Read the book: «Архив еврейской истории. Том 12»

ЕВРЕЙСКИЙ МУЗЕЙ И ЦЕНТР ТОЛЕРАНТНОСТИ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР

Главный редактор О. В. Будницкий

Редакционный совет:

И. Барталь, Д. Гонт, А. Б. Каменский, В. Е. Кельнер, М. Крутиков, В. В. Мочалова, Б. Натане, В. Я. Петрухин, Ш. Рудницкий, Г. Сафран, Н. И. Цимбаев, С. Ципперштейн, Ш. Штампфер, Г. Эстрайх, Т. Л. Воронина (ответственный секретарь)

THE JEWISH MUSEUM AND TOLERANCE CENTER RESEARCH CENTER

Archive of Jewish History

Volume 12

Editor-in-Chief Oleg Budnitskii

Editorial Board:

Israel Bartal, Gennady Estraikh, David Gaunt, Alexander Kamenskii, Viktor Kelner, Mikhail Krutikov, Victoria Mochalova, Benjamin Nathans, Vladimir Petrukhin, Szymon Rudnicki, Gabriella Safran, Shaul Stampfer, Nikolai Tsymbayev, Steven Zipperstein, Tatyana Voronina (Associate Editor)

Academic Studies Press

Bibliorossika

Moscow I Boston I St. Petersburg

2022

© Еврейский музей и центр толерантности

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет, ООО «Библиороссика», 2022

От редактора
Олег Будницкий

Когда вы будете держать в руках эту книгу, пройдет уже год – или больше – со времени ухода из жизни двух замечательных историков – Виктора Кельнера и Ефима Меламеда. Они ушли в течение одной недели: Виктор скончался 24 февраля 2021 года в Николаевской больнице в Петергофе, Ефим – 3 марта в Киеве. Обоих унесла чума нашего времен – ковид. Оба были полны творческой энергии, строили планы. С Ефимом мы обсуждали по скайпу его публикацию в «Архиве» за две или три недели до его ухода… Для меня это еще и личная потеря: Виктор был моим близким другом, Ефим – добрым приятелем. Словами памяти о них – замечательных людях и историках – открывается этот том.

Горько сознавать, что Ефиму Меламеду не доведется увидеть его самую значительную, на мой взгляд, публикацию на страницах «Архива». В предыдущих томах нашего издания были опубликованы пять его материалов. Ефим в полной мере воспользовался открытостью украинских архивов, в том числе архивов советских спецслужб. В его скрупулезном, как всегда, исследовании рассматривается история надзора сталинских спецслужб за еврейскими писателями в конце 1930-х – начале 1950-х годов, имевшего последствиями репрессии и физическое уничтожение многих из них. В приложении к его статье публикуется уникальный материал – донесения тайного агента (на советском языке – сексота), «освещавшего» деятельность «братьев-писателей». Похоже, по мере открытия архивов мы будем узнавать все больше интересного об истории советской литературы.

Григорий Кан (Москва) вносит очередную лепту в изучение «вечной» темы: евреи и русская революция. На сей раз его исследование посвящено Аарону Зунделевичу (1852–1923), видному деятелю народнического движения, члену Исполнительного комитета «Народной воли». Роберта де Джорджи (Удине, Италия) посвятила свое обширное исследование истории переводов и издания «Трех сказок» Льва Толстого, которые тот, по просьбе Шолом-Алейхема, передал ему для публикации в сборнике в пользу евреев, пострадавших от погрома в Кишиневе. История получилась крайне запутанной и увлекательной, она вносит дополнительные штрихи в биографии Л. Н. Толстого и Шолом-Алейхема, так же как в историю литературной жизни и издательского дела начала XX века. Мария Гулакова (Санкт-Петербург) публикует письмо этнографа и общественно-политического деятеля Моисея Кроля (1862–1942), обнаруженное ею в архиве YIVO в Нью-Йорке. Сведения, содержащиеся в письме Кроля (в то время эмигранта в Париже) Хаиму Житловскому от 26 марта 1936 года, проливают свет на малоизвестную попытку организации переселения европейских евреев в 1930-х годах в Эквадор и, соответственно, на историю созданного для этой цели Эквадорского комитета.

Памяти Виктора Кельнера (1945–2021)
Олег Будницкий

Виктор Ефимович Кельнер родился 23 февраля 1945 года в Москве, куда успела эвакуироваться из Ленинграда его мама со старшим сыном. Отец Виктора, кадровый военный, был в это время в действующей армии. По словам Виктора, зачат он был в Тбилиси, куда его мама поехала навестить отца, находившегося в госпитале на излечении после ранения¹. Вот такая типичная – и в то же время особенная – военная история. После окончания войны семья вернулась в Ленинград. Виктор окончил вечернее отделение исторического факультета Ленинградского государственного университета с перерывом на службу в армии. В феврале 1968 года параллельно с учебой начал работать помощником библиотекаря в фонде земских изданий отдела фондов и обслуживания Публичной библиотеки. Проработал в Публичке без малого 45 лет, «дослужившись» до ведущего научного сотрудника. Работал в секторе рекомендательной библиографии, затем в секторе книговедения, с 2004 года – в отделе редких книг. В университете Виктор специализировался по Новой и Новейшей истории, в частности, по истории Великобритании. В 1977 году защитил в ЛГУ кандидатскую диссертацию на тему «Жизнь и революционная деятельность Тома Манна (1856–1941)». По библиотечной линии выпустил рекомендательный указатель литературы «Великобритания» (М.: Книга, 1979). Тому Манну, личности весьма неординарной, посвящена его первая монография: «Том Манн – человек и революционер» (М.: Мысль, 1983). Виктор был «человеком книги», постоянно публиковал статьи в книговедческих сборниках – Ленинградском/петербургском – «Книжное дело в России в XIX – начале XX века», московском – «Книга. Исследования и материалы». Был автором глав в коллективных монографиях, изданных Публичной библиотекой (зачем-то сменившей славное историческое имя на Российскую национальную библиотеку): «Книга в России, 1861–1881» (1991), «Книга в России, 1895–1917» (2008).

Одновременно с этой видимой профессиональной деятельностью шла другая, не то чтобы запретная, но не поощряемая и не имевшая каких-либо перспектив в плане публикаций – во всяком случае, легальных: изучение истории российских евреев. Благо что Публичка, насколько мне известно, обладает наиболее полным собранием литературы о евреях на русском языке. К тому моменту, когда изучением истории евреев стало возможно заниматься без оглядки на политическую погоду, Виктор был одним из крупнейших знатоков предмета. Мне уже приходилось говорить, что крушение коммунистического режима стало неожиданной удачей для нашего поколения (на этот счет есть и другие мнения) и в особенности для поколения историков. Однако к удаче надо быть готовым. Виктор был готов. Замечу, что его феноменальная эрудиция и готовность помочь коллегам принесли неоценимую пользу немалому числу исследователей – ив советское, и в постсоветское время. Некоторые стали его близкими друзьями. Назову среди них Джона Клиера и Бенджамина Натанса.

Библиотекарь, сотрудник библиотеки ассоциируется, вероятно, у большинства людей с чем-то тихим (ну да, в библиотеке не принято шуметь) и скромным. Не думаю, что это справедливо в целом и уж точно не относится к Виктору. Он обладал поистине взрывным темпераментом. С детства. Его исключали из четырех разных школ. Со временем он остепенился, однако так и не стал «паинькой». Он очень даже «умел» ссориться с людьми и за словом в карман не лез там, где другой бы смолчал или не придал значения. Однажды полез в драку в пригородной электричке, когда какая-то шпана стала приставать к незнакомой девушке. Ему в это время было прилично за 60 и, надо сказать, шпану он обратил в бегство. Добавлю, что Виктор был очень невысокого роста, но, как известно, в таких случаях иногда важнее не антропометрические данные, а решительность.

Возвращаясь к академическим делам. Виктор был ярким представителем петербургской школы, одной из отличительных черт которой является вкус к работе с источниками, их публикации. Впервые я узнал о его существовании благодаря составленному Виктором сборнику документов и воспоминаний «1 марта 1881 года» (Лениздат, 1991), посвященному, понятно, убийству народовольцами императора Александра II. Сборник был составлен очень квалифицированно, снабжен кратким биографическим словарем и перечнем упомянутых в текстах переименованных улиц, площадей и мостов Ленинграда. Год спустя, в июле 1992-го, мы познакомились лично – в Иерусалиме, на двухнедельном семинаре профессора Еврейского университета Мордехая Альтшулера для исследователей из республик бывшего СССР.

Темой семинара была история еврейских общин за пределами черты еврейской оседлости до Второй мировой войны. Лекторы были блистательные: профессора Йонатан Френкель, Серджио Делла Пергола, Исраэль Барталь, Эзра Мендельсон (список не исчерпывающий) и, конечно, сам Мордехай. Состав слушателей был довольно пестрым, в значительной степени случайным. Это было самое начало возрождения российской иудаики, и в заброшенный организаторами семинара, во многом вслепую, невод попалась самая разная «рыбка». Я был неофитом, и сделанный мною на семинаре доклад был первым в моей жизни по «еврейской проблематике». Да и вообще, это был мой первый выезд за пределы отечества, и сразу – в Иерусалим! Виктор участвовал в семинаре Альтшулера в предыдущем году, но дело было не только – и не столько – в этом. Он не просто был в теме: иногда мягко поправлял профессоров или что-то добавлял во время дискуссий. Его эрудиция была поразительна. Мы как-то быстро сошлись. Однажды вечером Виктор заявился ко мне в номер с «официальным визитом» с предусмотрительно захваченной из Питера бутылкой водки. Бутылка была опорожнена, исторические и прочие проблемы были обсуждены, и мы перешли на «ты». А может быть, и уже были. В качестве штриха времени: исследователи истории евреев из бывшего СССР были явлением столь экзотическим, что нас принял президент страны. Тогда им был Хаим Герцог. Наше фото с президентом вы найдете в этом томе «Архива».

В 1990-е годы Виктор наконец смог в полной мере заняться своей главной темой. Но не только. Почти каждый год выходят книги: в 1993 году – монография «Человек своего времени: (М. М. Стасюлевич: издательское дело и либеральная оппозиция)» (СПб.: Изд-во Российской национальной библиотеки [далее – РНБ]); в 1994-м – «Очерки по историографии евреев в России» (М.: Еврейский университет в Москве, совместно с Р. Ш. Ганелиным). В 1995 году в Санкт-Петербургском институте истории РАН он защитил докторскую диссертацию «Общественно-политическая жизнь в России и издательское дело в 70-80-х гг. XIX в.: (На материалах деятельности М. М. Стасюлевича)». В том же году выходит монументальный (678 страниц) библиографический указатель «Литература о евреях на русском языке, 1890–1947: Книги, брошюры, оттиски статей, органы периодической печати» (СПб.: Академический проект, 1995)², подготовленный Виктором совместно с Дмитрием Эльяшевичем. Это, можно сказать, книга для вечности: монографии или статьи могут устареть, библиография – никогда.

В 1998-м выходит подготовленное Виктором первое научное издание мемуаров С. М. Дубнова, его главного героя – «Книга жизни: Воспоминания и размышления: Материалы для истории моего времени» (СПб.: Петербургское востоковедение, 1998. 661 с.). Он подарил мне этот внушительный том, надписав: «С комментаторским приветом». В 2004-м вышло новое, роскошное издание «Книги жизни» (М.: Мосты культуры; Иерусалим: Гешарим, 2004. 795 с.). Объем комментария составил 130 страниц против 48 в предыдущем издании. Так что «комментаторский привет» можно было бы удвоить даже с учетом разницы в формате и шрифте. В промежутке в престижной мемуарной серии издательства «Новое литературное обозрение» вышел составленный Виктором том «Евреи в России: XIX век» (М., 2000. 557 с.). В книгу вошли «Из николаевской эпохи» А. И. Паперны, «Из записок еврея» А. Г. Ковнера и «Дела минувших дней» (т. 1) Г. Б. Слиозберга. Разумеется, том, как положено, сопровождался вступительной статьей («Евреи, которые жили в России»), комментариями и указателями.

В 1990-х годах возможности для занятий иудаикой радикально меняются. Возникают частные учебные заведения, носящие гордые названия университетов, а то и академий. Что важно, начинает выходить первый в постсоветское время научный журнал по иудаике – «Вестник Еврейского университета в Москве» (впоследствии – «Вестник Еврейского университета»). Позднее, в конце 1990-х – начале 2000-х годов, появляются кафедры в «больших» университетах – МГУ и СПбГУ В 1994 году был учрежден Центр научных работников и преподавателей иудаики в вузах «Сэфер». С момента основания и на протяжении многих лет Виктор был членом академического совета «Сэфера». Пожалуй, важнейшей функцией «Сэфера» была организация ежегодных крупных международных конференций – традиционных мест встречи исследователей иудаики. Виктор был неизменным участником почти всех конференций.

Виктор активнейшим образом публиковался в «Вестнике Еврейского университета». С 1992 по 2005 год в 29 вышедших номерах было напечатано 25 его материалов: 10 статей и 15 документальных публикаций! И это не считая статей в различных сборниках. Основная проблематика – история русско-еврейской интеллигенции конца XIX – начала XX веков. Главные герои – Семен Дубнов, Максим Винавер и Владимир Жаботинский. В то же время Виктор – и по долгу службы, и по призванию – продолжал публиковаться в книговедческих изданиях. К этому следует добавить доклады на многочисленных международных конференциях, в том числе на всемирных конгрессах по иудаике в Иерусалиме, конференциях и семинарах по истории еврейской эмиграции в Париже, Нью-Йорке, Франкфурте-на-Одере, Берлине, Бате (Великобритания) и других. Если учесть интенсивную исследовательскую работу в архивах, а наряду с российскими он работал в Центральном архиве истории еврейского народа в Иерусалиме, архиве Института еврейских исследований (ИВО) в Нью-Йорке, то остается лишь изумляться его работоспособности и продуктивности.

Своеобразным синтезом его интересов в области еврейской истории и книговедения стали «Очерки по истории русско-еврейского книжного дела во второй половине XIX – начале XX в.» (СПб.: РНБ, 2003.240 с.). На подаренном мне экземпляре забавная надпись: «Помни – наше дело хвастаться книжками». Ну да, только сначала их надо написать. В 2008 году выходит opus magnum Виктора – научная биография С. М. Дубнова – «Миссионер истории: жизнь и труды Семена Марковича Дубнова» (СПб.: MipT>, 2008. 708 с.). Два года спустя вышел ее перевод на немецкий – «Simon Dubnow: Eine Biografie» (Gottingen: Vanden-hoeck Vandenhoeck & Ruprecht, 2010).

C 1999 года Виктор являлся научным сотрудником межфакультетского центра «Петербургская иудаика» Европейского университета в Санкт-Петербурге, одновременно он начал преподавать в этом университете. Там у Виктора появились ученики (по большей части ученицы) – магистранты и аспиранты. Кандидатские диссертации под его руководством написали Ольга Минкина, Майя Витенберг, Елена Норкина. Все защитились в Санкт-Петербургском институте российской истории РАН. Специальности «иудаика» в номенклатуре научных специальностей в РФ как не было, так и нет. Все защищались по отечественной истории. Впрочем, история евреев в России, безусловно, часть отечественной истории. В 2008 году Виктора пригласили перейти на должность профессора кафедры еврейской культуры в Институте философии Санкт-Петербургского государственного университета. Это означало сменить место основной работы, расстаться с библиотекой, в которой он прослужил к тому времени 40 лет. Это было нелегкое решение; в конечном счете выбор в пользу университета был сделан, хотя в библиотеке он проработал по совместительству до 2012 года. В 2016 году Виктор перешел из СПбГУ на должность профессора в Европейский университет, оставаясь одновременно сотрудником «Петербургской иудаики».

Виктора подкосила трагическая гибель жены в августе 2010 года. С Леной была прожита жизнь, она только-только начала оправляться после казавшейся неизлечимой болезни… Он говорил мне, что не хочет жить. Спасало внимание друзей, коллег, учеников. И главное, работа. В предисловии к своей монографии «Щитъ. М. М. Винавер и еврейский вопрос в России в конце XIX – начале XX века» (СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2018. 507 с.) Виктор пишет, что идею написать книгу о Винавере ему подали Б. И. Колоницкий и автор этих строк. А на подаренном мне экземпляре книги даже именует меня «вдохновителем». Не буду отпираться: так оно и было. Постоянно твердил ему: «Если не ты, то кто?» Вот только мотивы у меня были не только – и не столько – научные. Главной задачей было вернуть его к жизни, и в случае Виктора лучшим способом была работа, стремление к большой цели. Конечно, это произошло бы и без посторонней помощи, ибо работа (говоря высоким слогом – творчество) была его способом существования.

Кажется, после защиты докторской диссертации Виктор говорил, что теперь будет заниматься только еврейской историей. Однако «никогда не говори “никогда”». В 2013 году с его предисловием и комментариями выходит альбом «Наши автографы. С искренней благодарностью за любезное внимание… Инскрипты писателей и поэтов на книгах Российской национальной библиотеки» (СПб.: РНБ). В 2014-м – «Очерки по истории издательской деятельности народнических и демократических партий и организаций, 1895–1917 гг.» (СПб: РНБ. 232 с.).

Виктор с энтузиазмом отнесся к появлению в 2004 году «Архива еврейской истории», издававшегося сначала Международным исследовательским центром российского и восточноевропейского еврейства, а ныне – Еврейским музеем в Москве. Он публиковался на страницах ежегодника чаще, чем кто-либо другой: лишь один из 11-ти томов «Архива» вышел без его материала. В некоторых томах он выступал и как автор, и как публикатор³. Виктор был, несомненно, самым деятельным членом редакционного совета «Архива», его неформальным представителем в Петербурге. Он «привел» в «Архив» немало толковых авторов и публикаторов.

Виктор умел дружить. Всегда был готов помочь. Присылал по почте в ту эпоху, когда сканирование и пересылка файлов по Интернету еще не стали обычным делом, ксерокопии необходимых статей, а то и целых книг. Когда я приезжал в Питер, он всегда встречал (несмотря на протесты) на вокзале, если я был с женой – непременно с цветами. После этого следовал «ритуальный» обед в каком-нибудь ресторанчике. Последний раз «вживую» мы виделись 23 февраля 2020 года в Питере, в день его 75-летнего юбилея. Постоянно перезванивались по скайпу, по делу и просто так, поболтать. Виктор был одним из тех немногих людей, с которыми можно было быть совершенно откровенным, о чем бы ни шла речь. Болтовню он обычно завершал «лозунгом»: «Работаем!» В начале 20-х чисел января 2021 он мне вдруг позвонил не по скайпу, а на мобильный. Было плохо слышно, к тому же я был чем-то занят, сказал, что перезвоню позже. Потом что-то ёкнуло: почему он звонит на мобильный? Перезвонил минут через десять: оказалось, Виктор звонил из ковидной больницы. Сказал, что звонить ему туда нельзя, продиктовал телефон для связи с его бывшей аспиранткой Яной, мониторившей ситуацию и занимавшейся покупкой необходимых для ковидного отделения материалов. Виктор позвонил из больницы еще один раз: его волновало, хватает ли денег: бесплатная медицина обходилась недешево. С деньгами-то проблем не было, но с каждым днем в оптимистические прогнозы верилось все меньше. 23 февраля я отправил ему СМС – поздравлял с 76-м днем рождения. Не думаю, что Виктор прочел сообщение. На следующий день его не стало…

В таких случаях принято писать, что остались книги, ученики… Ну да, ученые и преподаватели имеют в этом отношении некоторое преимущество перед прочими смертными. Но вот только никто больше не напишет: «Старик, как дела?»

Ефим Меламед (1951–2021): «Не поминайте лихом…»
Геннадий Эстрайх

Никогда не думал, что мне придется писать что-то в память о Ефиме. Он был старше меня всего на несколько месяцев. Я помню, когда ему исполнилось шестьдесят, он меня успокоил: «Не бойся, ничего страшного в этом нет». Действительно, страшного тогда ничего не случилось. Страшным оказалось его последнее электронное письмо, отправленное 20 февраля 2021 года, через день или два после того, когда он мне сказал, что заболел ковидом. Сказал как-то мимоходом, мол, неважно себя чувствую. А 20 февраля он коротко сообщил, что «плохи дела». При этом он посылал «рукопись в последнем варианте», но не был уверен, успеет ли ее отправить «раньше, чем придет скорая». И добавил (письмо было адресовано не только мне): «Не поминайте лихом…» Он умер 3 марта. В тот же день в Петербурге похоронили нашего общего друга Виктора Кельнера.

Начало нашей электронной переписки у меня тоже сохранилось – 6 февраля 2008 года. Вскоре после нашего знакомства на конференции в Киеве по случаю 90-летия со дня основания еврейской «Культур-Лиги» в столице Украины. О «Культур-Лиге» можно почитать, например, статьи Ефима «The Fate of the Archives of the Kiev Institute of Jewish Proletarian Culture» в журнале «East European Jewish Affairs», № 2, 2012 и «По следам архива Культур-Лиги» в альманахе «Параллели», № 13–14, 2015. Предпоследний раз мы виделись с Ефимом не электронно-виртуально тоже на конференции, посвященной «Культур-Лиге». Проходила она в ноябре 2018 года в Урбане-Шампейн, США. Последняя наша встреча была в Киеве летом 2019 года – несколько часов между прилетом из Запорожья и отлетом в Лондон. Погуляли в центре города и пообедали возле Бессарабского рынка.

Таких невиртуальных встреч у нас вообще было не очень много за тринадцать лет знакомства, переросшего в дружбу: кроме Киева и Урбана-Шампейн, еще несколько раз – в Москве, Нью-Йорке, Берлине, может, еще где-то. При этом на протяжении многих лет почти не было недели или даже дня, чтобы мы не говорили по скайпу. Голос Ефима моя жена узнавала из другого конца дома. Мне всегда было с ним хорошо говорить. Лицо его преображалось, когда он улыбался. Чувство юмора – и сарказма – у него было замечательное. Он умел слушать. Этим качеством обладают далеко не все, особенно люди, увлеченные своим делом.

Больше всего говорили о деле. Ефим был важным участником проекта, связанного с написанием многотомной истории советского еврейства. Об этом или вокруг этого мы наговорили сотни часов. Но и «за жизнь» мы тоже много наговорили. Немало спорили, иногда очень горячо. У Ефима было такое свойство характера: он очень избирательно включал людей в свой ближайший круг. Но если ты в него попадал, то он уже на тебя обиды не таил. Ты становился своим. Так мне, по крайней мере, казалось. Именно поэтому у нас, я думаю, даже самые горячие споры никогда не переходили в ссоры. Ефим был упрямей меня, и я часто уступал, особенно если речь шла о чем-то не очень для меня принципиальном. Правда, я не помню, чтобы у нас было много разногласий, когда мы писали вместе статью «О погроме в Бердичеве» для восьмого выпуска «Архива еврейской истории».

Ефим много сил вкладывал в написание текста и болезненно переживал вмешательство редактора. Его совсем не убеждали аргументы, что мы не Пушкины и потому не должны отчаянно бороться за то или иное слово. Своим словом он очень дорожил. Не жалел он сил и на поиски «вишенки на торте» – мельчайшего факта, подтверждавшего или иллюстрировавшего что-то в историческом нарративе. В его восприятии история представляла собой своеобразный захватывающий детектив, в котором перед ним стояла задача вычислить, выследить, раскрыть «виновников» и понять побудительные мотивы их действий. Поэтому все, казалось бы, мелочи были важны. Дотошность, снижавшую скорость выдачи на-гора публикаций, Ефим компенсировал колоссальными временными затратами на архивно-библиотечный поиск и на само написание. Он настолько погружался в то, над чем работал, что ему сложно было переключиться хотя бы на короткое время на другую тему.

Ефим не был человеком, всю жизнь посвятившим одной теме. В 1981 году в Москве вышла его монография «Джордж Кеннан против царизма», а второе издание этой книги увидело свет в Иркутске под названием «Русские университеты Джорджа Кеннана». Казалось, он мог стать американистом, но не стал. Писал он и о людях, каким-то образом связанных с его родным городом Житомиром. Так появились публикации о Владимире Короленко и о выкрестившемся еврейском дедушке Ленина. С огромным объемом работы было связано его участие в подготовке томов «Документы по истории и культуре евреев в архивах Киева» (2006) и «Документы по истории и культуре евреев в региональных архивах Украины» (2009). Архивы были его стихией.

Последние годы Ефим практически полностью посвятил работе с сохранившимися и ставшими доступными в Киеве и других городах Украины архивными материалами НКВД, МГБ, партийных и других организаций. Он стремился составить по возможности точный исторический нарратив о трагической судьбе еврейских организаций, писателей и научных работников, живших и работавших в Киеве в сталинские годы. Благодаря его усилиям мы сейчас знаем намного больше о киевском Институте еврейской пролетарской культуры и о Кабинете еврейской культуры, о еврейских писателях – Абраме Абчуке, Абраме Кагане, Гирше Блоштейне и других. Ему удалось понять какие-то механизмы работы советских репрессивных органов и даже раскрыть имена нескольких писателей, фигурирующих – под псевдонимами – в качестве агентов-осведомителей. Одну из работ на «киевскую тему» Ефим написал специально для этого тома «Архива».

Ефим всегда работал вне академических институций. Судьба так распорядилась, или он сам так распорядился своей судьбой, но он, по сути дела, оставался «свободным художником» или, точнее, независимым исследователем. Это ни в коей мере не умаляет его научный вклад. Не будет преувеличением сказать, что исследования, проведенные Ефимом Меламедом, открыли новые направления для дальнейших работ по изучению советской еврейской истории. А для тех, кто хорошо знал Ефима, он останется примером преданности исторической науке. И преданности, готовности помочь коллегам по цеху.

Исследования

«Донесениями вновь завербованного агента “Кант”…»
Еврейские писатели под надзором спецслужб сталинского режима⁴
Е. И. Меламед (Киев)

13 июля 1939 года начальник 2-го (секретно-политического) отдела Главного управления государственной безопасности НКВД УССР капитан госбезопасности Леонид Павлычев докладывал своему руководству:

Донесениями вновь завербованного агента «Кант» и другими агентурно-следственными материалами устанавливается наличие среди антисоветской части еврейских писателей Украины, глубоко законспирированного право-троцкистского подполья, руководимого еврейским поэтом, быв[шим] бундовцем, троцкистом Фефером Исааком Соломоновичем, который на протяжении последних десяти лет является бессменным руководителем секции еврейских писателей Украины и проходит по показаниям ряда осужденных участников право-троцкистской организации, как один из ее представителей в литературе⁵.

К тому времени и сама эта организация, и агентурное дело, заведенное для ее разработки, уже получили свое название – «Боёвцы». Между прочим, название это впервые встречается в обширной записке, одной из двух, которые, хотя и оформлены в виде агентурных донесений, скорее напоминают историко-литературные труды, правда весьма специфические. Их автором является упомянутый выше агент «Кант». О нем самом и о его донесениях речь впереди, но сначала о предмете интереса чекистов и «истории вопроса».

1. Сначала был «Бой»…

В своих записках «Кант» воскрешает историю одного из малоизвестных, а ныне и вовсе забытых еврейских писательских объединений Украины второй половины 1920-х годов. Его название – «Бой» (в переводе с идиша «стройка»⁶) – до некоторой степени передает своеобразие той поры, когда творческие искания и идеологические приоритеты побуждали писателей – и украинских, и еврейских – к взаимному сближению и размежеванию, и они еще сами решали, с кем и на каких началах объединяться в различные литературные организации, группы и группировки.

И сближение, и размежевание происходило главным образом по линии «пролетарские и непролетарские писатели», большинство последних по тогдашней терминологии являлись «попутчиками», но на Украине под спудом зачастую оказывался и другой фактор: раскол между теми, кто стремился быть частью общего советского литературного процесса, и теми, кто ориентировался на его сугубо украинскую составляющую⁷.

Пролетарской считалась возникшая в 1922 году в Киеве, но недолго просуществовавшая группа «Видервукс» (‘Поросль’). В группу входили тоже в большинстве своем начинающие авторы, однако их лидер, поэт Ицик Фефер (1900–1952), был уже состоявшимся мастером слова, причем, что важно, слова понятного читателям из низов.

Но если члены «Видервукса» видели своих читателей прежде всего в рабочей среде и потому ратовали за массовость и доступность литературной продукции, то другая киевская еврейская писательская группа с характерным «конструктивистским» названием «Антена», чье рождение относят к 1924 году, уповала на более подготовленную и утонченную аудиторию, следуя в этом смысле традициям незадолго перед тем прекратившей свое существование Культур-Лиги. Эта крупнейшая еврейская культурно-просветительская организация 1920-х годов, которую Перец Маркиш уподоблял Третьему Храму еврейской цивилизации⁸, со всеми своими школами, курсами, гимназиями, народным университетом, равно как и музеями, театральными студиями, библиотеками и читальнями, создавала условия для образования и самообразования всем тем, кто к этому стремился, и тем самым способствовала повышению уровня еврейского читателя, слушателя и зрителя.

«Антена» имеет свою предысторию. Составившие ее костяк киевские писатели ранее, в 1922–1924 годах, группировались вокруг московского журнала «Штром» (‘Поток’), по сути, первого советского еврейского литературного периодического издания, основателями и редакторами которого были тоже киевляне: Иехезкел Добрушин, Арон Кушниров, Наум Ойслендер и Давид Гофштейн. С ним они связывали большие надежды, которые, однако, не оправдались; через два года журнал прекратил свое существование, так и не получив государственной поддержки⁹. Позднее были и другие безуспешные попытки легализовать неформально сложившееся объединение уже в Киеве. Собственно, даже возникшая в конечном итоге «Антена», как выясняется, тоже нигде не была формально зарегистрирована, а ее декларация, которая воспроизводится в книге Абрама Абчука «Этюды и материалы к истории еврейского литературного движения в СССР, 1917–1927» (единственной работе о деятельности еврейских литературных групп и объединений в первое послеоктябрьское десятилетие, давно ставшей к тому же библиографической редкостью¹⁰), в печати до того нигде не появлялась¹¹.

Из декларации «Антены» между прочим выясняется ее родственная связь с украинской писательской организацией «Гарт» (‘Закалка’), в которой закалялись будущие классики украинской литературы: поэты Владимир Сосюра, Павло Тычина и будущий киноклассик, режиссер и сценарист Александр Довженко. Антеновцам «Гарт» импонировал и своим неприятием идеи массовости литературы, что неизбежно приводило к снижению ее уровня, и поддержкой развития литератур нацменьшинств¹².

Следует также упомянуть о нескольких неудачных попытках, предпринятых украинскими властями, объединить всех еврейских писателей в рамках одной организации¹³. Всех объединить так и не удалось. В итоге зимой 1927 года были образованы две организации: Ассоциация революционной еврейской литературы на Украине», основой которой стал «Видервукс», и «Бой», предтечей и основой которого сделалась все та же «Антена». Летом 1927 года в № 5/6 харьковского журнала «Ди ройте велт» (‘Красный мир’) были опубликованы декларации обеих организаций, причем инициативную группу, которая подписала этот документ со стороны «Боя», составили почти сплошь антеновцы: Наум Ойслендер, Давид Волкенштейн, Ноях Лурье, Эзра Фининберг и Липа Резник. И лишь одним из шести оказался «чужой», мало кому известный, а ныне и вовсе забытый харьковский литератор – прозаик, критик и переводчик Давид Фельдман (?-1937). Между тем именно он считается главным инициатором и организатором «Боя». Это загадочное обстоятельство, возможно, объясняется тем, что Фельдман был влиятельной фигурой в тогдашней столице Украины (редактором журнала «Ди ройте велт», директором библиотеки и архива ВУАМЛИН¹⁴, а в придачу секретарем парткома ДВУ – Державного видавництва Украши, то есть украинского Госиздата). Таким образом, ему было сподручнее представительствовать от имени «Боя», и он мог содействовать не только его легализации, но и реализации одной из его главных целей, которая, как говорил впоследствии на судебном заседании 26 марта 1939 года (о нем речь впереди) один из неформальных лидеров «Боя» Ноях Лурье (1885–1960), состояла в том, чтобы выпустить сборник произведений всех членов группы¹⁵. Это предположение объясняет и другое, сделанное тогда же заявление Лурье, которое явно умаляет роль Фельдмана, а именно: «Фельдман примкнул к нашей группе, когда она уже сформировалась»¹⁶.

2. «По одному пути» с ВАПЛИТЕ…

Преемственность обеих групп – «Антены» и «Боя» – названия которых в начальный период зачастую пишут через дефис («Антена-Бой»), подчеркивается еще и тем, что «Бой» был тесно связан с родившейся уже после распада (в октябре 1925 года) «Гарта» и генетически близкой к нему ВАПЛИТЕ (Выьна академ!я пролетарсько! лггератури – ‘Свободная академия пролетарской литературы’), наиболее авторитетной литературной организацией на Украине в 1920-х годах, в которой собрались лучшие украинские писатели, в том числе бывшие члены «Гарта». Правда, в упомянутой декларации «Боя», весьма велеречивой и абстрактной, об этом прямо не говорится, а только констатируется необходимость «сделать соответствующие шаги к созданию тесного жизненного контакта с революционными украинскими литературными коллективами, идущими с нами по одному пути»¹⁷.

То, что «Бою» с ВАПЛИТЕ оказалось «по одному пути», вовсе не случайно. Несмотря на свое «пролетарское» название, она отличалась от других пролетарских объединений, опять-таки, неприятием массовой литературы и графоманства и была создана по инициативе украинского писателя Николая (Миколы) Хвылевого (Фитилева; 1893–1933), «основоположника настоящей украинской прозы» (акад. А. И. Белецкий)¹⁸, как лаборатория профессионального совершенствования и альтернатива официозным структурам с их невысокой требовательностью к качеству литературных произведений. В этом смысле ВАПЛИТЕ и «Бой» явно сходились. Ведь и для последнего, как подметил Дэвид Шнир, мастерство писателя значило больше, чем его политическая ориентация¹⁹.

Помимо близости эстетических и идеологических установок, в данном случае, несомненно, имело значение и то обстоятельство, что активным ваплитянином был Давид Фельдман. Кроме него в «академии» состоял и другой член «Боя», поэт Лев (Лейб) Квитко (1890–1952), принятый в этот своего рода закрытый клуб, кстати, одним из первых, 28 октября 1926 года²⁰. Его, как и другого еврейского поэта, Эзру Фининберга (1899–1946), отмечает современный украинский исследователь, «связывали с ваплитянами прежде всего человеческие и добрососедские отношения»²¹. Но если Фининберг почему-то так и не сделался членом ВАЛЯЙТЕ, хотя его туда зазывали, то Фельдман и Квитко, как оказалось, были весьма вовлечены в ее деятельность. Оба активно сотрудничали в ее или близких к ней изданиях: журналах ВАЛЯЙТЕ²², «Литературный ярмарок» (формально он считался внегрупповым, но фактически в нем печатались бывшие ваплитяне)²³, «Пролит-фронт»²⁴ (о нем ниже), помещая там свои рассказы и стихи. Книги и того и другого издавались в «Библиотеке ВАПЛИТЕ», причем как на идише, так и в переводах на украинский язык²⁵. Фельдман, в свою очередь, переводил на идиш произведения своих собратьев-ваплитян из числа украинских авторов, включая того же Миколу Хвылевого²⁶, а вместе с Квитко они составили и перевели антологию украинской прозы послеоктябрьского периода²⁷.

«Бой», как и ВАПЛИТЕ, фактически противостоял главной писательской пролетарской организации Украины, каковой был ВУСП – Всеукраинский союз пролетарских писателей (в украинском оригинале: «Всеукрашська сшлка пролетарських письменниюв»), учрежденный в 1928 году с намерением объединить в нем всех лояльных к режиму литераторов (характерно, что образованная ранее «Ассоциация революционной еврейской литературы на Украине» вошла в него целиком в качестве еврейской секции) и для противодействия тем, кого власти считали носителями буржуазно-националистического начала. По сути, ВУСП представлял собой украинский аналог РАППа (Российской ассоциации пролетарских писателей), в который он входил, и как последний, пользуясь поддержкой властей, стремился монопольно контролировать все происходящее в литературной жизни республики. ВАПЛИТЕ, которая с самого начала подвергалась как шельмованию со стороны того же ВУСПа, так и острой критике со стороны официальных кругов, в 1928 году вынуждена была самораспуститься. На ее месте в 1930 году, по инициативе того же Хвылевого, возник «Пролитфронт» (то есть «Пролетарський литературний фронт»), выпускавший, как и ВАПЛИТЕ, одноименный журнал. Эта группа объединяла в основном харьковских писателей, стоявших на проукраинских позициях, причем, что интересно, в их числе был опять-таки Фельдман, возглавлявший еврейскую секцию «Пролитфронта»²⁸. Нападали на него не менее рьяно, обвиняя и в троцкизме, и в мелкобуржуазном национализме, и в антирусских настроениях, поводом для чего служили прежде всего публикации выступления самого Хвылевого. Его и ныне признают «одним из идейных лидеров укр [айнского] национал-коммунизма, возникшего вследствие сопротивления большевистской великодержавной политике»²⁹. Призывы Хвылевого «повернуться лицом к Европе» (ему даже приписывали лозунг «Геть вщ Москвы» («Прочь от Москвы»), хотя, как оказалось, именно таких слов в его памфлетах нет, а это скорее перевод его мысли в виде лозунга³⁰) повлекли за собой ответную реакцию. В январе 1931 года «Пролитфронт» был закрыт, а его лидер через несколько лет, после ареста своего друга, писателя Михаила Ялового, в знак протеста против преследований украинской творческой интеллигенции покончил с собой.

Большинство других ваплитян погибло в годы Большого террора. Это к ним прежде всего применим метафорический термин «розстрыяне вщродження» («расстрелянное возрождение»), употребляемый для обозначения жертв сталинизма, представителей украинской элиты 1920-х годов – писателей, художников, деятелей музыкального и театрального искусства, – ассоциируемый с названием известной антологии украинской литературы того же периода, составленной литературоведом и публицистом Юрием Лавриненко³¹. Антология эта, оказавшая значительное влияние на мировоззрение украинских «шестидесятников», была впервые опубликована в 1959 году по инициативе и на средства издателя парижского журнала «Культура» Ежи Гедройца в серии «Библиотека “Культуры”» (Гедройцу же, кстати, принадлежит и формулировка названия антологии, возникшая в переписке с Лавриненко), а позднее книгу эту не единожды переиздавали в независимой Украине. И хотя с тех пор она была подвергнута ревизиям, которые выявили в ней немало недочетов, включая искаженную статистику писательских потерь за указанные годы³², к самому уже ставшему каноническим термину это отношения не имеет.

3. Кто не с нами – тот против нас…

К «Бою» судьба оказалась более милостива, хотя и эта группа подверглась остракизму за троцкизм и национал-уклонизм и тоже вынуждена была (в 1929 году) самораспуститься. Но в этот период – в конце 1920-х – начале 1930-х – и все другие писательские группировки, кроме уже упомянутого РАППа и ВОАПа (Всесоюзного объединения ассоциаций пролетарских писателей), были практически разгромлены или предпочли самоликвидацию. А после выхода постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций» и они были расформированы. Взамен решено было ввести единую и монолитную структуру – Союз советских писателей, которая и была создана два года спустя.

Другое дело, чем это обернулось для отдельных членов «Боя» в ту пору, когда торжествовал принцип «Кто не с нами – тот против нас». По крайней мере трое из них написали покаянные письма и одновременно подали заявления о приеме в ВУСП.

(Это, кстати, было сделано в полном соответствии с указанным выше принципом. Как признал в ноябре 1951 года арестованный еврейский поэт Матвей (Мотл) Талалаевский (1908–1978), «условием приема в ВУСП было публичное осуждение литературной организации «Бой»³³. Талалаевский членом «Боя» не был – для этого у него недоставало еще литературной «продукции»³⁴, – но его там считали как бы «подшефным», приглашали на литературные вечера, помогли поступить в Киевский евпедтехникум, в котором, согласно его же свидетельству, уже шла борьба против «Боя», и он, как и другой «подшефный», его сверстник, тоже молодой поэт Овсей (Шика) Дриз (1908–1971), встав перед выбором: быть со всеми или оставаться на обочине, предпочел быть со всеми и публично заявил об этом в печати.)³⁵

Давид Фельдман покаялся в письме, адресованном в евсекцию ВУСПа, на страницах харьковского журнала «Пролит» (то есть «Пролетарише литератур» – «Пролетарская литература», который был органом самой евсекции)³⁶. На двух журнальных страницах он детально, по пунктам (раскаяние должно было быть глубоким), разъяснил, как и когда для него «наконец, стали ясными идеологически вредные, оппортунистические и классово чуждые воззрения» в вопросах литературы, которых он в течение ряда лет придерживался, и в чем состояла его «зачастую вредная деятельность» в этой области:

И вот, признавая, что мои воззрения в вопросах литературы и моя общественная деятельность в области литературы представляют собою уклон от партийной линии и до конца их осуждая, я нахожу необходимым публично заявить следующее:

В 1927 г. по моей инициативе создано было литературное объединение «Бой», я тогда был троцкистом и это тоже было в интересах троцкистов создать на Украине «национал-культурное» неудовольствие правильной ленинской линией в национальном вопросе, проводимой тогда, как и теперь КП(б)У, в интересах троцкистов было создать организацию еврейских писателей, которая должна быть тесно связана с украинской писательскою организацией ВАПЛИТЕ, осужденной позже партией как националистическая.

Хотя эта моя антипартийная линия (троцкизм плюс национал-уклонизм) не была официально составной частью платформы «Бой», но характеристика «Бой» может быть только одной. Литературное объединение «Бой» объективно было антипролетарской, национал-уклонистской организацией в области еврейской литературы, отражавшей своим специфическим образом недовольство еврейской мелкобуржуазной интеллигенции правильной линией, проводимой КП(б)У в области национал-культурного строительства в еврейской среде³⁷.

В том же номере «Пролита», на соседних страницах, помещено и письмо Нояха Лурье. Это его «пояснение» (датированное 25 февраля 1931 года) к ранее поданному формальному заявлению. Основной мотив автора тот же: дескать, сами того не желая, противопоставили себя ведомым партией пролетарским писателям и закономерно поплатились:

Хотя «Бой» был тесной группой и не ставил своей целью борьбу против пролетарской литературы, но все же факт выделения этой группы был выражением недоверия к пролетарской литературе и ее перспективам. То, что мы отделились в идеологически и художественно неопределённую группу, неизбежно должно было привести к отчуждению от пролетарского-общественного контроля и от партийного руководства. Это повлияло на творческую работу и часто приводило к ошибочным шагам³⁸.

Актом отчаяния выглядит и «публичное разоружение» писателя и литературоведа Меера Винера (1893–1941), в 1926 году эмигрировавшего из Австрии в СССР и заведовавшего секцией литературы (позже – этнографии и фольклора) киевского Института еврейской культуры. Ранее Винер, активный член «Боя», на одном из литературных вечеров предостерегал, что ВУСП стремится контролировать всю литературную деятельность на Украине и что он не может иметь монополию над еврейской литературой³⁹. И вот теперь Винер тоже «раскаивался»…

Правда, недавний эмигрант уже понимал «правила игры»: в ту пору публичные покаяния сделались ритуалом. В то же время зачастую это была и та соломинка, которая позволяла остаться на плаву, то есть сохранить возможность жить и работать. 12 апреля 1931 года Винер выступил на заседании еврейской секции ВУСПа, признав свои ошибки и осудив и себя, и «Бой» за скрытую и открытую борьбу против ВУСПа, что, по его словам, служило помехой для развития пролетарской литературы. Решено было, что текст покаянного выступления Винера будет также обнародован в «Пролите», однако в журнале почему-то медлили с публикацией, отделываясь обещаниями. И хотя и после этого Винер в своих выступлениях продолжал каяться, этого оказалось недостаточно. В опубликованном в газете киевских коммунистов «Пролетарише фон» (‘Пролетарское знамя’) отчете «бригады» этой газеты, которая занималась проверкой деятельности Института еврейской культуры (знаменательно, что в том же году в название института будет внесено уточнение и культура станет не только еврейской, но и пролетарской), среди прочего отмечалось, что «М. Винер до сегодняшнего дня еще не выступил с критикой своих ошибок, как будто бы у него их не было»⁴⁰. Конечно, отмолчаться Винер не мог, тем более что упрек этот бросал тень и на сам институт.

В открытом письме в «Пролетарише фон»⁴¹ Винер привел выдержки из ранее переданного в «Пролит» текста и в очередной раз признал, что долгое время не понимал как роль ВУСПа, так и явные мелкобуржуазные позиции «Боя» и свою роль в организации. Это, по его словам, привело к тому, что он не боролся с правой опасностью «Боя», а своей принадлежностью к «Бою» сам представлял опасность.

Заодно Винер повинился еще и в том, что как руководитель литературной секции института не уделял должного внимания еврейской советской пролетарской литературе, и заявил, что отказывается от своей повести «Ele Faleḳs unṭergang» («Гибель Эли Фалека»), которая «по ряду признаков» является мелкобуржуазной.

Повесть эта была написана им еще в бытность Берлине в 1923 году, а издана в Харькове в 1929 году⁴² (ранее, в 1926 году, глава из нее была помещена в «Ди ройте велт»), причем Винер уже тогда сознавал, что это произведение, в котором отразились тревоги и переживания, испытанные им в юности (не случайно действие повести происходит на рубеже веков в Кракове, где в то время жил и сам автор), не подходит для публикации в СССР⁴³. 1929-й, «год великого перелома», как справедливо заметил Михаил Крутиков, был последним, когда такое модернистское произведение могло безнаказанно увидеть свет в советской печати⁴⁴. А в 1932 году на этот счет уже не могло быть никаких иллюзий, потому что это был не только период, когда страна мчалась на всех парах по пути индустриализации и коллективизации, но и когда пришел конец относительной свободе в литературе вообще и еврейской в частности и были установлены жесткие идеологические («пролетарские») нормы, пренебрежение которыми влекло за собой весьма суровые последствия. Для Винера это не могло не быть очевидно, и, отрекаясь от своего детища, прежде чем быть заклейменным за него, он, скорее всего, сыграл на опережение. В довершение автор письма настоятельно требовал от редакции «Пролита» объяснить причины умалчивания и сокрытия его самокритических пояснений⁴⁵.

В итоге для Винера все обошлось малой кровью, хотя из Киева он счел за благо перебраться в Москву, где смог продолжить свою академическую карьеру на еврейском отделении литературного факультета Московского государственного пединститута им. А. С. Бубнова (ЕВЛИТЛО МГПИ). С 1935 года он заведовал здесь кафедрой еврейского языка и литературы⁴⁶.

(Правда, жизнь этого нового очага еврейского образования, учрежденного в 1930 году по инициативе самого Бубнова, тогда наркома просвещения РСФСР, на базе расформированного 2-го МГУ, где ранее, с 1926 года, существовало ЕВЛИТЛО, и заменившего собой Киев как главный центр еврейской учености⁴⁷, оказалась недолгой: в августе 1938 года новый нарком, пришедший на место отставленного и расстрелянного «врага народа» Бубнова, подписал приказ о ликвидации ЕВЛИТЛО («в связи со значительным сокращением числа еврейских школ и обучением учащихся на русском языке»⁴⁸), что означало, соответственно, и ликвидацию кафедры.)

Далее, с началом войны, Винер записался в одну из «писательских» рот Краснопресненской дивизии народного ополчения и через несколько месяцев сложил голову на фронте, под Вязьмой.

А вот Фельдману глубокое раскаяние не помогло; открытое признание в троцкизме, похоже, сыграло роковую роль в его судьбе. Детали, впрочем, не ведомы – известно только, что в начале 1930-х годов он тоже уехал в Москву, где, по некоторым данным, вернулся к издательской деятельности⁴⁹ и сгинул там во время начавшейся кампании по искоренению троцкистов⁵⁰.

Однако массовых репрессий против членов «Боя», как и в целом еврейских писателей Украины, до второй половины 40-х годов не было. Собственно, кроме Фельдмана из участников этой организации пострадал только Лурье, которого арестовали и судили по обвинению в принадлежности к мифическому «Украинскому бундовскому центру». Но ему повезло: процесс по этому делу – последнему массовому делу эпохи Большого террора на Украине – пришелся на «Бериевскую оттепель», то есть период относительной либерализации, которую связывают с заменой Н. И. Ежова на посту главы НКВД Л. П. Берией, и он был оправдан (и освобожден из-под стражи) в ходе судебного заседания Военной коллегии Верховного суда СССР⁵¹.

4. «Боёвцы орудуют»…

В то же время деятельность «Боя» и входивших в него писателей не оставалась без внимания со стороны надзирающих органов. Наиболее ранний документ, который об этом свидетельствует, относится к 1935 году. Это показания украинского писателя Григория Эпика (1901–1937).

Эпик, исключенный из партии и арестованный 5 декабря 1934 года, вскоре после убийства Кирова, оказался духовно надломлен обрушившимися на него бедами и, в отличие от его арестованных вместе с ним товарищей по ВАПЛИТЕ, не сопротивляясь, подписал то, что от него требовали, – признание в принадлежности к мифической националистической и террористической организации, готовившей покушения на руководителей партии и правительства Украины.

А потом было его письмо на имя главы НКВД УССР В. А. Балицкого, в котором он не только раскаялся в злонамеренных планах, но и призвал расстрелять всех «террористов» (то есть себя и недавних соратников) как «бешеных псов»; приговор – десять лет тюремного заключения на Соловках, и рукопись благонамеренных «Соловецких рассказов», которую, с уверенностью, что она принесет «очень много пользы», он отправил в Москву печально известному своим деяниями, в том числе на Соловках, Н. И. Ежову; внезапное пробуждение и новый приговор всем 17 подельникам, на этот раз расстрельный, в октябре 1937 года, приведенный в исполнение в печально известном карельском урочище Сандармох⁵².

Конечно, зная все это, трудно всецело доверять тому, в чем «признался» Эпик, пожелав «дополнить» данные им ранее показания «сведениями о связях между нами и еврейскими националистическими поэтами и писателями и о нашей совместной контрреволюционной] работе против партии и Соввласти»⁵³. Не вызывает сомнения, что делал он это не по собственной инициативе. Идея объединить в одну преступную группу украинских и еврейских националистов всегда соблазняла чекистов⁵⁴. На ту же тему они истребовали письменные показания и у арестованного украинского писателя Ивана Кириленко (1902–1938)⁵⁵, но ответственный секретарь и парторг Союза советских писателей Украины, автор производственных плакатно-идеологических повестей и романов в этом смысле ничего особенно интересного не сообщил⁵⁶, кроме того, что «враги советской власти объединялись, игнорируя национальную принадлежность»⁵⁷. О «Бое» и ВАПЛИТЕ, в отличие от находившегося в самой гуще Эпика, он знал и написал мало. Но если даже последний подыгрывал следователям, это не означает, что все сообщенные им факты не имели места; другое дело, как их трактует узник:

Тесная связь на почве <…> контрреволюционной] борьбы установилась между нами со времени организации к[онтр] революционного] «ВАПЛИТЕ» и его филиала в Киеве «Бой» – контрреволюционной] организации еврейских националистов, поддерживавших и проводивших принцип объединённой и совместной к[онтр]р[еволюционной] борьбы украинских и еврейских националистов против партии и Соввласти. Связь, установленная с 1926 года, укреплялась и росла, пройдя все легальные этапы (ВАПЛИТЕ, [ЛИературний] Ярмарок, «Пролпфронт» – также имевшую свой еврейский филиал), легальной к[онтр] р[еволюционной] борьбы и не прекращалась вплоть до моего ареста.

Группа «Бой» в Киеве была создана В. Фельдманом⁵⁸, входившим в актив ВАПЛИТЕ по предложению руководства ВАПЛИТЕ. Связь между «Бой» и ВАПЛИТЕ осуществлялась через Фельдмана и Л. Квитко, также члена ВАПЛИТЕ, «Пролпфронта» и т. и.

В группу «Бой» входили: Квитко, Д. Волкенштейн, Винер, Ноте Лурье, Нистер и друг[ие]. Активно поддерживали ее: [Генах] Казакевич, Хана Левина, Хаим Гильдин и сочувствовали Вевьюрко, Перец Маркиш и друг[ие], которые были близки к ВАПЛИТЕ и «Бой» идеологически как в период их существования, так и после, вплоть до 1935 года⁵⁹.

Ряд сообщенных Эпиком фактов (об участии Д. Фельдмана и Л. Квитко в ВАПЛИТЕ, Пролитфронте и их изданиях, о лицах, входивших в «Бой») подтверждаются другими свидетельствами и приводились выше; некоторые его утверждения (о том, что «Бой» был создан по предложению руководства ВАПЛИТЕ и был его филиалом в Киеве) вызывают сомнения. В приложении к тексту своих показаний Эпик дает также подробные характеристики восьми членов «Боя», которых он знал лично либо со слов других. Большинство из этих характеристик, вне зависимости от их достоверности, имеют характер доносов и для чекистов представляли «оперативный интерес». Судя по пометам на документе, сотрудники НКВД наводили справки об этих лицах: кто и где находится, арестован, умер и т. п.⁶⁰

Похоже, показания Григория Эпика явились весомым импульсом для возникновения агентурного дела «Боевцы» и, во всяком случае, для более пристального внимания к организации «Бой». Хронологически эти показания предшествуют двум упомянутым в самом начале обширным агентурным донесениям о нем агента «Канта», которые, видимо, также писались им «под заказ».

Первое из них, датированное 26 октября 1938 года, озаглавлено «О евсекции Союза советских писателей Украины» и представляет собой подробный (25 страниц машинописи!)⁶¹ обзор истории литературных группировок в еврейской литературе до создания ССПУ и еврейской секции в нем. О тональности этого нарратива дает представление уже начальный абзац:

Во время гражданской войны хозяевами еврейской литературы (и культуры вообще) остаются буржуазные писатели – интеллигенты: Бергельсон, Квитко, Гофштейн, Маркиш, Добрушин, Литваков и другие. Существует даже в Москве националистический евр [ейский] театр на древнееврейском языке…⁶² Вокруг всей этой «культуры» топчутся и хозяйничают нэпманы, сионисты, бундовцы, екаписты (члены Еврейской коммунистической партии Поалей Цион. – Е. М.) и творят свое гнусное дело…⁶³

Чувствуется, что автор знает, для кого он пишет и для чего. Свой обзор «Кант» начинает с уже упомянутой группы писателей, объединившихся вокруг журнала «Штром», подчеркнув, что журнал этот «резко выступает против настоящей марксистской критики, против реализма в литературе, за символизм, мистицизм и тому подобные антипролетарские течения в литературе», попутно заклеймив «шовинистические ультранационалистические произведения», которые в нем печатались, в частности «Песнь моего равнодушия» Давида Гофштейна, и его самого за подписание «гнусной декларации о гибели еврейской культуры в советской России и в защиту древнееврейского языка», за отъезд из СССР в Палестину в 1925 году⁶⁴, участие в деятельности сионистских организаций и т. п.

От этой «националистической литературной группировки», по словам «Канта», тянутся нити к другой группировке, «еще более подлой, открыто контрреволюционной, троцкистской литературной организации “Бой”»⁶⁵. Основываясь, как он сам пишет, на ряде «документов»: протоколов, деклараций, полемических статей в периодике и писем в редакцию, «Кант» рисует такую картину ее деятельности:

Троцкист Фельдман, работавший в то время в издательском деле в Харькове, получает от своей подпольной троцкистской организации поручение – произвести диверсию в еврейской советской литературе в то время уже окрепшей с приходом в нее таких одаренных писателей-реалистов как Фефер и других. В то время уже развивают свою деятельность и организации пролетарской литературы – РАПП, ВУСП и др.

Прохвост и проходимец Фельдман ищет себе подходящих «кадров» – чтобы бросить их в атаку против пролетарской литературы и ее организаций, и он быстро находит и сколачивает свою группу. Кто же является его кадрами?⁶⁶

Далее «Кант» сообщает, что Фельдман вербует «свои» кадры главным образом в Киеве, называет большей частью уже знакомые нам имена с крамольными (с точки зрения адресатов своего донесения) дефинициями-характеристиками: «националисты-символисты Н. Лурье, бывший бундовец Л. Резник, тоже выходец из националистической партии “Бунд” Д. Волкенштейн, писавший когда-то против большевиков-“варваров” Фининберг, критик и электрик (очевидно, эклектик. – Е.М.) Винер, зять Лурье» и т. п. И прибавляет:

Всех этих писателей объединяет их ненависть к пролетарской литературе <…> и к новым людям из массы, пришедшим в литературу. Они вообще не считают литературой все то, что ориентируется на жизнь и на действительность. Они провозглашают искусством только то, что витает в облаках и остается непонятным для широких кругов советской общественности: символизм, импрессионизм, формализм и с иронией относятся к марксистской критике⁶⁷.

В сущности, «Кант» не только сообщает информацию о круге фигурантов будущего агентурного дела, подчеркивая, что они неслучайно являются выходцами из буржуазных еврейских партий и организаций, которым коммунист Фельдман нужен лишь в качестве «красной вывески», но и фактически формулирует идеологическую основу для него. Третий раздел его донесения озаглавлен «“Бой” ликвидирован – “Боевцы” орудуют»; и эту мысль о том, что и после формальной самоликвидации «Боя» и перехода большинства его участников в ВУСП последние, несмотря на свои заверения, не порвали со своим прошлым, он то и дело подчеркивает, выискивая в их произведениях, не ставших «истинно-советскими», «рецидивы национализма и символизма» и приводя примеры того, как боевцы оказывают поддержку друг другу.

Злонамеренность «Кант» видит и в том, что бывшие члены «Боя» со временем начинают пробираться в руководство евсекции ВУСП, а затем и в Бюро еврейской литературы Союза советских писателей Украины (ССПУ), в чем, по его мнению, помимо бесстыдной лести и демагогии, им помогают близорукость писателей-коммунистов, в частности Фефера.

Такими и всяческими другими путями им, в конце концов, удается продвинуть в руководство Н. Лурье и Резника. Тут в первую очередь вина ложится на Фефера, до последнего года бывшего «самодержцем» в руководстве еврейской литературой в УССР. Он должен был не забывать ни на минуту, что люди эти очень малозначащи, как писатели, и что они бывшие члены троцкистской литературной] организации⁶⁸.

Упрочивая представление о Фефере как о негодном и недальновидном руководителе, «Кант» далее шельмует лиц, под влиянием которых он находится. В одном ряду с боевцами – Лурье, Резником и Волкенштейном – появляется и «ныне разоблаченный враг», заведующий секцией литературы ИЕПК Макс Эрик (Соломон Лазаревич Меркин; 1897–1937). Как и Винер, недавний эмигрант, он характеризуется «Кантом» как «человек абсолютно беспринципный, чудовищный лицемер, шкуродер, льстец, заворачивающий всеми делами литературы», а в прошлом – «сионист… сын крупного богача, бывший польский офицер, участвовавший в походе белополяков на СССР»⁶⁹ (последнее обстоятельство, похоже, ложный слух или заведомый оговор, ибо в этом Эрика не обвиняли во время следствия даже чекисты)⁷⁰.

Сетованиями на заблуждения и безответственность Фефера (а заодно и хулой в адрес других руководителей евсекции ВУСПа – Хаима Тильдина и Ицика (Исаака) Гринзайда); на возвеличивание Макса Эрика и слишком активную роль в литературной жизни Лурье, Волкенштейна и Резника, чьи мнения о коллегах-писателях и их произведениях безоговорочно принимаются редакторами; на слепоту и отсутствие реакции на «сигналы» прессы и общественности секретаря бюро евсекции ССПУ Авраама Гонтаря; и на националистические настроения, распространившиеся в последнее время среди еврейских писателей Украины, заполнены несколько страниц донесения «Канта», а его заключение, касающееся «Боя», звучит как призыв к действию:

Вывод напрашивается такой: троцкистский «Бой» ликвидирован, но его бывшие члены остались хорошо сколоченной группой и еще не отказались от претензий на руководство еврейской литературой в УССР⁷¹.

Призыв этот, похоже, был услышан: не прошло и недели после получения этого донесения, как было заведено агентурное дело, с ними связанное; но на этом изыскания «Канта» по истории группы «Бой» не заканчиваются. 3 января 1939 года от него поступает новое донесение, озаглавленное «Бой – Антена»⁷². В нем он опять задается очередными вопросами по теме: «по чьим установкам Фельдман организовал “Бой”» (и цитирует его письмо с признанием в принадлежности троцкистам); «почему именно, сколачивая эту организацию, выбор Фельдмана пал на таких людей, как Лурье, Резник, Фининберг, Ойслендер»; и подтверждает их антисоветские взгляды выдержками из их произведений и выступлений. Вывод, которым делится агент, для него очевиден: «Все эти письма и высказывания делают для нас донельзя более ясным и цели организации “Бой – Антена” и политическую суть ее личного состава»⁷³.

Те, кто не знаком с нюансами карательной политики сталинского режима в конце 1930-х годов, но помнит, с какой легкостью фабриковались дела в эпоху Большого террора, когда нужное «признание» следователи НКВД выбивали у заключенного, а при невозможности это сделать не останавливались и перед «тотальным подлогом» (это когда и протоколы допросов, и подписи под ними попросту подделывались)⁷⁴, наверняка будут удивлены тем, с какой основательностью и тщательностью они действовали в данном случае. И это не случайно. Выше уже упоминалось о «бериевской оттепели». Этот период (с ноября 1938 года по май 1939 года) был связан не только с некоторой либерализацией режима и свертыванием Большого террора. Постановление Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 года «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия» и дублировавший его приказ наркома внутренних дел СССР Лаврентия Берии № 00762 от 26 ноября того же года наложили запрет как на все массовые операции, так и на упрощенный порядок следствия и судопроизводства (санкционированные в свое время Политбюро ЦК ВКП(б)), а также ликвидировали внесудебные органы, в том числе пресловутые «тройки», и обязали органы прокуратуры впредь строго придерживаться требований Уголовно-процессуального кодекса⁷⁵.

Более того, решив прекратить практику «чисток», то есть массовых репрессивных акций против отдельных социальных и национальных групп населения страны, Сталин обратил ее против самих же «чистильщиков» – сотрудников НКВД, – которые обвинялись в перегибах, в том, что вместо качественного и полного расследования преступлений они ограничивались получением признательных показаний, запустили агентурнооперативную работу, фальсифицировали следственные документы и т. п.⁷⁶ Таким образом, вождь взвалил всю ответственность за «нарушения социалистической законности» во время массовых репрессий на исполнителей, преимущественно среднего и низшего звена, на которых и обрушился главным образом «карающий меч», оказавшийся в руках их недавних соратников.

Судя по опубликованным не так давно стенограммам и протоколам партийных собраний и оперативных совещаний управлений НКВД УССР в 1938–1939 годах⁷⁷, такой неожиданный поворот вызвал в чекистской среде недоумение и растерянность. А необходимость срочно перестроиться, о чем говорится во всех подобного рода документах, побуждала, помимо всего прочего, остерегаться и перестраховываться. На этом фоне и начиналось дело «Боевцы»…

5. «Антисоветская группировка в еврейской писательской среде»…

Собственно, речь идет об агентурном деле № 15, как оно значилось под грифом «Совершенно секретно» в агентурном фонде 1-го спецотдела НКВД УССР, позднее в спецотделе «А» МГБ УССР, еще позже в учетно-архивном отделе КГБ при Совмине УССР, и наконец в Архиве Службы безопасности Украины, где дело это и было рассекречено 3 августа 2011 года.

Официально термин «агентурное дело» в делопроизводстве органов безопасности СССР появился в не столь уж давние времена. Как вид оперативного учета он был введен приказом ОГПУ в 1931 году. Согласно «Контрразведывательному словарю» (изданному для слушателей Высшей школы КГБ), агентурное дело заводилось на шпионскую резидентуру, на антисоветскую группу или организацию⁷⁸. На отдельных лиц, за которым следили органы безопасности, заводилось так называемые дела-формуляры, в которых накапливались все данные, собранные о них агентурой, перлюстрированные письма, сводки наружного наблюдения и т. п. Дела-формуляры именовались также разработкой. В отличие от них, агентурное дело являлось разработкой на группу лиц, которых считали связанными общностью контрреволюционных взглядов и соучастием в одном и том же преступлении⁷⁹. Кроме номера агентурные дела обретали еще «кличку» (зашифрованное название) и «окраску», обозначавшую политическую принадлежность фигурантов (говорят, что в учетных картотеках царской охранки ее обозначали карточками разного цвета, отсюда и происхождение термина). Окраски подучетного элемента включали наименование тех лиц, которые находились в поле зрения чекистов⁸⁰.

Как видно из постановления, вынесенного 4 ноября 1938 года начальником 4-го отделения II отдела УГБ НКВД УССР младшим лейтенантом Прохоренко и утвержденного начальником II отдела старшим лейтенантом Павлычевым, агентурное дело № 15 было зарегистрировано под кличкой «Боевцы» и по окраске – «троцкистская к-p». «К-p» или контрреволюция – это было расхожее наименование всех, кто был не согласен с политикой большевистской партии, троцкисты же были и более всего ненавистны.

Первоначально фигурантов у этого дела было только четверо: Исаак (Ицик) Фефер, Липа Резник, Давид Волкенштейн и Матвей (Мотель) Талалаевский, о которых было сказано, что они «в прошлом примыкали к различным антисоветским формированиям», а «в данное время проводят организованную контрреволюционную] деятельность в еврейской литературе, протаскивают троцкистскую контрабанду, ведут а[нти]с[оветскую] пропаганду»⁸¹. Но 17 февраля 1939 года было принято новое постановление, в котором констатировалось, что фигуранты разработки в своей организационной деятельности связаны также с Давидом Гофштейном, Хаимом Тильдиным, Мотелем Гарцманом, Исааком Кипнисом, Абрамом Каганом, Григорием Орландом, Григорием Полянкером, Файвелем Сито, Ривой Балясной, Натаном Забарой, Шлемой Лопатой, Шлемой Чернявским, Ханой Левиной, Пинкусом Нистером-Кагановичем (Дер Нистером. – Е. М.\ и на этом основании последние также должны быть приобщены к агентурному делу «Боевцы»⁸².

Здесь обращает на себя внимание немаловажная деталь: в боевцы были зачислены и те, кто в действительности членами «Боя» не являлся, в частности Фефер, Гофштейн, Тильдин, Каган и Кипнис.

(Принадлежность последнего к «Бою», кстати, фигурировала наряду с прочими его прегрешениями в постановлении об аресте 10 лет спустя, 23 июня 1949 года, составленном майором ГБ В. Секаревым из 5-го Управления МГБ УССР, который о реальном составе организации, скорее всего, не был осведомлен. Но когда во время допроса следователь коснулся этого эпизода, Кипнис опроверг и свое членство в «Бое», и какое-либо другое участие в его деятельности⁸³.)

Получается, что, обладая уже значительным материалом по истории «Боя», сценаристы-разработчики агентурного дела и в новых условиях (пребывая «в тисках социалистической законности») отнюдь не считали нужным ограничивать себя рамками фактической истории этой организации.

В этом смысле бросается в глаза и резко возросшее число фигурантов – всего 18 человек, – представляющих большую часть ведущих еврейских писателей Украины. Судя по имеющимся в деле материалам, за короткий срок, прошедший между двумя постановлениями, ничего существенного на этот счет в нем не появилось. Зато обнаруживаются указания на то, что могло стимулировать киевских чекистов придать делу больший размах… В январе 1939 года о новой перспективной разработке они уведомили московское начальство, и полученный (3 февраля) ответ с просьбой ускорить присылку «справки по разработке антисоветской группировки в еврейской писательской среде»⁸⁴ говорит о явном интересе к нему Лубянки (уже ставшей площадью Дзержинского).

Однако четыре писательских имени – это группа, но никак не группировка… И в Киеве, очевидно, смекнули (если не получили прямое указание?), что круг фигурантов следует расширить. В дальнейшем он еще более расширялся (и варьировался). В справке о деле «Боевцы», направленной 2 июля 1939 года Н. С. Хрущеву, тогдашнему секретарю ЦК КП(б)У, заместителем наркома внутренних дел УССР Амаяком Кобуловым⁸⁵, харьковская группа среди прочего характеризуется «одной из составных частей антисоветской националистической организации еврейских писателей», куда, кроме возглавляющего ее Дер Нистера (П. М. Кагановича; 1884–1950), включены поэтесса Хана Левина (1900–1969), поэт и драматург Моисей Хащеватский (1907–1943), драматург и литературовед Ойзер Гольдес (Гольдесгейм; 1900–1996) и поэт Мендель Абарбанель (1886–1957) – «быв[ший] член Бунда, исключавшийся из ВКП(б) в 1937 году за продвижение троцкистов в ряды партии»⁸⁶ (подобные ярлыки сопровождали упоминание каждого имени); при этом последние трое отсутствуют в расширенном списке из 18 фигурантов дела «Боевцы», как и переводчик и драматург Эфраим Райцин (1903–1969), который пополнит харьковскую группу позже⁸⁷.

В этой же справке сообщается о том, что в Днепропетровске выявлена антисоветская деятельность еврейского писателя Меера Альбертона (1900–1947), который «группирует вокруг себя антисоветски настроенных писателей Шехтера, Бейлинова, Пустынского и других». Никого из них также нет среди лиц, фигурирующих в постановлении от 17 февраля 1939 года. Правда, в другом случае за Альбертоном все же закрепляется место «вожака» днепропетровской группы, но саму эту группу составляют вместе с ним только Марк Шехтер (1911–1963), русский поэт (но в молодости переводивший стихи с идиша, а возможно, и писавший на нем), и Иосиф Пустынский (1909-?)⁸⁸, а неведомый Бейлинов⁸⁹ больше вообще не упоминается.

Почему-то у Кобулова ничего не говорится о еще одном, «одесском», ответвлении «боевцев», о котором идет речь в предыдущей справке от 13 июня 1939 года, подписанной капитаном Павлычевым. В эту группу позднее определят пятерых местных литераторов: прозаика и критика Ирму Друкера (1906–1982), поэта и драматурга Айзика Губермана (1906–1966), поэта Самуила Гельмонда (1907–1941) и некоего Моисея Гитермана (1908-?) во главе с Нотэ (Натаном Михайловичем) Лурье (1906–1987)⁹⁰, уже именитым автором популярного и неоднократно переиздававшегося романа «Степь зовет».

Но по всему видно, что цель справки состояла отнюдь не в том, чтобы проинформировать руководство республики о реальном составе выявленной чекистами организации, что обнаружило бы довольно случайный набор имен, сгруппированных по географическому принципу, а в том, чтобы продемонстрировать «наличие глубоко законспирированного еврейского национал-фашистского подполья», которое значительно активизировало «свою антисоветскую деятельность за последнее время»⁹¹. Об этом говорится в самом начале, а затем, как бы в подтверждение серьезности еврейского писательского подполья, показаны нити, которые тянутся от него за пределы Украины:

Материалами следствия устанавливается тесная связь между руководящей группой националистической организацией еврейских писателей на Украине и аналогичной организацией, часть которой ликвидирована в БССР в 1938 году. Арестованный еврейский писатель Тейф Моисей, проживающий в Минске, показал в июне 1938 года о том, что на нелегальных сборищах антисоветской националистической организации, участником которой он является, от киевской организации еврейских писателей-националистов присутствовали Фефер, Гольдес и Друкер Ирма⁹².

(В деле действительно имеется копия протокола допроса еврейского писателя Моисея Тейфа (1904–1966) от 30 июня 1938 года, из которого видно, что «показывал» он то, что от него хотели услышать, и потому, очевидно, одессит Ирма Друкер стал представителем киевской организации, а среди участников подполья, прибывших из-за границы, помимо эмигрантов Макса Эрика, Меера Винера и «перебежчика» из Польши Абрама Абчука, названы и реэмигранты: Давид Бергельсон, Давид Гофштейн, Лев Квитко, Перец Маркиш и Михаил Пинчевский. Сам Тейф с готовностью признал себя польским шпионом, а шпионская связь с Польшей, по его словам, «осуществлялась посредством так называемой “культурной связи” с еврейскими буржуазными газетами», издававшимися в Вильно и Варшаве, с Виленским еврейским научным институтом ИВО, и «таким путем осуществлялась связь и остальных к[онтр]революционных] организаций, московской и киевской»⁹³. Характерно, однако, что когда получившие эти сведения киевские чекисты, проинформировавшие минских коллег о том, что указанные ими лица «разрабатываются как подозреваемые в участии в троцкистской группе среди еврейских писателей Украины», а «Фефер, кроме того, подозревается в шпионаже», попросили еще раз допросить Тейфа «под этим углом зрения»⁹⁴, то те в ответ сообщили (9 мая 1939 года), что Тейф от данных прежде показаний отказался и «связь с украинскими писателями отрицает»⁹⁵. Последнее обстоятельство тем не менее не помешало Кобулову опираться на его показания.)

Дальше – больше: у еврейских писателей обнаруживаются воинствующие цели и радикальные методы борьбы, приписываемые большинству троцкистов и националистов предшествующего периода.

На этих совещаниях обсуждался вопрос о более активных действиях подполья – террористических методах борьбы, направленных против руководства ВКП(б) и советского правительства, новых вербовках с целью расширения состава организации. Это мотивировалось тем, что «еврейская культура в условиях Советского Союза обречена на гибель»⁹⁶.

В заключение, как и положено, следовало бодрое заверение в том, что дальнейшая разработка «участников антисоветской организации еврейских писателей-националистов и вскрытие деятельности организации» будут продолжены ⁹⁷.

О том, в каком направлении шла разработка, видно из «Плана мероприятий по агентурному делу “Боевцы”», составленного 2 декабря 1939 года. Он, в свою очередь, явился откликом на «просьбу» руководителей «родственного» 2-го отдела НКВД СССР, обращенную к капитану Павлычеву. В «совсекретном» отношении, датированном 25 октября 1939 года, коллеги с Лубянки, выражая несомненный интерес к делу «Боевцы», просили прислать подробные справки на его участников, включая «компрометирующий материал, все связи, идущие на Москву и за кордон, а также характеристику агентуры… и… практические мероприятия по активизации разработки этого сионистско-бундовского подполья»⁹⁸.

В плане, реализация которого намечалась до 15 января 1940 года, во главу угла ставилось, что фигуранты агентурного дела «в прошлом являлись участниками бундовских и сионистских организаций», и далее как само собой разумеющееся утверждалось, что они «в 1921–1925 г.г. проводили антисоветскую работу под влиянием закордонных сионистских формирований». Это, по мнению автора доклада, вполне соответствовало ориентировке НКВД СССР о том, что «враг народа Троцкий в своей деятельности против СССР опирается на националистические и сионистские кадры»⁹⁹.

Из этого и исходили, полагая, что в дальнейшем должны быть выявлены «организационные связи» между киевской, харьковской, одесской и днепропетровской группами и их отдельными участниками; между этими четырьмя группами «с разрабатываемой группой еврейских писателей в Москве» (sic!); контакты с сионистами и троцкистами внутри СССР, также с троцкистскими и сионистскими закордонными формированиями; и в довершение намечалось «выявление разведывательной деятельности в пользу враждебных нам государств и, главным образом, Англии, Германии и Румынии»¹⁰⁰.

Конкретика включала задачи, которые ставились перед агентурой: ее намечено было ориентировать на выявление связей Фефера с троцкистскими и сионистскими элементами внутри СССР и за границей, на вскрытие его влияния на молодые писательские кадры; предполагалась и разработка жены Фефера, Рахиль Калиш, исключенной из рядов ВКП(б) за троцкизм. Самому «Канту» предстояло переключиться для более эффективной разработки бывших участников группы «Бой» и с этой же целью установить более близкие отношения с Лурье и Волкенштейном. Агентов «Северскую» и «Художника» планировалось направить на разработку Гильдина и его жены – артистки еврейского театра, имеющей близких родственников в Палестине. Речь также шла о вербовках новых агентов, в том числе в Харькове, Днепропетровске и Одессе, и об установлении за фигурантами политконтроля (что означало, помимо прочего, перлюстрацию их переписки), наружного наблюдения и т. п.

Все было обставлено очень солидно… Обстоятельный доклад на 13 машинописных страницах дополнял предыдущий, посланный 22 февраля, и должен был засвидетельствовать масштаб еврейского писательского подполья и размах работы по его разработке. Судя по справкам, приложенным к докладу, «подпольщиков-боевцев» стало на 11 больше, то есть 29¹⁰¹, из них 16 – в Киеве, по пять в Одессе и Харькове и три – в Днепропетровске. В дальнейшем их число еще более возросло, в частности, за счет киевлян Натана Забары и Ривы Балясной¹⁰².

В докладе подробно характеризуется состав всех четырех писательских групп «с ярко выраженной троцкистско-националистической окраской» и особенно подробно центральной, киевской. Ее идеологами названы И. С. Фефер, Д. Н. Гофштейн, X. М. Гильдин и Н. Г. Лурье; активными участниками: Д. И. Волкенштейн, Л. Б. Резник, М. А. Талалаевский, М. Д. Гарцман, И. Н. Кипнис, М. А. Зак-Аронский (сюда же, наверное, был бы причислен и невзначай потерявшийся М. Я. Пинчевский¹⁰³); отдельно выделены молодые еврейские писатели, которые группировались вокруг Фефера: Г. М. Орланд, Ф. С. Сито, А. Ю. Гонтарь и Г. И. Полянкер.

Приведены и примеры активной деятельности «боевцев», выявленные агентурой. Речь идет о высказываниях Фефера и Квитко во время дружеского ужина киевских еврейских писателей с еврейскими писателями – делегатами шевченковского Пленума Союза писателей СССР, посвященного 125-летию Кобзаря (состоялся в Киеве 8 мая 1939 года). Первый заявил, что за последние годы еврейская интеллигенция потеряла «много культурных позиций» в связи с закрытием еврейских институтов, газет, школ; второй – о том, что «надо продолжать старые еврейские традиции в литературе, изучать историю своего народа и создавать такие культурные ценности, какие создавал наш народ на заре своего существования и в средние века», и т. п. То и другое выступление «присутствующими было воспринято как призыв к национальному объединению еврейской интеллигенции для борьбы за свою независимость»¹⁰⁴.

Отмечалось, что «особо оживленные толки среди разрабатываемых вызвало постановление СНК УССР от 17 июня 1939 г. о ликвидации еврейского вокального ансамбля (“Евоканс”)». Этот получивший признание и популярность музыкальный коллектив, созданный известным дирижером и композитором, выпускником Петроградской консерватории Иегошуа Шейниным (1890–1948), с 1931 года официально именовался «Государственной всеукраинской еврейской капеллой “Евоканс”». В 1934 году она получила звание «заслуженной», а ее руководитель стал заслуженным артистом УССР. Однако спустя пять лет ему уже ставили в вину формализм и «синагогальщину», а «Евоканс» был назван «очагом националистических извращений в области искусства». По этому поводу агентура фиксировала возмущение и антисоветские выпады фигурантов дела, в том числе заявление М. А. Талалаевского, что «это очередная уступка Гитлеру»¹⁰⁵.

Приводились запись высказываний Гильдина об уничтожении еврейской культуры в СССР, сделанных им 28 августа 1939 года «в беседе с украинским националистом, академиком [П. Г.] Тычиной»¹⁰⁶; сообщение, что арестованный в 1938 году в Тирасполе за участие в сионистской организации еврейский писатель Янкелевич¹⁰⁷ показал, будто сионистская организация МАССР была связана с сионистскими группами в Киеве (через Фефера) и в Одессе (через Ирму Друкера)¹⁰⁸. Не обошлось вновь и без показаний М. С. Тейфа о принадлежности к ликвидированной в Белоруссии национал-фашистской организации некоторых его коллег на Украине¹⁰⁹.

Все выглядело так, будто украинские чекисты раскрыли настоящий заговор против советской власти, и это, казалось бы, подтверждали, помимо прочего, целые тома агентурных донесений. Но о чем были эти донесения? По существу, о том же: о недовольстве еврейских писателей закрытием еврейских журналов и газет, еврейских учебных заведений, учреждений культуры.

Агент «Серафимов» в большом многостраничном отчете описывал (25 сентября 1938 года) содержание своих разговоров с некоторыми обитателями «Ролита», киевского писательского кооперативного дома, по поводу закрытия в Москве (14 сентября 1938 года) газеты «Дер Эмее» («Правда»). Один из них, Хаим Гильдин, сказал: «У всех писателей еврейских этот факт вызвал исключительно гнетущее состояние»¹¹⁰. В другом своем донесении (от 20 октября 1938 года) тот же агент представил свои наблюдения и разговоры в более обобщенном виде:

Оселком, на котором можно было проверить настроение еврейской писательской среды, являются те факты, которые имели место в последнее время. Речь идет о ликвидации ряда еврейских школ в Белоруссии¹¹¹, еврейской газеты «Дер Эмее» в Москве.

То обстоятельство, как реагировали в Киеве на эти факты, говорит о том, что в этой среде никак не изжить националистические настроения и взгляды. Не все на это реагируют одинаково. Есть растерянность, есть глухое недовольство, с трудом скрываемое, существует и прямая контрреволюционная оценка этих фактов. С кем мне приходилось говорить за это время, а говорил я с Тильдиным, Резником, Каганом, Гофштейном, Талалаевским, я не слыхал подлинно советского ответа на вопрос, скажем о школах¹¹².

Особенно много таких рефлексий было в донесениях «Канта», основного и самого плодовитого источника по делу «Боевцы» в предвоенное время.

В записке «О евсекции Союза советских писателей Украины», датированной 26 октября 1938 года¹¹³, он повествует не только о группировках в еврейской литературе и методах руководства евсекции Союза писателей во главе с И. С. Фефером, но и делится своими рассуждениями о характере «националистических настроений»:

Все разговоры и сплетни о мнимом закате еврейской культуры в СССР являются заведомо выдуманной злостной клеветой троцкистов и буржуазных националистов. Клеветой является и «теория» Пинчевского в кулуарах ССПУ о том, что евр [ейская] литература в СССР не имеет резервов. За последнее время появилась большая плеяда новых молодых писателей <…>. А между тем среди еврейских писателей на Украине в самое последнее время там и сям почувствуешь националистические настроения, выражающиеся в том, что мы, мол, вот, последние, никому не нужные, что нас не читают, что еврейская культура гибнет¹¹⁴.

Здесь же он задается вопросами (и сам отвечает на них): почему наша советская еврейская поэзия не удовлетворяет читателя? Что мешает некоторым писателям хорошо работать? Как должны воспринимать писатели лозунг об актуальности литературы? Пишет о «бездействии» евсекции ССПУ, о том, что ее руководство ничего не делает для сближения еврейских писателей с их украинскими и русскими коллегами и т. п.

«Чрезвычайно интересно, – твердит “Кант” в другом донесении “О состоянии еврейской литературы в УССР” (от 15 ноября 1938 года), – в первую очередь проследить творческий путь той группы писателей, которые долгие годы были в руководстве литературных] организаций и стояли во главе литературного движения»¹¹⁵. Он предваряет этим свои рассуждения о произведениях И. С. Фефера, Д. Н. Гофштейна, X. М. Тильдина, А. В. Вевьюрко и А. П. Абчука, хотя вряд ли это было столь уж интересно для его кураторов из 2-го отдела УТБ НКВД. Невольно ловишь себя на мысли, что, если бы не бланк с заголовком «Агентурное донесение» и грифом «Строго секретно», подобные донесения можно было бы принять за материалы какого-нибудь писательского пленума. Недаром чекисты такого рода информацию обычно перечеркивали – очевидно, как бесполезную в оперативном отношении.

(Перечеркнутой оказалась и большая часть донесений «Канта» о Меере Винере. Всего их было им написано пять. Помимо краткой «портретной» характеристики Винера¹¹⁶ и весьма тенденциозной истории его деятельности в киевский период¹¹⁷, составленных с чужих слов и относящихся к январю и февралю 1939 года, они включают также описание непосредственного впечатления, произведенного на агента Винером в процессе двух встреч с ним в Москве, куда «Кант» ездил «в рейд» по специальному заданию в апреле 1939 года¹¹⁸, и изложение литературно-критических установок Винера, также на основании бесед с ним¹¹⁹. Трудно сказать, является ли эта зацикленность только следствием повышенного интереса к Винеру как одному из лидеров «Боя» со стороны кураторов «Канта», или сам он тоже питал к нему своего рода пристрастие. Похоже, что последнее в той или иной степени имело место, ибо, с одной стороны, «Кант» не забывает и даже подчеркивает, что Винер враг: сомневается в законности обретения им советского гражданства, в том, что он марксист, порицает неприятие им пролетарской литературы и еврейского фольклора советского периода, обращает внимание на подозрительные моменты в его деятельности, пишет, что «беспринципность Винера доходила до баснословности»¹²⁰; с другой – описывает его не без симпатии и как бы склоняется перед авторитетом Винера как ученого и литератора. Заметно также, что тон его донесений, написанных после знакомства с Винером, явно смягчился.)

Конечно, агентура по делу «Боевцы» сообщала и более «полезные» с точки зрения чекистов сведения; например, агент «Художник» поделился своими «впечатлениями» от визита (19 декабря 1940 года) к И. Н. Кипнису¹²¹ и не только передал его антисоветские сетования («Мы так бедны, нашу культуру закрывают на каждом шагу»¹²²), но и сообщил о зашедшем к нему в это время «профессоре Белове-критике», что, судя по резолюциям на полях донесения, вызвало у чекистов интерес к последнему¹²³. Тот же «Кант» 4 апреля и 3 мая 1939 года подготовил два «тематических» донесения – «О еврейских литераторах Киева» и «О составе Харьковской группы писателей»¹²⁴, где не только охарактеризовал идеологическую подноготную еврейских писателей из обеих этих групп, но и описал весьма подавленную реакцию харьковчан в связи с ликвидацией еврейского сектора «Детиздата» ЦК ЛКСМУ (на самом деле эту харьковскую структуру передали киевскому «Укргоснацменизд ату»).

(Такие проявления «националистических настроений» произвели впечатление на замнаркома НКВД УССР А. 3. Кобулова. «Сводка заслуживает внимание», – начертал он на последнем донесении и поручил переслать его копию «с соответствующим заданием» в Харьков и своему брату Б. 3. Кобулову в Москву¹²⁵, а также подготовить по этому поводу спецсообщение на имя первого секретаря ЦК КП(б)У Н. С. Хрущева¹²⁶.)

…А 12 мая 1939 года датировано донесение «Канта» об одном из видных еврейских поэтов Белоруссии – Зелике Аксельроде (1904–1941), с которым агент встретился на просмотре новой оратории доживавшего свои последние дни «Евоканса». Результат – запись беседы с Аксельродом о положении дел в Белоруссии, охарактеризованное собеседником в самых минорных тонах («у нас забрали почти всех лучших евр<ейских> писателей и культурных деятелей»)¹²⁷. Копию этого донесения тот же Кобулов распорядился отправить в НКВД БССР, а другую положить в дело-формуляр Фефера, чей недавний призыв – «бороться против разных ликвидаторов евр<ейских> культурных учреждений» – в нем также упоминался¹²⁸.

Такого рода компромат содержат сотни аккумулированных в деле агентурных донесений, но при этом ни выявленных «организационных связей» между подпольными группами боевцев, ни связей, ведущих «в Москву и за кордон», то есть всего того, чего так жаждали на Лубянке, в них нет. Сведения об этом встречаются лишь в показаниях арестованных в разное время лиц. Вот почему за эти показания (Эпика, Тейфа, Янкелевича и др.) при всей их зыбкости так цеплялись киевские чекисты и просили, к примеру, московское начальство поддержать их просьбу об этапировании некоего Моныша Соломоновича Аронсона, арестованного в Хабаровске, только потому, что тот назвал ряд лиц в Киеве (в частности, Гофштейна и Кипниса), будто бы связанных с еврейским антисоветским националистическим подпольем в Харькове и Москве и с английской разведкой, сотрудниками которой якобы были и сам М. С. Аронсон, и его брат Абрам Аронсон¹²⁹.

Но в какой-то момент, похоже, в Киеве осознали, что подтвердить существование столь многочисленной и разветвленной организации фактически нечем. Это явственно ощущается в справке по агентурному делу «Боевцы», составленной в ответ на очередное отношение, поступившее из Москвы 25 марта 1941 года, с просьбой сообщить о ходе этого дела и об «оперативных соображениях по дальнейшей его разработке»¹³⁰.

Этот обстоятельный документ, относящийся, по-видимому, к марту-апрелю 1941 года¹³¹, представляет собой своего рода ревизию проведенной работы. И тональность его уже не столь оптимистична. Напомнив обстоятельства дела и проанализировав имеющиеся в нем материалы, составитель справки оперуполномоченный сержант ГБ Смолкин ничтоже сумняшеся констатировал, что работающая по делу агентура «частично расшифрована <…> в результате чего организационная связь антисоветского характера между фигурантами дела не выявлена»¹³².

Были ли действительно частично «расшифрованы» некоторые агенты, в том числе «Кант», сказать трудно – их вообще то и дело «расшифровывали» в тех кругах, в которых они оперировали. Но им действительно не удалось выявить то, чего, по сути, не существовало.

6. Писатели о писателях…

Как бы там ни было, здесь впору подробнее поговорить об агентах, или секретных сотрудниках (это отсюда сокращение «сексот»), органов безопасности. По делу «Боевцы» на разных этапах их работало свыше двух десятков. Кто были эти люди? Что двигало ими? Какие у них были мотивы? Эти вопросы не могли не возникать при чтении сотен донесений о тех, с кем они порой дружески и даже сокровенно беседовали, кого при этом зачастую провоцировали на откровенности, чтобы потом аккуратно изложить их в своих отчетах.

Возглавлявший НКВД в период Большого террора «железный нарком» Н. И. Ежов, наставляя молодых коммунистов и комсомольцев, мобилизованных на работу в органы, и похваляясь широкой осведомительной сетью («временами она исчислялась миллионами»), тем не менее признавал:

Но главное, все-таки, у нас остается агентура… Главное – вы должны себе точно представлять, для чего вам нужна вербовка агента, для каких целей. <…> Вы должны предварительно изучить среду, в которой люди вращаются, и выбрать себе из этой среды лучших людей, которые… могут представлять наибольший интерес…¹³³

Понятно, что в литературной, писательской среде чекисты выбирали и вербовали агентов прежде всего из числа той же пишущей братии. Это, кстати, совершенно очевидно по стилю и характеру самих донесений, составленных умелой рукой, иногда даже с «диалогами». Таким образом, одни писатели вольно или невольно¹³⁴ докладывали о других писателях. Это подтверждают и упомянутые в деле неудавшиеся попытки завербовать очередного агента. Такие попытки делались, в частности, в отношении «боевцев» Липы Резника и Давида Волкенштейна, но в случае Резника от этого отказались ввиду его «неоткровенных признаний о своей националистической деятельности в прошлом», а Волкенштейн не подошел потому, что дал «положительную характеристику организации “Бой”»¹³⁵.

Об удавшихся вербовках, к сожалению, речи не идет; вообще информация, дающая ключ к персональным данным агентов, крайне скудна, и потому «вычислить» их ныне, даже при наличии доступа к архивам спецслужб советского периода, крайне сложно. Ни картотек поименного учета псевдонимов, ни личных рабочих дел агентов в большинстве случаев не сохранилось, и даже в служебной переписке, справках, докладах, в том числе адресованных на самый верх, чекисты пользовались исключительно псевдонимами. А любая информация, которая так или иначе могла бы указать на агента или позволила бы идентифицировать его, вписывалась в нужный экземпляр машинописного текста от руки (в деле нередко встречаются копии с частично заполненными или вовсе не заполненными пропусками), чтобы не только доверенная и проверенная машинистка не ведала, о ком речь, но и ненароком кто-либо другой, непосвященный…

И хотя автор не ставил себе целью разоблачать и срывать маски, но и возможностью сделать тайное явным тоже не пренебрегал. Особенно интриговала личность агента «Канта», сыгравшего, как было показано выше, особую роль и в возникновении самого агентурного дела «Боевцы», и в его реализации. Уже сам псевдоним, который, как правило, агент выбирал сам, наводил на мысль, что его носитель как-то связан с Германией, куда в двадцатые годы подались (а позднее возвратились обратно) целый ряд еврейских писателей из Украины. Кто из них? Долго теряться в догадках, к счастью, не пришлось: «Кант» проговорился сам. В своем отчете о встрече с М. Винером он между прочим упомянул о своей «легенде»: «Я… объяснил ему, что приехал в Москву вообще повидаться с некоторыми моими знакомыми, у которых я должен черпать материал для третьей книги моего исторического романа “Без дома”…»¹³⁶

Установить, кто является автором трехтомного романа «Без дома», было уже не так сложно¹³⁷. Это огромное (около 800 страниц) произведение, публиковавшееся в 1936–1940 годах и запечатлевшее картины еврейской жизни в период Первой мировой войны, принадлежит перу еврейского поэта, прозаика и публициста Григория (Гирша) Блоштейна (1895–1978).

У него была разнообразная и многотрудная жизнь, о которой, однако, сохранились весьма скудные и разноречивые сведения¹³⁸. Уроженец литовского местечка Кейданы, находившегося тогда в пределах Ковенского уезда одноименной губернии, он в двенадцатилетнем возрасте потерял отца, бедного портняжку (и, по одной из версий, исходящих, как видно, от самого Блоштейна, будучи десятым ребенком в семье, к тому времени лишился также оставшихся братьев и сестер, большинство из которых умерло еще до его рождения¹³⁹). В школе он не учился, так как должен был помогать матери, месившей на дому тесто, и, по одним сведениям, освоил начатки грамоты с помощью какого-то родственника, по другим – его обучал сын местного раввина. (Попутно отмечу курьезный факт: в одной из его служебных характеристик как агента позже будет написано, что он «имеет высшее самообразование»¹⁴⁰.)

Еще одна любопытная деталь: первые истории юный Блоштейн записывал со слов женщин-евреек, которым помогал писать письма к их мужьям, перебравшимся в Америку Позже, подучившись, он стал помогать отстававшим ученикам хедеров и ешиботов и со временем получил даже какое-то учительское место в соседнем местечке Яново, а в 1912 году в виленском журнале Lebn un visenshaft (‘Жизнь и наука’) было помещено его первое стихотворение «Рассвет», за которым последовали и другие публикации в еврейской периодике.

В 1915 году, в начале Первой мировой войны, когда все еврейское население высылается из прифронтовой полосы как потенциальные немецкие шпионы, Блоштейн попадает на Украину и долго скитается по городам и весям: в посвященных ему биосправках мелькают Харьков, Минск, Кубань и Кавказ, где он пребывает в последующие шесть лет. Упоминается, что в Харькове Блоштейн работал корректором в издательстве «Идиш», основанном его земляком из Каунаса Калманом Зингманом (1889–1929), и во втором номере выпускаемого им альманаха «Кунстринг» была напечатана его поэма «Рабби Акива»; что для местного еврейского театра «Унзер Винкл» (‘Наш уголок’) он переводил пьесы модного тогда немецкого автора Людвига Фульды (1862–1939) и французского поэта и драматурга Эдмона Ростана (1868–1918). Известно также, что в этот период его стихи и поэмы публиковались в харьковской газете Karkover tsaytung («Харьковская газета»), в одесской – Undzer lebn («Наша жизнь»), в минских Veker («Будильник»), Der Shtern («Звезда») и др.

В 1921 году Блоштейн репатриируется в Литву, где преподает в одной из еврейских вечерних рабочих школ, функционирующей под эгидой Культур-Лиги. На родине вскоре выходят его первые книги – поэтический сборник «Oyfn zunentrep» (‘На солнечных ступенях’, 1923) и роман «Shpigen» (‘Зеркало’, 1924), а еще он становится постоянным автором каунасского еврейского журнала «Виспе» (‘Остров’), издаваемого тем же Зингманом, который перенес к тому времени свое издательство в Каунас и Берлин и стал весьма заметной фигурой здешней культурной жизни¹⁴¹.

Однако и в Литве Блоштейн не оседает надолго и после закрытия властями школы в 1925 году эмигрирует в Аргентину. В Буэнос-Айресе он тоже учительствует, редактирует еврейский журнал по вопросам литературы, искусства и культуры «Дорем Америка» («Южная Америка»), основывает вместе с вновь обретенными друзьями «революционно-максистский» журнал Nayewelt («Новый мир») и публикует созвучные произведения, в частности сборник стихотворений Lider fun kamf («Песни борьбы», 1930). После военного переворота в Аргентине, известного также как сентябрьская революция 1930 года, Блоштейн уходит в подполье, но через год его арестовывают и за коммунистическую деятельность высылают обратно в Литву. В феврале 1932 года ему удается по ходатайству Московской ассоциации пролетарских писателей получить приглашение на переезд в СССР, но при этом поселяется он не в Москве, а в уже знакомом ему Харькове, тогдашней столице Украины, где находит работу в редакции пионерской газеты «Зай грейт» («Будь готов»).

Насыщенная трагическими событиями юность, странствия и злоключения в последующие годы отозвались в сюжетах многих его произведений, написанных по преимуществу в межвоенный период. А на склоне лет он о многом поведал в мемуарах под названием «Я хочу рассказать вам», публиковавшихся в 1974–1976 годах в журнале «Советиш геймланд»¹⁴². В них он, однако, ни словом не обмолвился о тайной стороне своей жизни…

Об обстоятельствах вербовки Блоштейна удалось узнать только то, что произошла она в октябре 1938 года в Киеве, куда он перебрался после перенесения туда украинской столицы в 1936 году. Плодовитый автор (с 1932 по 1941 год в Киеве, Харькове, Минске и Москве вышло 12 его книг, включая две в переводах на русский), он и агентом оказался весьма активным и, помимо многостраничных записок о еврейских литературных движениях и организациях, написал множество донесений о коллегах-писателях, которые порой выглядят как заурядные доносы.

В дополнение к тому, что цитировалось выше, приведу две выписки из его донесений, датированных 1 декабря 1938 года.

В первой идет речь о Хаиме Гильдине:

Подтверждается, что в 1933–1934 г. Гильдии на большом собрании в Харьковском клубе им. 3-го Интернационала имел резко националистическое выступление. Говоря о Биробиджане, переживавшем тогда, вследствие наводнения, продовольственные трудности, Гильдин воскликнул: «Евреи, давайте помогать евреям, голодающим в Биробиджане»¹⁴³.

Здесь же, ссылаясь на негативный отзыв, опубликованный в газете «Дер Штерн» (20 сентября 1938 года), на рассказ Тильдина «Мартеновская печь № 6», он услужливо сообщает, что

…Гильдин по-вредительскому и политически ложно изображает коммуниста инженера-орденоносца Бермана, беспартийного инженера Шварцмана и старого рабочего Ткача, тоже коммуниста. По рассказу они получаются негодными работниками «шляпами». На заводе орудует вредитель инженер Черномордин. Все видят и понимают его гнусные махинации. Не видят и не понимают их только вышеупомянутые положительные типы – Берман, Шварцман и Ткач… Как видно, Гильдин еще недалеко ушел от своей пресловутой манеры «живописания» коммунистов, за которую изъяли его книгу «Колодцы»…¹⁴⁴

Во второй – о молодом еврейском писателе из Минска Эли Кагане (1909–1944):

Я видел его 16 ноября в редакции «Советише литератур». Он рассказывал о закрытии еврейских школ в БССР¹⁴⁵, причем он выразился: «Это, конечно, не партизанщина, а такая политика. Я знаю, что в будущем году закроют все еврейские школы и на Украине». Из присутствовавших при этом писателей (Кобрянский, Гонтарь, Л. Резник, Табачников) никто ему не возражал¹⁴⁶.

Попутно «Кант» прибавил и то, что должно было привлечь внимание и к киевскому еврейскому писателю Хаскелю Табачникову (1913–1988), у которого останавливался в Киеве Эли Каган:

Из всего того, что я у него и о нем узнал, считаю нужным отметить следующее:

1. Трудно установить, с чего он живет: печатается он мало;

2. Пару лет тому назад он вместе с ныне арестованным писателем Я. Г. Серфкон¹⁴⁷ (Харьков) ходил по делам последнего (о визе для жены) в польское консульство в Киеве. Что он там делал? По его словам, так просто, для компании¹⁴⁸.

За недостатком информации, в частности личного рабочего дела агента, трудно судить о мотивах Г. Блоштейна, о том, добровольно или вынужденно он взялся за свою тайную миссию, однако на основании сохранившихся донесений «Канта» совершенно очевидно, что исполнял он ее ревностно, без понуканий и, больше того, с выдумкой, проявляя личную инициативу.

Один пример. В начале мая 1941 года он собрал у себя «на чашку чая» большую группу еврейских литераторов, поэтов, прозаиков и критиков с их женами:

Приглашая их, я задался целью в интимной обстановке наблюдать за взаимоотношениями этих людей <…>, и я всячески старался, чтобы они чувствовали себя «как дома». Для этого я не пожалел ни вина, ни закуски, ни теплых слов… Я хотел, главным образом, чтобы эти люди и в будущем приходили ко мне и чтобы они почаще и меня приглашали к себе. <…> Собравшиеся просидели у меня до полуночи, чувствовали себя прекрасно и бурно благодарили меня за радушный прием и приглашали к себе. Я убежден, что завоевал доверие этих людей и в будущем между нами установятся тесные отношения, которыми не премину воспользоваться для дальнейшей работы¹⁴⁹.

Между прочим, инициатива агента была одобрена чекистским руководством. В резолюции на его донесение (от 6 мая) читаем: «Теперь необходимо, чтобы эти взаимоотношения регулярно поддерживались между ними»¹⁵⁰.

7. «Одержимость… идеей раскрытия заговора»…

Ревизия дела «Боевцы», о которой шла речь выше, была вызвана, как можно полагать, «сменой караула» в НКВД УССР. После бегства и ареста руководившего им при Ежове А. И. Успенского (1902–1940) обязанности наркома временно исполнял присланный Берией А. 3. Кобулов, а в сентябре 1939 года новым наркомом стал будущий первый председатель КГБ СССР И. А. Серов (1905–1990), пробывший в этой должности до февраля 1940 года. Следствием этих перестановок, очевидно, стала перетасовка низовых чекистских кадров, о чем можно судить по чехарде руководителей 2-го отдела НКВД, в котором разрабатывалось агентурное дело «Боевцы». Вместо исчезнувшего в одночасье капитана Павлычева зимой, весной и осенью 1940 года документы по делу подписывали заместители начальника отдела старшие лейтенанты Герасимов, Медведев и Хазин, а позднее в качестве начальников – капитан Дроздецкий и лейтенант Герсонский. Последнему, однако, удалось задержаться надолго.

(Что касается Л. М. Павлычева (1908–1942), то он, как оказалось, стал жертвой кампании чекистских чисток, развернувшейся вслед за окончанием Большого террора под девизом восстановления социалистической законности. На Украине они в первую очередь коснулась людей А. И. Успенского¹⁵¹, при котором, в свою очередь, состоялись тотальная чистка и обновление центрального аппарата НКВД. Известно, что Павлычеву Успенский благоволил и продвигал его¹⁵². Именно при нем 29-летний выходец из Ярославля, где он начинал электриком после окончания местного ФЗУ¹⁵³, был назначен в июле 1938 года заместителем начальника УНКВД Киевской области, а далее, в октябре того же года начальником 2-го отдела республиканского НКВД. После ареста Успенского, уже при новом наркоме, Павлычева обвинили в применении «незаконных методов следствия», в результате чего во время допроса умер один из заключенных, бывший сотрудник органов, и сначала сняли с оперативной работы, переведя в Управление шоссейных дорог, тоже находящееся тогда в ведении НКВД, а затем и вовсе уволили. А в феврале 1941 года его арестовали и предали суду военного трибунала. При этом всплыли и другие «грехи» Павлычева, который «пропускал на тройку дела с явно недорасследованными материалами, на основе признаний обвиняемых весьма сомнительных в части их правдоподобности», а по прежнему месту работы в Горьковской области даже исключался из партии «за спекулятивные дела с врагами народа с коврами и зеркалами»¹⁵⁴. Сам он, однако, заявлял: «Я за хорошую работу в органах НКВД получал награды и если бы у меня не обострились отношения с бывшим наркомом Серовым, то я бы суду предан не был»¹⁵⁵. В итоге в августе 1941 года по приговору Военного трибунала войск НКВД Киевского особого военного округа Павлычев был осужден на 10 лет ИТЛ, однако исполнение приговора было отложено до окончания военных действий, а до того его, как и других обвиняемых, отправили на фронт, где он и погиб¹⁵⁶.)

Как бы там ни было, в результате состоявшейся «ревизии» ряды фигурантов дела «Боевцы» сильно поредели. В частности, сержант Смолкин задним числом пришел к выводу (с которым согласился и Герсонский), что имеющихся в материалах данных в отношении Файвеля Сито, Григория Орланда, Григория Полинкера и Натана Забары было недостаточно для взятия их в разработку и потому их следует из дела изъять и оставить на формулярном и списочном учете¹⁵⁷; что вместе с ними из разработки следует исключить Мотеля Гацмана, Риву Болясную, Шлойме Лопате (Лопатина) и Шлойме Чернявского, сняв с оперативного учета вовсе. Отныне из дела выбывали также Дер Нистер, Хана Левина, которых сочли целесообразным разрабатывать по месту жительства, и, очевидно, другие иногородние писатели, о чьей подотчетной судьбе почему-то не упоминается. (Кстати, это не единственный случай в этом обширном деле, когда обнаруживаются нестыковки, ошибки в подсчетах и прочие несообразности, вызванные, очевидно, спешкой, сменой исполнителей и т. п.)

Таким образом, после очередного пересмотра дела признанных заслуживающими «серьезного внимания» «боевцев» осталось только семеро: Исаак (Ицик) Фефер, Давид Гофштейн, Исаак Кипнис, Давид Волкенштейн, Липа Резник, Матвей (Мотл) Талалаевский и Аврам Каган.

План агентурно-оперативных мероприятий в их отношении предусматривал вербовку новых секретных сотрудников и квартирных осведомителей, активизацию и переориентировку старых, проверку и перепроверку связей, периодическую установку наружного наблюдения и т. п.

Конечно, начавшаяся вскоре война спутала все карты и планы, но, как видно из отложившихся в делах-формулярах некоторых «боевцев» служебных записок и агентурных донесений, их не упускали из виду даже там, куда они были эвакуированы.

Из Уфы и Куйбышева, где находился А. Я. Каган, местные чекисты регулярно извещали (в течение 1943 и 1944 годов) о нем Герсонского¹⁵⁸. Из Уфы им была послана (и перехвачена) почтовая открытка, адресованная Эфраиму Райцину в Чкалов¹⁵⁹, из чего видно, что отправитель был поставлен на ПК¹⁶⁰.

Из Саратова агенты областного управления НКВД «Рябов» и «Янич», втершиеся в доверие И. Н. Кипнису и получившие задание установить его связи с местным еврейским обществом, докладывали (в 1943–1944 годах) о его контактах, взглядах и впечатлениях, которыми он делился с ними¹⁶¹ (например, о культивировании «особого советского антисемитизма»), что подкреплялось и сводками наружного наблюдения за ним¹⁶².

Из Алма-Аты о поселившемся там М. Я. Пинчевском информировал целый ряд агентов НКВД Казахстана: «Керт», «Штол», «Юлиан», «Шолом» и другие, как и оказавшийся там же (и перевербованный в 1943 году казахскими чекистами) его старый знакомый «Кант» (Блоштейн). Последний записал 17 июня 1943 года весьма примечательный разговор с участием Пинчевского о будущем устройстве евреев:

13 июня после обеда мы стояли втроем в коридоре ресторана № 1 и беседовали – я, Пинчевский и польско-еврейский писатель Эмиот (Гольдвасер)¹⁶³. Говорили о восстании в Варшавском гетто¹⁶⁴. И Эмиот сказал:

«Будущая мирная конференция должна будет компенсировать евреев за все их мучения», – и он развивал такой план: «Англия отдаст евреям Палестину». (Пинчевский добавил, что «Сталин будет поддерживать еврейскую делегацию на Мирной конференции»).

«А Россия, – сказал Эмиот, – тоже должна будет компенсировать своих евреев за их геройство и мытарства, она им должна будет по требованию союзников, открыть газеты, журналы, школы, синагоги и т. д.»

Пинчевский сказал: «Это зависит, конечно, от самих советских евреев: если они захотят, у них все будет. Но для того, чтобы поднять престиж еврейского народа в СССР, ему нужно государство, пусть будет маленькое, в Палестине… Я хочу услышать по радио, что Калинин и Сталин приняли посла и полномочного министра еврейского государства… Тогда и в советских органах и учреждениях будет другое отношение к евреям»¹⁶⁵.

В первые послевоенные годы работа по делу продолжалась, но скорее по инерции. По документам заметно снижение как активности, так и интереса к нему – нет ни запросов о ходе разработки из Москвы, ни бодрых, обнадеживающих рапортов в обратном направлении. Основная причина, как представляется, – заведение 26 марта 1945 года еще одного агентурного дела, под названием «Круг», получившего окраску – «сионисты». В качестве фигурантов туда были включены те же «боевцы», первоначально – Давид Гофштейн, Абрам Каган, Исаак Кипнис и Рива Балясная¹⁶⁶, а позднее, в июне 1949 года, тесно связанные с ними «по подрывной деятельности» их коллеги: Григорий Полянкер, Матвей Талалаевский, Натан Забара и Иосиф Бухбиндер¹⁶⁷, из которых только последний не был фигурантом предыдущей разработки. Указанные лица обвинялись в том, что они «группируются между собой, ведут антисоветскую пропаганду среди еврейской интеллигенции, распространяют провокационные клеветнические измышления в отношении национальной политики партии и ее руководителей».

Отдельно в постановлении 1945 года отмечалось, что четверо фигурантов поддерживают связи «с сионистскими элементами в Москве», и в качестве таковых названы председатель Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) Соломон Михоэлс, член президиума ЕАК и его компаньон по семимесячному пропагандистскому турне 1943 года по странам Запада (Великобритании, США, Канады и Мексики) Ицик Фефер, критик, публицист и секретарь того же ЕАК Шахно Эпштейн (1883–1945). Несколько позднее в справке, датированной августом того же года, из этого списка исчезает умерший накануне Эпштейн, зато появляются писатели Давид Бергельсон (1884–1952), Арон Кушниров (1890–1949) и, видимо по ошибке, скончавшийся годом ранее в Ленинграде публицист и педагог Шимон Добин (1869–1944)¹⁶⁸.

Кроме Киева, сионистские связи фигурантов устанавливаются также и в других городах СССР (упомянуты, в частности, Черновцы и Кисловодск)¹⁶⁹, к чему со временем добавляются и контакты за границей: в Палестине, Англии и США¹⁷⁰.

По всему видно, что речь идет о еще одном еврейском писательском заговоре, но уже на почве сионизма, с очевидной целью выявить и ликвидировать разветвленное сионистское подполье. И это неудивительно: «сионизм» и «заговоры», как вспоминала в книге «Только один год» дочь Сталина Светлана Аллилуева, везде мерещились ее отцу¹⁷¹, что не могло не передаться и весьма чувствительным к настроениям и пристрастиям хозяина сотрудникам спецслужб. «Одержимость господствующей в МГБ идеей раскрытия заговора» в свою очередь подметил и побывавший позже в рядах других «заговорщиков», евреев-врачей, Я. Л. Рапопорт¹⁷².

Стало быть, то, что новая агентурная разработка опять-таки свелась к идее заговора, представляется совершенно неслучайным. В этом смысле дело «Круг» стало заменой и своего рода продолжением дела «Боевцы», на что, собственно, указывали и сами составители заключительной справки по этому делу:

За время Отечественной войны и в послевоенный период в антисоветской троцкистско-националистической организации на Украине «Боевцы» произошли значительные изменения, в результате чего часть фигурантов <…> вошли в контакт с другой антисоветской националистической организацией и в настоящее время активно разрабатываются по агентурному делу «Круг»¹⁷³.

Недаром они – агентурное дело № 15 «Боевцы» и агентурное дело № 37 «Круг» – и физически хранятся вместе, составляя 15-томный конволют.

Формально агентурное дело «Боевцы» было завершено через 10 лет после его начала. 19 октября 1948 года майор Секарев из 5-го управления МГБ УССР, куда по принадлежности (в марте 1946 года)¹⁷⁴ перешли материалы дела, вынес постановление о прекращении его производства и сдаче в архив отдела «А» МГБ УССР¹⁷⁵. Основание: «…в процессе агентурной разработки организованной антисоветской деятельности всех объектов дела в период войны с Германией и в настоящее время не установлено»¹⁷⁶. Это бюрократическая формулировка, по существу, не более чем хорошая мина, ибо она камуфлирует полное фиаско, которым увенчалась столь многообещающе начатая операция.

8. Герои и антигерои: вместо эпилога…

История разработки агентурного дела «Боевцы» будет неполной, если не рассказать о судьбе тех, кто волей-неволей оказался к нему причастен, о его героях и антигероях. И те и другие так или иначе оказались связаны и с делом «Круг». По сути, оно также не принесло никаких результатов, ибо «другой антисоветской националистической организации», с которой якобы вступила в контакт часть «боевцев», в конечном итоге раскрыто не было. Однако, судя по докладам и отчетам, все обстояло как раз наоборот. В преамбуле к плану агентурно-оперативных мероприятий по делу «Круг», датированному 9 января 1951 года, читаем:

Агентурной разработкой и следствием добыты данные о том, что объекты дела по заданию бывшего вражеского руководства еврейского антифашистского комитета (закрыт) собирали шпионскую информацию, которая под видом рассказов, очерков и т. д. (о евреях, работающих в промышленных предприятиях, научно-исследовательских учреждениях и пр.) направлялась через антифашистский комитет в Америку¹⁷⁷.

Той же версии киевские чекисты придерживались и в дальнейшем. В заключении по агентурному делу «Круг» от 29 декабря 1952 года тот же майор Секарев, который четырьмя годами ранее закрывал дело «Боевцы», констатировал, что фигуранты дела «на протяжении длительного времени проводили активную националистическую работу среди еврейского населения, использовав для этого еврейскую секцию Союза советских писателей УССР, Кабинет еврейской культуры при Академии наук УССР и альманах “Дер Штерн”».

Все эти структуры к тому времени были ликвидированы, причем разгромленный в январе 1949 года Кабинет еврейской культуры, последнее в СССР еврейское научное учреждение, в справке о его директоре, профессоре-филологе И. Г. Спиваке (1890–1950), был назван «центром, вокруг которого концентрируются и группируются сионистские элементы»¹⁷⁸. А состоявшийся накануне процесс по делу ЕАК позволил капитализировать и прозвучавшие на нем обвинения, и потому «Гофштейну, Полянкеру и их единомышленникам», помимо прочего, вменялась в вину и «агитация за предоставление евреям Крыма для создания там автономной еврейской республики»¹⁷⁹.

Впрочем, точно так же при фабрикации дела ЕАК были использованы и материалы из агентурного дела «Круг». Еще на начальном этапе его разработки, в письме от 26 марта 1948 года, адресованном в Совет министров СССР, ЦК КП(б)У и лично Сталину, министр госбезопасности СССР В. С. Абакумов сообщал:

МГБ УССР в Киеве разрабатывается еврейская националистическая группа, возглавляемая членом пленума Еврейского антифашистского комитета писателем Гофштейном Д. Н. Эта группа объединяет вокруг себя писателей, журналистов и артистов из числа еврейской интеллигенции и ведет среди них вражескую работу за «национальное единство евреев и самостоятельное еврейское государство буржуазного типа». В своих литературных произведениях они протаскивают националистические взгляды, а отдельные из них пытались переправить свои произведения за границу для использования их в антисоветской печати. Участники националистической группы поддерживают связь с еврейскими общинами в Киеве, Черновцах и Львове. Аналогичная националистическая группа, возглавляемая членом-корреспондентом Академии наук УССР, доктором филологических наук Спиваком Е. Г., выявлена МГБ Украинской ССР в Киеве среди научных работников¹⁸⁰.

Таким образом, один раскрытый «заговор» подпитывал другой…

И хотя никаких организационных связей между фигурантами агентурного дела «Круг» выявлено не было, все они в конечном итоге были арестованы и осуждены, что дало основание и само это дело считать «полностью оперативно реализованным»¹⁸¹.

По этой весьма причудливой логике «боевец» и фигурант дела «Круг» Давид Гофштейн вместе с другим «боевцем» Ициком Фефером и бывшим членом «Боя» Львом Квитко оказались среди жертв дела ЕАК, расстрелянных в ночь на 12 августа 1952 года; «ночью казненных поэтов» назвали это событие в западной прессе, хотя из тринадцати осужденных на смерть далеко не все были поэтами. Остальные фигуранты дела «Круг» – Абрам Каган, Натан Забара, Исаак Кипнис, Иосиф Бухбиндер, Михаил Пинчевский, Григорий Полянкер, Матвей Талалаевский и Рива Балясная – были в разное время осуждены по решению Особого совещания МГБ СССР. Первому из них оно отмерило 25 лет ИТЛ, другим – по 10 лет каждому¹⁸².

Кроме самих фигурантов дела, пострадали и их «антисоветские связи». Так, среди репрессированных оказалось большинство сотрудников Кабинета еврейской культуры, в том числе его директор Илья Спивак, умерший в московской тюрьме в ходе следствия, и группа одесских еврейских писателей, включая «боевцев» Ирму Друкера и Натана (Ноте) Лурье¹⁸³.

* * *

Вклад в это «секретных сотрудников» сомнению не подлежит. И среди тех из них, кто оказался причастен к новому агентурному делу, оказались и агенты, уже знакомые нам по делу «Боевцы», в том числе и «Кант» (Блоштейн).

После освобождения Украины он возвратился не в Киев, а из Алма-Аты, как значится в позднейшем примечании к одному из его донесений оттуда, в июле 1944 года уехал жить в Черновцы¹⁸⁴. О причинах очередной перемены мест можно судить по донесениям других агентов о Пинчевском, с которым он переписывался. 14 сентября 1944 года агент «Шолом» сообщил, что Пинчевский ожидает от Блоштейна «вызов» из Киева (куда тот, должно быть, заехал по дороге) в Черновцы, и он охотно отправится туда, потому что там «сохранилось много евреев и меньше антисемитизма»¹⁸⁵. А 5 октября тот же «Шолом» информирует о получении Пинчевским «глубоко пессимистического» письма от Блоштейна о том, что «былая довоенная еврейская жизнь уже не восстановится на Украине»¹⁸⁶.

(Очевидно, прежде всего эти причины и передислокация сюда «временно» в том же 1944 году, вследствие разрушения во время войны его здания, киевского ГОСЕТА, которому уже не суждено было вернуться обратно в столицу Украины, обусловили не в последнюю очередь выбор целой группой еврейских литераторов Черновцов как места жительства в послевоенное время. Помимо Блоштейна и Пинчевского, это были Хаим Меламуд, Моисей Альтман, Нафтали-Герц Кон, Иосиф Лернер и Меер Харац. Весной 1946 года в Черновцах даже заговорили о начале здесь «литературного ренессанса»¹⁸⁷, который, правда, длился недолго – к 1949 году большая часть из вышеназванных литераторов была репрессирована.)

В связи с этим также обращают на себя внимание два обстоятельства: 1) Блоштейн имел с собой рекомендательное письмо поэта (и по совместительству зампреда Совнаркома УССР) Миколы Бажана¹⁸⁸, что должно было облегчить его устройство в Черновцах; 2) он и здесь не намеревался прерывать связь со своими тайными «работодателями». По прибытии (в сентябре 1944 года¹⁸⁹) в Черновцы «Кант» (Блоштейн) «по своей собственной инициативе восстановил связь с НКГБ» и, как сказано в справке о нем, составленной черновицкими чекистами, вновь использовался «в разработке еврейского националистического элемента»¹⁹⁰.

Разработку эту «Кант» начал со своего друга Пинчевского, благо тот даже жил с ним какое-то время в одной квартире – у Блоштейнов Пинчевский вместе с семьей поселился после возвращения из эвакуации и до обретения своего жилья. Разговоры с ним дали «Канту» обильный материал для первых «черновицких» донесений и пополнили дело-формуляр Пинчевского¹⁹¹, ставшее впоследствии источником для его следственного дела.

О роли Блоштейна в нем косвенным образом напоминает содержащийся в так называемом «секретном конверте» лаконичный документ:

Справка:

По сообщению 2 управления МГБ УССР за № 2/5/22423 от 28 ноября 1951 года. Блоштейна Г. Д. по оперативным соображениям допрашивать по делу Пинчевского нецелесообразно.

Ст[арший] следователь следчасти МГБ УССР

Капитан Швыдкий¹⁹²

А далее «Кант», как и в Киеве, стал устраивать у себя встречи с представителями местной еврейской интеллигенции. Об одной такой встрече, поводом для которой послужил приезд в Черновцы киевского еврейского писателя и литературоведа Давида Бендаса (1896–1953), идет речь в его донесении от 6 июня 1948 года: «Такие встречи, – говорится в нем, – будем практиковать и чаще: это расширяет мой круг знакомств»¹⁹³. И поскольку перед собравшимися выступили с чтением своих произведений не только гость и сам хозяин, но также и Пинчевский, у агента появилась возможность рассказать о реакции присутствующих на прочитанное последним стихотворение, посвященное Израилю, которое, как он пишет, «произвело потрясающее впечатление на большинство слушателей»¹⁹⁴.

Словом, и на новом месте его деятельность оказалась не менее успешна. В уже упомянутой справке (от 31 мая 1949 года) читаем: «В процессе работы с нами, “Кант” зарекомендовал себя исключительно положительно (курсив мой. – Е. М.), дает ценные, правдивые материалы о сионистском подполье и антисоветской деятельности последнего»¹⁹⁵. Здесь уместно будет заметить, что в последующей справке (от 10 октября 1950 года), которая в основном дублирует предыдущую, в этом месте появляются и некоторые дополнительные (и упущенные ранее) сведения о «Канте», в частности, что он «неоднократно выезжал в маршрутные командировки в г.г. Москва, Киев»¹⁹⁶. Эти сведения перекликаются с планом мероприятий по активизации агентурной разработки агентурного дела «Круг» от 9 сентября 1946 года, где сообщается, что «Кант», ранее «работавший по лицам, являющимся объектами агентурного дела Круг», ныне проживает в Черновцах, и предлагается «практиковать в дальнейшем вызовы в Киев “Канта” для разработки агентурного дела “Круг”»¹⁹⁷.

Практиковали и не только по этому делу… В том же 1946 году «Кант» явился главным действующим лицом намеченного черновицкими чекистами и одобренного в Киеве и Москве «мероприятия» с целью его сближения с разрабатываемым МГБ Нафтоле-Герцем Коном¹⁹⁸, который, помимо прочего, подозревался в намерении нелегально перебраться в Польшу¹⁹⁹. По плану, скорректированному Лубянкой, «Кант» должен был отказаться от занимаемой им должности корреспондента московской газеты «Эйникайт» (органа ЕАК) в пользу Н.-Г. Кона, рассказав об этом последнему, и «таким путем войти в большое к нему доверие»²⁰⁰. Предполагалось также «осуществить <…> агентурную комбинацию с целью фотографирования националистической рукописи Серф-Кона – “Вавилонская башня”»²⁰¹.

В декабре 1950 года Лубянка известила 2-е управление МГБ УССР о возникшей в Крымской области оперативной необходимости в другой комбинации, чтобы установить связи среди националистов некоего Абрама Серчука, разрабатываемого местными чекистами и подозреваемого в сионистской деятельности. Ему собирались подставить знакомого с закордонным сионистским движением единомышленника, для чего потребовался квалифицированный агент, и Москва рекомендовала использовать в этой роли «Канта»²⁰². У того не получилось тогда приехать в условленный срок в Севастополь, но были и другие командировки такого рода… К примеру, сохранился документ о выдаче ему в феврале 1953 года вознаграждения в сумме 800 рублей за участие в разработке объекта дела-формуляра «Поэт» (УМГБ Кировоградской области) и в связи с выездом во Львов…²⁰³

(Кстати, нечасто встречающиеся упоминания об оплате за неправедный труд – отметки об этом ставились в личном деле агента, а документ, о котором идет речь, как раз и есть извещение из Киева о необходимости сделать такую отметку, ибо дело в данном случае находилось в Черновцах, – это не только свидетельство о том, как оплачивался этот труд, но и указание на его возможную мотивацию. Во всяком случае, оно корреспондирует с подробностью, о которой счел нелишним упомянуть составитель уже цитированной справки о «Канте» (от 31 мая 1949 года). Последняя фраза в ней звучит так: «Материально обеспечен плохо. Нуждается в поддержке»²⁰⁴.)

Его активность даже обернулась опасностью разоблачения. В июне 1952 года начальник управления МГБ Черновицкой области послал в Киев и Москву своего рода сигнал SOS. В его сообщении о подготовке к «реализации» дела-формуляра (что означало арест фигуранта) местного еврейского писателя и тоже бывшего корреспондента «Эйникайт» Хаима Меламуда (1907–1993) содержится напоминание, что в разработке последнего принимал участие и агент «Кант». Далее есть смысл процитировать соответствующий фрагмент документа:

При вызове в МГБ СССР с докладом начальника 2 отделения 2 отдела Управления МГБ полковника Платонова ему были даны указания при встречах с «Кантом», выяснить в какой город последний желал бы переехать в целях зашифровки его участия в разработке Меламуда и продолжения сотрудничества с нашими органами.

Агент «Кант» заявил, что с учетом наличия у него связей в кругах еврейской интеллигенции, устройства на работу и учебу жены и дочери он хотел бы переехать на постоянное жительство в гор. Ригу и просил оказать ему содействие в этом.

Поскольку «Кант» по своим личным и деловым качествам представляет ценность для органов МГБ и перспективен как агент в будущем, прошу сообщить Ваше мнение о возможности переезда «Канта» в гор. Ригу и оказания ему содействия в устройстве там²⁰⁵.

Ценность Блоштейна как агента не помешала, однако, разработке его самого в том же 1952 году, основанием для чего, как видно из документов, послужили материалы о наличии у Блоштейна связи с бывшими руководителями ЕАК и сотрудничестве в его печатном органе – газете «Эйникайт». Но это была, скорее всего, формальность, и все минуло для него благополучно. Данных о проведении им антисоветской деятельности получено не было: «…он зарекомендовал себя положительно и, наряду с другими делами, успешно вел разработку бывших “связей” руководителей “ЕАК”…»²⁰⁶

Переезд Блоштейна в Ригу по каким-то причинам не состоялся. Да и опасения в отношении X. Меламуда, похоже, не оправдались²⁰⁷, может быть потому, что от планов его ареста черновицкие чекисты почему-то отказались…

(Более того, есть свидетельства того, что в дальнейшем Блоштейн и Меламуд выступали «плечом к плечу» с позиций казенного советского патриотизма против каких-либо отступлений от него. Так было, например, 4 марта 1960 года, когда они опубликовали в черновицкой газете «Радянська Буковина» (‘Советская Буковина’) совместную статью «Чужой голос», в которой шла речь о «проработочном» собрании Черновицкого областного отделения Союза писателей, Союза журналистов УССР и областного литературного объединения, участники которого обсудили и осудили поступок своего собрата по перу, еврейского писателя Меера Хараца (1912–1993), опубликовавшего на страницах польской еврейской газеты «Folks-Shtime» (‘Голос народа’) свое стихотворение «Странник»… Кстати, и на самом собрании, состоявшемся 3 февраля 1960 года, которое, судя по стенограмме, превратилось в показательную публичную порку²⁰⁸, оба они тоже играли первую скрипку. Так было и 12 лет спустя, в марте 1972 года, когда «Радянська Буковина» опубликовала открытое письмо известных на Буковине представителей литературно-художественной интеллигенции, украинской и еврейской (и в их числе Г. Блоштейна и X. Меламуда), в связи с намерением того же Меера Хараца репатриироваться в Израиль. Это было типичное для того времени творение советской контрпропаганды с гневным осуждением поэта-земляка, который польстился на призывы сионистских благодетелей²⁰⁹. Интересно, что, хотя под письмом значилось 11 имен, как выяснилось уже в наши дни, в оригинале их было 13, но трое из избранных подписантов, в том числе известная еврейская актриса и певица Сиди Таль, от предложенной им «чести» отказались (хотя имя одного из них, вопреки его воле, все-таки появилось в газете)²¹⁰. Блоштейна и Меламуда, однако, среди отказавшихся не было.)

Но поскольку опасность «расшифровки» «Канта» оставалась²¹¹, позже возник альтернативный план – переезда во Львов, куда он до того уже ездил в командировки, легендированный якобы намерением Блоштейна работать над романом о новом и старом Львове. Именно этой причиной он обосновал свое заявление от 20 марта 1953 года в Союз писателей УССР с просьбой дать ему письмо в Черновицкий горжилотдел, чтобы закрепить за ним его жилье на время пребывания во Львове (где, по его словам, он собирался пожить и поработать в течение года). Однако, судя по тому, что рукописные оригиналы и этого заявления, и заявлений его жены, учительницы Эммы Черногуз, в Министерство просвещения УССР с просьбой о направлении ее во Львов, а также неофициального письма Блоштейна некоему Алексею Мироновичу, очевидно, кому-то из его киевских кураторов, с кем он успел, как явствует из содержания, подружиться во время совместного пребывания во Львове²¹², так и остались в архивной папке²¹³, и этот план также не был осуществлен.

Во всяком случае, в следующем, 1954 году агент «Кант» все еще оставался в Черновцах и был задействован в очередной «комбинации». Именно в это время, как раскопали недавно запорожские историки, некий доброхот из Черновцов взялся помочь учительнице из Бердянска Александре Нестес, сестре умершего годом ранее писателя Абрама Фримана (1890–1953), переправить его рукописи (на иврите) для напечатания за границей, в Израиле.

(У Фримана была весьма подпорченная, с точки зрения советских спецслужб, история. Впервые арестованный в 1935 году за принадлежность к контрреволюционной сионистской группе в Одесской области, он по постановлению Особого совещания при НКВД СССР был выслан на три года в уральский городок Камышлов. В марте 1938 года Фримана вновь арестовали, на этот раз за связь с иностранными сионистами, проживавшими в Палестине, в адрес которых он регулярно направлял свои литературные труды, и в июне 1940 года его как «социально опасного элемента» повторно отправили на три года в ссылку²¹⁴.)

Понятно, что в Бердянске сестра, как и ранее брат, была под присмотром сексотов из местного КГБ, одному из которых она проговорилась, что нашелся человек с большими связями в еврейских кругах, который взялся спасти рукописи ее покойного брата. Этим человеком оказался «Кант» (Блоштейн)²¹⁵.

К тому же периоду относится и свидетельство современника, оказавшегося соседом Блоштейна в Черновцах. Киновед Святослав Бакис был в то время подростком и запомнил «Канта» (Блоштейна) вот таким:

Мы жили в Черновцах на улице Котовского. Над нами, на третьем этаже, жили Блоштейны, бездетные муж и жена. Блоштейн-муж ходил в серых плаще и шляпе, лицом он был похож на Юри Ярвета, артиста, сыгравшего короля Лира. <…> Он казался мне тихим, как тень. Наверное, это было точное впечатление…²¹⁶

Да, пожалуй, все верно… И на большинстве сохранившихся фотографий у Блоштейна грустное, невыразительное лицо и тихий облик – весельчаком его представить трудно… Есть только одна фактическая неточность: супруги (а это была вторая семья Блоштейна – первая осталась в Аргентине) не были бездетными, у них была дочь Милда. Впоследствии она вместе с сыном Алексом жила в Израиле и, по словам дальнего родственника, в 1995 году увезла туда архив отца, но по дороге, в Румынии, чемодан, в котором он находился, был украден²¹⁷. Есть что-то символическое в том, что рукописи писателя Блоштейна оказались утрачены, а доносы сохранились…