпущения»⁸⁸.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Тов. Бажан:

Руководимый большевиками, окруженный любовью и заботой великого Сталина (бурные, продолжительные аплодисменты), пославшего для руководства украинскими большевиками своего верного ученика и соратника – Никиту Сергеевича Хрущева (продолжительные аплодисменты, все встают, возгласы с мест: «Никите Сергеевичу Хрущеву ура!»), украинский народ никому не отдаст своего счастья и воли. (Аплодисменты.) Пусть пищат и копошатся жалкие козявки и их фашистские вдохновители. Если же они попробуют расправить крылышки, то пусть помнят, что на советской западной границе для летящих с запада на восток никогда не бывает летной погоды и что встречный ветер сомнет и прижмет их к земле прежде, чем крылышки козявок будут расправлены. (Аплодисменты.) Мы не словами проклинаем фашизм, это дикое, кровавое безумие буржуазии, – мы его убиваем и убьем, и убьем на его же территории. (Аплодисменты.) Советский Союз, его мощная Красная Армия – это многомиллионный ворошиловский стрелок, который бьет наверняка и поражает насмерть. Народ Украины, страж западной границы социалистического отечества, стоит на неусыпном и нерушимом посту… (Аплодисменты.) Украинский националист-бандит, троцкистский убийца, бухаринский отравитель, как бы тихо и коварно ни подползали они, раздавлены и впредь будут раздавлены, где бы они ни появились. (Аплодисменты.) Подлых убийц и предателей – украинских националистов, всяких этих любченок, хвыль, затонских, троцкистов, бухаринцев, всю фашистскую скверну уничтожал и будет уничтожать смертоносным гневом своим народ Украины. (Аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 459.

Сегодня особенно распространена версия, что Хрущева, зарекомендовавшего себя верной овчаркой Сталина, отправили на Украину именно для смены акцентов: с одной стороны, заклеймить уже признанного козлом отпущения Косиора и других, с другой – продолжить осуществлять начатые Косиором же репрессивные действия, уже более рьяно.

Рьяность все же шла из Москвы. Да, новый начальник Украины Хрущев утвердил действия против Косиора, но его жену Елизавету в августе 1938-го расстреляли по указанию Молотова. Ее обвинили в «содействии контртеррористической преступной деятельности» мужа, о чем очень переживала прабабушка: «Я поверить не могла, Елизавета Сергеевна произвела на меня очень приятное впечатление; умная, разговорчивая, доброжелательная. Именно она рассказала мне, что в Киев из домашней утвари везти ничего не нужно, там и белье, и посуда, и все-все-все будет в моем распоряжении от государства. Я часто вспоминала ее, когда узнала, что она была сослана безвинно в лагерь и расстреляна, а резолюцию о расстреле написал единолично Вячеслав Михайлович».

В 2015 году на Украине начался процесс декоммунизации, открывший архивы репрессивных советских органов ЧК – ОГПУ – НКВД – КГБ. Один из документов – «Документальная справка о массовых репрессиях на Украине в 1937–38 гг.» – показывает, что первые месяцы пребывания в республике были самыми кровавыми в карьере Хрущева⁸⁹. Хотя сенсационных материалов о его роли в организации репрессий не нашли. Он приехал на Украину по следам Ежова, который в 1937 году вместе с Косиором уже сильно встряхнул местные партийные кадры и НКВД. В 1937-м «общее количество арестованных» составляло 160 000 человек, с приездом Хрущева оно уменьшилось до 108 000.

Письмо С. В. Косиора И. В. Сталину об отсутствии вины и желании оправдаться с автографом Сталина

30 апреля 1938

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 754. Л. 122–123]

Карикатура на Н. И. Ежова

1937

Автор Б. Е. Ефимов

[Из открытых источников]

В уже упоминавшемся приказе НКВД № 00447 от 30 июля 1937 года нарком Ежов инструктировал руководителей органов безопасности СССР: «Возьмите на учет всех осевших в вашей области уголовников, вернувшихся по отбытии наказания и бежавших из лагерей и ссылки. Всех учтенных кулаков и уголовников подразделите на две категории: наиболее враждебных элементов, подлежащих аресту и расстрелу в порядке административного проведения дел через Тройки; менее активных, но все же враждебных элементов, подлежащих высылке в районы по указанию НКВД СССР»⁹⁰. До конца 1937 года в связи с превышением лимита, то есть с перевыполнением плана по расстрелам и заключениям, украинский Комиссариат внутренних дел трижды (5 сентября, 29 сентября и 11 декабря) ходатайствовал перед Москвой о предоставлении им дополнительных квот.

Но это происходило до приезда Хрущева в Киев. Впоследствии стали ходить слухи, будто бы это именно он был особо активным исполнителем таких распоряжений и якобы настойчиво требовал увеличения убийственных списков. А «справедливый» Сталин в ответ на его жаждущие крови просьбы наложил резолюцию: «Уймись, дурак!»

Если Сталин так и отвечал, то Косиору или Ежову. Не успел Хрущев приступить к работе в Киеве, а Ежов уже опять приехал, чтобы призывать к бдительности. Он каким-то образом подсчитал, что после 1937 года на Украине по-прежнему остается около 30 000 врагов народа, которых надо арестовать и расстрелять⁹¹. Впрочем, и Косиора, и Ежова вскоре самих обвинили в преступлениях против партии и государства. A Ежов, и не по слухам, после обвинения сожалел, что «мало почистил»⁹².

Существуют мнения, что в 1950-е годы советские архивы были «очищены» от материалов о Хрущеве и размахе Большого террора. Операция по зачистке архивов будто бы проводилась под наблюдением Ивана Серова, в то время председателя КГБ⁹³.

Мама дружила с дочерью Серова Светланой, хорошо знала Ивана Александровича и называла его «папин бульдог», имея в виду, что он бы все сделал для прадедушки. Но она отрицает полную «зачистку». Дело не в том, что не мог, а потому что тогда потрафил бы и Анастасу Микояну, другу и единомышленнику, несколько подписей которого под расстрельными списками все же есть. А главное, в Москве Хрущев был «никто», объясняла мама, секретарь Московского горкома «большие» документы о чистках не подписывал, «а на Украине его подписи были. И есть, прекрасно сохранившиеся».

И. А. Серов, В. М. Молотов, Н. С. Хрущев, Г. К. Жуков

Женева, 1955

[Семейный архив автора]

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

И. А. Серов (в 1954–1958 – председатель КГБ СССР, в 1958–1963 – начальник Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР):

Будучи членом Политбюро ЦК Украины, естественно, был в хороших отношениях с Хрущевым, и, кстати, немало руководящих людей Украины были арестованы с санкции члена Политбюро ЦК ВКП(б)У, секретаря ЦК Украины Хрущева, в том числе Косиор, Постышев и другие. Также в областях секретари обкомов санкционировали аресты, хотя они зачастую не знали материалов обвинения.

И в то же время, как потом показала жизнь, ярые украинские националисты, ориентировавшиеся на Бандеру и на самостийную Украину, были не тронуты и проявили себя во время событий в западных областях.

Серов И. А. Записки из чемодана. М., 2017. С. 32.

…Разобрали много подлейших записок Ежова – члена Политбюро, секретаря ЦК, наркома внутренних дел СССР, где он ставит вопрос об аресте ряда руководящих деятелей краев и областей. Все члены Политбюро штампуют «одобряем, поддерживаем».

Когда читаешь эти записки, то волосы становятся дыбом, как могли так подло поступать руководители страны в отношении своих же товарищей, с которыми годами работали вместе.

<Были> записки с Украины за подписью Хрущева такого же характера, видимо, шел в ногу и не хотел отставать. Он пишет всякие гадости о <Косиоре>, Постышеве и других.

Там же. С. 312.

Правда, среди недоброжелателей гуляют слухи, что к порочащим Хрущева документам нет доступа, так как они хранятся в личном деле Хрущева в Президентском архиве в Кремле. Но тоже, кажется, слухи. Алексей Аджубей писал, что, когда в октябре 1964 года противники Хрущева пригрозили использовать репрессивные документы против него, если он не откажется от своих постов, таких бумаг как раз и не нашлось⁹⁴.

В основном Хрущев играл роль энергичной «шестерки»: однажды он вошел в тройку НКВД, но был сразу заменен Алексеем Волковым, вторым секретарем Московского обкома. Поэтому никогда не участвовал в работе троек по вынесению расстрельных приговоров сотням людей в день, вопреки утверждениям недоброжелателей⁹⁵. Хотя сторонним наблюдателем Хрущев тоже не был, деятельно исполняя политику наказаний. В Киеве НКВД успешно использовал первого секретаря как надежного «рекомендателя». В архиве я обнаружила несколько отчетов с его фамилией. Например, в ноябре 1938 года Хрущев «рекомендовал» арестовать главного комсомольца Украины Степана Усенко за «контрреволюционный заговор» – якобы за покушение на жизнь самого Хрущева – и «на основании непосредственных указаний наркома внутренних дел СССР Ежова» подписывал дела о «ликвидации антисоветского подполья»⁹⁶.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Записка Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30–40-х – начала 50-х годов

Сов. секретно

Особая папка

25 декабря 1988 года

Н. С. Хрущев, работая в 1936–1937 годах первым секретарем МК и МГК ВКП(б), а с 1938 года – первым секретарем ЦК КП(б)У, лично давал согласие на аресты значительного числа партийных и советских работников. В архиве КГБ хранятся документальные материалы, свидетельствующие о причастности Хрущева к проведению массовых репрессий в Москве, Московской области и на Украине в предвоенные годы. Он, в частности, сам направлял документы с предложениями об арестах руководящих работников Моссовета, Московского обкома партии. Всего за 1936–1937 годы органами НКВД Москвы и Московской области было репрессировано 55 тысяч 741 человек.

С января 1938 года Хрущев возглавлял партийную организацию Украины. В 1938 году на Украине было арестовано 106 тысяч 119 человек. Репрессии не прекратились и в последующие годы. В 1939 году было арестовано около 12 тысяч человек, а в 1940 году – около 50 тысяч человек. Всего за 1938–1940 годы на Украине было арестовано 167 тысяч 565 человек.

Усиление репрессий в 1938 году на Украине НКВД объяснял тем, что в связи с приездом Хрущева особо возросла контрреволюционная активность правотроцкистского подполья. Лично Хрущевым были санкционированы репрессии в отношении нескольких сот человек, которые подозревались в организации против него террористического акта.

Летом 1938 года с санкции Хрущева была арестована большая группа руководящих работников партийных, советских, хозяйственных органов и в их числе заместители председателя Совнаркома УССР, наркомы, заместители наркомов, секретари областных комитетов партии. Все они были осуждены к высшей мере наказания и длительным срокам заключения. По спискам, направленным НКВД СССР в Политбюро только за 1938 год, было дано согласие на репрессии 2140 человек из числа республиканского партийного и советского актива.

Вестник Архива Президента Российской Федерации. М., 1995. № 1. С. 126.

Много лет спустя Никита Сергеевич с ужасом вспоминал это время, признавшись драматургу Михаилу Шатрову в конце 1960-х, что жалеет «больше всего – о крови. У меня руки по локоть в крови. Я свято верил тогда в Сталина и все делал… Это самое страшное, что лежит у меня на душе»⁹⁷.

Но 26 мая 1938 года на массовом митинге в Киеве Хрущев каялся в обратном: «Мы еще не разоблачили их всех»⁹⁸. Десять дней спустя он предупреждал партийную конференцию: нельзя «расслабляться, потому что враг никогда не прекратит свою подрывную работу против нашего государства». В это время начальник украинских органов Александр Успенский подобострастно благодарил Никиту Сергеевича за то, что тот «ежедневно руководит нашим НКВД, непрестанно… уделяя им больше внимания, чем любой другой сфере работы, и руководит ими справедливо, по-большевистски»⁹⁹.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Тов. Хоменко:

Руководствуясь указаниями Центрального Комитета большевистской партии, указаниями товарища Сталина, решениями VII пленума ЦК ВЛКСМ, комсомол Украины провел большую работу по выкорчевыванию и разгрому фашистской агентуры, которая насаждалась врагами в руководящих органах комсомола Украины. При помощи Центрального Комитета большевиков Украины и верного сталинца т. Никиты Сергеевича Хрущева комсомольские организации разгромили и изгнали из руководства предателей, изменников социалистической родины. (Аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 625.

По словам дяди Сергея, «отец никогда не отрицал, что ему приходилось утверждать выписанные в НКВД ордера на арест работавших с ним людей. Так была устроена жизнь в те годы. И попробовал бы кто-нибудь не подписать подобную бумагу»¹⁰⁰. Я оправдываю прадедушку меньше своего дяди, но много лет пытаюсь понять, как он смог избежать участи жертвы. Его безоговорочное участие в репрессиях только частично объясняет его везение. Многие из самых активных «чистильщиков» – те же Ягода, Ежов и Косиор – со временем стали жертвами своего же террора.

На пенсии Хрущев не раз вспоминал о судьбе Ягоды, даже жалел его. Многими жертвами стали люди, которым вождь элементарно завидовал, говорил он. «Ягода умный и образованный человек, земляк Максима Горького, оба нижегородцы. Сталин завидовал их дружбе. Горький хорошо писал о Ленине и Троцком. Сталин ездил к Горькому, общался с ним и мечтал, чтобы такой могикан о нем писал, но увы, особенно ничего не вышло. Однажды Горький и Ягода развели на улице костер и устроили пикник. Когда Сталин убрал Ягоду, на суде ему добавили, что тот нарочно хотел простудить Горького. Эту версию Сталин не только подхватил, но и сделал на нее упор, чтобы дискредитировать Ягоду».

Выживание Хрущева нельзя объяснить теориями самого террора. Если главной целью чисток было истребление старых большевиков – уничтожение истории о досталинской партии – то Хрущев был в безопасности. Но многие старые большевики сами участвовали в уничтожении врагов и пережили это, а тысячи новых членов партии – как, например, родственник и друг Никиты Сергеевича Трейвас – погибли¹⁰¹.

По мнению историка Никиты Петрова, единственное убедительное объяснение его долгожительства – это политическая интуиция – сочетание удачи, хитрости и простоватости. Из-за его личных качеств – необразованности, непосредственности, многословия – которые он часто нарочно преувеличивал, соратники недооценивали его талант оратора и мыслителя. Он умел разговаривать и с простыми людьми, и с начальниками. Сегодня принято смеяться над его разглагольствованиями, над южным акцентом и произношением слова «коммунизьм», но послушайте его речи: он говорил просто, с шутками, поговорками и личными примерами, убедительно и с душой, как и подобает публичному политику.

Сталину нужны были такие преданные люди из народа, и он выделял Никиту не только за напористость, но и за верноподданническую способность без содроганий выполнять его жестокую волю. Хрущева объединяли эти черты с Кагановичем, Молотовым и другими выжившими, но у него было еще одно важное качество – кажущееся отсутствие собственных амбиций. Сталин ему не завидовал и его не опасался.

«После XIV съезда в июне 1938-го ситуация улучшилась и аресты прекратились, – вспоминала прабабушка, – но теперь Никите Сергеевичу нужно было действовать в обратном направлении – восстановить уничтоженную компартию». В то время партийные организации неохотно принимали новых членов; никто не хотел брать на себя ответственность – вдруг новеньких опять начнут разоблачать как «врагов народа». На высшее руководство в Киеве давила Москва, а Киев, в свою очередь, давил на местные организации, чтобы те ускорили набор кадров.

«Никита Сергеевич вечером приходил домой и подолгу ходил по гостиной, сжимая ладонями лысую голову», – рассказывала Нина Петровна. Он был в растерянности: «Нужны верные партийцы, а где же я их возьму! Из-под земли, что ли, выкопаю, по-шахтерски?!» Но он умел достигать цели. К XV съезду компартии Украины в 1940 году в партию вступили почти 250 000 новых членов, увеличив ее численность на 85 %.

К приезду Хрущева на Украину НКВД «раскрыл» десятки «националистических заговоров», большинство в области культуры и образования. На XII съезде партии большевиков в 1923 году – еще был жив Ленин – Сталин призвал к новой национальной политике, чтобы «все учреждения, все органы, как партийные, так и советские, шаг за шагом национализировались, чтобы они действовали на языке, понятном для масс»¹⁰². Десять лет «коренизация» – продвижение национальных, а не центральных кадров – и «украинизация» шли полным ходом. Но вместе с закручиванием многочисленных гаек к началу Большого террора национальная политика в УССР была скорректирована в сторону борьбы с ней.

В марте 1936 года в Москве прошла первая Декада национального искусства. Ее первой нацией, по рекомендации тогда еще влиятельного Косиора, стала Украина. До начала 1960-х такие экстравагантные мероприятия с концертами, спектаклями и самодеятельностью выводили огромные делегации артистов из всех республик СССР на сцену Большого театра. Они одновременно показывали национальную самобытность советских народов и способствовали их советизации под эгидой сталинизма. Хрущев тогда к этому показу прямого отношения не имел, но имел его будущий зять Виктор Гонтарь.

Гонтарь, в то время директор народного украинского ансамбля «Женхоранс», был одним из организаторов декады вместе с создателем «Женхоранса» хормейстером Василием Верховинцем, Иваном Яновским, директором театра оперы и балета, и Андрием Хвылей-Олинтером, начальником украинского Управления по делам искусств. На встрече с ними (Гонтарь был наименее важным из всех присутствующих) Сталин рассыпался в комплиментах, сказал, что нужно хранить национальное, как часть общего богатства. Ему так понравился женский хор, что народных солисток включили в представление спектакля Киевской оперы «Наталка Полтавка». Хвыля как раз выпустил яркую подарочную пластинку «Женхоранса» и торжественно вручил ее вождю.

За художественную пропаганду дружбы народов участников щедро наградили. Актерам и исполнителям «по указанию лично Сталина дали талоны по 3000 рублей»; Гонтарь и другие организаторы и руководители были отмечены орденами «Знак почета» и премиями в десять тысяч рублей. Он вспоминал, что после заключительного приема в Кремле «в ЦУМе всю ночь труппа в 1200 человек отоваривали разные материалы, артисты набрасывались на разные вещи. Универмаг был забит китайскими, японскими товарами, которые мы тогда получили за продажу китайцам КВЖД [Китайско-восточная железная дорога, построенная еще царской Россией]. Я взял японский мотоцикл, просто так. В то время это были такие большие деньги, что многие участники не смогли их полностью отоварить».

Для сравнения: в 1937 году при средних зарплатах в 200 рублей, отстояв в очереди, можно было купить килограмм муки за 4 рубля 60 копеек, гречки за 1,82 рубля, кусок хозяйственного мыла за 2,27 и банку сардин за 4,75. Водка по сравнению с пол-литровой «рыковкой» улучшилась в качестве и подорожала в пять раз; в 1938 году за литр платили 11 рублей¹⁰³. Но о деньгах и вознаграждениях здесь только к слову.

В 1937 году всех главных организаторов декады уничтожили за национализм, обвинив в заговоре против Сталина с целью освобождения Украины от Советов. Устроил ли вождь эти республиканские показы специально, чтобы потом подозревать народы в нелояльности? Или случайно совпало с борьбой против «коренизации» и всем остальным? Гонтаря тоже задержали и допрашивали в киевской тюрьме НКВД на улице Короленко, 33 (сейчас Владимирская), но отпустили. Он был беспартийным и, как показывают его записки, умел изворачиваться и быть полезным. Процессы были связаны и с Большим террором по всей стране, и с делом Косиора на Украине. К ним можно отнести и арест украинского командарма Ионы Якира, хотя того судили по делу маршала Михаила Тухачевского за шпионаж и государственную измену. Круг замкнулся.

Сразу после ареста Андрия Хвыли, управляющего делами украинского искусства, в 1937-м врагом народа объявили и его начальника, комиссара просвещения Владимира Затонского. Других сотрудников комиссариата тоже обвинили в создании контрреволюционной организации и в «насаждении особых национальных школ», служащих оплотом «буржуазно-националистического влияния на детей». Советская конституция гарантировала меньшинствам право обучаться на родном языке, но одно дело – на бумаге, другое – на практике. Школы в основном стали русскими, а в украинских ввели обязательное изучение русского языка.

Следуя распоряжениям Москвы, Хрущев осуждал «разрушительные действия» «антипартийных элементов» в культуре и образовании, заявляя, что «они делали все, чтобы отрезать украинский народ от братского русского народа», особенно в вопросах языка: «Товарищи, теперь все народы будут изучать русский язык, потому что русские рабочие… подняли знамя восстания в октябре 1917 года… Враги народа и буржуазные националисты знали силу и влияние русского языка и русской культуры. Они знали, что это влияние большевизма, влияние учений Ленина и Сталина на умы украинского народа… Поэтому из 49 школ русский язык выкинули»¹⁰⁴.

По рассказам тети Рады, когда они переехали в Киев, ее, девятилетнюю, отдали в украинскую школу. Нина Петровна считала, что ей не помешает свободно знать еще один родной язык. Но почти сразу же перевели в русскую, где изучение украинского было номинальным. Перед этим «родители долго спорили в спальне, говорили что-то про директиву партии». И здесь прадедушка опять себе противоречил – он любил украинский, сам хотел в нем совершенствоваться, одновременно подавляя его главенство в республике.

На пенсии до него доходили слухи, что мастера украинской литературы – Павло Тычина, Александр Корнейчук и Микола Бажан – теперь говорят, что подавлять в школах национальный язык было его ужаснейшей ошибкой. «Как будто они, все мои „близкие друзья“, которым я помогал и не раз спасал от сталинского гнева, сами не пели тогда дифирамбы этой политике», – недоумевал он и рассказывал историю о вожде.

Тот поехал навестить мать в Гори. Все секретно, но народ прознал: «Царь едет». Он вышел из вагона, и толпа молящихся женщин встала на колени на дороге и поползла к нему: «Верни нашим детям грузинский язык!» Сталин крикнул: «Уймитесь, дуры! Где ваши дети потом по-грузински работу найдут?», плюнул и уехал, так и не повидавшись с матерью, которая умерла в 1937 году. Впрочем, добавлял Хрущев, «Сталин был таким же грузином, как Гоголь украинцем».

Для интернационалиста Хрущева даже намеки на проявление почвенничества были крамольны. Он не только следовал линии партии, он искренне верил в преимущества однородного коммунизма с центром в русскоязычной Москве.

Приближался 125-летний юбилей Тараса Шевченко, и его творчество надо было переосмыслить так, чтобы из украинского националиста, которого в 1847 году за «малоросские» стихи отправили служить в русскую императорскую армию, он превратился в борца с самодержавием¹⁰⁵. Дома я нашла брошюру «Советский музей» 1939 года, посвященную Шевченко. На обложке красовался рисованный портрет Сталина с книгой вместо привычной трубки, а одна статья, «Великий украинский народный поэт», испещрена карандашными пометками Хрущева. Он готовился к докладу об «обрусении» поэта. А эти дебаты – русско-украинский ли Шевченко поэт или просто украинский – не утихают до сих пор.

Никиту Сергеевича отправили в Киев не только сажать и чистить. Вождю нужен был хороший организатор и исполнитель, который мог сговориться с народом. После Голодомора – большого голода начала 1930-х годов, случившегося в результате драконовской коллективизации, возглавляемой тогда Косиором, – житница страны находилась в плачевном состоянии. Принудительные сталинские хлебозаготовки 1932 года, за которые в «чрезвычайных комиссиях» отвечали Молотов и Каганович, привели к многотысячным смертям. Этот «организованный голод» был еще и средством для ослабления «врага», то есть частного собственника. Ситуация обострилась и из-за обобществления скота – крестьяне стали массово забивать коров, коз и лошадей.

Долгие годы Голодомор, и вообще голод начала 1930-х, был государственной тайной, скрывающей большой разброс в цифрах о погибших: от более 2,5 до 10 миллионов человек. Хотя статистические данные существовали с самого начала: в январе 1932 года, когда начался голод, население Украины составляло 32,7 миллиона человек. В 1937 году, за год до назначения Хрущева, перепись насчитала чуть более 28 миллионов¹⁰⁶. Страшная цифра – почти четыре миллиона – больше, чем в других республиках, кроме Казахстана, который пострадал еще сильнее – 22,42 % его населения погибло в те годы против 12,92 % на Украине¹⁰⁷.

Международная реакция была бескомпромиссной. Журналист Гарет Джонс после поездки по Украине в 1932 году опубликовал статью «Будет ли суп?» в уэльско-британской газете «Вестерн мейл». В 1933 году уже не только Джонс с возмущением описывал массовый мор, но и «Манчестер гардиан», и журнал «Тайм». Но западное общественное мнение свалили на буржуазную пропаганду, а в скудных поставках картофеля Хрущев обвинял саботажников вместо дефектной колхозной системы¹⁰⁸. Приписывая слухи о Голодоморе западной дезинформации, он все же не скрывал изумления: «Я просто не представлял себе, как может быть в 1932 году голодно на Украине. Когда я уезжал в 1929 году, Украина находилась в приличном состоянии по обеспеченности продуктами питания… И вдруг – голод!»¹⁰⁹

Пока Хрущев боролся с правым уклоном в Промакадемии, Советское государство в пылу авральной индустриализации искало ресурсы в деревнях, особенно в украинских. Людей на стройках первых пятилеток надо было обеспечивать продовольствием (когда они были крестьянами, они кормили себя сами). А чтобы за рубежом покупать оборудование для новых заводов, нужна была валюта, которую обеспечивала продажа зерна. Поэтому срочная индустриализация требовала ускоренного изъятия хлеба у крестьян. Чем грандиознее были планы развития промышленности, тем важнее было полностью отказаться от частного хозяйства в пользу колхозной системы – советского крепостного права. Содержание крестьянства на базовом уровне существования с минимальными затратами оправдывало обеспечение продовольствием промышленных рабочих. Лес рубят, щепки летят.

У крестьян не было ни прав, ни паспортов, ни пенсий, но мертвые они Сталину тоже были не нужны, и от Хрущева ждали восстановления урожайности пшеничных полей для обеспечения страны хлебом. Направляя его на Украину, вождь напутствовал: «Знаю вашу слабость к городскому хозяйству и промышленности… особенно не увлекайтесь Донбассом, поскольку вы сами из Донбасса, а больше внимания обратите на сельское хозяйство, потому что для Советского Союза сельское хозяйство Украины имеет очень большое значение»¹¹⁰.

Никита был идеальной кандидатурой для такой работы. Югославский политик и диссидент Милован Джилас, получивший известность благодаря своей книге «Беседы со Сталиным», первым сравнительно объективно описал соратников советского вождя после встреч с ними в 1940-х годах по поручению Иосипа Броза Тито. Он рассказывал: «В советских верхах [Хрущев] считался довольно ловким практиком, с большим талантом в экономических и организационных делах… он узнавал и исправлял, в то время как другие отдавали распоряжения из кабинетов, в которых принимали отчеты»¹¹¹.

Наместник Кремля не сидел на месте. По свидетельству Галины, жены Михаила Бурмистенко, заместителя Хрущева в Киеве, он лично «ездил по колхозам, осматривал технику, заглядывал в свинарник, обсуждал практические вопросы», и все с характерным для него «многословием и живым чувством юмора»¹¹².

Работа была не из легких. Иногда колхозы существовали только на бумаге. В 1939 году 227 000 украинских колхозных дворов находились на частных хуторах, а земля «сдавалась в аренду» крестьянам без всяких документов¹¹³. Раньше партийные боссы закрывали на это глаза, но Хрущев приехал с твердым намерением выполнить решения Кремля и действовал так, как бы действовал его ментор Каганович: в непослушных районах председателей сразу объявляли злостными нарушителями¹¹⁴.

Соратники вспоминали Кагановича «человеком дела… Если Центральный Комитет давал ему в руки топор, он крушил направо и налево. К сожалению, вместе с гнилыми деревьями он часто рубил и здоровые. Но щепки летели вовсю – этого у него отнять нельзя»¹¹⁵. Никита не отставал, хотя, ежедневно общаясь с колхозными председателями, рабочими и доярками, видел, как трудно живется людям. Он не мог не понимать, что в деревенских проблемах не могут быть виноваты только «враги коммунизма».

В 1938 году в западных районах Украины стали массово болеть лошади. НКВД раскрыл шайку «вредителей», которые якобы травили советских жеребцов «по приказу польско-немецкой разведки». Особенно досталось харьковским животноводам из Института научной и практической ветеринарии Наркомзема УССР. Харьков был легкой мишенью, так как в конце 1920-х его институт уже обвиняли в подготовке «бактериальной войны – заражении водоемов, колодцев и продуктов питания патогенными для человека микробами с целью распространения среди населения эпидемических заболеваний»¹¹⁶.

Зная сельское хозяйство, Никита Сергеевич сомневался в версии вредительства – лошади могли болеть и от плохих кормов – и поэтому создал две республиканские комиссии. Они подтвердили, что проблема была в плесневом грибке, попавшем в корм. Дело «вредителей» приостановили, но НКВД уже доложил о «вскрытии и ликвидации антисоветской правотроцкистской террористически-вредительской организации в Украине», и сотрудники были арестованы и расстреляны.

Хрущев попытался вмешаться. От Ивана Фирсова, партийного директора харьковского института, требовали, чтобы он сознался в злонамеренном умерщвлении скота. После допроса в здании НКВД нарком внутренних дел Успенский привел Фирсова в большой кабинет и представил «товарищу Хрущеву». Вождь украинских большевиков расспрашивал, понимающе кивал. Фирсов взахлеб все ему рассказал, и про избиения, и что невиновен. Когда нарком вежливо выводил обнадеженного заключенного из кабинета, тот решил, что его кошмар закончился. Но нет; Фирсова вернули в Харьков и расстреляли. Хрущев не смог его защитить. Он вспоминал: «Успенский развил кипучую деятельность» (его истребительную активность в конце 1938-го все же пытались сократить, он бежал и прятался, пока его не обнаружили на Урале и не уничтожили как «сообщника» Ежова). После смерти Сталина выяснилось, что чекист «завалил ЦК докладными записками о „врагах народа“»¹¹⁷. Хрущев добавлял с тоской: «Сколько председателей колхозов, животноводов, агрономов, зоотехников, ученых сложили головы как „польско-немецкие агенты“»¹¹⁸, но, будучи сверхпреданным солдатом Сталина, он редко противился кремлевской воле.

Где он не боялся экспериментировать, так это в сельском хозяйстве, продвигая посевы кукурузы как дешевого и обильного корма для скота. Еще никто и не думал, что через два десятилетия она станет «царицей полей».

Н. П. Кухарчук с Ю. Л. Хрущевой и автором

Жуковка, 1980

Фотограф Б. И. Жутовский

[Семейный архив автора]

В конце 1970-х – начале 1980-х прабабушка жила в Жуковке – «вдовьей деревне» для бывших партработников – и во время моих приездов много рассказывала про те украинские годы. Разговаривая, она никогда не сидела без дела: или разливала чай, или что-то подшивала, или вырезала из газет и журналов понравившиеся ей статьи и всякие полезные сведения, которые рассылала родным и друзьям. (У нас дома осталось много таких вырезок.) В простом ситцевом платье и темной шерстяной кофте, наброшенной на плечи для тепла – к старости она так мерзла, что иногда даже дома ходила в пальто, – она ловко орудовала ножницами и как раз наткнулась на заметку о «квадратно-гнездовом способе посевов».

Она вспомнила, как «для управления сельским хозяйством прадедушка вдруг увлекся инженерией, то есть увлекался всегда, но теперь ему, начальнику, никто не смел перечить». Разъезжая по полям и хранилищам, Никита Сергеевич вступил в борьбу с жуками-долгоносиками. «Их собирали руками, а он сконструировал какой-то очистительный аппарат. Инженеров привлек; они даже сказали, что работает, – вспоминала Нина Петровна. – Потом придумал „гребешок“, чтобы поднимать стебли после дождя. Опять нарисовал инженерам эскизы. Не помню, что из этого вышло».

Тогда он вовсю продвигал малоизвестный еще квадратно-гнездовой метод посадок – несколько семян кидали в лунки по углам квадрата. Позже тот приобрел широкую, и часто печальную, славу в СССР, но пока изобретательный Хрущев объяснял, как этот способ экономит посевной материал, создает условия для механизированной обработки посадочных рядов и облегчает борьбу с сорняками, целиком ликвидирует ручной труд.

«Техника была настоящим призванием прадедушки, но, чтобы делать хорошо, надо было опять учиться, а его партийная карьера зашла слишком далеко», – сказала прабабушка. Она, казалось, жалеет, что он не стал инженером, жалеет даже о своей жизни в Кремле.

Через год перед эмиссаром Кремля встал новый вызов: поглощение республикой польских районов Западной Украины. Секретные протоколы договора о ненападении между Германией и Советским Союзом 1939 года (пакт Молотова – Риббентропа) согласовали, помимо прочего, и раздел Польши по рекам Нарев, Висла и Сан, названный потом «линией Молотова». Узнав о пакте, Хрущев счел его необходимым шагом в противостоянии СССР с западными странами, не признающими советские интересы.

Опасаясь войны с Германией, Сталин надеялся, что так она пройдет стороной по Европе или хотя бы начнется не сразу. Пока Гитлер будет бороться с Западом, Москва успеет усилить вооружение и укрепить свои позиции.

Вскоре после заключения пакта 1 сентября немцы вошли в Польшу. Франция и Англия объявили войну Гитлеру 3 сентября, а к концу месяца Красная армия двинулись в Восточную Польшу для «освобождения и защиты» проживающих там украинцев и белорусов от «нацистского гнета». Выполнение этой задачи легло на местные партийные комитеты и организации, а главное на Хрущева.

Советские отчеты о радушном приеме воинов Красной армии украинским и белорусским населением были сильно преувеличены, но жители все же воспринимали это вторжение с осторожным оптимизмом¹¹⁹. Русская оккупация, обещавшая «фабрики рабочим и землю крестьянам», казалась лучше эксплуататорской польской, установившейся после советско-польской войны 1920 года.

Н. П. Кухарчук, Р. Н. Аджубей, Е. Н. Хрущева в Киеве перед началом войны

[Семейный архив автора]

Тогда же прадедушка организовал для Нины Петровны поездку в родное село Васильев, чтобы она забрала своих родителей в Киев. Васильев был под контролем Красной армии, но к западу от «линии Молотова» и должен был отойти к немцам. Прабабушка вспоминала, как ее чуть не арестовала новообразованная советская администрация села, которая не могла поверить, что их передадут Германии сразу же после присоединения к СССР. Она рассказывала, что для более легкого проезда через заставы помощник Хрущева Бурмистенко посоветовал ей надеть форму советских войск. В Васильеве ее поэтому приняли за лазутчика – ее местный диалект показался охранникам подозрительно «родным». Позвонили Хрущеву, он подтвердил, что это его жена, уроженка Западной Украины. Но когда узнал, что эвакуация родителей прошла со «злоупотреблением формой», он очень рассердился и на прабабушку, и на помощника. «Долго возмущался моей безответственностью. Но семья на первом месте, особенно во время войны», – вздыхала прабабушка, обычно не признававшая блата.

В Киеве в распоряжении первого секретаря был большой желтый особняк на Левашовской улице, 12. Французские шторы с оборками, сверкающая белизной лепнина и медальоны на потолке. Эти роскошные дома, построенные в 1912 году по заказу и по вкусам разбогатевшей торговой буржуазии бывшей империи, после революции перешли советской номенклатуре. Как когда-то в Москве, прабабушка старалась собрать под свое крыло родных, помочь кому могла. Но она не была домохозяйкой по своей натуре и вспоминала, что, проезжая через республику в военной форме, особенно переживала о своем пропадающем без дела пропагандистском призвании: «Я могла быть полезна этим людям в начале их новой, советской жизни».

Для поглощения новых областей Украины ЦК заранее направлял группы коммунистов в 20–30 человек, которые организовывали временные администрации, якобы спонтанно приветствующие распад Польши¹²⁰. Новые органы управления «мобилизовали городское и сельское трудовое население на помощь Красной армии в борьбе с остатками белопольских банд офицеров, жандармов, полицейских и других врагов народа»¹²¹.

В день присоединения Львова к УССР 22 сентября Хрущев приехал в город поднимать дух. Он неделями не появлялся в Киеве – колесил по «западенским» городам и селам, объясняя значение «освобождения из-под польского ига» своим новым подданным. Задача была не из легких: местные были склонны к национализму. Выступая против колхозов и коммунизма, они часто встречали его стрельбой или в штыки. Начинались осенние дожди, машина буксовала. Хрущев пересаживался на телегу и ехал дальше, останавливался, агитировал и опять отправлялся в дорогу.

Именно земельный вопрос лишил Советы поддержки западноукраинского крестьянства. Народу обещали, что после конфискации у помещиков и польских чиновников землю распределят среди их хозяйств, но оставили без земли вообще. Советская власть полагала, что нищих крестьян легче коллективизировать – они быстрее поддержат большевиков в борьбе с сильными здесь кулаками. Но в новых областях в колхозы не хотели ни бедные, ни богатые, и власть прибегала к насилию – переселению, заключению или казням.

2 декабря 1939 года мингрелец Лаврентий Берия, незадолго до этого переведенный из первых секретарей Грузинской ССР в комиссары НКВД, предложил своему соотечественнику Иосифу Сталину посуровее вести национальную политику: выселить на Урал, в Сибирь и Казахстан из присоединенных районов еще и польских «осадников» с семьями. «Осадники» – бывшие военнослужащие польской армии – считались «злейшими врагами трудового народа». Вместе с ними больше миллиона других «социально далеких» – чиновников, помещиков и жандармов – депортировали или отправили в тюрьму¹²². За все это отвечал Хрущев¹²³.

По официальной статистике ликвидация «врагов» прошла на ура. В октябре 1939 года на выборах в Народное собрание Западной Украины 85 % населения проголосовали за «блок коммунистов и беспартийных большевиков»¹²⁴. В следующем году на выборах в местные, республиканские и всесоюзные Советы уже 95 % «безоговорочно поддерживали» советскую власть¹²⁵. Оба раза политаппаратчики и армия контролировали необходимый результат.

Письмо И. В. Сталина в обком г. Львова Л. С. Грищуку о перегибах по отношению к польскому населению. Копия Н. С. Хрущеву, М. А. Бурмистенко

3 июля 1940

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 2–4]

Другой проблемой в новых областях было отсутствие предметов первой необходимости – старую систему развалили, а новую не создали. В Белостоке, во Львове и других городах очереди за хлебом собирали тысячи человек. Эти трудности разрешались обычным большевистским способом – приказом ликвидировать «чуждые элементы, проникшие в хлебопекарни». Для многих мелкая торговля стала единственной возможностью не умереть с голода, но их клеймили как «злостных спекулянтов» и требовали высшей меры наказания за попытки выжить.

В марте 1940 года ситуация разбиралась на Политбюро в Москве. Чтобы избежать бунтов в главных «западенских» городах, комиссия в составе Микояна, Хрущева, Маленкова и других должна была «выработать меры по обеспечению г. Львова и г. Белостока всеми необходимыми товарами (в том числе деликатесами всякого рода) за счет всех других городов и областей СССР»¹²⁶.

К лету 1940 года, после проведения основных массовых репрессий, Сталин опять проявил себя «отцом народов» по примеру послаблений после Большого террора. 3 июля синим и красным карандашом он набросал черновик телеграммы секретарю Львовского обкома Грищуку (копия секретарям ЦК компартии Украины Хрущеву и Бурмистенко): «До ЦК ВКП(б) дошли сведения, что органы власти во Львове допускают перегибы в отношении польского населения, не оказывают помощи польским беженцам, стесняют польский язык, не принимают поляков на работу, ввиду чего поляки вынуждены выдавать себя за украинцев… ЦК ВКП(б) предлагает вам за вашей личной ответственностью незамедлительно ликвидировать эти… перегибы и принять меры к установлению братских отношений между украинскими и польскими трудящимися. Советую вам созвать небольшое совещание из лучших польских людей, узнать у них о жалобах на перегибы… и потом учесть их при выработке мер улучшения отношений с поляками»¹²⁷.

Вождь умел выступать арбитром. Следуя новому политическому повороту, 2 ноября украинское Политбюро приняло постановление «о фактах неправильного отношения к бывшим членам КП Польши», а партийные органы западных областей обязались преодолеть «огульное политическое недоверие к бывшим членам КП, более активно привлекать их к общественной работе»¹²⁸.

Шифротелеграмма Н. С. Хрущева И. В. Сталину о расстреле группы крестьян, пытавшихся бежать в Румынию из приграничных районов

2 апреля 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 7]

Ответ И. В. Сталина Н. С. Хрущеву о плохой работе в приграничных районах с Румынией

2 апреля 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 5]

В апреле 1941 года Хрущев получил от Сталина похожую записку относительно проблем с румынскими крестьянами на границе с Украиной. Годом раньше Румыния «мирно» передала УССР Северную Буковину, где в основном жили украинцы, но бывшие румынские территории от любви к Советскому Союзу тоже не страдали. Многие хотели бежать за границу. Сталин писал: «Из Вашего сообщения не видно, какова национальная принадлежность крестьян, желавших уйти в Румынию, есть ли среди них украинцы, какой процент? Вообще из Вашего сообщения видно, что работа у Вас в приграничных районах идет из рук вон плохо. Стрелять в людей конечно можно, но стрельба не главный метод нашей работы»¹²⁹. Хрущев сообщал, что крестьяне в Черновицкой области требовали отправки в Румынию; сначала собрание было мирным, но после подстрекательства «кулаками и гардистами [Garda de Fier – румынская партия ультранационалистов]… толпа в 500–600 человек пыталась прорваться в Румынию. Пограничники открыли огонь»¹³⁰.

И все же у Хрущева в республике была хорошая репутация. Не зря Сталин называл его «народником». Его имя присваивали колхозам и даже его альма-матер – Донецкому индустриальному институту, бывшему Горному техникуму им. товарища Артема. Практика официального возвеличивания вождей была широко распространена в СССР – их имена все время чему-нибудь присваивали – но и пустяковой эта честь не была.

Утром 22 июня 1941 года украинский начальник должен был присутствовать на переименовании в честь себя главного, республиканского, стадиона в Киеве. Раньше он был им. Троцкого, потом Косиора, а теперь – Н. С. Хрущева. Но в тот день стало не до спорта, началась война.

Глава 4
Военный комиссар

К людям он относился, как Бог, который их сотворил, относился покровительственно-пренебрежительно. Бог сотворил первого человека из глины, как нас учили в детстве согласно Библии. Поэтому какое же уважение может быть к глине? Сталин говорил, что народ – навоз, бесформенная масса, которая идет за сильным. Вот он и показывал эту силу, уничтожая все, что могло давать какую-то пищу истинному пониманию событий, толковым рассуждениям, которые противоречили бы его точке зрения. В этом и заключалась трагедия СССР.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть

Операция «Барбаросса». Киев и первые потери войны. Куйбышевская эвакуация. Потеря Харькова и трубка Сталина. Сталинград. Леонид Хрущев на войне и мифы о нем после войны. Гибель сына. Освобождение Украины. Начало антисталинского прозрения.

В украинской столице Хрущев первым узнал об операции «Барбаросса». Член Военного совета Киевского особого военного округа (КОВО), он не обольщался по поводу состояния обороноспособности в республике. Еще в феврале Военсовет доложил Сталину о необходимости ускорить укрепление приграничных районов. Киевский секретарь хотел бросить на эти объекты тысячи рабочих. Вместе с командующим КОВО генералом Михаилом Кирпоносом они видели, как медленно идет подготовка к возможной войне с Германией. В апреле 1941 года они снова предложили Сталину поторопить оборонительное строительство, но получили отказ¹³¹.

За последние десятилетия оценка роли, которую Хрущев сыграл во время войны, изменилась: из боевого генерал-лейтенанта он превратился в надоедливого профана в военном деле, мешающего настоящим генералам работать. Будучи политическим комиссаром и членом военных советов Южного, Юго-Западного, Сталинградского, Воронежского и 1-го Украинского фронтов, Хрущев отвечал за партийное воспитание и моральный дух войск. Но рассказывавшие об этом мемуары его военных соратников опубликованы или когда он был у власти – тогда его роль возвышали, – или в эпоху Брежнева, когда его имя упоминалось редко. Во многом нужно благодарить Георгия Жукова, обиженного на свое смещение в 1957 году. Воспоминания маршала 1969 года были специально отредактированы, чтобы преувеличить роль Никиты в харьковской катастрофе 1942 года и преуменьшить ее в победе под Сталинградом¹³².

Хрущев эти мемуары Жукова не читал, но их прочитала Нина Петровна. «Раньше Георгий Константинович говорил: „Сталин боялся меня и моей славы, зная, что я многим откровенно об этом заявлял. Поэтому после войны обвинил меня во всех смертных грехах и отправил подальше в Одесский военный округ“. Но в этой книге такой критики меньше. Зато он пишет, что Брежнев был способным воякой», – удивлялась прабабушка.

Хрущев не удивлялся: «Жуков теперь попал под влияние своей второй жены Галины Семеновой и писак, которые за него пишут всякую чушь и вранье для гонорара. Брежнев тогда был на тысячном незаметном месте, и Сталин про него на войне вообще не знал». По словам прабабушки, жена Жукова звонила, просила почитать второй вариант этих мемуаров: «Георгию Константиновичу очень важно мнение Никиты Сергеевича». Но тот ответил: «Передайте Георгию Константиновичу, что читать всякую подхалимскую чепуху я не буду, так как за него пишут другие».

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Записка В. Е. Семичастного в ЦК КПСС о настроениях Г. К. Жукова

№ 1447-с 27 мая 1963 г. гор. Москва Сов[ершенно] секретно

Товарищу ХРУЩЕВУ Н. С.

Докладываю Вам некоторые сведения, полученные в последнее время о настроениях бывшего министра обороны Жуко-ва Г. К.

В беседах с бывшими сослуживцами Жуков во всех подробностях рассказывает о том, как готовилось и проводилось заседание Президиума ЦК КПСС, на котором он был отстранен от должности министра обороны, и допускает резкие выпады по адресу отдельных членов Президиума ЦК:

«Все это дело можно было по-другому отрегулировать, – говорил Жуков, – если бы я мог низко склониться, но я не могу кланяться. А потом, почему я должен кланяться? Я ни в чем не чувствую вины, чтобы кланяться. Все это приписано было, конечно, с известной целью…»

В разговоре с одним из своих сослуживцев по армии Жуков следующим образом отозвался о Малиновском Р. Я.:

«…Это хитрый человек, он умеет подхалимничать. Он никогда против слова не скажет. „Слушаю“. „Есть“. Он свое мнение прячет далеко и старается угодить. А такие сейчас как раз и нужны…»

…В другой беседе по поводу издания «Истории Великой Оте-чественной войны» Жуков говорил:

«…Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращенное, но все-таки более честное у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот „История Великой Отечественной войны“ абсолютно неправдивая.

Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну. Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин!.. У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали. Разве мы могли быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью. А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии.

Это не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать… А самое главное умалчивается. Он же был членом Военного совета Юго-Западного направления. Меня можно ругать за начальный период войны. Но 1942 год – это же не начальный период войны. Начиная от Барвенкова, Харькова, до самой Волги докатился. И никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую на Кавказ. А им были подчинены Юго-Западный фронт, Южный фронт. Это была достаточная сила… Я не знаю, когда это сможет получить освещение, но я пишу все как было, я никого не щажу. Я уже около тысячи страниц отмахал. У меня так рассчитано: тысячи 3–4 страниц напишу, а потом можно отредактировать…»

По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний.

Председатель Комитета госбезопасности

В. СЕМИЧАСТНЫЙ

Опубл.: Карпов В. Маршал Жуков. М., 1999. № 4.

Рабочая протокольная запись заседания Президиума ЦК КПСС

П 100/XL VII 7 июня 1963 г.

Записка КГБ № 1447-с от 27 мая 1963 г.

(Хрущев, Брежнев, Косыгин, Суслов, Устинов)

Записка прочтена на заседании.

Вызвать в ЦК Жукова Г. К.

т. Брежневу

Швернику

Сердюку

и предупредить, если не поймет, тогда исключить из партии и арестовать.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 16. Д. 948. Л. 8. Автограф.

Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2001. С. 271.

Другие военные мемуары эпохи Брежнева к Хрущеву более благосклонны. В 1970-е маршал Александр Василевский писал: «На тех фронтах, где я был Представителем штаба Верховного Главнокомандующего, Н. С. Хрущев как член военных советов этих фронтов и Политбюро всегда поддерживал со мной самые тесные связи и почти всегда ездил со мной на фронт»¹³³. В воспоминаниях Константина Симонова этот маршал, которого Хрущев, став первым секретарем, отправил на пенсию, все равно «оценивал его положительно. Хрущев был человеком энергичным, смелым, постоянно бывал в войсках, никогда не засиживался в штабах и на командных пунктах, стремился видеться и разговаривать с людьми, и, надо сказать, люди его любили»¹³⁴.

К. М. Симонов и Н. С. Хрущев в районе Сталинграда

Январь 1943

[Семейный архив автора]

Тетя Рада говорила, что о войне прадедушка вспоминать не любил, хотя в своих мемуарах он уделяет много внимания именно этому периоду. Она считала, что война стала тем переломным моментом, когда из слуги Сталина он начал превращаться в его критика. Начав ее генерал-майором и комиссаром Юго-Западного фронта, он винил вождя в ранних больших потерях.

«Уходя из дома на фронт, – рассказывала Рада, – папа открыл сейф в кабинете и достал какие-то огромные деньги. Мама была поражена. 30 000 старых рублей! У членов Политбюро до реформы 1947-го зарплата была примерно 1000–1500, и он, оказывается, копил много лет. Боялся, что с ним что-нибудь случится, а так у нее бы остались средства нас растить». Но теперь нужно было бояться не Сталина, а Гитлера.

В победе Хрущев не сомневался, но ужасался неподготовленности Советского Союза. Чистки уничтожили офицерский корпус, не только главных маршалов и генералов, но и командующих округами, 90 % начальников штабов и их заместителей, 80 % командиров корпусов и т. д. У СССР было численное превосходство над Германией в танках и самолетах, но полная модернизация советской обороны запоздала. Боевая и штабная подготовка ориентировалась на наступательные действия, а не на оборону; бронетанковые части были неопытны в массовых маневрах; склады боеприпасов и снабжения находились слишком близко к границе¹³⁵.

Хрущев был ближе к хаосу первых недель войны, чем его коллеги в Москве. Он был шокирован нехваткой винтовок, пулеметов и всего остального: поступило «указание самим ковать оружие»¹³⁶. Страна оказалась элементарно неподготовлена. Западные области Украины и Белоруссии были захвачены с такой скоростью, что генерал-майор Западного фронта Иван Копец, решив, что война проиграна, застрелился в первый же день. Немцы продвигались на 200 километров в неделю, и Киев оказался под угрозой уже 11 июля, три недели спустя после вторжения Гитлера. В тот же день Сталин телеграммой приказал не дать фашистам переправиться через Днепр: «Получены достоверные сведения, что Вы все, от командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного Совета, настроены панически и намерены произвести отвод войск на левый берег Днепра. Предупреждаю Вас, что, если Вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы уров [укрепрайонов] на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара, как трусов и дезертиров»¹³⁷.

Телеграмма Н. С. Хрущева Г. М. Маленкову с предложениями о порядке уничтожения имущества МТС и ценного оборудования, не подлежащего эвакуации

9 июля 1941

[РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 22. Л. 60–66]

Напуганные возможными последствиями, Хрущев и командующий фронтом Кирпонос отказались от попытки сберечь людей. Войска остались на правом берегу Днепра, и в сентябре все четыре юго-западные армии были уничтожены. Это была одна из самых ужасных катастроф в истории Великой Отечественной войны.

Предложения об эвакуации Хрущев представил в штаб Верховного главнокомандующего 9 июля. На следующий день Сталин упрекнул его в поспешности: «Ваши предложения об уничтожении всего имущества противоречат установкам, данным в речи т. Сталина, где об уничтожении всего ценного имущества говорилось в связи с вынужденным отходом частей Красной Армии. Ваши же предложения имеют в виду немедленное уничтожение всего ценного имущества, хлеба и скота в зоне 100–150 километров от противника, независимо от состояния фронта… Государственный Комитет Обороны обязывает вас ввиду отхода войск, и только в случае отхода, в районе 70-верстной полосы от фронта увести все взрослое мужское население, рабочий скот, зерно, трактора, комбайны и двигать своим ходом на восток, а чего невозможно вывезти, уничтожать, не касаясь, однако, птицы, мелкого скота и прочего продовольствия, необходимого для остающегося населения. Что касается того, чтобы раздать все это имущество войскам, мы решительно возражаем против этого, так как войска могут превратиться в банды мародеров»¹³⁸.

Тогда вождь опасался, что полная эвакуация и тотальное разрушение после отхода Красной армии деморализуют население и войска¹³⁹. Темпы отступления замедлились, зато немецкое наступление продолжалось полным ходом. Люди, организации и вся инфраструктура остались позади и были захвачены, к полному отчаянию Хрущева.

На Западной Украине нерусское население патриотизма не проявляло. Этнические немцы в районе Днестра приветствовали «освободителя» Гитлера. Шифровка из Вознесенска от 4 августа уведомляла Сталина, что они стреляют по отступающим советским войскам «из окон и огородов» и встречают «вступающие» фашистские части «хлебом-солью»¹⁴⁰. Командование просило Москву предоставить властям на местах полномочия по «немедленному переселению неблагонадежных элементов». Ответ главнокомандующего был краток. «Надо выселить с треском», – написал он красным карандашом. По распоряжению Берии Украинский НКВД эти «элементы» арестовывал, а мужчин от 16 до 60 лет отправлял в стройбаты по всему СССР.

Шифротелеграмма И. В. Сталина Н. С. Хрущеву в Киев о мероприятиях в связи с вынужденным отходом частей Красной армии и с критикой предложения Н. С. Хрущева об уничтожении всего ценного имущества

10 июля 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 11–15]

Шифротелеграмма И. В. Сталину и С. М. Буденному о неблагонадежном немецком населении на территории фронта с автографом Сталина

4 августа 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 449. Л. 122]

Львову и другим западноукраинским областям, недавно включенным в СССР, и раньше не доверяли, а во время войны они автоматически воспринимались как враги госбезопасности. Кирилл Студинский, филолог и фольклорист, проректор Львовского университета, поддерживал большевиков, был депутатом Верховного Совета УССР от Львова, но его работы о польской Галиции вызвали подозрение. Петро Франко, сын украинского писателя Ивана Франко, в честь которого назван город Ивано-Франковск, был творческим человеком – певцом, ученым и писателем. Тоже из Галиции и тоже депутат Верховного Совета, он считался нелояльным по признаку проживания.

В той жестокой войне любовь Студинского и Франко к необрусевшей Украине равнялась предательству. В архивах я обнаружила телеграмму от 6 июля 1941 года, адресованную наркому государственной безопасности Всеволоду Меркулову из команды Берии: «Указанию тов. Хрущева нами арестованы Студинский, Франко, киевский артист Донец. „Националисты“, в связи с тем, что вывести их из Киева затруднительно, считаем целесообразным их расстрелять. ЦК КП(б)У такого же мнения»¹⁴¹. Она проливает свет на ужасный конец этих представителей интеллигенции, обстоятельства смерти которых до сих пор неясны – то ли они попали под немецкую бомбежку, то ли скрылись, то ли погибли от рук НКВД¹⁴². Последняя версия кажется самой достоверной.

Телеграмма В. Н. Меркулову об аресте К. И. Студинского, П. И. Франко и М. И. Донца по указанию Н. С. Хрущева с автографами «за» Берии, Молотова, Маленкова

6 июля 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 449. Л. 101]

Оперный певец Михаил Донец, упомянутый в этой телеграмме, на последнем известном допросе 10 июля признался только в том, что любил народные украинские песни, которые прадедушка тоже обожал. На Декаде украинского искусства 1936 года в Большом театре Донец произнес страстную речь, восхваляя Сталина и его заботу о национальных культурах. Тогда-то с ним познакомился и Никита Сергеевич, который восхищался басом этого «украинского Шаляпина». И все же он не усомнился (или усомнился, но не смог противостоять) в «национализме» актера.

О судьбе Донца известно больше. Его жена, оперная актриса Мария Донец-Тессейр, на много лет пережив мужа, писала письма в разные инстанции. После смерти Сталина она лично обратилась к Хрущеву, но в ответ получила маленькую справку: «С санкции врага народа Меркулова М. И. Донец без решения суда был в Киеве расстрелян». В ней не было ни слова о том, что сам Никита Сергеевич разрешил это наказание.

Гитлеровские войска стремительно приближались к Москве. Семьи руководителей, правительственные ведомства и другие важные организации были эвакуированы в Куйбышев (до революции и после 1991 года – Самара) – министерства, иностранные дипмиссии, предприятия советской обороны. Переехали и культурные учреждения: Радиокомитет, Большой театр, Московская консерватория. На берегу Волги был выстроен специальный бункер для Сталина, но тот им так и не воспользовался.

Несколько лет назад я поехала посмотреть на этот бункер. Гиды возмутились моей антисталинской фамилией, когда я позвонила, чтобы заказать экскурсию; один даже выругался матом. Они особенно гордились тем, что это было самое глубокое сооружение во всей военной Европе. Трепеща от любви к вождю, во время осмотра они отмечали, что бункер по-прежнему остается «активным оборонным объектом». Кабинет Сталина с белой кушеткой, внушительным письменным столом, покрытым зеленым сукном, с портретом Суворова на стене удовлетворил бы генералиссимуса, но Сталин из Москвы не уехал. Он сидел там в другом бункере.

Прабабушка Нина, видевшая хорошее во всем большевистском, вспоминала Куйбышев с воодушевлением: «…это был „плавильный котел“, для которого СССР пожертвовал самым лучшим». Жилья, однако, на всех не хватало, и большинство эвакуированных – рядовых инженеров, ученых, артистов – ютились в тесных квартирах во временной советской столице. Прабабушку мучило чувство вины за то, что Хрущевы вольготно разместились в двух просторных квартирах в большом желтом доме 2A по Вилоновской улице, от которого было рукой подать до живописного берега Волги. Там в комфорте жили семьи политических деятелей – Маленкова, Булганина, Буденного и других. Светлана Аллилуева, ее няня и охрана делили лестничную площадку с Хрущевыми, и прабабушка иногда интересовалась, не нужна ли им помощь. «Не нужна, спасибо», – неизменно стоически отвечала 16-летняя Светлана.

Семья Хрущевых в эвакуации в Куйбышеве (с подписью Р. Н. Аджубей)

Август 1943

[Семейный архив автора]

Л. И. Сизых в Москве

1940

[Семейный архив автора]

Ю. Л. Хрущев. Фотография, подаренная Ю. Л. Хрущевой

1948

[Семейный архив автора]

На попечении прабабушки в то время находилось 15 человек: и ее родственники, и родные мужа. В Куйбышев приехала и жена Леонида Любовь Сизых со своими детьми, сыном Толей от первого брака и двухлетней Юлей, моей мамой. Хотя Нина Петровна заботилась обо всех, Люба состояла в «семейном лагере» против нее вместе с Ксенией Ивановной, матерью Хрущева, и его сестрой Аришей, которые были постоянно недовольны – «она помогает кому попало!» Ариша, добрая, но всегда жалующаяся женщина, возмущалась невнимательным братом (он был на фронте): у него все есть там, высоко, он понятия не имеет, как трудно нам, простым людям. Она не была «простым» человеком; как и другие родственники, она пользовалась привилегиями, которые давало положение Хрущева. Люба была еще недовольна и тем, что Леонид, отправившийся на фронт в первые минуты войны, по настоянию мачехи посылал часть своего офицерского пайка в Москву сыну Юрию и его матери Эсфири Этингер. Это была не жадность, а желание Любы быть единственной женщиной в жизни младшего Хрущева – задача непосильная и недостижимая.

Шифротелеграмма И. В. Сталина С. К. Тимошенко, Н. С. Хрущеву, А. П. Покровскому в ответ на сообщение о причинах неудачных боев, с критикой их выводов

5 октября 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 57–57 об.]

Сам прадедушка был далеко от этих семейных баталий, хотя Нина Петровна рассказывала ему о происходящем, когда навещала в Москве с уже повзрослевшей Радой. Как большинство начальников и военных, в Куйбышев он не приезжал.

Продвижение гитлеровских войск продолжалось, и 4 августа Сталин повторил приказ любой ценой удерживать правый берег Днепра. Маршал Буденный, главнокомандующий Юго-Западным направлением, приказал Хрущеву и Кирпоносу перейти в наступление не позднее 6 августа. Кирпонос подчинился, хотя и жаловался на нехватку солдат и припасов. Немцы форсировали Днепр и уверенно продвигались на Конотоп к северу от Киева и к Харькову на юге. В сентябре Кирпонос и Хрущев решили отступить. Вождь категорически возражал и отправил начальника Ставки Главного Командования маршала Тимошенко в Киев, чтобы заменить Буденного, руководившего обороной Украины. К 15 сентября все отступы от Киева были блокированы, но до утра 17-го Сталин все равно не давал добро на отход. Драгоценное время было упущено. Результат – сотни тысяч убитых и пленных. Хрущеву, Тимошенко и Буденному удалось вырваться на самолете, но заместитель Хрущева Бурмистенко и сам Кирпонос погибли.

После войны Никита Сергеевич добивался у Сталина выплаты в 50 000 рублей и особой пенсии для семьи своего второго секретаря, поддерживал его вдову и детей, потом дал им квартиру в Староконюшенном переулке в Москве (после отставки в 1964 году он стал их соседом) и, может быть, тогда в первый раз испытал то, что называют «виной выжившего».

За провальное планирование обороны Украины Хрущев осуждал и кавалерийского маршала Буденного. Мама Юля всю жизнь дружила с Ниной, дочерью Семена Михайловича, а прабабушка – с его женой Марией Васильевной. В отличие от Хрущева, бравый кавалерист без конца вспоминал свои многочисленные войны, включая русско-японскую и Первую мировую, и превозносил свою огромную роль в победах. Юля-маленькая приходила домой и обсуждала военные подвиги Буденного. «Папа тогда коллег особенно не критиковал, – вспоминала она, – но про маршала говорил: „Он в танке ездил на фронте. В танке! И Сталин про него отзывался: Ему бы только кавалерией командовать“».

Вслед за киевским фиаско Хрущев получил телеграмму от Сталина. Тот винил его в трусости «и угрожал, что „будут приняты меры“. Обвинял в том, что мы намереваемся сдать врагу Киев… Это была подлость!» – вспоминал бывший комиссар¹⁴³. Главнокомандующий его не арестовал, но лично для объяснения не принял. За потерю украинской столицы его отчитывал заместитель главы правительства Николай Вознесенский.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Я. Е. Чадаев (среди других должностей в 1950–1975 – заместитель председателя Госплана РСФСР и СССР):

Полагаю, что моя запись этой встречи с Булганиным будет небезынтересной для полноты его характеристики. Тем более что речь в ней пойдет и о Н. С. Хрущеве.

Булганин, как и прежде, встретил меня тепло и приветливо. Только, видимо, забыл мое отчество и называл меня Яковом Еремеевичем. Он попросил меня помочь его помощнику В. И. Савкину решить ряд вопросов. Сам же Булганин вновь отбывает на фронт. Николай Александрович добавил:

– Был у товарища Сталина. Он чуть было не поручил мне одно деликатное дело.

Я тут же поинтересовался, что это за дело?

– По расследованию причин провала Харьковской операции. Поскольку тут дело касается Н. С. Хрущева, а мы с ним в какой-то мере приятели, я еле упросил товарища Сталина не давать мне этого поручения. Он долго не соглашался, а потом все-таки уважил мою просьбу. При разговоре со мной уж очень неодобрительно отзывался Верховный об этой операции, которая закончилась трагически с огромными для нас потерями. Неудача под Харьковом нанесла и большой моральный удар советским людям.

После некоторой паузы Булганин заговорил еще более откровенно:

– Тяжелый человек этот Никита Сергеевич. Все в его представлении всегда предельно просто – из невозможного сделать возможное. Худо ли, плохо ли, но эта операция была проведена по настоянию Военного совета Юго-Западного направления и фронта. Оказалось, что подготовляемое наступление наших войск не явилось неожиданным, внезапным для противника. Уже только это не могло гарантировать ее успешный исход. Одной из главных причин данной катастрофы, по мнению товарища Сталина, явилась явная недооценка Военным советом Юго-Западного направления сил врага. Эта ошибка усугублялась тем, что Военный совет направления проявил большое упорство, настаивая на своей правоте, хотя на заседании Ставки Верховного Главнокомандования, на котором присутствовали маршал С. К. Тимошенко и генерал И. X. Баграмян, и раздавались голоса, трезво оценивавшие реальную обстановку на харьковском направлении. И Ставка, видя настойчивость и решимость командования Юго-Западного направления, согласилась с его предложением разгромить имевшимися в его распоряжении силами и средствами харьковскую группировку противника и освободить весь промышленный район. Она доверилась докладу командования, опыту и авторитету маршала Тимошенко и многократным заверениям члена Военного совета Хрущева, считая, что «на месте виднее». Если бы оценка была правильной и отражала действительное соотношение сил под Харьковом, Ставка ВГК приняла бы энергичные меры, чтобы усилить группировку наших войск и упредить удар врага. Все здесь обстояло бы по-иному.

– А кому же товарищ Сталин поручил миссию относительно Хрущева?

– Думаю, что он, наверное, никому не поручит. Дело в том, что товарищ Сталин всегда поддерживал Никиту Сергеевича. Некоторые соратники высказывали недовольство Хрущевым. Хотя товарищ Сталин соглашался с ними и, в частности, даже говорил о том, что Хрущев не может разбираться в статистических данных, не может анализировать их и оперировать ими, но, подчеркивал товарищ Сталин, нам приходится мириться с ним. Дело в том, что у нас в составе Политбюро ЦК только двое собственно из среды рабочих – это Хрущев и Андреев, ну, может, еще и Калинин.

Подумав немного, Булганин добавил:

– Мне кажется, именно эти соображения удержат товарища Сталина от принятия и на этот раз каких-либо крутых мер в отношении Хрущева. Ведь товарищ Сталин способен беспощадно критиковать любого руководителя, но в то же время ему хочется, чтобы человек понял свою ошибку, исправил ее…

Куманев Г. А. Рядом со Сталиным. М., 1999. С. 391.

Хрущев считал киевскую катастрофу виной генералиссимуса – укорял его за непонимание положения дел на фронте, куда Сталин за время войны выехал один раз; за отсутствие доверия к полевым командирам; за недостаточную поддержку войск на местах. Однако потеря Киева, хотя и кровавая из-за отказа Сталина вывести войска, не была абсолютным стратегическим провалом. Она замедлила наступление гитлеровских войск. Немецкие командиры Франц Гальдер и Хайнц Гудериан считали, что потерянное там в битве время не позволило им взять Москву до зимы¹⁴⁴.

В мае 1942 года командование Юго-Западного фронта во главе с Тимошенко попыталось освободить Харьков. Трудностей не ожидали, думали, что главный удар нацистов сосредоточится на Москве. Но немецкие войска и здесь готовили атаку. Армии Южного и Юго-Западного фронтов перешли в наступление 12 мая, а 17 мая на 9-ю и 57-ю Южные армии стали наступать войска вермахта. Москва не могла сразу направить подкрепление с Ворошиловградского фронта, и Генштаб предложил Сталину с Харьковом подождать. Тот отказался, якобы потому, что Тимошенко и Хрущев уверяли его в успехе.

18 мая ситуация продолжала ухудшаться, хотя в письменном докладе главнокомандующему 19 мая в 12.30 Хрущев с Тимошенко не попросили об окончании наступления. Во второй половине того же дня немцы пробили 80-километровую брешь в Южном фронте. Операцию остановили, но фашисты уже давили до конца июня.

Советские потери были огромны. Харьковская битва до сих пор остается предметом споров. Хрущев утверждал, что командование фронта хотело отступать, но Москва отменила приказ. Начальник штаба Иван Баграмян умолял его уговорить Сталина. Хрущев сначала позвонил Василевскому разведать обстановку, а потом генералиссимусу на дачу, но поговорил только с Маленковым. По словам Хрущева, вождь в раздражении не подошел к телефону, потому что «Хрущев сует свой нос в военные вопросы», «он же не военный человек, а наши военные разобрались во всем, и решение менять не будем», приказал следовать указаниям Тимошенко и настоял на продолжении операции¹⁴⁵.

Жуков в мемуарах эту версию отрицает: Тимошенко и Хрущев оба хотели дальнейших действий 18 мая¹⁴⁶. Василевский, наоборот, вспоминал, что именно Тимошенко убедил Сталина продолжать. Только днем 19 мая и Тимошенко, и Сталин согласились остановиться¹⁴⁷. И по версии Баграмяна Тимошенко сопротивлялся дольше всех¹⁴⁸. Эти два маршала снимают с Хрущева главную ответственность за Харьков.

Постановление о назначении члена Военного совета Юго-Западного направления Н. С. Хрущева одновременно членом Военного совета Юго-Западного фронта

12 мая 1942

[РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 60. Л. 96]

Тем не менее 7 июня 1942 года командующий Юго-Западным фронтом написал Сталину практически донос на своего боевого товарища. «Тов. Хрущев сейчас ни во что не верит, во всем сомневается и всячески уклоняется от решений, – писал Тимошенко, утверждая, что он не преувеличивал „свои силы, зная войска“. – …Кроме того, я убедился в хорошей подготовке операции»¹⁴⁹. Дальше в пяти пунктах он объяснял причины поражения в Харькове, в основном обвиняя политработников и комиссаров, которые «обзавелись большими канцеляриями, администрациями и не говорят с людьми». Это был камень в огород Хрущева, политкомиссара его фронта.

Таким образом, воспоминания Никиты Сергеевича о военных событиях в целом верны. Тимошенко действительно настаивал на наступлении, но Хрущев не осуждал фронтовиков за харьковский провал. Здесь начинается перелом в его сознании – он будет больше поддерживать полевых командиров, а не заискивать перед Сталиным и перед Ставкой: «Я был не очень высокого мнения о людях, которые приезжали из Ставки… они отнимали у нас время, не принося никакой пользы делу»¹⁵⁰.

Все же о маршале Тимошенко в домашних разговорах он отзывался без особого уважения, как о «грубом солдафоне». После сдачи Киева нацисты распустили слух, что маршала нет в живых. Сталин настаивал, чтобы тот выступил по радио на ноябрьские праздники и развеял слухи, а Тимошенко сильно выпил и потерял голос. Чтобы избежать гнева вождя, текст за него прочитал Хрущев, но благодарности никакой не получил.

Тетя Рада говорила, что вообще память о тех боях не давала ему покоя на пенсии, поэтому он так много посвятил войне в воспоминаниях; переживал, что «к его харьковским предупреждениям недостаточно прислушались, что Василевский должен был быть смелее, что Сталин не знал, что происходит на фронте». Он много говорил о своей ответственности за политические чистки, поиск и наказание «врагов народа», но гораздо меньше о своих ошибках на войне. Считал, что виноват в них больше, и поэтому молчал? Или, наоборот, думал, что вина полностью лежит на Сталине и военных генералах? – рассуждала тетя Рада.

Письмо С. К. Тимошенко И. В. Сталину о поражении в Харьковской операции и о поведении Н. С. Хрущева и других членов Военного совета Юго-Западного фронта с автографом Тимошенко и резолюцией Сталина

7 июня 1942

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 818. Л. 7–8]

Директивное письмо С. К. Тимошенко, Н. С. Хрущеву, И. Х. Баграмяну с критикой их руководства фронтом с автографом И. В. Сталина 27 мая 1942

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 441. Л. 32–35]

После Харькова Хрущев сомневался, что останется жив, но Сталин увиделся с ним на «ближней даче» в Кунцево. В присутствии других военных в «большом зале» вождь с циничным превосходством постучал трубкой по голове своего комиссара: «По римской традиции, когда полководец проигрывает битву, он посыпает голову пеплом. Это величайший позор»¹⁵¹. Хрущев стерпел. Чтобы окончательно не потерять присутствия духа, он уперся взглядом в солидного размера радиолу из красного дерева – в 1941-м Сталину вручили ее как подарок от премьера Великобритании Уинстона Черчилля, – боясь смахнуть щепотки пепла, прилипшие к его потной от страха и унижения лысине.

Генералиссимус был недоволен южным командованием и по другим причинам. В письме Тимошенко, Хрущеву и Баграмяну он цитировал слова Суворова о необходимости воевать умением: «За последние 4 дня Ставка получает от вас все новые и новые заявки по вооружению, по подаче новых дивизий и танковых соединений из резерва Ставки. <…> Наши ресурсы по вооружению ограничены, и учтите, что кроме вашего фронта есть еще у нас другие фронты. Не пора ли вам научиться воевать малой кровью, как это делают немцы? Воевать надо не числом, а умением. Если вы не научитесь получше управлять войсками, вам не хватит всего вооружения, производимого во всей стране»¹⁵².

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Директива Верховного Главнокомандующего № 170464 Военному совету Юго-Западного фронта об устранении недостатков в управлении войсками и удержании рубежа по pp. Оскол и Северский Донец

26 июня 1942 г. 02 ч 00 мин

Мы здесь в Москве – члены Комитета Обороны и люди из Генерального штаба, решили снять с поста начальника штаба Юго-Западного фронта тов. Баграмяна. Тов. Баграмян не удовлетворяет Ставку не только как начальник штаба, призванный укреплять связь и руководство армиями, но не удовлетворяет Ставку даже и как простой информатор, обязанный честно и правдиво сообщать в Ставку о положении на фронте. Более того, тов. Баграмян оказался неспособным извлечь урок из той катастрофы, которая разразилась на Юго-Западном фронте. В течение каких-либо трех недель Юго-Западный фронт, благодаря своему легкомыслию, не только проиграл наполовину выигранную Харьковскую операцию, но успел еще отдать противнику 18–20 дивизий.

Это катастрофа, которая по своим пагубным результатам равносильна катастрофе с Ренненкампфом и Самсоновым в Восточной Пруссии. После всего случившегося тов. Баграмян мог бы при желании извлечь урок и научиться чему-либо. К сожалению, этого пока не видно. Теперь, как и до катастрофы, связь штаба с армиями остается неудовлетворительной, информация недоброкачественная, приказы даются армиям с запозданием, отвод частей происходит также с опозданием, в результате чего наши полки и дивизии попадают в окружение теперь так же, как и две недели тому назад.

Я считаю, что с этим надо покончить. Правда, вы очень сочувствуете и высоко цените тов. Баграмяна. Я думаю, однако, что вы здесь ошибаетесь, как и во многом другом.

…Понятно, что дело здесь не только в тов. Баграмяне. Речь идет также об ошибках всех членов Военного совета и прежде всего тов. Тимошенко и тов. Хрущева. Если бы мы сообщили стране во всей полноте о той катастрофе – с потерей 18–20 дивизий, которую пережил фронт и продолжает еще переживать, то я боюсь, что с вами поступили бы очень круто. Поэтому вы должны учесть допущенные вами ошибки и принять все меры к тому, чтобы впредь они не имели места.

Главная задача фронта на сегодняшний день состоит в том, чтобы прочно удерживать в своих руках восточный берег р. Оскол и северный берег р. [Северский] Донец, удерживать во что бы то ни стало, чего бы это ни стоило. За целость и сохранность всех наших позиций на восточном берегу р. Оскол, на северном берегу р. [Северский] Донец и на других участках фронта будете отвечать все вы – члены Военного совета своей головой.

Мы решили оказать вам помощь и дать вам шесть истребительных бригад (без дивизионных управлений), один танковый корпус, два полка PC, несколько полков противотанковой артиллерии, 800 противотанковых ружей.

Стрелковых дивизий не можем дать, так как нет у нас готовых к бою.

Желаю вам успеха.

И. СТАЛИН.

ЦА МО РФ. Ф. 148а. Оп. 3763. Д. 107. Л. 199–203. Подлинник.

Опубл.: Русский архив: Великая Отечественная. Т. 16 (5–2): Ставка ВГК: Документы и материалы, 1942 г. М., 1996. С. 263.

Приказ № 9 войскам Сталинградского фронта о наступлении

20 ноября 1942

[РГАСПИ. Ф. 397. Оп. 3. Д. 42. Л. 1]

После Харькова Сталин приказал распустить Юго-Западный фронт. Баграмяна разжаловали до начальника штаба 28-й армии, Тимошенко поставили командовать подчиненным Ставке единым фронтом. С Хрущевым обошлось, – невзирая на донос Тимошенко, он стал членом Военного совета Сталинградского фронта в июле 1942 года.

Оборона Сталинграда считается переломным моментом войны, и Хрущев всегда гордился участием в ней, хотя его имя редко упоминается в истории этой битвы. Впрочем, он не особенно боролся за признание. После случая с трубкой он отмечал, что может быть «недостаточно компетентен в строго военных вопросах»¹⁵³. Доверия генералиссимуса он все же не потерял – тот советовался с ним по поводу назначения или увольнения того или иного командира. Андрей Еременко, генерал Сталинградской обороны, безусловно должен был быть благодарен Хрущеву, защитившему его от гнева вождя.

Симонов, по воспоминаниям Василевского, рассказывает историю, которая произошла во время обороны Сталинграда. В Заволжье по дороге к командному пункту фронта они остановились перекусить. Хрущев, всегда разговорчивый, увидел неподалеку пожилую пару и подошел поздороваться. На вопрос: «Как жизнь?» угрюмый бородатый мужчина хмуро ответил: «Что это за жизнь?» Когда-то он был председателем в черноморском колхозе на Николаевщине. «Там была жизнь, колхоз был хороший… С Микитой встречался, беседовал, хвалил он наш колхоз за нашу работу». Василевский предложил ему приглядеться, не узнает ли он «Микиту», который был в тулупе и без опознавательных знаков. Когда бывший председатель его узнал, «страшно обрадовался Хрущеву и стал его обнимать, а тот с не меньшей охотой стал обнимать его. И потом, конечно, позвал позавтракать вместе с нами»¹⁵⁴.

По свидетельству того же Василевского, Никиту Сергеевича обижало, что его не включили в Высший военный совет. С одной стороны, он был человеком действия и хотел быть полезным на фронте, а не из кабинета. Сохранился дневник военных полетов с ним генерала Николая Цыбина, его личного пилота с тех времен и на долгие годы. На самолетах «Дуглас» и С-47 Цыбин совершил с Хрущевым более 100 военных вылетов, в плохую погоду, в ночь, под артиллерийскими обстрелами¹⁵⁵. С другой стороны, Хрущев был тщеславен – он завидовал приближенности к верхам других генералов, особенно подобострастного Маленкова. Впрочем, с Маленковым мало кто мог соперничать. «Когда Сталин говорил что-то, – вспоминал Микоян, – он – единственный – немедленно доставал из кармана френча записную книжку и быстро-быстро записывал „указания товарища Сталина“. Мне лично такое подхалимство претило»¹⁵⁶.

Постановление Политбюро о назначении Г. М. Маленкова предсовнаркома и об утверждении бюро Совнаркома

15 мая 1944

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1406. Л. 27]

В мемуарах Хрущев вспоминал, как Маленков приезжал во фронтовые штабы, хотя «сам-то он в военных вопросах ничего не понимал, но в вопросах интриганства обладал шансами на успех»¹⁵⁷. От таких визитов остались специально сооруженные туалеты, быстро терявшие лоск. Правда, писал это Хрущев уже на пенсии, после политических баталий с Георгием Максимилиановичем, а тогда, во время войны, они прекрасно ладили.

Хрущеву все же везло, что он проводил время в боях, а не под надзором Сталина. Ему и самому приходилось следить за фронтовыми начальниками по приказанию генералиссимуса. Генерал Родион Малиновский, будущий маршал и министр обороны, попал под подозрение, когда в рассказе о самоубийстве военного друга упомянул Ленина, а не Сталина. Задача Хрущева была «ежеминутно шпионить за Малиновским», смотреть, как он засыпает и просыпается. Малиновский об этом знал, и до 1964 года, пока хорошие отношения с бывшим фронтовым другом были маршалу полезны, был благодарен политкомиссару за положительные отзывы.

Дочь Малиновского Наталья была моим любимым профессором по истории Средневековья в Московском государственном университете. Она организовала для меня разговор со своей мамой Раисой Яковлевной, которая во время войны служила начальником столовой на фронтах Малиновского, а потом была соседкой Хрущевых на улице Грановского. Я тогда собиралась узнать подробности о прабабушке, но в конце концов мы с Раисой Яковлевной больше говорили о прадедушке. Это было время перестройки; Хрущева было принято любить, что, наверное, объясняло ее комплиментарность. Хотя она казалась искренней, и в ее рассказе Никита Сергеевич выглядел лучше, чем другие аппаратчики: «Из коллег по Политбюро только у Жданова и Булганина были похожие должности комиссаров, но без толку. Они были важными, сидели в Москве. А твой прадедушка был настоящий фронтовик. Однажды под страшной сталинградской бомбежкой все были уверены, что наступил конец. А он весело вошел в столовую, всех успокоил и рассмешил: „Что такого страшного? Обычный рабочий день“. Он вообще к нам часто наведывался, любил поесть», – с улыбкой сказала она.

Р. Я. Малиновский, А. И. Кириченко, Н. С. Хрущев Капустин Яр около Сталинграда, 1942

[Семейный архив автора]

В 1943 году Хрущев был награжден медалью «За оборону Сталинграда», получив звание генерал-лейтенанта. После этой победы он двигался на запад с наступающими советскими войсками; участвовал в Курской битве с генералами Жуковым и Николаем Ватутиным. С ними же 5 ноября 1943 года вступил в Киев. В тот день он и Ватутин писали Сталину: «С большой радостью докладываем Вам, что войска 1-го Украинского фронта ворвались в город Киев, ведут бой в центре города… Принимаем все меры чтоб к утру 6.11.43 город Киев очистить от немецких оккупантов»¹⁵⁸.

Донесение командования 1-го Украинского фронта И. В. Сталину о боях в Киеве с автографами Г. К. Жукова, Н. Ф. Ватутина, Н. С. Хрущева

5 ноября 1943

[ЦА МО РФ. Ф. 236. Оп. 2673. Д. 6. Л. 34–34 об.]

А. П. Довженко и Н. С. Хрущев с ребенком в освобожденном Киеве

1943

[Семейный архив автора]

Украина лежала в руинах, до последнего камня разрушенная отступающими нацистами. Прекрасный Киев стал городом-призраком. Проехав окраины, где семья Хрущева раньше летом жила на государственной даче в Межигорье (она чудом уцелела), военачальники въехали на Крещатик. В самом центре около ЦУМа бородатый старик с криком «Микита!» бросился к нему и расцеловал в обе щеки. Подходили люди, плакали, обнимались. Когда они подъехали к им же открытому перед войной памятнику Шевченко, Хрущев вышел из машины и до земли поклонился поэту.

Раде он потом говорил, что именно в тот момент понял, что выжил, что выжила страна. В Межигорье он вспомнил, как незадолго до войны они все были на даче: Юля-большая с мужем Виктором, Бурмистенки, Кирпоносы, Алексей Кириченко, другие украинские партийцы. Все решили еще раз в шутку «венчаться» заново. Кириченко прямо на глазах у жены Евдокии ухаживал за Юлей – она была высокая, красивая, элегантная, как ее мама Ефросинья, с прической Стрелки из фильма «Волга-Волга» – а Гонтарь смеялся, что, «переженившись», все равно уедет домой холостяком. Было очень весело, не хотелось волноваться о будущем – наверное, как пир во время чумы. Хотя они не верили в войну. Рядом с домом была беседка, и пары по очереди в венках из цветов проходили через нее, как под алтарем. Это было последнее счастливое предвоенное воспоминание. А теперь он стоял перед кобзарем и кланялся, благодарил за спасение.

Советская армия побеждала, и военные обязанности Хрущева отходили на второй план. Он вернулся к своей работе первого секретаря ЦК компартии Украины, но ходил в форме со всеми орденами до самой победы. «Чтобы не забывать», – говорил он.

В начале 1944 года Никита Сергеевич стал председателем Совета народных комиссаров республики, оставаясь ее первым секретарем – единственным государственным лидером, кроме самого Сталина, совмещавшим посты партийного руководителя и главы правительства. Он с головой ушел в восстановление «житницы СССР» не только потому, что это было в его характере, но и стараясь преодолеть личную трагедию. Сын Леонид – рисковый, обаятельный, легкомысленный, жизнелюбивый, отчаянной храбрости летчик-истребитель – не вернулся с боевого задания 11 марта 1943 года.

Здесь мне придется отвлечься от Хрущева-отца и рассказать историю сына, потому что гибель Хрущева-младшего до сих пор окутана домыслами и ложью. Ответственность за разоблачение культа личности на XX съезде сегодня многими поклонниками Сталина безответственно и бездоказательно возлагается на плечи 25-летнего юноши: якобы отец мстил вождю, который казнил сына Леонида за предательство.

Старший лейтенант Леонид Хрущев погиб в районе Жиздры Калужской области. Его ведомый Иван Заморин не видел, как упал самолет молодого летчика. Однополчане надеялись, что он остался жив, и мало сомневались в его смерти. Заморин потом написал несколько противоречивых отчетов о погибшем летчике. Последнее адресовано министру обороны маршалу Дмитрию Устинову в 1981 году:

Командование моего полка было крайне заинтересовано в том, чтобы принять мою версию за чистую монету. Ведь оно также напрямую разделяло ответственность за гибель летчика, сына члена Политбюро. Я струсил и пошел на сделку со своей совестью, сфальсифицировав факты. В рапорте я умолчал о том, что, когда ФВ-190 кинулся на мою машину в атаку, зайдя мне снизу под правое крыло, Леня Хрущев, чтобы спасти меня от смерти, бросил свой самолет наперерез огненному залпу «Фоккера»… После бронебойного удара самолет Хрущева буквально рассыпался у меня на глазах! Вот почему на земле невозможно было найти какие-либо следы этой катастрофы. Тем более, что искать начальство приказало не сразу… Ведь наш бой проходил над территорией, оккупированной немцами¹⁵⁹.

Степан Микоян, друг Леонида и старший сын Анастаса Ивановича, рассказывал мне, что после Сталинграда, где без вести пропал его брат Владимир, Сталин принял решение поберечь детей высокопоставленных чинов. И начальству Леонида, объяснял Степан, было безопаснее признать его пропавшим без вести, нежели погибшим. Рой Медведев эту точку зрения подтверждал.

На протяжении 20 лет – в 1960–1970-е – Медведев приносил маме разные произведения самиздата – от Солженицына до Набокова. Его визиты напоминали шпионский триллер эпохи холодной войны. Он часами кружил по Москве, чтобы отделаться от «хвоста», и приходил к нам на Кутузовский проспект в разные дни и в разное время, чтобы не привлекать лишнего внимания «парней с Лубянки». Историк рассказывал, что «имя Леонида всплыло только в конце 1960-х. Брежнев готовился отметить 90-ю годовщину со дня рождения Сталина в 1968-м, и дискредитация секретного доклада стала политическим заказом. После отставки Хрущева идеологам и секретной службе было поручено разоблачить „его позорную антипартийную деятельность по обличению Сталина“. Главным элементом этой клеветнической кампании была история „предателя“ сына – „яблочко от яблони недалеко падает“».

В то время КГБ распустил слухи, которые противопоставляли «храбрость» сына Сталина и «трусость» сына Хрущева. В 1943 году Яков Джугашвили был убит при попытке бегства из фашистского плена, и его смерть использовали для примитивного сравнения: «Известно, что сын Сталина категорически отказался сотрудничать с врагом. А вот сын Хрущева… пошел служить нацистам»¹⁶⁰.

Нет никаких свидетельств, что Яков сотрудничал с немцами, но нацистская пропаганда все равно распространяла на оккупированных территориях листовки о его коллаборационизме: «Не проливайте кровь за Сталина! Он сбежал в Куйбышев! Его сын сдался! Он спас свою жизнь, перейдя на службу к нам, и вы не должны жертвовать собой!»¹⁶¹ Листовок с упоминанием имени Леонида не существует. В начале 2010-х я специально ездила в город Фрейбург недалеко от Берлина. Там хранятся архивы Второй мировой войны. В этих архивах я тоже ничего не нашла.

Противопоставить Сталина и Хрущева – дело нехитрое. Приказы по распространению слухов не отдавали письменно, так что нет записей, подтверждающих факт преднамеренной клеветы. Партийные лекторы просто ездили по стране, рассказывали о политике, международном сотрудничестве и как бы невзначай упоминали версию предательства сына Хрущева.

Слухи касались и других членов семьи. Дочь Ариши Ирма как-то рассказала маме, что на собрании в нашем доме 30/32 на Кутузовском она с удивлением узнала о «буржуазном» поведении своей двоюродной сестры Рады, которая якобы дважды в месяц летала в Париж делать прическу. Тот, кто распространял этот слух, явно не знал Раду, всегда образец скромности. Она всю жизнь проработала заместителем главного редактора журнала «Наука и жизнь» и со студенческих лет носила одну и ту же прическу – короткие волосы, разделенные пробором.

Письмо С. А. Худякова Н. С. Хрущеву с извещением о гибели 11 марта 1943 года в воздушном бою сына – Л. Н. Хрущева

12 апреля 1943

[ЦА МО РФ. Ф. 290. Оп. 3284. Д. 91. Л. 44–47]

На самом деле Леонид не считался пропавшим без вести, хотя его тело действительно не нашли на оккупированной тогда территории. В смерти его никто не сомневался, и 13 апреля 1943 года, через месяц после гибели сына, Никита Сергеевич получил письмо с соболезнованиями от командующего 1-й воздушной армией генерал-лейтенанта авиации Сергея Худякова:

С глубоким прискорбием сообщаю Вам печальную новость. Ваш сын, летчик 18 Гвардейского Истребительного Авиационного полка, Гвардии старший лейтенант Леонид Никитич Хрущев, 11 марта 1943 года не возвратился с боевого задания. Отважный сталинский сокол, он на протяжении всей Отечественной войны храбро сражался против немецких захватчиков… Организованные мною самые тщательные поиски с воздуха и через партизан пока не дали результатов.

В течение месяца мы не теряли надежды на возвращение Вашего сына, но обстоятельства, при которых он не возвратился, и прошедший с того времени срок заставляют нас сделать скорбный вывод, что Ваш сын – Гвардии старший лейтенант Хрущев Леонид Никитич пал смертью храбрых в воздушном бою против немецких захватчиков. Первая Воздушная Армия потеряла молодого талантливого летчика-истребителя, а Вы лишились сына.

Через несколько дней, 18 апреля 1943 года, Леонида наградили орденом Отечественной войны 1-й степени и посмертно вручили эту награду его отцу 25 июня 1945 года вместе с сопроводительным письмом: «В соответствии с статутом ордена Отечественной войны, орден вручается Вам на память о дорогом Вашем сыне, геройски погибшем в боях с немецкими захватчиками. Военный Совет Военно-Воздушных Сил Красной Армии разделяет с Вами тяжелую утрату и желает Вам доброго здоровья и успехов в Вашей плодотворной деятельности на благо и процветание нашей Родины»¹⁶².

В Жиздре я своими глазами видела братскую могилу, на которой в 1949 году – задолго до кремлевского периода Хрущева – на белом мраморе золотыми буквами было высечено имя ст. лт. Л. Н. Хрущева, «павшего в боях за освобождение» города.

Имя Л. Н. Хрущева на братской могиле в Жиздре

2011

[Фото автора]

Окончив 14-ю школу военных летчиков в Энгельсе недалеко от Саратова, Леонид до войны служил в 134-м бомбардировочном полку под Подольском. Он ушел на фронт 22 июня 1941 года прямо с балета в Большом театре, участвовал в наступательной операции по освобождению района Полоцка в середине июля 1941 года, за что был награжден орденом Боевого Красного Знамени. 26 июля 1941 года он был ранен в воздушном бою, совершая свой 31-й боевой вылет за четыре недели. После перелома обеих берцовых костей левой ноги – кость изнутри проткнула сапог – oн долго лечился. Врач сказал, что он не сможет летать, но он не знал Леонида. После восстановления в Куйбышеве, где он познакомился с летчиком-истребителем Степаном Микояном, Леонид под влиянием Степана переучился с бомбардировщика на истребителя.

Ходили слухи, что в Куйбышеве он убил знакомого, играя на спор «в бутылочку» – на голову человека ставят стакан, в который должен попасть стрелок. Якобы Леонид попал несчастному в лоб, за что был отправлен в штрафбат, но слухи не подтвердились. На самом деле в конце 1942 года он вернулся на фронт командиром звена в 18-й гвардейский истребительный авиационный полк на Як-7б. Леонид погиб через три месяца, в первый же день, когда ему разрешили не тренировочные, а боевые вылеты.

Это факты. А теперь домыслы, причем не нехитрые конструкции 1960-х, а уже изощренные художественные фантазии постсоветского беспредела.

Иван Пстыго, маршал авиации в отставке, поведал публике совершенно шокирующие подробности «предательства» Леонида: «На фронте его самолет подбили, Леонид выпрыгнул из машины, попал к немцам и стал с ними сотрудничать, ходил с эсэсовской повязкой. Сталин пригласил командира партизанской бригады, приказал поймать Хрущева-младшего и доставить в мешке. Помня, что Ленька бугай здоровый, партизаны сшили двойной мешок и в нем доставили предателя в Москву. Трибунал приговорил его к расстрелу… Хрущев на колени перед товарищами по партии, в слезы… Все безрезультатно – расстреляли»¹⁶³.

Бывший генерал КГБ Михаил Докучаев описывал историю якобы с позиции очевидца: старший Хрущев обнимал колени Сталина, умоляя его простить сына. Справедливый и мудрый (как на плакате советской пропаганды) Сталин возразил: «В сложившемся положении я ничем помочь вам не могу, ваш сын будет судим в соответствии с советскими законами». И приказал расстрелять младшего Хрущева¹⁶⁴.

В деле похищения и расстрела старшего лейтенанта за годы накопилось много исполнителей. Пстыго заявлял, что Иван Кожедуб, легендарный советский летчик, трижды Герой Советского Союза, признался на смертном одре – и именно Пстыго, – что лично участвовал в расстреле Леонида¹⁶⁵. Павлу Судоплатову, бывшему главе военной разведки, стоявшему за убийством Троцкого в 1940 году, тоже приписывают операцию по захвату младшего Хрущева. Тут, правда, вышла неувязка. Сам Судоплатов опроверг эту версию в своих мемуарах «Спецоперации: Лубянка и Кремль», написанных в целом с просталинских позиций: «Вынужден еще раз „прокомментировать“ историю со слухами о судьбе сына Н. С. Хрущева Леонида – старшего лейтенанта, летчика, пропавшего без вести весной 1943 года. С подачи ряда журналистов и некоторых ветеранов органов безопасности мне приписывается мифическая операция по захвату Леонида Хрущева в немецком тылу и его ликвидация „за измену Родине“. В действительности ничего подобного не имело места»¹⁶⁶.

Учетная карточка гвардии старшего лейтенанта 18-го гвардейского истребительного авиационного полка 1-й Воздушной армии Л. Н. Хрущева, отражающая службу с начала призыва в армию в 1939 году

[ЦА МО РФ]

Мама долго пыталась остановить поток этих безумных обвинений – подавала в суд на авторов, издательства и телевизионные каналы, которые экранизировали версии предательства Леонида, но безрезультатно. При этом на ее запрос, обвинялся ли Хрущев Леонид Никитич в каких-либо преступлениях, Министерство обороны прислало официальную бумагу, в которой говорилось, что под судом и следствием он не состоял и погиб в бою 11 марта 1943 года. Значит, ни человека не убил, ни в плену не был.

Генерал-майор Александр Кирилин, начальник Управления Министерства обороны по увековечению памяти павших при защите Отечества, рассказывал: «Когда Хрущев стал первым лицом государства, он поставил всех на уши, чтобы найти самолет, на котором был сбит его сын… Для чего Сталин награждал посмертно сына Хрущева орденом Отечественной войны 1-й степени, если тот попал в плен?.. Леонид Хрущев был не очень дисциплинированным человеком – это известный факт. Но он был храбрый парень… И потом, представьте себе эту операцию по похищению пленного советского летчика у немцев… Операции такого рода в истории разведок можно перечислить по пальцам… Чтобы у немцев из какого-то специального учреждения выкрасть человека!.. История с предательством Леонида Хрущева – легенда»¹⁶⁷.

Письмо Главного военного прокурора РФ А. Н. Савенкова Ю. Л. Хрущевой о военной службе и гибели Л. Н. Хрущева

3 июня 2006

[Семейный архив автора]

Учитывая однозначное утверждение Судоплатова, непонятно, как некоторые могут продолжать муссировать эти слухи. Но дихотомия Сталин – Хрущев продолжается. Он (и, по ассоциации, Леонид) стал виноват в ослаблении России, разоблачив вождя в секретном докладе. У маршала Дмитрия Язова, путчиста 1991 года, читаем: «неприглядные истории из жизни Н. Хрущева» сперва требуют напоминания «о сыне главного докладчика на XX съезде КПСС. Как известно, сын Хрущева Леонид активно сотрудничал в плену с фашистами»¹⁶⁸. Откуда известно?

Старший лейтенант без трепета относился к коммунизму, но был хорошим солдатом. «И во всем этом мире до конца его дней – ни петлички, ни лычки с гимнастерки моей», – иногда декламировал прадедушка Твардовского. Его сердце было навсегда разбито – похоронить Леонида он так и не сумел. Но в коммунистической семье, где общественное считалось выше личного, открыто горевать было не принято. Узнав о гибели своего сына Якова в плену у немцев, Сталин тоже не пролил ни слезинки. И после смерти Володи Микояна вся семья стоически переживала эту потерю.

Перед самой победой в феврале умерла Ксения Ивановна. Очень слабая, она не покидала свою комнату. Каждое утро после завтрака перед уходом на работу в Киевский ЦК Никита заходил с ней поздороваться. Вспоминает Рада: «Я была с отцом, когда ему сообщили о смерти его матери. Он взял меня с собой на прослушивание концерта капеллы „Думка“. Проходило прослушивание в филармонии. Не концерт для публики, а, скорее, узкая встреча; наряду с репертуаром они обсуждали насущные проблемы капеллы. Их было много – в разрушенном фашистами Киеве только начала налаживаться нормальная жизнь. Папа любил украинскую песню, под настроение сам пел с удовольствием. Во время исполнения очередного номера к нему кто-то подошел и прошептал что-то на ухо. Он встал и быстро пошел к выходу, я – за ним. Этим хмурым днем 1945 года умерла бабушка».

После всех трагедий войны у Хрущева изменилось отношение к великому вождю, но не из-за мифической роли, которую тот якобы сыграл в смерти его сына. В отличие от Молотова и других коллег по Политбюро, комиссар провел ее на фронте, в боях, ежедневно сталкиваясь с вмешательством центра в действия командиров на местах. Он не понаслышке знал, насколько восприятие событий Москвой было далеко от реальности.

Записка Н. С. Хрущева Г. М. Маленкову о проекте обращения Президиума Верховного Совета УССР к завербованным фашистами жителям Украины с призывом явиться с повинной

28 сентября 1943

[РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 27. Л. 32]

Теперь и контроль НКВД вызывал у него раздражение. Отношения с людьми требуют не репрессий, а направляющего руководства партии, говорил он. На заседании ЦК КП Украины в 1945 году его возмутили слова выступающего, который обвинил в кулачестве крестьянку, недовольную нехваткой соли и керосина. Невероятный контраст с Хрущевым 1938 года, тогда крикливо требовавшим большей бдительности.

Глава 5
Опять Киев

Украинцы сполна выстрадали и в гражданскую войну, и при коллективизации, и когда республика была оккупирована. Они знали, что значит для страны хлеб, понимали, что без хлеба не получится восстановление промышленности… Я получал письма от председателей колхозов просто душераздирающие… «выполнили мы свой план хлебозаготовок полностью, сдали все, и у нас теперь ничего не осталось. Мы уверены, что держава и партия нас не забудут, что они придут к нам на помощь»… Я-то знал, что он обманывается. Ведь я не мог ничего сделать, при всем своем желании, потому что, когда хлеб сдается на государственный приемный пункт, я не властен распоряжаться им, а сам вынужден умолять оставить какое-то количество зерна, в котором мы нуждались.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть

Восстановление Украины. Жена Леонида Любовь. Заселение Крыма. Споры со Сталиным: яровые или озимые. Усмирение западенщины. Органы госбезопасности должны подчиняться партии. Довженко и «Украина в огне». Ждановщина в Киеве. Первый «наш Никита Сергеевич». Коррекция Кагановича.

Украина, куда вернулся Хрущев, лежала в руинах: 17 000 городов и поселков были разрушены, 70 000 хуторов и деревень сожжены, 100 000 колхозов развалены, 32 000 заводов и фабрик взорваны или разрушены. Погибла одна шестая часть всего населения; два с половиной миллиона человек были угнаны на работы в Германию.

В 1944 году, когда семья была еще в Куйбышеве, Никита Сергеевич объезжал свою любимую республику, взяв с собой уже повзрослевшую Раду. Она собиралась стать журналистом и хотела писать репортажи о восстановлении Украины.

Весенним утром они проехали по Киеву, еще раз обозревая страшную трагедию разорения. «Населения в Киеве фактически нет… Нет детей, нет девушек, нет юношей. Только бабы да калеки. Картина потрясающая. Такого наш мир в течение нескольких веков, многих веков, не знает. Ведь Киев был миллионным городом»¹⁶⁹, – писал украинский кинорежиссер Александр Довженко.

Сначала отец и дочь поехали на разрушенный Крещатик, покрытый каменной пылью. «Это будет не просто возрождение, – вспоминала Рада слова отца, – это будет улица счастья, красивые здания станут результатом нашей работы». То же вспоминал и Довженко, который вместе с Хрущевым въехал в Киев сразу после освобождения: «Надо сделать такой Крещатик, чтоб поколения знали. Площади. Высоты. Нужно выразить все величие нашей эпохи войны. Никита Сергеевич увлекся, он говорил очень необычно, с глубоким чувством»¹⁷⁰.

С Крещатика они отправились в Бабий Яр, и, когда украинский лидер рассказывал, как здесь расстреливали десятки тысяч «невинных жителей города» (он не сказал «евреев»), у него в глазах стояли слезы. В ноябре предыдущего года, сразу после отхода немцев, он отправил в Кремль подробный отчет: «Справка Н. С. Хрущева И. В. Сталину „Положение в городе Киеве“» – и о Бабьем Яре, и о возобновленной работе газет, и о возрождении кинотеатров, пекарен, транспорта и т. д.:

В городе уже работает 21 столовая. Ежедневно проводится торговля на рынках. В продаже имеются овощи, картофель, молочные продукты, животные жиры, мясо, яйца. Цены на продукты питания следующие:

Хлеб домашней выпечки – 45–50 руб. кг…

Молоко – 35–40 руб. литр

Картофель – 80 руб. пуд

Сахар-песок – 200 руб. кг

Яйца – 100 руб. десяток

Мыло хозяйственное – 100 руб. кусок (400 г)

Соль – 10–12 руб. кг

Других видов торговли еще нет. В городе имеются запасы продовольствия: до 100 тонн муки, 2000 тонн картофеля и небольшое количество солений. В Киеве открыты уже 22 парикмахерские¹⁷¹.

Пока они выезжали на машине из столицы, Хрущев все это подробно рассказал своей дочери. По дороге они вспоминали Леонида, его трагическую гибель в 1943 году. Для Рады потеря старшего брата была гнетущим горем. Она переживала, что отец так и не смог отделить героизм сына от его личных качеств, от его страсти к женскому полу.

По рассказам Рады и других я уже написала целую книгу «Пропавший Хрущев» о приключениях Леонида, личных и политических, до и после смерти, поэтому здесь только короткий пересказ. Больше всего проблем возникло вокруг отношений Леонида и Любы Сизых, моей бабушки по крови, которая чувствовала себя брошенной и мстила, как могла, своими собственными романами.

Они познакомились в Киеве в 1938 году, когда Леня работал инструктором в аэропорту. Люба была его ученицей, и роман разгорелся молниеносно. Они поженились в Москве в следующем году – то есть сказали, что поженились. Оказалось, что это была официальная версия для семьи, чтобы родители не приставали с нравоучениями. Что их на самом деле остановило, уже не узнать. Может быть, его предыдущий брак с Розой Трейвас был не до конца аннулирован?

Люба, с изящной фигурой статуэтки, серыми глазами и короткими русыми волосами, в кожаном пальто, никогда бы не стала «второй скрипкой». Подобный тип советских женщин получил определение «спортсменка, комсомолка» – сначала она была геологом, потом распорядителем в киевском Совете народных комиссаров, теперь летчиком-любителем. А в Куйбышеве она решила стать советской Матой Хари, шпионкой с французским языком.

Пока любвеобильный Леонид после ранения развлекался с Катей Тимошенко (дочерью военного маршала, за которой одновременно ухаживал и Василий, младший сын Сталина), Люба познакомилась с эвакуированной из Москвы французской дипломатической компанией. У нее начался роман с военным дипломатом Раймоном Шмитляйном. Они ходили на волжский пляж и на спектакль Большого театра «Бахчисарайский фонтан». Решив, что ее будущее связано не с пилотированием, а с иностранными языками, Люба уехала искать другую жизнь в Ставрополь-на-Волге. Туда переехал Институт военных переводчиков. После того как Шмитляйна отозвали в Париж за связь с советской гражданкой и невесткой члена Политбюро, Люба мечтала поразить его своим появлением во Франции после окончания института.

Докладная записка Л. П. Берии, Н. С. Хрущева, Б. Л. Ванникова и П. И. Паршина И. В. Сталину о восстановлении заводов в освобожденных от немецкой оккупации районах Украинской ССР и Ростовской области с автографами

2 января 1944

[РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 256. Л. 59–60]

Нина Петровна (конечно, ничего тогда про Шмитляйна не зная) пыталась ее отговорить, но Люба гордо ответила: «Не распоряжайтесь моей жизнью», – и навсегда покинула Куйбышев, бросив детей на старших Хрущевых. Через год Леонид погиб, а ее в Ставрополе арестовали за «связь с иностранцем». Она говорила, что ее допрашивал сам начальник советской контрразведки Виктор Абакумов, «очень видный мужчина», и предлагал тюремные поблажки за секс. Отказавшись, она провела пять лет в мордовских лагерях, а потом на поселении в Казахстане. Дома сохранились ее письма к Сталину. В них она настаивала на своей невиновности и просила об освобождении, которое пришло после его смерти в 1954 году. Тогда Люба стала писать письма Хрущевым с требованием вернуть ей дочь Юлию, которую те удочерили после ее ареста и гибели Леонида. Прадедушка был категорически против. В его глазах Люба была предателем; она не только предала его сына, заведя роман, когда тот был на фронте; она встречалась с иностранцем во время войны. Франция была дружественной страной, но все равно западной, капиталистической, а значит, враждебной.

Но вернемся на Украину, где в конце лета 1944 года первый секретарь занимался переселением в Крым колхозников после депортации оттуда татар, армян, греков и других этносов. Их, как «антисоветские элементы», обвинили в массовом сотрудничестве с немцами, и Хрущев получил задание расселить на освобожденных землях украинцев и русских. Он был против переселения с Украины; считал, что ущемляются интересы республики и увеличивается ее обрусение, которое он, к слову, поддерживал в 1930-х. До этого он подробно ознакомился с историей Крымского полуострова по детальной справке, еще раньше подготовленной старшим научным сотрудником Института экономики украинской Академии наук Ильей Романенко. Хрущев из Киева отвечал и за реконструкцию военно-морской базы русского Крыма в Севастополе. Тогда он в первый раз предложил сделать полуостров формально частью Украины – «вблизи и в одной республике управлять будет легче». В Москве он говорил: «Украина в разрухе, все из нее тянут. А вот если ей Крым отдать? Так меня после этого кем только не называли, и как только душу не трясли. Стереть в порошок были готовы!»¹⁷² Сталин, естественно, отказался – рациональность этого предложения его не интересовала, – а Хрущева за Крым в порошок стирают и по сей день.

Л. И. Сизых и Л. Н. Хрущев

Киев, 1938

[Семейный архив автора]

ДЛЯ СПРАВКИ

Последним нормативным актом, связанным с Крымской областью, стал указ Президиума Верховного Совета РСФСР № 761/2 от 29 октября 1948 года за подписью И. А. Власова и П. В. Бахмурова, в соответствии с которым город Севастополь был выделен в самостоятельный административный центр РСФСР со своим бюджетом и отнесен к категории городов республиканского подчинения, что приравняло его по статусу как к самой Крымской области, так и ко всем другим административно-территориальным единицам РСФСР.

При передаче Крыма Украине относительно Севастополя никаких решений принято не было, и в соответствии с указом Президиума Верховного Совета РСФСР № 761/2 от 29 октября 1948 года он продолжал оставаться «самостоятельным административно-хозяйственным центром со своим особым бюджетом» и по-прежнему относился к категории городов республиканского подчинения в составе РСФСР.

В августе 1944 года было принято постановление Государственного комитета обороны «О переселении колхозников в районы Крыма», после чего украинский Совнарком постановил направить туда почти 10 тысяч человек¹⁷³.

Рада вспоминала, что украинцы на полуостров не рвались, но «потребность Крыма в людях для уборки винограда, яблок, сохранения скота и имущества в бывших татарских колхозах требовала ускорения переселения. И отцу приходилось лично уговаривать».

Они ходили по хатам. Из угощений был только чай из травы. Иногда особенно радивая хозяйка могла накормить драниками из картофельных очисток (прадедушка драники очень любил). Пили самогон – война уничтожила в Хрущеве полного трезвенника. «Из чего же они его гонят? Ничего же нет!» – удивлялся он. Он обнимался с хозяевами, плакал о потерях, слушал бесконечные, душераздирающие истории о зверствах фашистов, о неизвестности впереди и всем обещал «прекрасное будущее». В итоге «план выполнили», нашли достаточно украинцев, которые решились воспользоваться новыми возможностями. Но отправляли самых нерадивых. Председатели колхозов не хотели расставаться с хорошими работниками.

Для Рады это было самое счастливое время в ее жизни, «восстанавливать Украину с отцом». Она сияла, и он тоже радовался.

К началу октября 1944-го в Крым удалось переселить 10 017 человек¹⁷⁴.

Постоянное давление из центра, требование ускорить возврат к довоенному уровню производства вынуждали Хрущева не только упрашивать, но и запугивать. На заседаниях ЦК Украины он часто тряс чиновников, требуя результатов в сельском хозяйстве, в строительстве, во всем.

После освобождения в республику хлынули переселенцы, эвакуированные, демобилизованные, бывшие военнопленные. Жить этим миллионам было негде. В августе 1945 года на одном из совещаний Хрущев возмущался начальником строительства Новиченко; тот жаловался на нехватку рабочей силы. Хрущев забрасывал его вопросами и требовал деталей: и про ступеньки, и про подоконники, и про колдобины на дорогах, и про качество бригад. Бедный Новиченко наконец взмолился: «Не в порядке оправдания, а так просто, что я к этому совещанию как докладчик не был подготовлен». Хрущев вскипел: «Вы своим заявлением себя позорите… Вы начальник треста… Вы должны, как военный, когда его будят, рассказать моментально всю обстановку»¹⁷⁵.

На всех заседаниях на выступающих сыпались критика и даже оскорбления со стороны украинского босса. Не только потому, что из Москвы от него требовали достичь невозможных результатов. Он сам и по военной, и по советской привычке не признавал оправдания «объективными обстоятельствами»: «Некоторые чиновники до сих пор пытались скрыть свои недостатки… указывая на так называемые объективные причины – идет война, нам не хватает того или другого – но сами эти люди не прилагают усилий для преодоления трудностей»¹⁷⁶.

Год победы был неурожайным. Хрущев, хотя и был строг, понимал, что республика не справится именно по «объективным причинам». А ведь на нее как на «всесоюзную житницу» возлагались огромные надежды. Но в 1946-м стало еще хуже: и Россия, и Украина пострадали от засухи, и крестьяне снова оказались на грани голода.

Во многом было виновато государство; оно требовало, чтобы колхозы отказались от половины урожая – больше даже, чем во время войны. В 1947-м Украине удалось заготовить только 17,5 миллиона тонн зерна, на две с половиной тонны меньше, чем в неурожайном 1945-м. Страну можно было прокормить без суровых мер, но Кремль хотел сохранить запасы 1946 года, a не тратить их на посев и на людей. Исключив рабочих в селах из карточной системы, государство сэкономило на кормежке 100 миллионов ртов, но еще больше обескровило деревню. Как и в начале 1930-х, Сталин решил кормить города и промышленность и морить голодом село¹⁷⁷.

Никита Сергеевич слал в Москву сообщения о бедственном положении, просил карточки и продовольственные товары, но получил суровый отказ. Сталину показалось, что он становится представителем интересов Украины, а не интересов Кремля: «Я получил ряд Ваших записок с цифровыми данными об урожайности на Украине, о заготовительных возможностях Украины, о необходимом количестве пайков для населения Украины и тому подобное. Должен вам сказать, что ни одна из Ваших записок не заслуживает внимания. Такими необоснованными записками обычно отгораживаются некоторые сомнительные политические деятели от Советского Союза для того, чтобы не выполнять задания партии. Предупреждаю Вас, что, если вы и впредь будете стоять на этом негосударственном и небольшевистском пути, дело может кончиться плохо. 19.Х.46 И. Сталин»¹⁷⁸.

Этот документ драматически противоречит рассказу Светланы Аллилуевой о желании ее отца «посмотреть своими глазами, как живут люди» летом 1946-го. По дороге на юг «огромная процессия потянулась по плохим тогда еще дорогам… а кругом была послевоенная разруха», – писала она в книге «Двадцать писем к другу». Вождь «нервничал, видя, что люди живут еще в землянках, что кругом еще одни развалины», и «приехали к нему… тогда некоторые… товарищи с докладом, как обстоит с сельским хозяйством на Украине. Навезли эти товарищи арбузов и дынь не в обхват, овощей и фруктов, и золотых снопов пшеницы – вот, какая богатая у нас Украина! А шофер одного из этих товарищей [Хрущева] рассказывал „обслуге“, что на Украине голод, в деревне нет ничего, и крестьянки пашут на коровах»¹⁷⁹. Будто бы Хрущев скрывал!

Шифротелеграмма И. В. Сталина Н. С. Хрущеву, членам и кандидатам в члены Политбюро ЦК ВКП(б) с критикой деятельности Хрущева по заготовительной кампании

19 октября 1946

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 101. Л. 122]

Шифротелеграмма И. В. Сталина А. А. Андрееву, А. А. Жданову, Н. А. Вознесенскому с предложением ввести Н. С. Хрущева в состав Президиума Совета по делам колхозов

17 октября 1946

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 101. Л. 107]

Опасаясь угрозы голода в феврале 1947 года, вождь созвал пленум ЦК по сельскому хозяйству. Главный доклад поручили Хрущеву, но тот отказался, сказав, что не знает положения в других республиках. С докладом выступил Андрей Андреев, заместитель председателя Совета министров и сторонник теорий агронома Василия Вильямса, ратовавшего за посев яровой пшеницы во всех зерновых районах страны. Хрущев накинулся на него с критикой: на Украине можно сеять только озимые.

Сталин возмутился: «Сначала вы отказываетесь делать доклад, а теперь критикуете». Хрущев не сдавался: собирая урожай, крестьянам надо оставлять лучшие семенС одной стороны, чтобы добиться наказанияа для следующего посева и только потом отдавать остатки государству. Вождь же считал, что государственные поставки важнее всего. Когда пленум учредил комиссию по сельскому хозяйству, Хрущев был против ее решений, отстаивая свою позицию по семенам – «яровая пшеница подходит для Сибири», но она не подходит для УССР¹⁸⁰.

Хрущева вскоре заподозрили в том, что он вообще «против зерна», но он стоял на своем, все-таки пытаясь относиться к людям как к людям, а не как к трудовой единице. За пять послевоенных лет на Украине удалось возродить 4500 сел, восстановить или построить заново 918 000 жилых домов, 31 000 домов культуры, спортивных площадок и других «помещений культурно-бытового назначения» и т. д.¹⁸¹

Другой его большой задачей была коллективизация «западенцев», которую он собирался завершить к концу 1947 года. Помешали катастрофический неурожай предыдущих лет и растущее недоверие к советской власти.

Довженко писал о первом объединении западных и восточных украинских земель 1939 года, после которого запад сразу отдали немцам: «Шесть долгих веков метались разъединенные в катастрофе половины в бурях, в крови, в поту. Шесть веков разные чужестранцы высасывали из половин соки и кровь, учили по-разному молиться, двигаться, думать… Сестры-половины забывали друг друга, не узнавали временами, притесняли бессознательно или невольно. Наконец, разодралось небо, попадали, исчезли враги. Сестры нашли друг друга, сбежались близнецы, крикнули от радости, заплакали, обнялись… Сжали, прижались друг к другу и… разошлись… окровавленные… обманутые богом и людьми, на радость врагам»¹⁸².

К январю 1948-го меньше трети крестьянских дворов Западной Украины объединились в колхозы¹⁸³. Проблемы восстановления там советской власти усугублялись партизанской борьбой недовольных коммунизмом повстанцев. Задача осовечивания населения после войны требовала еще большей жесткости, чем в 1939-м.

Налоги и эксплуатация крестьян немцами были невыносимы настолько, что, как писал Довженко, они «„уже и с колхозом примирились“ – это типичная фраза, которую в настоящий момент приходится слышать на оккупированной Украине. Лучше примириться с колхозом, чем быть немецким рабом»¹⁸⁴. Но немцы не только налогом облагали, они вооружали украинских националистов и сформировали Галицкий батальон СС в составе немецкой армии. Тогда же Организация украинских националистов (ОУН) организовала Украинскую повстанческую армию (УПА) под руководством Степана Бандеры и воевала и с фашистами, и с Советами, и с польской Армией крайовой, борющейся за возвращение территорий в Польшу. Бандеровцы считали, что нельзя пускать ослабленную Красную армию обратно в Западную Украину. Убив в апреле 1944 года генерала Ватутина, одного из главных военных командиров и коллегу Хрущева по Воронежскому фронту и освобождению Киева, УПА стала главным врагом послевоенного восстановления.

После освобождения Львова Хрущев поспешил туда, чтобы помешать украинским и польским националистам взять власть. Выступая на массовом митинге, он агитировал за поддержку СССР и призывал не бояться вооруженных повстанцев. Он принимал активное участие в подписании польско-украинского соглашения об обмене граждан и возвращении теперь уже послевоенной социалистической Польше провинций Люблина и Хелма, родины Нины Петровны. Тогда же он совершил свою первую заграничную командировку в Варшаву для оказания «братской помощи» в восстановлении города после его освобождения советскими солдатами.

Обиженные и измученные крестьяне продолжали поддерживать националистов в надежде, что те избавят их от Советов. Теперь, когда немцы ушли, карательные органы СССР начали наказывать их за преступления, в которых они не были виноваты: «за немецкое иго, за немецких незаконнорожденных детей, за каторжный труд в Германии, за то, что не умерли от голода»¹⁸⁵. Гарнизоны войск МВД и МГБ – внутренних дел и госбезопасности – стояли в каждом населенном пункте.

В апреле 1944 года 3000 партработников перевели на запад из других регионов, но немногие стремились на новое место из-за риска стать жертвой повстанцев¹⁸⁶. В конце 1946 года Хрущев отчитывался, что за два года в Западенщине поменялось 38 % секретарей райкомов, 64 % председателей местных Советов и других работников¹⁸⁷, и призывал к установлению доброжелательных контактов на местах.

«Решение ЦК ВКП(б) и пленума ЦК КП(б)У по воспитанию, расстановке и подбору кадров требует, чтобы руководители партийных организаций лучше занимались выдвижением местного актива… Чем больше хороших людей мы выдвинем на советскую работу из местных людей, тем крепче будет связь с местным населением», – говорил он¹⁸⁸. При этом ключом к безопасности должны быть не государственные войска, а местные истребительные батальоны – «один местный лучше десяти посторонних»¹⁸⁹. В этой борьбе Хрущев не стеснялся крайностей: «Если позволит законность, произвести публичные расстрелы, и их нужно обязательно применить потому, что это средство устрашения обывателей»¹⁹⁰. Жестоко, конечно, но в этих областях, особенно после войны, была настоящая угроза существованию советского режима.

Докладная записка Н. С. Хрущева И. В. Сталину о хозяйственном и культурном развитии западных областей УССР и о борьбе с украинско-немецкими националистами

14 февраля 1945

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 7–25]

Записка Л. М. Кагановича, Н. С. Хрущева и B. C. Абакумова И. В. Сталину с просьбой наградить чекистов и оперативные войска МГБ за борьбу с националистическим оуновским подпольем в западных областях Украинской ССР

28 октября 1947

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1516. Л. 200]

С одной стороны, чтобы добиться наказания бандеровцев, Хрущев предлагал упростить доказательство вины для их ареста. С другой – он настаивал на борьбе с перегибами, которыми были известны МГБ и МВД: «Надо навести порядок, строго соблюдать советские законы. А то ведь что было: пришел офицер, расстрелял семью и ушел безнаказанно. Это произвол. Таких людей надо судить, они дискредитируют наши советские законы, нашу Советскую власть»¹⁹¹. Он смело критиковал органы за то, что они видят себя над партией. Вместо координации своих действий с руководством КП(б)У они поощряют произвол.

После войны нужно было укреплять партию и повышать пропаганду. Сталина раздражало нежелание Западной Украины возвращаться под советский контроль, поэтому в 1944 году ВЦИК признал неудовлетворительной украинскую партийно-пропагандистскую работу, потребовав лучшего надзора за прессой и квалификацией агитаторов¹⁹². Агитаторам действительно не хватало образования. Один думал, что президент США Гарри Трумэн – итальянский фашист, другой считал «итальянского или английского писателя Диккенса» автором «Анны Карениной»¹⁹³.

За ужином прадедушка с возмущением рассказывал прабабушке об их профнепригодности. Впрочем, каков поп, таков и приход, но, справедливости ради, он все же читал – и Диккенса, и Толстого. Нина Петровна хотела пойти работать инструктором в партийную школу при Совете народных комиссаров на улице Кирова (сейчас улица Михаила Грушевского) вместо того, чтобы «прохлаждаться без дела». «Мне даже платить не надо, я их всему научу лучше университета», – умоляла она. «Родители договорились, – рассказывала мне Рада, – но Сергей начал капризничать. Из-за туберкулеза он в основном лежал, и то, что мама не будет на нем все время сосредоточена, перенести не мог». Прабабушке пришлось отказаться от возможности вернуться «в рабочий строй», и это разбивало ей сердце.

Докладные записки секретаря ЦК КП(б) Украины Н. С. Хрущева А. А. Жданову о проверке фактов по поводу насильственной украинизации русского населения в Закарпатье и западных областях Украины

10 сентября 1946

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 624. Л. 32–38]

С точки зрения Москвы, проблема была даже не в украинских агитаторах, а в самом первом секретаре – не в его недостаточном образовании, а в его «подозрительном» желании прославить трагическую военную судьбу Украины. Хрущев с благоговением относился к «мастерам культуры» (что, конечно, не мешало ему их по-начальнически и по-советски учить и критиковать) и в 1943 году посоветовал Довженко написать сценарий, «составить документ исторический, посвященный великой дате освобождения Украины от ига гитлеризма… так торжественно, содержательно и красиво, чтобы он остался в народной памяти на целые века»¹⁹⁴. Довженко эта мысль понравилась – «прекрасное, блестящее мнение Н. С.»¹⁹⁵ – и он провел несколько месяцев за написанием текста.

28 июля 1943 года тогда еще любимец Сталина и автор военного фильма «Битва за нашу Советскую Украину» записал в дневнике: «Читал сценарий Н. С. до двух часов ночи в с. Померках. После чтения была довольно долгая и приятная беседа. Н. С. сценарий „Украина в огне“ очень понравился, и он высказал мнение о необходимости напечатания его отдельной книгой. На русском и украинском языках. Пускай читают. Пускай знают, что не так все просто»¹⁹⁶. Никита Сергеевич чувствовал себя соавтором, говорил, что «чувство гордости за свой народ – законное чувство», предупреждая на всякий случай, чтобы украинцы не «забыли марксизма» от перенесенных страданий. Но Сталину «Украина в огне» совсем не понравилась. На заседании Политбюро в январе 1944 года он разнес ее вдребезги: «В этой киноповести… ревизуется ленинизм, ревизуется политика нашей партии по основным, коренным вопросам. Киноповесть Довженко, содержащая грубейшие ошибки антиленинского характера, – это откровенный выпад против политики партии»¹⁹⁷.

Переживания о военных потерях Украины притупили бдительность Хрущева. Сосредоточенный на простых селянах, а не на генералиссимусе, он не заметил, что сценарий почти открыто критиковал советское правительство за сдачу республики Гитлеру: «Мы, освободители… виноваты… перед освобожденными»¹⁹⁸.

Хрущев разделял эту точку зрения, но не спорить же с вождем. Он оправдывался тем, что, читая киноповесть, был сосредоточен на атаке врага. Сталин же (справедливо) обвинил его в попытке «избавиться от ответственности за случившееся». Хрущев, в свою очередь, отыгрался на Довженко. «Мы еще вернемся к рассмотрению вашей работы. Мы просто не оставим все, как есть», – сказал он расстроенному режиссеру, как будто не сам вдохновлял его на этот труд. В дневнике Довженко написал: «Господи, пошли мне сил… Пошли мне мудрость простить доброго Н. С., что проявился малым в великости своей, ибо слаб человек»¹⁹⁹. Причиной унижения Довженко был Иосиф Виссарионович, а не Никита Сергеевич, но любовь к вождю была непоколебима. «Пошли, судьба, счастья и прозорливости нашему Сталину»²⁰⁰, – тогда же записал режиссер.

Хрущеву пришлось взять на себя ответственность за наказание Довженко и подписать приказ, который освобождал режиссера от руководства Киевской киностудией и исключал его из Сталинского комитета по премиям и других престижных организаций. Но он старался сдерживать кампанию против режиссера. Когда Сталин умер, Довженко вернули статус великого кинематографиста, а после смерти в 1956 году назвали его именем Киевскую киностудию.

Вот что рассказывал о тех событиях Виктор Гонтарь, тогда директор Театра русской драмы имени Леси Украинки: «Весь на нервах, седые волосы всклокочены, Александр Петрович вбежал ко мне в кабинет, бессильно опустился на стул и заплакал. Принесли ему воды, он вытащил из пиджака уже немного помятое письмо к Хрущеву, попросил передать, и опять в слезы. „Прошу работу в Киеве“. Я передал, Хрущев взял письмо и позвонил Сталину. Тот был непреклонен: „Ты этому националисту никакой работы не давай. Я приказал его из Москвы выгнать и арестовать“».

Падение режиссера ознаменовало очередной перелом в отношении к украинской нации. В битве за сердце республики после гитлеровского вторжения партия апеллировала к народным чувствам; она взывала к ним и в России, опираясь на религию и патриотизм²⁰¹. Но относительным послаблениям военных лет пришел конец. Даже посмертное чествование Ватутина вызвало подозрение вождя. Он возражал против надписи по-украински, которую, по распоряжению Хрущева, сделали на статуе: «Генералу Ватутину от украинского народа». Генералиссимус почувствовал в этом привкус национализма.

М. Ф. Рыльский, Н. П. Бажан, Л. П. Корниец, Н. С. Хрущев, А. П. Довженко на фронте

1943

[Семейный архив автора]

Еще в мае 1945-го на банкете в Кремле Сталин в своей речи отодвинул все нации на второй план после русской: «Хочу поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, нашего русского народа. Я пью особенно за здоровье русского народа, потому что это самый выдающийся из всех народов Советского Союза… Россия в войне завоевала право быть признанным лидером всего Союза»²⁰². Теперь это стало государственной политикой.

После знаменитого доклада 1946 года председателя Верховного Совета РСФСР Андрея Жданова вышло постановление ЦК «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Особенное внимание в нем уделялось Михаилу Зощенко и Анне Ахматовой (их обвиняли в «низкопоклонстве перед современной буржуазной культурой Запада»), но оно устанавливало и общие новые стандарты культурной и научной работы. Соцреализм и связь со всем пролетарским и русским должны стать абсолютной основой литературы и искусства. Избегать антисоветских тем теперь было недостаточно, нужно было активно продвигать социалистические идеалы.

Критик Лидия Чуковская в «Записках об Анне Ахматовой» объясняла: «Ахматова и Зощенко до конца дней своих пытались разгадать причину постигшей их катастрофы… Зощенко полагал, что Сталин в одном из персонажей одного из его рассказов заподозрил в качестве прототипа – себя. Ахматова… что Сталин приревновал ее к овациям: в апреле 1946 года Ахматова читала свои стихи в Москве, и публика аплодировала стоя. Аплодисменты стоя причитались, по убеждению Сталина, ему одному – и вдруг толпа устроила овацию какой-то поэтессе»²⁰³.

Ждановское постановление не одобряло и использование «национальной тематики». В 1938 году Хрущев был вынужден поддерживать такую политику, но теперь он старался ее активно смягчить. После войны он попросил составить список украинских культурных деятелей, на талант которых можно опереться при возрождении республики. Туда вошли десятки украинских писателей, ученых, историков, композиторов, актеров и художников, но на это требовалось согласие НКВД. Помощник Хрущева отправил список наркому украинской госбезопасности Сергею Савченко с припиской: «По личному поручению товарища Хрущева направляю вам этот материал»²⁰⁴. 6 января 1944 года Савченко доложил, что 41 человек из списка «состоит на оперативном учете НКВД – НКГБ и о них имеются следующие сведения…» Хрущев попросил хода этим сведениям не давать, так как Украине нужны не только агрономы и строители, но и национальные «властители дум». Это была одна из первых попыток реабилитации подозреваемых в нелояльности государству людей.

Докладная записка Н. С. Хрущева И. В. Сталину о награждении орденами и медалями работников Академии наук УССР с автографами

29 сентября 1944

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1421. Л. 139–141]

В 1946 году все возможности для выражения украинской идентичности были ликвидированы: театр, музыка, литература, история – все подверглось нападкам за недостаточную идеологию. Хрущев против воли присоединился к критикам «украинизации» после публикации доклада Жданова²⁰⁵, но переживал за своего друга поэта Максима Рыльского, которого газета «Советская Украина» особенно жестоко разнесла «за националистические ошибки». Поэта лишили председательства в Союзе писателей Украины за неумение «увидеть в произведениях Зощенко настроения, неприемлемые для советской литературы»²⁰⁶.

Рыльский уже сидел в 1931-м за «отсутствие большевистской партийности», а в 1938 году активный нарком внутренних дел Александр Успенский опять хотел арестовать его за «антисоветчину и национализм», но тогда Хрущев его спас: «Какой он националист? Он просто украинец и отражает национальные украинские настроения. Нельзя каждого украинца, который говорит на украинском языке, считать националистом»²⁰⁷.

Прабабушка вспоминала, что, когда в конце 1938-го Успенского сменил Амаяк Кобулов, младший брат Богдана Кобулова, ставленника Берии и главного исполнителя послевоенных депортаций, включая крымскую, он тоже хотел убедить Никиту Сергеевича, что «Рыльский, Бажан и Тычина националисты». – «Какие у вас данные?» – спросил он. «Они поют националистические песни». – «Какие?» – «Де ти бродиш, моя доле». – «Да что Вы, ее и великий Иван Козловский поет в Большом театре. Если бы мы с Вами хорошо выпили, тоже бы эту песню спели».

Прабабушка любила ранние стихи Рыльского, говорила, «он настоящий энциклопедист, все знает!» – и читала на память:

 
Толстой глубокий и Гюго литой,
Петраркины точеные сонеты
И Достоевский, грешный и святой,
И книги все, земные все поэты
Сродни ему, душе его живой.
 

«Он лучше писал до того, как стал приспосабливаться к советской власти», – объясняла она; одно из ее часто противоречивых утверждений: нет ничего важнее партии, хотя много хорошего возникает именно тогда, когда партия к этому хорошему отношения не имеет.

Хрущев решил обсудить с киевскими литераторами требование НКВД об аресте поэта. На партактиве писателей он спросил:

– Что вы думаете о Рыльском? Враг народа?

Все испуганно молчали, а потом Павло Тычина, не самый смелый человек, подал голос:

– А как же его «Песня о Сталине»? Ее вся Украина поет, и рабочие, и колхозники.

Хрущев позвонил в Кремль: «Товарищ Сталин, нельзя арестовать поэта, написавшего любимую в республике „Песню о Сталине“». И запел для пущего эффекта (у него это неплохо получалось):

 
Пой, земля, цвети цветами
В этот гордый, светлый час!..
Слово Сталина меж нами,
Воля сталинская в нас!
 

Сталин усмехнулся, но остался доволен. От Рыльского отстали.

В конце 1947 года украинская интеллигенция, подбадриваемая Хрущевым, выступила против того, чтобы без разбора считать все «космополитические» тенденции в национальных культурах пережитками буржуазной идеологии. Писатель Александр Корнейчук, другой давний друг Никиты Сергеевича, который как раз стал председателем Верховного Совета УССР, в критике «космополитизма» подчеркивал «разнообразие национальных форм, которые могут выражать социалистическое содержание»²⁰⁸. А с мнением Корнейчука, автора таких драматургических «шедевров», как «Правда» (1937), «В степях Украины» (1941) и «Фронт» (1942), вождь считался.

По воспоминаниям Гонтаря, Сталин периодически обещал Корнейчуку должность Хрущева – он любил так провоцировать – и тот с Никитой Сергеевичем дружил, при этом все время ожидая повышения за его счет.

По словам моей мамы, «папа считал себя бенефактором Корнейчука, ведь он организовал ему первую встречу с вождем в 1938-м. В Кремле любят мастеров культуры, благоговеют перед ними, думают, что те их прославят или просветят. И папе льстило их внимание, с интеллигенцией ему было интересно. Александр Евдокимович и его жена Ванда Василевская не раз останавливались у нас дома, отдыхали в Крыму, приезжали на дачу в Межигорье, и в гости, и на охоту – папа Корнейчуку даже ружье подарил, хотя стрелял он плохо. Они были так близки, что, когда он писали пьесу „Фронт“ у нас дома, Ванда ходила в мамином халате по дому с утра. Папа думал, что „создал“ Корнейчука».

В один из таких приездов в Ливадию в присутствии писателя Хрущев рассказывал историю о том, как он «приложил руку» к написанию пьесы «В степях Украины».

По предложению Микояна, тогда министра торговли, налоги в колхозах взимали с количества скота. «Микоян не понимал в этих вопросах, – сказал Никита Сергеевич. – Впрочем, я тоже не понимал, когда приехал на Украину. Однажды в колхозе под Киевом в Броварском районе председатель посетовал: „Где же справедливость? У моего соседа, председателя колхоза, земля лучше и ее больше, но он платит государству меньше налога, потому что хитрый. У меня земля один песок, но у него меньше скота, чем у меня“».

Хрущев немедленно позвонил Сталину и предложил взимать налог не с поголовья, а погектарно. Сталин попросил подготовить докладную записку и приехать в Москву. «На секретариате после моего доклада закон был подправлен, Сталин был доволен и начал меняться по отношению к Микояну, говорил, „налоги его идея, а он не смыслит в сельском хозяйстве“, – рассказывал Хрущев. – Тогда я пригласил на дачу в Межигорье Корнейчука, поведал ему всю историю и предложил написать пьесу о двух председателях колхозов. Но когда пьеса вышла, на нее обрушились критики. Я ее дал почитать Сталину. Корнейчук получил от него хвалебное письмо, и пьесу стали повсюду ставить с огромным успехом. Александр Евдокимович хотел сделать меня соавтором, но запамятовал».

Тот посмеивался и поддакивал, вспоминала мама, хотя, «думаю, был не в восторге от этого рассказа. Но папа, правда, помогал, если мог». Виктор Некрасов, автор знаменитой повести «В окопах Сталинграда», а потом эмигрант, не знал, что Сталинскую премию за «Окопы» он получил благодаря Хрущеву. В 1946 году его из награды на всякий случай вычеркнул главный цензор от литературы писатель Александр Фадеев – в повести было недостаточно героизма и Сталина. Хрущев же дал вождю почитать – «великая вещь» – и повесть прошла. «Уже на пенсии папа все хотел Некрасову привет передать, сказать, что тот был прав про Бабий Яр. Некрасов настаивал, что гибель там евреев надо было выделить отдельно».

С точки зрения Москвы, Хрущев с недостаточной жесткостью подходил к идеологическому воспитанию «партийных и советских» кадров. Была и еще одна проблема: авторитет Никиты Хрущева как «верного соратника Сталина и славного вождя украинского народа» вырос так, что уже не мог не привлекать внимания Кремля. Газеты только и успевали писать о местах, которые посетил т. Хрущев²⁰⁹, и он уж слишком сдружился с украинскими «властителями дум».

В 1947 году в Киев для «помощи» зарвавшемуся украинофилу приехал «железный Лазарь». «Каганович с подначивания Сталина как бы играл роль цепного пса, которого выпускали, чтобы рвать тело того или другого члена Политбюро, к которому Сталин питал какое-то охлаждение», – вспоминал Никита Сергеевич²¹⁰. За десять лет до этого Лазарь Моисеевич так же по поручению Сталина «помогал» Косиору навести порядок.

Теперь была очередь Хрущева. Он не приехал в Москву на заседания Верховного Совета СССР 20 февраля 1947 года – туда отправился Микола Бажан, еще один ставленник от культуры. 3 марта Никиту Сергеевича сняли с поста первого секретаря ЦК КП(б)У, а затем и секретаря киевских областного и городского партийных комитетов, оставив ему только кресло председателя украинского Совмина. Официальным предлогом для приезда Кагановича стала необходимость разделения должностей – слишком много власти (и почитания) для одного человека²¹¹.

Будучи десять лет начальником, Хрущев снова играл вторую скрипку после Кагановича, для которого Киев тоже стал понижением. Но Никита Сергеевич умел признавать свои ошибки. В конце марта, искренне каясь, он выступил с самокритикой в Верховном Совете республики, хотя и продолжал ругать посевы яровой пшеницы на Украине²¹². После этого он заболел воспалением легких, и его имя исчезло из украинской прессы до сентября. Наверное, в первый раз он устал от сталинской нервотрепки и от опустошительной, никогда не ослабевающей политической борьбы. Казалось, его блестящая карьера подошла к концу.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о разделении постов председателя Совета министров и первого секретаря ЦK КП(б)У и назначении первым секретарем ЦК КП(б) Украины Л. М. Кагановича, председателем Совета министров – Н. С. Хрущева

27 февраля 1947

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1496. Л. 195]

Решение Политбюро ЦК ВКП(б) о направлении Н. С. Хрущева на Рижское побережье для продолжения лечения

5 июля 1947

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1501. Л. 55]

Н. С. Хрущев и Ю. Н. Хрущева на Рижском взморье

1947

[Семейный архив автора]

Тетя Рада говорила, что «все безумно волновались». Он действительно чуть не умер и долго лечился на Рижском взморье. Даже старшая дочь Юля приехала из Киева с ними отдыхать. Дома сохранились многочисленные фотографии из Юрмалы и других прибалтийских мест, подписанные прабабушкиной рукой, и на них, что огромная редкость, можно увидеть похудевшего прадедушку в кругу семьи.

В это время он опять начал «складывать деньги в чулок», прятал в сейф, вспоминала Юля-большая. Каждую ночь ложился спать со страхом за завтрашний день, за семью – боялся, что Сталин его убьет. За ужином им как-то подавали котлеты из голубей. Юля прошептала Раде: «Из экономии? Что же повар подумает, руководитель Украины – и голубей ест». Про вождя он тогда говорил хорошо, но сдержанно и мало, особенно при других членах украинского аппарата на охоте и на обедах. Я потом у прабабушки про этих голубей спросила. Она все отрицала: не от бережливости, а как с кроликами раньше – эксперимент.

Рассказывает дядя Виктор Гонтарь: когда в 1957 году Кагановича убрали из Кремля, его перевод в Киев в 1947-м объяснили очередным витком сталинского ужесточения. Хрущев ругал «провокационную деятельность» Кагановича, потому что «плохой Лазарь» нужен был для идеологического возвышения «хорошего Никиты». Обвинения были немного притянуты за уши, но не беспричинны.

В 1947 году в музее Ленина (сейчас Дом учителя) в присутствии всего правления Союза писателей Украины Каганович рвал и метал, громя украинский национализм, Рыльского, Юрия Яновского, редактора журнала «Отчизна» и других. Яновский плакал (Гонтарь сидел рядом с ним), а Рыльский не испугался и даже возражал: нельзя обвинять его стихотворение «Мать» в отсутствии патриотизма; оно воспевает Советскую Украину, хотя и без имени Сталина. 11 декабря 1947 года «Литературная газета» в Киеве напечатала его «признание» «О националистических ошибках в моей литературной работе», и от культуры на время отстали.

По словам Гонтаря, Хрущев и Корнейчук сумели предупредить Сталина, что, если Каганович продолжит разрушать украинскую интеллигенцию, в республике могут по-настоящему начаться националистические восстания.

В этом рассказе Гонтарь Хрущева хвалит, что случалось редко. Его записки интересны тем, что он часто старается преуменьшить значимость своего тестя, которого не любил, считал ниже себя, если не дураком, то дурнем. Положением прадедушки дядя Витя, естественно, пользовался, но в своих дневниках, где много спорных и преувеличивающих его персону сцен и страниц, называет себя «любимцем Молотова», «приятелем Кагановича» и «другом Брежнева и Подгорного».

В жесткой критике культуры нельзя полностью обвинять Кагановича – любая политика определялась в Москве, а дальше уже каждый подхалимничал как мог. В любом случае «железный Лазарь» решил за первенство не соревноваться. Зная характер вождя, он посчитал, что для выживания ему с Хрущевым лучше ладить и даже дружить домами.

Мария Марковна Каганович, бывшая партийная соратница прадедушки, была не слишком расположена к Нине Петровне. Она была высокомерной женщиной, профсоюзным работником, а прабабушка работала иногда добровольно только по поручениям райкома партии – преподавала историю партии в районной партшколе, выступала с лекциями. Но общая тема у них была – дети. У Кагановичей помимо старшей дочери Майи был приемный сын Юрий, а на прабабушке всегда «висело» много родственников – помимо собственных детей, дети Ефросиньи, моя мама – «удочеренная» внучка, другой сын Леонида Юра, которому она помогла поступить в Суворовское училище. Прабабушка была англофилкой – в то время редкость – и начала всесемейное изучение английского языка, в которое пыталась вовлечь и Кагановичей.

Этому есть предыстория: летом 1931 года Бернард Шоу, сторонник Сталина и социализма, приехал на образцовый Московский электроламповый завод, чтобы встретиться с рабочими, «прообразом мирового будущего». Как секретарь заводского парткабинета, Нина Кухарчук принимала высокого интеллектуального гостя. Писатель произвел на нее «сногсшибательное впечатление чувством юмора и уверенностью в себе». С тех пор она всегда хотела выучить английский язык, чтобы читать его пьесы в оригинале, «особенно „Пигмалион“, и Шекспира, конечно», – говорила она. Ее также интересовал Олдос Хаксли; его антиутопическую книгу «О дивный новый мир» она когда-то «штудировала» в журнале «Интернациональная литература». Прабабушка считала Хаксли одним из лучших писателей, а «Дивный мир» одним из лучших романов за «беспощадную критику капитализма». Через много лет во время визита в Англию ей подарили собрание сочинений Хаксли, которое потом перешло маме – самому младшему и самому несговорчивому ученику тех английских уроков, – а теперь и мне.

Прабабушка не убедила Марию Марковну в пользе иностранных языков; та посчитала, что изучение буржуазных примеров унизительно для коммунистов. Рада вспоминала эти домашние встречи с Кагановичами как «не самые душевные, и даже напряженные». Мужья быстро уходили в кабинет разговаривать о делах, а жены и младшие дети оставались «тратить время на никому не нужные беседы».

Какие бы ни были у Кагановича причины не разрушать карьеру Хрущева, тот не сумел бы пережить кризис 1947 года, если бы его надзиратель не проявил благосклонность. Пробыв на Украине меньше года, «железный Лазарь» вернулся в Москву, а Никита Сергеевич вернулся на пост первого секретаря, передав должность председателя правительства ветерану украинской политики Демьяну Коротченко.

После его отъезда градус бдительности в культуре спал, зато поднялся в науке. В августе 1948 года в Москве состоялась сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина (ВАСХНИЛ), после которой началась травля генетики и «реакционных морганистов-менделистов» – по фамилиям двух европейских ученых, ботаника Грегора Менделя и лауреата Нобелевской премии Томаса Моргана. Это способствовало дальнейшему продвижению украинского «шамана»-агронома Трофима Лысенко. И Сталина, и Хрущева он привлекал аргументами о крестьянской практике и деревенской вере в «живую матушку землю» – мол, русский человек может блоху подковать, скрещивать тыкву с морковью на благо мирового коммунизма, пока западные фермеры сеют по науке и без размаха фантазии.

Взгляды Лысенко на сельское хозяйство сильно повлияли на отношение Хрущева к науке, и в конце 1940-х ЦК КП(б)У принял постановление «О мероприятиях по перестройке работы научных учреждений, кафедр, издательств, журналов и газет в области биологии и укреплении этих участков квалифицированными кадрами мичуринцев»²¹³. Университеты начали увольнять талантливых ученых, не поддерживающих «лысенковщину».

Тогда же по наводке Никиты Сергеевича Президиум Верховного Совета СССР принял указ «О выселении из Украинской ССР лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни». Его начали реализовывать с коммунистическим рвением. На колхозных собраниях вынесением «общественного приговора» решали, кого выселять, а тех, кто «недобросовестно трудился» – не отрабатывал минимум трудодней, – публично обязывали работать лучше. Выступая в марте на Политбюро украинского ЦК, Хрущев назвал это «очень эффективной мерой»²¹⁴.

Пожилые люди, инвалиды Отечественной войны, не колхозники, а просто живущие в селе рабочие и служащие, получали такие «общественные приговоры». За два с половиной года с Украины по указу депортировали почти 12 000 человек. Настолько все это было негуманно и несправедливо, что некоторые решения пришлось потом отменить. А пока 17 апреля в длинном письме Сталину Хрущев, осудив ошибки и перегибы, все же предложил «применение указа» во всех союзных республиках – это «ускорит укрепление трудовой дисциплины, что обеспечит своевременное выполнение всех сельскохозяйственных работ, получение высоких урожаев, повышение продуктивности животноводства и более быстрый подъем всего хозяйства колхозов»²¹⁵.

Это был тот же Хрущев, который, радея за нужды людей, мечтал устранить бедность и культурную отсталость села – превратить крестьян в квалифицированный сельскохозяйственный пролетариат, который образом жизни не отличался бы от городских промышленных рабочих.