Read the book: «Лузитанская душа»

Стихи португальских поэтов ХV – ХХ веков

Colectânea de poetas portugueses do século XV ao século XX

Перевод Ирины Фещенко-Скворцовой

Tradução de Iryna Feshchenko-Skvortsova

Вступление

В своё время много было сказано о «саудаде», слове, какое стало неотъемлемым от Португалии, с трудом переводимое на другие языки, так оно глубоко и многозначно. На русский язык оно переводится и как просто тоска, и как ностальгия – тоска по родине. Многие поклонники португальской литературы считают, что для современной Португалии это слово потеряло прежнее магическое значение. А были времена, когда это слово было краеугольным камнем философских систем, авторы которых надеялись возродить Португалию.

Сегодня я хочу ещё раз войти в эту реку, омывающую берега лузитанской земли, земли Камоэнса и Пессоа, берега единственной Империи поэтов, существовавшей когда-либо в нашем прозаическом мире. И пусть, как всем известно, нельзя войти в одну реку дважды, это всё та же река, всё та же река…

Лузитания, как известно, – название древнеримской провинции, располагавшейся на большей части территории сегодняшней Португалии и юго-западной Испании. Название провинции происходило от иберийского племени лузитанов или лузов, подвергшихся сильной романизации во времена классической античности, а затем вошедших в состав современной португальской нации…

В Эпопее «Лузиады» Луис де Камоэнс (около 1524–1580) описал героические события португальской истории. Он сравнивает португальских навигаторов XV столетия, первооткрывателей новых земель, с мореплавателями древней Греции, с аргонавтами, плывущими за золотым руном. Камоэнсом был создан миф о «лузитанской душе», образ знаменитого португальца-мореплавателя и завоевателя, образцово мужественного во всех аспектах этого понятия.

История Португалии с её великими открытиями и колонизацией многих стран и последующим за этим распадом империи, потерей колоний привела к тому, что страна должна была испытать всю тяжесть и унижение падения с высоты. Тоска о потерянном величии сквозит в стихах почти каждого португальского поэта. Но поэтом, создавшим целую философскую систему, связанную с понятием «саудаде» был Тейшейра де Паскоайш.

Тейшейра де Пашкоайш (1877–1952) – поэт-философ, возглавивший движение «Возрождения Португалии», родоначальник саудазизма как направления в португальской литературе. Он видел в «саудаде» – этом чувстве-идее – средство для встречи Португалии с самой собой, средство вернуть потерянную ею идентичность, средство возродить в португальском народе португальскую душу.

Согласно философским воззрениям Пашкоайша, каждое творение несовершенно, в каждом творении совершается падение – грехопадение – его творца. Не является исключением и творчество Бога. Бог также совершает грехопадение в каждом своём творении. И то, что было сотворено, должно довершить процесс, начатый его творцом. Саудаде – чувство, живущее в сознании человека, это тоска по тому совершенству, каким он был когда-то, где-то, каким мог бы быть. И это – единственный двигатель, мощная сила, побуждающая его к сотворению самого себя.

Это чувство тоски-саудаде одновременно является и индивидуальным, и универсальным. Благодаря нему, человек, и в первую очередь поэт, воспринимает весь мир как единое вечное воспоминание, воспринимает действительность как заклинание, вызывающее в памяти другую реальность, более реальную, чем эта. «Саудаде» это не только меланхолическое воспоминание об отсутствующем, но в ней слились воедино боль и радость, дух и материя, это скрытая в крови народа творческая сила. Это трансцендентальная память о божественном происхождении человека, желание возвратиться к первоначальной гармонии, возродить свою связь с Космосом, потерянную в момент сотворения.

Существование каждого человека есть постоянное балансирование на грани между «Быть» и «существовать». Своим телом человек принадлежит материальному миру, но духом принадлежит иным мирам. И жизнь человека включает в себя постоянное стремление перехода к этим иным мирам от привычной материальной реальности. Результат невозможности «быть» по-настоящему – отчуждение человека от собственной материальной жизни. Космическая Тоска – Саудаде Мира одновременно является и Тоской Бога, который присутствует во всех вещах. Природа также идёт путём эволюции, путём сакрализации.

Португалия – это духовное существо, зависящее от индивидуальной жизни отдельных португальцев. И чтобы она продолжала существовать, необходимо, чтобы каждый португалец жил настоящей, истинной жизнью, одухотворённой блеском мечты об Ином, Далёком, когда-то подвигавшей на великие открытия их предков. Такая одухотворённость, согласно Тейшейре де Пашкоайшу, включает в себя тягу к приключениям, риску, опасностям, дух мессианизма, убеждённость в своей избранности как народа, расы первооткрывателей, в своём высоком предназначении, отголосок мифов, издавна живущих в лузитанской душе. Погибший юным в битве при Алкáсер-Кибúре король Себастьян, чьё тело так и не было найдено, становится легендой и символом, подобно королю Артуру, будто бы живущему на одном из туманных островов…

Поэт служит посредником между Богом и человечеством, его миссия – быть вечным Прометеем, воспевать «саудаде», напоминая человеку о его божественном происхождении и о возможности возрождения. В словах поэта есть отзвук того божественного, что включает в себя душа человеческая.

Фернандо Пессоа (1888–1935), великий португальский поэт, ставший вровень с Камоэнсом, во многом разделял взгляды Пашкоайша о предназначении Португалии и о двигателе её духовного развития, при этом он уделил большее внимание саудаде-скорби о неопределённости судьбы нации, о её потерянном величии:

 
О, Боже, было доблестного нрава
Два брата – Власть и Слава —
И Вечности бестрепетное море
Их поглотило вскоре.
И с ними нас покинуло то свойство,
Что душам придавало пыл геройства.
 

(из стихотворения «Ночь» в кн. «Послание»).

Его теорию Мифа как стимула возрождения нации, его «себастьянизм» Эдуарду Лоуренсу (род. 1923, португальский писатель, мыслитель-эссеист, политический публицист, аналитик национальной словесности и культуры) называет аватаром лузитанской саудаде.

Пессоа предсказал появление в Португалии сверх-Камоэнса – великого поэта, который «в поисках Индии, какой нет на картах, будет творить великую Португалию будущего». В своих работах Пессоа даёт понять, что не разделяет полностью идеи эстетики саудазизма, но разделяет её идеал возрождения национальной идентичности. Если Пашкоайш исповедовал религию, являвшуюся синтезом языческого натурализма и христианской духовности, то Пессоа предпочитает язычество греков, свободное от ярма Рима и католической церкви, отстаивая сочетание патриотизма с религией, включающей в себя трансцендентность язычества в сочетании с традициями рыцарского романа и, особенно, легенды о Святом Граале. Он, являясь в большей степени космополитом, чем Пашкоайш, экспериментирует с новыми эстетическими понятиями, берущими начало во французском символизме, создавая Паулизм, Интерсексионизм и Сенсасионизм. Если Пашкоайш утверждает единство всего существующего, то Пессоа, не отрицая этого, выдвигает на первый план множественность, единство противоположных начал, выражая при этом то многообразие, какое чувствует в себе самом.

Ответы на вопросы о возрождении своей Португалии Пессоа искал в масонстве и в эзотеризме, включая некоторые их идеи в свою концепцию, вот почему совокупность взглядов Пессоа на проблему возрождения родины часто называют «мистическим национализмом». Но это вовсе не ограниченный национализм, видящий только узко-национальные интересы своей страны. «Мистический национализм» Пессоа видел пути от национального к универсальному, вселенскому братству.

Вот выдержки из интервью Фернандо Пессоа, данного им 14.02.1934 года.

«Есть три социальные реальности – Индивид, Нация и Человечество. Всё, что есть сверх этого – вымышлено…

Индивид, Нация и Человечество – реальности, так как определены точно, имеют очертания и форму. Индивид – высшая реальность, т. к. имеет очертания материальные и ментальные – это живое тело и живая душа…

Нация – также реальность, ведь она имеет определённую территорию, или язык, или историческую непрерывность – один из перечисленных элементов или все. Очертания Нации всё же более случайны, и географически, потому что границы не всегда остаются такими, какими должны были бы быть; и лингвистически, потому что широкие пространства отделяют страны с единым языком, какие по самой своей природе должны были быть объединены в одну нацию; и исторически, потому что, с одной стороны, различные критерии подхода к национальному прошлому разбивают или имеют тенденцию разбивать «крошечный сосуд», а с другой стороны историческая непрерывность действует различно среди разных слоёв населения, отличающихся своим нравом, обычаями или культурой…

Человечество – ещё одна социальная реальность, такая же сильная, как Индивид, более сильная, чем Нация, потому что определена лучше. Индивид в своей сущности – понятие биологическое; Человечество, по существу, понятие зоологическое – не больше и не меньше, чем вид животных, образованный изо всех индивидов человеческого вида. Индивид и Человечество – реальности, подобные корням. Нация, являясь социальной реальностью, нематериальна: это скорее ствол, чем корень. Индивид и Человечество – это места, а Нация – это путь от одного из них к другому. Именно благодаря братству патриотов, человек нормальный это легко почувствует, мы и дорастаем, или дорастём когда-нибудь, до братства всех людей на Земле»¹.

В 1914 году Пессоа начал писать своё «Послание» – эпико-лирическую поэму, где нашел своё отражение и миф и Себастьяне, и его мысли о лузитанской душе. В этой поэме он воссоздаёт мифическую Португалию, потому что реальная не удовлетворяет его. Его Португалия – не реально существующая и не империя – завоеватель земель, это Португалия великих Открытий, эволюционирующая, универсальная, распространяющая культуру, преодолевающая духом своим свои материальные границы (Гомес, 1993 г). Пессоа считал, что для воскрешения духа и морали народа необходим великий национальный миф, одухотворяющий его. Воплощение безумной фантазии, мечты – это миф о Доне Себастьяне, который имеет прочные корни в прошлом и в португальской душе. Так «Десежáду» – Желанный, Ожидаемый – Дон Себастьян перестал быть человеком во плоти, но стал универсальной империей, отчуждённой от христианства, но близкой к оккультизму, стал самой душой нации.

Пятая Империя (термин введён Антониу Виейрой (1608–1697, бразильский писатель, дипломат, миссионер), о которой говорит Пессоа – это не материальная империя, воспетая Камоэнсом в «Лузиадах», но это духовная империя, вневременная, к которой имеют доступ только посвящённые. Так, сверх-Камоэнс – Пессоа стал посланником Новой Империи Поэтов. Как писал Пессоа: «Империализм поэтов длится и властвует; империализм политиков проходит и забывается, если только он не воспет одним из поэтов».

Таким образом, возможность космического освобождения, искупления, которую Пашкоайш видел в саудаде, Пессоа видит в духовном мессианизме Португалии, раскрытом в «Послании». Национальный миф напоминает нации о героях, таких, как Вириáту и инфант Дон Энрúке. Миф порождает мечту, порождает в душах вечную жажду Абсолюта, идущую от призывов героев прошлого, рисковавших жизнью, ради величия родины. Способность мечтать позволяет человеку преодолевать страх, стремиться к Бесконечности, видеть невидимое.

Основатели Пятой Империи, как рыцари Круглого Стола в легенде о Граале, очищаются страданиями земного пути. Мистический национализм Пессоа в «Послании» переходит географические, исторические и человеческие пределы Португалии. Пессоа обращается в нём к человечеству, утверждая, что Время наступило – и это происходит всегда сейчас для всех стран и всех людей, что надо быть внимательными к символам и предупреждениям Судьбы, всегда жить настоящей одухотворенной жизнью.

Португальское фаду, столь близкое к чувству-идее саудаде Пашкоайша, чувство, становящееся песней, трактуется Пессоа несколько по-иному.

Вот текст, написанный Фернандо Пессоа в 1929 году:

Фаду и Португальская душа

Вся поэзия – а песня – это поэзия, сопровождаемая музыкой – отражает то, чего нет у души. Поэтому песня печальных народов весела, а песня веселых народов грустна. Фаду же – и не весела, и не грустна. Это некоторый промежуточный эпизод. Его создала португальская душа в то время, когда ещё не существовала и всего желала, не имея сил желать.

Сильные души принимают всё от Судьбы, только слабые доверяются собственной воле, поскольку её нет.

Фаду – это усталость сильной души, презрительный взгляд Португалии на Бога, в которого она верила, но оставила эту веру…

В фаду Боги возвращаются – настоящими и далёкими. В этом и заключён скрытый смысл фигуры короля Дона Себастьяна.

14.04.1929.

Как известно, именно Пессоа считается одним из великих истолкователей португальской или лузитанской души. Осознание Пессоа своих культурных португальских корней постоянно возрастало, начиная с 1905 года – года его возвращения из Южной Африки (Дурбан) в Лиссабон. Своё исследование португальской души Пессоа не прекращал в течение всей жизни, выражая свои мысли по этому поводу то в стихах, то в кратких очерках о Португалии и португальцах. Вот фрагмент одного из таких очерков:

Есть три типа Португалии внутри самой Португалии…

Есть три типа Португалии внутри самой Португалии; или, если предпочесть другое выражение, есть три типа португальцев. Один появился с возникновением народности: это типичный португалец, составляющий основание нации и основание её расширения; работая безвестно и скромно в Португалии и в любой из многочисленных частей этого Мира. Этот португалец встречается с 1578 г., разлучённый со всеми правительствами и всеми покинутый. Существует, потому что существует, и именно поэтому нация тоже существует.

Другой – это португалец, которого нет. Он начался с иностранного интеллектуального вторжения, ведущего начало от, по всей вероятности, времени Маркиза де Пумбал. Это вторжение обострилось с конституционализмом и достигло завершения с республикой. Этот португалец (а он и составляет большую часть средних классов, более зажиточных, буржуазии, определённую часть народа, и почти всех людей из руководящих классов) является тем, кто правит страной. Он полностью разлучён со страной, какой он руководит. Он по своей воле – модный парижанин. Против своей воли – он тупоумен.

Есть ещё третий португалец, он начал существовать во времена короля Дона Диниша, когда нация начала уже образовывать империю. Этот португалец совершил открытия, создал современную заокеанскую цивилизацию, а потом ушёл. Ушёл в Алкасер Кибир, но оставил некоторые родственные души, которые всегда есть и продолжают существовать в ожидании его. Последним настоящим королём Португалии был тот самый король Дон Себастьян, павший при Алкасер Кибире (предположительно, там умерший) – на этом символическом возвращении короля Дона Себастьяна португальцы, испытывающие ностальгию по распавшейся империи, и основывают свою веру в то, что род его не прекратится.

Эти три типа португальцев имеют общий менталитет, ведь они все – португальцы, но их отличает друг от друга то, как этот менталитет проявляется в каждом из типов. Португалец, в своей психической основе, определяется, с разумным приближением, тремя характеристиками:

1 – преобладанием воображения над разумом;

2 – преобладанием эмоций над страстью;

3 – инстинктивной способностью к адаптации.

Первой характеристикой он отличается, по контрасту, от античного эго, с которым имеет много сходства в способности к быстрой адаптации и в сознательном непостоянстве и мобильности. Второй характеристикой он отличается, по контрасту, от среднего испанца, с которым так сходен в интенсивности и характере чувств. Третьей характеристикой он отличается от среднего немца; сходен с ним способностью к адаптации, но у немца эта способность – рациональная и устойчивая, а у португальца – инстинктивная и неустойчивая.

Каждый из этих типов португальцев соответствует определённому типу литературы.

Первый тип португальца – это португалец типичный, «нормальный». Португалец «официального типа» подобен воде; воображение продолжает господствовать над разумом, но не существует; эмоции продолжают преобладать над страстями, но они бессильны господствовать над чем бы то ни было; способность к адаптации сохраняется, но является чисто поверхностной – способность к ассимиляции заменяется способностью к мимикрии.

Португалец «имперского типа» впитывает свой разум посредством воображения; его воображение настолько мощно, что, можно сказать, интегрирует в себе разум, образуя новое умственное качество. Отсюда – открытия, которые являются результатом умственного, даже практического, упражнения воображения. Отсюда недостаток большой литературы в то время (Камоэнс, несмотря на его величие как поэта, не достигает в литературе той высоты, которой достигает совершённое Инфантом Энрике и императором Афóнсу де Албукéрком, создателями, соответственно, современного мира и современного империализма). И это новое умственное качество влияет на два других умственных качества португальцев: под его влиянием активизируется способность к адаптации, бывшая пассивной, и то, что было умением делать всё, превращается в умение быть всем.

«О Португалии – Введение в национальную проблему». – Фернандо Пессоа, Лиссабон, Аттика, 1979.

Критичность ума, склонность к иронии и самоиронии, присущие Пессоа, заставили его написать небольшой текст, в котором он горько высмеивает свои же самые горячие стремления. Из его содержания видно, что великий португалец сам понимал безнадёжность мечты о желанном возрождении родины, отсюда та глубинная тоска, непреходящая боль, какими пронизана его главная несоставленная книга, сохранившаяся в виде громадного количества фрагментов – «Книга непокоя». Вот этот текст:

Внутренняя эхолалия²

Португалец способен на всё, но на словах, пока никто у него не требует этого. Мы – великий народ героев, которые всё время откладывают свои подвиги. Смело бьём по лицу всех отсутствующих, завоевываем расположение всех воображаемых женщин, и просыпаемся весёлыми, поздним утром с красочным воспоминанием о великих поступках, которые должны совершить. Каждый из нас имеет Пятую Империю в своём районе и считает самого себя королём Себастьяном в уменьшенном виде из серии фотографий, сделанных в Гранделе³. Несмотря на всё это, республика ещё не умерла.

Сегодня мы – капля сухой краски, капнувшей с руки, что чертила контуры Империи с запада на восток. Трудно отличить, наше ли прошлое является нашим будущим или наше будущее является нашим прошлым. Мы поём фаду всерьёз в этом неопределённом промежутке. Как говорится, лиризм – главное достоинство расы. Каждый раз мы поём ещё одно фаду.

Атлантический океан остаётся на своём месте, даже символически. И Империя всегда остаётся, поскольку есть Император.

(Фернандо Пессоа «О Португалии. Введение в Национальную Проблему». Опубликовано в Лиссабоне, Аттика, 1979).

Пессоа не говорит о своей любви к родине. Устами Бернарду Суареша («Книга непокоя») он утверждает, что его родина – не Португалия, но португальский язык. В одной из Од доктора Рикарду Рейша – одного из гетеронимов Пессоа (созданных им писателей, поэтов) – говорится даже: «розы я предпочту, милая, родине». Но, обратите внимание на один из небольших отрывков-эссе в разделе «Большие отрывки» «Книги непокоя». Он называется «Кенотаф» – символическая могила. В этом эссе или стихотворении в прозе говорится о человеке, умершем за родину: «Он не думал, что умирает за родину; он умер за неё. Он не решил выполнить свой долг, он его выполнил… Его вело то, что заставляет розы расцветать и заставляет быть прекрасной смерть листьев. Ни жизнь не знает лучшего основания, ни смерть – лучшей награды».

Пессоа понимал, что прежнее величие его родины – империи – было построено за счёт страданий других народов, что ему в удел досталась бедная, отсталая и неграмотная страна. Если Тейшейра де Пашкоайш был одним из лидеров движения «Возрождение Португалии», выпускал печатный орган этого движения – «Орёл» («A Águia»), сотрудничал в других журналах, в том числе туристическом, написал «Искусство быть португальцем», пособие, какое, как он надеялся, будут изучать в школах, то и Фернандо Пессоа делал всё, от него зависящее, для развития своей страны, не только в литературе, но и в торговле, и в промышленности, в туризме и других областях экономики. Создание литературных журналов, основание издательств, в одном из которых он выпускал ежемесячник – журнал, посвящённый вопросам коммерции и бухгалтерии, и пр. – всё это сверх постоянной литературной деятельности, оставившей такое колоссальное наследие. Жаль, что большинство его начинаний просуществовали в течение недолгого срока.

Нельзя обойти молчанием и взгляд Пессоа на то влияние, какое оказала арабо-исламская культура на ментальность португальского народа, на лузитанскую душу. Лиссабонский философ (итальянец по происхождению) Фабрúджио Бошкáлиа в 2010 г. отмечал, что за всё время, за 75 лет, прошедших со дня смерти Пессоа, влияние арабо-исламской культуры на творчество Пессоа было исследовано только в двух случаях: в краткой рукописи Жозе Аугусто Сеáбры, опубликованной в 1996 г., и в очерке Марсии Алиете Гальоз, издавшей «Рубайят» Пессоа.

В работах Пессоа можно встретить такие высказывания: «Нет ни одного значительного португальского движения, какое не являлось бы движением арабским, потому что в основе души португальской лежит арабская душа.»(Пессоа Ф. Сенсасионизм и другие «измы»). Говоря об «арабах» Пессоа имеет в виду народы, исповедующие исламскую религию, говорящие на арабском языке, независимо от их географического происхождения.

Известно, что Пиренейский полуостров (альтернативное название Иберийский, а мусульмане называли его Аль-Андалус) в течение столетий (711-1492) был в значительной степени под властью исламских и арабских народов. Пессоа считал, что иберийские народы имели не латинское происхождение, но, скорее, романско – арабское: «Мы, иберийцы, продукт скрещивания двух цивилизаций – романской и арабской» (Пессоа Ф. Иберия – вступление к будущему Империализму).

В другом тексте Пессоа добавляет к этому утверждению следующее: «…не потому, что мы были романизированными арабами, но потому, что ими являемся и посейчас» (Пессоа Ф. Иберия.).

Пессоа также говорит о научном вкладе влияния арабо-исламской культуры в реализацию знаменитых португальских морских путешествий. (Пессоа Ф. «Сенсасионизм и другие «измы»). Особенно он подчёркивает толерантность исламской цивилизации на Иберийском полуострове Аль-Андалус, при которой мирно существовали рядом иудеи, христиане и мусульмане, мирный культурный диалог давал богатую научную, философскую и художественную продукцию.

Именно толерантность откровений исламской культуры, включающей в себя идеи и откровения предыдущих культур, привлекала интерес Пессоа в течение 1915–1916 гг., когда он развивает тему космополитизма, изучает теософию, по его словам, принимающую все иные религии.

Ещё одно привлекло Пессоа к этой теме: проблема синтеза культур, литератур и философий, который поэт-философ хотел осуществить посредством созданного им движения, именуемого сенсасионизмом и с помощью журнала «Орфей». Под маской философа Антониу Мора Пессоа писал: «Сенсасионисты имеют типичное преимущество арабов: активная универсальная любознательность, какая позволяет им воспринимать влияния со всех сторон, углублять их смысл, объединять их результаты и, в конце концов, преобразовывать их в субстанцию своего собственного духа. (Пессоа Ф. Сенсационизм и прочие «Измы»).

Пессоа утверждал, что сенсационизм имеет чисто арабское происхождение. В том же году, когда Пессоа-Мора писал эти слова, Фернандо Пессоа публикует в журнале Кентавр (Centauro) 14 сонетов, объединённых под названием «Крестный путь». В них автор говорит о ностальгии по империи. Символом этой ностальгии по прежним потерянным условиям существования людей стала фигура Боабдила – последнего мусульманского короля Гранады до завоевания её христианами:

 
Черты, заметные во мне едва,
Несу издалека я, настоящий,
Черты того, кто злит меня всё чаще —
Мне чуждого, иного существа.
 
 
Возможно, связан узами родства
С ним Боабдила взгляд непреходящий,
Куда вошла, надрывна и щемяща,
Оставленной Гранады синева.
 
 
Сейчас я – ностальгия по державе,
Сплетая цепь в сознании больном,
Своей потери сам служу звеном.
 
 
И на дороге в Неизвестность въяве
Подсолнухи блистают в гордой славе
Империи, заснувшей мёртвым сном.
 

(Перевод И. Фещенко-Скворцовой)

Можно говорить ещё об одном португальском поэте, рассматривавшем вопросы арабо-исламского присутствия в Аль-Андалус. Это Антеру де Кентал (1842–1891) – португальский лирик, публицист, основатель португальской секции первого Интернационала. В 1871 году он утверждал: «не могу также забыть о расах – еврейской и мавританской, весьма разумных и трудолюбивых, кому индустрия и мышление населения Пиренейского полуострова столь обязаны и чьё изгнание можно приравнять к национальному бедствию (Антеру де Кентал. Причины упадка народов полуострова за последние три столетия).

Ну, а теперь, пусть говорят сами португальские поэты, ведь только поэзия Португалии может нам показать, что же такое – «загадочная лузитанская душа».

И. Фещенко-Скворцова.

Жил Висéнте
Gil Vicente

(около 1465 – около 1536)

Португальский поэт и драматург, родоначальник португальского театра; из 48 сохранившихся пьес, датированных 1502–1536 гг., 20 написаны на португальском языке, 12 на кастильском (старинной разновидности испанского), остальные – макаронические (использование слов и словосочетаний различных языков в тексте); излюбленными жанрами писателя были ауту и фарс, восходящие к народному вертепу и балагану. В них появляются представители социальных типов (крестьяне, солдаты, священники), персонажи языческой мифологии, Библии, средневековой демонологии. Отличительной чертой Висенте является его патриотизм (идея «Бога-португальца», пронизавшая португальскую культуру вплоть до XX века). Некоторым ауту присущ глубокий философский смысл, выдающий знакомство автора с античной и раннехристианской литературой (Википедия).

«Плач Марии Мулатки»

Почему улицы Лиссабона имеют так мало таверн, и вино такое дорогое, а она не может жить без него…

I

 
Как оплакать мне утрату,
Что коснулась очень многих:
Отняли у нас, убогих,
Драгоценную отраду.
Вот опять с утра, бедняжка.
Я томлюсь, вздыхая тяжко,
Плата стала высока.
А всего-то три глотка, —
И в руках – пустая фляжка!
 
 
Ох. беззубая мулатка,
Дёсны голые видны,
Сухо в глотке, нет слюны.
Жажда жжёт, как лихорадка.
Два последние крузадо
За мантилью, ох! досада!
Шляпку, пояс пропила,
Даже фартук! Вот дела…
Видно, сглазил кто-то смлада.
 
 
Сан Жиáо! Ты – пустыня,
Как в Великий пост алтарь,
Ах, такой была ли встарь?
Отпускали, не волыня,
Тридцать славных кабаков.
О, блаженство тех глотков
Сладострастного дурмана…
Ах, моё вино, ты – манна,
Из небесных бурдюков!
 
 
Мáта-поркуш, шум и гомон,
А таверны столько дней
Без вина – тюрьмы скучней…
Горько жребий твой изломан!
Бочки ставят на попа,
Чтоб не зарилась толпа,
Эй, трактирщики, что с вами?
Ждёте барок вы с угрями?
Жадность издавна слепа.
 
 
Горько видеть: допоздна
Жарят к празднику сардинки,
Вынимая без заминки
Их из бочек от вина.
Только вот, никто не пьёт
(Жажда мучает народ)…
В этот праздник каждый год
На вино меняют цены,
Повышая неизменно,
Урожай иль недород.
 
 
Улица да Феррарúя,
Ты полна пустой посуды:
Бочек и кувшинов груды
Высятся, в тиши почия.
Там на Рождество пила я,
И такая доля злая,
Что отведала вина —
По сю пору влюблена,
Всё ищу его, пылая.
 
 
Здравствуй, Кáта-ке-фарáш,
Ты не улица – химера:
Где прекрасная мадера,
Что вводила нас в кураж?
Продают рулет, жилет.
От галет до сандалет, —
Где, прельстясь душистой манной,
Сто пропили мы с Жуаной
Пятирейсовых монет.
 
 
О, Рибейры кабаки!
Комаров теперь не ждите:
Летом, при таком кредите,
Превратитесь вы в пески.
Не к добру судьба свела:
Мне – беда, а вам – хула.
Мать, ты в смуту городскую
Дочку скверную такую
Не для счастья родила.
 
 
Кто не видывал Алфамы?
Кабаки грязны и шатки,
Краны в бочках – грудь мулатки,
Не таверны, а бедламы!
Но ходила в день воскресный,
Влюблена в напиток местный —
Светло-розовое чудо.
Ах, вино, я не забуду,
Этот мягкий вкус чудесный!
 
 
Улица Печей обманна:
Зелень выжжена дотла,
Воздух горек, как зола.
Не течёт вино из крана.
И когда по ней шагаю
И котов окрест шугаю,
Каждый мой невольный пук —
Вздох тоски от тяжких мук.
Что на ней я принимаю.
 
 
С вами плачу о потере,
Огорчённые старухи:
Вот у этой развалюхи
Вы собрались в пять у двери,
Чтоб зевая и горланя,
В пересохшие гортани
Литров восемь заливать.
А приходится жевать
Жмых подавленных желаний.
 
 
Мавров улица, постой!
Что за ересь замышляешь?
Ныне жажду утоляешь
Родниковою водой?
Други, братия во пьянстве,
Чья вина лишь в постоянстве,
Если Бог отнял вино,
Примем эту кару, но —
Что нам проку в христианстве?
 

II

 
Я уже теряю силы,
Хоть денёк совсем не жарок…
Уши сморщенных товарок, —
Плачем я их утомила,
Но не выплакать беду.
Я к трактирщицам пойду:
Ах, сеньоры, кто поверит,
Кто вина мне в долг отмерит,
Кто поймёт мою нужду?
 

(Попрошу у сеньоры из Бискайи).

 
Ах, любезная сеньора,
Дай в кредит бутыль вина:
Нынче злые времена,
Но верну должок мой скоро.
Не просила б задарма:
В глотке пакостно, эхма…
Мысль одна жужжит в мозгу.
Дай, пока глотать могу,
Жизнь мою спаси, кума!
 

Сеньора из Бискайи:

 
Нет, вина я в долг не дам.
Ты поди-ка прочь, подруга.
Коль не стянута подпруга,
Так с коня слетаешь сам.
Дураку один урок:
Нос расквасить о порог.
Говорит народ недаром:
Зря не шарят по амбарам,
Всякий овощ зреет в срок.
 

(Пошла к Жуао Кавалеру Кастильскому).

 
Кавалер богоугодный,
Так похожий на Исайю,
Я вам предложить желаю
План, для вас весьма доходный.
Коль уважите меня,
Пью вино у вас три дня.
Отплатить найду я средство
И оставлю вам наследство,
Вашу доброту ценя.
 

Жуао Кавалер Кастильский:

 
Говорил ещё Пелагий:
Коль алькальд ворон считает,
Хитрый воин не зевает,
Скоро крепость сменит флаги.
Ты, подруга, не шути,
Иль не слышала в пути:
Не привяжешь в ночь осла,
Днём не сыщешь и седла.
Хочешь выпить – так плати!
 

(Идёт к Бранке Смешливой).

 
Бранка, Бог тебя спаси!
По чужим домам скитаюсь,
На ногах уже шатаюсь,
Как жива ещё, спроси!
Не дают мне в долг ханжи.
Три полпинты одолжи!
От приложенных усилий
Я одной ногой в могиле…
Сделай милость, удержи!
 

Бранка Смешливая:

 
Ах, богатая сеньора,
Говорят, во время фиг,
Забывают дружбу вмиг,
Ограждаясь от разора.
И ещё пример скажу,
Если нету терпежу:
Только в чёртовом колодце
Сколь ни пей, всё остаётся —
Хоть корове, хоть ежу.
 

(Пошла к Жуао Светочу).

 
Ах, сеньор мой, свет очей!
Дайте в долг кувшин вина.
Заплачу я вам сполна,
Лживых не веду речей.
Принесу за это льна,
Если шерсть вам не нужна,
Или пригоню корову
Через месяц, верьте слову,
Коль подходит вам цена.
 

Жуао Светоч:

 
Благородства образец,
В старых гнёздах нет птенцов,
Поищи себе глупцов:
Мил ларец, да хил купец.
Что до твоего посула,
Даже раненого мула
В долг тебе не увести.
Коли жажды не снести —
Лучше б ты воды хлебнула.
 

Идёт в дом Мартина Чеснока (Алью), говоря:

 
Вот, тащусь, теряя силы
Я из кабака в кабак,
Толку не добьюсь никак,
Жажда вовсе подкосила.
Проняла аж до нутра,
Видно, помирать пора.
Вот, и помочиться нечем,
Путь мой нынче бесконечен,
Не дожить мне до утра.
 

Говорит Мартину Чесноку:

 
Мартин Алью, друг мой милый,
Мартин Алью, милый друг,
Жажда точит, как недуг,
И стою я над могилой.
Больше нету терпежу,
Дай, хоть пинту нацежу.
Коль не веришь, побожусь:
Я самой себя стыжусь,
Видишь, в сторону гляжу.
 

Мартин Чеснок:

 
Как в народе говорится:
Коль замёрз, ищи дрова.
Рыбку вылови сперва,
Будет после и ушица.
Вам – дуда, а мне узда.
Вам веселье – мне беда.
В решете воды не носят,
В зиму шубу в долг не просят, —
С ленью об руку – нужда.
 

(Идёт к Фалуле).

 
Ах, кума, моя услада,
Масла одолжи немножко:
Рот дерёт сухая ложка.
И ещё чуток мне надо:
Чтоб светильник мой разжечь,
Пинты две мне обеспечь.
В долг беру, а деньги скоро,
Уж поверьте мне, сеньора,
Видит Бог, правдива речь.
 

Фалула:

 
Говорил известный царь:
Даже мёртвого проймёт,
Если дуется живот.
Также сказывали встарь,
Что того, кто просит много,
Гонят в шею от порога.
Знаешь, сколько стоит бочка?
Хочешь пить? Плати – и точка.
Допекла твоя изжога.
 

Мария Мулатка:

 
Ничего уж не поправить,
Умираю, мочи нет.
Нужен мне законовед
Завещание составить.
Будет воля такова:
Вот, последние слова…
Век шестнадцатый, печальный,
Год двадцать второй, недальний
От Христова Рождества.
 

III

Завещание.

 
Душу я вверяю Ною.
Пусть моё схоронят тело,
Где над чаркой одряхлела.
А наследницей одною
Назначаю Леонор
(с кем дружила до сих пор) —
Дону Мендеш де Арруда,
Что умеет пить не худо:
Литров восемь, коль на спор.
 
 
Так, параграф, – я желаю,
Чтоб несли бурдюк у гроба:
Пуст он, как моя утроба.
Раз от жажды я пылаю,
Пусть готовят, вместо слёз,
Эти факелы из лоз
И читает панегирик
Мне пьянчужка – старый клирик,
На него в народе спрос.
 
 
В час, когда открыты двери
В тех тавернах, где была
Счастлива и весела
В этой, мне привычной сфере, —
Пусть несут меня туда,
И войду я без стыда,
Ведь в гробу и о портере,
И о солнечной мадере
Нет и речи, вот беда.
 
 
Чтобы отступились бесы,
Пусть в монастыре соседском
На фламандском и немецком
За меня отслужат мессы.
Потому что эти страны
Винами благоуханны,
Крепче коих не сыскать:
Сам огонь, ни дать, ни взять.
Пусть их славят капелланы.
 
 
И – параграф: назначаю
Служб, пожалуй, шесть иль пять
В день тридцатый; отпевать
Не кому-то поручаю:
Сыновьям достойным Ноя,
Пьющим наравне со мною.
Три викария – из Трои
Из Алмады тоже трое, —
Быть должны у аналоя.
 
 
Чтоб священников немало,
Вдохновением пылая, —
Как все дни и я, желая,
Вдохновением пылала, —
Собралось на отпеванье,
Несмотря на чин и званье,
Из Абрантеш и Пуньет,
Альюш Ведруш, Алкошет:
Таково долженствованье.
 
 
Кто ж изрядно захмелеет
На моих похоронах,
Будь он в юбке ли, в штанах,
Но о том не пожалеет:
Мебель дать ему, а кроме —
Всё, что вы найдёте в доме.
Хоть жила я налегке,
Горстка рейсов в тюфяке
Мной припрятана в соломе.
 
 
И – параграф: тем сироткам,
Замерзающим в лачуге,
Чьи родители – пьянчуги,
И красоткам, и уродкам,
Дать мужей, хоть моряков,
Хоть дворян, хоть скорняков,
Но из тех, кто смел и пылок,
Враз осушит сто бутылок
Или десять бурдюков.
 
 
И – параграф: пусть устроят
Церемонии благие
С пением Аве Марии,
Хоть они немало стоят.
Чтоб собрались: Сан-Орада,
Атогúя, Абригада,
Вкус их вин – всего прелестней,
Исцеленье от болезней,
Упоенье и отрада…
 
 
И – параграф: обещайте,
Как спущусь в свою могилу,
Окропить мой гроб унылый.
Не елеем умащайте:
Ради Тех, Чьи Святы Лики,
Мне вино из Капарики
Пусть водой святой польют.
Благодать, покой, уют —
Буду словно в базилике.
 
 
И – параграф: милость вашу
Мне в Сейшале окажите:
Там семь месс мне отслужите,
До краёв налейте чашу —
Кровь Христову в лазурите.
Только мне не говорите,
Что пройдёт «сухая месса»:
С мессой той, на радость беса,
Бога вы не лицезрите.
 
 
И – параграф: пусть построят
Здесь пристанище, больницу.
Хоть черницу, хоть блудницу —
Немощных она укроет.
До границы Алкобасы —
Всем бесплатные припасы,
До окрестностей Лейрúи —
Хлеб, вино – от сеньории
И отличные колбасы.
 
 
Этих же, из Сантареня,
Коль попросят здесь приюта,
Гнать взашей и очень люто,
Словно дикого оленя.
И, согласно уговору,
Этим, из районов Дору,
Ни вина не дать, ни хлеба:
Хватит им земли и неба,
Взбучка добрая им впору.
 
 
Так, чтобы меня спасти,
Всё исполните дословно,
С пониманьем и любовно.
Ох, страшны мои пути!
Ведь того, о чём жалею,
И чего я вожделею
Не возьму с собой, эхма…
А теперь иду сама
К звёздам с жаждою моею.
 

Антеру де Кентал
Antero Tarquinio de Quental

(1842–1891)

Поэт, публицист, основатель португальской секции первого Интернационала; представитель философского направления в португальской поэзии. Из прозаических сочинений Кентала выделяются: «Bom-senso e bom-gosto» (1865); «A dignidade das letras» (1865); «Considerações sobre a filosofia da historia literária portuguesa» (1872); «A poesia na actualidade» (Порту, 1881). Горячо интересуясь политикой своей родины, Кентал дал выражение своим республиканским воззрениям в сочинении «Portugal perante a revolução de Espanha» (1868). Другой его политический труд: «Causas da decadência dos povos peninsulares» (Лиссабон, 1871).

Эволюция

 
Я камнем был на склоне одиноком
Во времена, что прячутся в тумане,
Волною был, гранит седой тараня,
И деревом, с кривым, замшелым боком.
 
 
Я – зверь, рычал в пещере, крытой дроком;
О, древний монстр, ревел на зорьке ранней,
Я голову вздымал в ночном лимане,
Я жертву ждал под пламенным востоком.
 
 
Я – человек теперь, из давней тени
У ног моих спускаются ступени
Спирально вниз, к бездонности пустынь…
 
 
Я к вечности протягиваю руки,
Но в пустоте, в которой никнут звуки,
Свобода мне дороже всех святынь.
 

MORS-AMOR

 
Конь вороной, чей бег в глухой тревоге
Я слышу ночью, там, где тьма густая,
Является, внезапно вырастая,
В кошмарном сне на призрачной дороге.
 
 
Откуда скачет? Страшных гор отроги
За ним во мраке иль земля святая?
Недаром ужас, гриву разметая,
Вихрится следом, спутник легконогий.
 
 
Могучий всадник дивно кроток ликом,
И в лоне ночи, бархатной и росной,
Доспех его сияет лунным бликом.
 
 
Нет страха в нём, а зверь под ним жесток.
«Я – смерть!» – так вороной вещает грозно.
«А я – любовь!» – в ответ ему седок.
 

Что говорит смерть

 
«Ко мне придите от земной юдоли
Во тьме сомнений, зла, страстей плутая;
Ничтожество плодов ума и воли
Увидите вы, прошлое листая.
 
 
И хворь, неизлечимая дотоле,
Во мне, как сон, бледнеет, отлетая.
И неустанные потоки Боли
В меня вливаются, как в море тая».
 
 
Так смерть нам говорит. Глухое слово —
Истолкователь призрачного зова
Предвечных тайн, холодных и безгневных.
 
 
И в немоте своей, не умолкая,
Шумней она, чем в бури ширь морская,
В ночи своей светлей лучей полдневных.
 

Уныние

 
Пускай летит та птица, у которой
Птенцов отняли, жалости не зная.
Её несёт стихия ледяная,
Ей ветер одиночества – опорой.
 
 
Пусть парусник, ветров свирепой сворой
Подхваченный, летит, скрипя, стеная,
Когда восходит полночь смоляная
Над океаном поступью нескорой.
 
 
Позвольте ей брести, душе тоскливой,
Без веры, безнадёжно и устало,
К бесшумной смерти, к смерти молчаливой.
 
 
Позвольте песне вырваться, как птице,
В последний раз взлететь и пасть на скалы…
Позвольте жизни из груди сочиться…
 

Избавление

I

 
Голос волн, деревьев, голос ветров!
В горестном сне слышу голос могучий,
Полон я весь мукой вашей певучей —
Мукой родной странных ваших миров…
 
 
Сумрачное дыхание дубров —
Это псалом тайных, тёмных созвучий,
Может, весь мир плачет во тьме текучей,
Сетует во тьме немых вечеров?
 
 
Форм бегущих огненна и тяжка
По свободе трепетная тоска,
Дух, что к воле рвётся, в даль бездорожий.
 
 
Жалобой тревожат ночной простор
Голос моря, голос далёких гор…
Души – сёстры мои, пленницы тоже.
 

II

 
Первобытный хор ночных голосов:
Ветер стылый и морские приливы.
Замолчите, этот стон сиротливый —
На кладбище вой одичалых псов.
 
 
Знайте, будет день, на призрачный зов
Вы придёте, вы очнётесь, счастливы,
Радугой взрывая сумрак пугливый
Сна гнетущего жестоких часов.
 
 
Души, что стряхнут вековечный прах,
Чистой мыслью став в синих небесах,
Медленно паря в золотом свеченьи,
 
 
Вы увидите, крушение их:
Форм несбывшихся, иллюзий больных.
И растает ваше злое мученье.
 

Один! – Но и к отшельнику в пустыне…

Посвящается Alberto Teles

 
Один! – Но и к отшельнику в пустыне
От Господа нисходит свет небесный;
Рыбак в жестокий шторм в лодчонке тесной
Средь волн о Божьей молит благостыне.
 
 
Один! – Но и забытый на чужбине
Хранит воспоминаний дар чудесный;
Надеждой жив он на скале отвесной,
Рыдая горько ночью в горной сини.
 
 
Один! – Не тот, кто, выстрадав немало,
Ещё привязан к жизни, столь жестокой,
Желанием душа его согрета…
 
 
Но – руки уронив, брести устало,
Чужим в толпе скитаться одиноко —
Оставленности подлинной примета…
 

Теза и антитеза

I

 
Что я скажу о ценности идеи,
Когда она на площади, пьяна,
Блудницею, что на кутёж звана,
Берёт как дар кровавые трофеи.
 
 
Вот жертвенник: в угоду этой фее
Зловонный дым курится дотемна.
И, некогда спокойная, она
Исполнена безумствами Медеи!
 
 
Мышление в наш век больно падучей…
И мысль, и речь – в плену взрывных созвучий,
И взрывов гром звучит речам в ответ…
 
 
Есть мир идей, он там, на небе вечном,
В свечении, в движеньи бесконечном…
Мысль – не огонь. Она – далёкий свет!
 

II

 
Быть может, путь извечный свой торя,
Дивится Бог, на облаке летучем,
Что бьётся род людской, страстями мучим,
Недолгими, как яркая заря.
 
 
Но человек на землю был не зря
Заброшен встарь, к ветрам её и тучам,
Чтоб воздухом земли дышал могучим,
Хуля её, её боготворя.
 
 
Волнением рождается идея,
Душой творца божественно владея,
Маня его так солнечно вдали…
 
 
Вздымай мятеж, неистовое племя!
Героев кровь, живительное семя,
Кропи пески иссохшие земли!
 

Герра Жункейру
Abílio Manuel de Guerra Junqueiro

(1850–1923)

Португальский поэт, политик, вначале был близок либерально-монархической оппозиции, начиная с 1890 г., стал республиканцем. В 1880–1881 и 1888–1889 гг. был членом Палаты депутатов парламента. Входил в группу «Поколение 1870», куда входили также Жозе Мария Эса де Кейрош, Антеру де Кентал и др. Позже примкнул к другой литературной группе – «Побеждённые жизнью», ставившей своей целью развитие городской культуры. Как поэт примыкал к «Коимбрской школе», выступавшей поборницей реалистического искусства. Цикл сатирических стихов «Старость вечного отца» (1885) отмечен острой антиклерикальной направленностью, сочетающейся с пантеистическими идеями (Википедия).

Нищие

 
Бедных беднее – нищий бедняжка,
Пташки без дома, как же им тяжко…
 
 
В стаи, как волки, собраны вместе
Бродят селом, заходят в поместье.
 
 
Вот и ноябрь штормит, что есть силы…
Боже, спаси от бурь и помилуй!
 
 
По пустырям, по травам весною
Бродят с котомками за спиною.
 
 
Слабой защитой мёрзнущей плоти
Плещет по ветру ветошь – лохмотья…
 
 
Дети Христа и дети Адама
Корочку хлеба просят у храма!
 
 
Бродят во тьме, упавшей навеки,
Те, чьи с рожденья сомкнуты веки.
 
 
Вот и другие – в язвах глубоких,
Раны гноятся, жалко убогих.
 
 
Эти взывают хрипло и гулко,
Могут ограбить вас в закоулке!..
 
 
Эти смиренны, босы и наги,
Точно Христос в обличье бродяги…
 
 
Как прокажённый, просят лишь хлеба,
Очи – к земле, не смотрят на небо…
 
 
Гроздь винограда… жёлтое поле…
Ах, сколь счастлива пахаря доля!
 
 
Видишь, дымятся трубы в селенье…
Жарко пылают в печках поленья!..
 
 
Стукнут – собаки лают завзято,
Вот – отворяют, плачут ребята…
 
 
Петь и молиться нищим пристало,
Здесь дали хлеба, там – одеяло,
 
 
Салом, вином ли, прочей ли пищей —
Бедный последним делится с нищим.
 
 
Этот, весь в язвах, седобородый
Просит повязку, мази и мёда.
 
 
Тот, про обет какой-то долдоня,
Просит дать масла в старом бидоне.
 
 
Спят то в хлеву в тумане белесом,
То, как собаки, спят под навесом.
 
 
В группы, как в стаи, собраны вместе,
Бродят селом, заходят в поместье…
 
 
Знают молитвы, знают напевы,
В сказках их феи и королевы…
 
 
Петь им, молиться, плача от боли —
Ах, только смерть и знает, доколе.
 
 
Но после смерти, знает вся паства,
Бог им дарует тонкие яства.
 
 
Бедным омоют ноги больные
Райские девы, девы святые.
 
 
Льют из кувшина в тёплые ванны
Воды, что райски благоуханны.
 
 
И покрывают чистое тело
Тонкой туникой кипенно белой.
 
 
Свет невечерний вечных святынь
Нищим Христос подарит. Аминь!..
 

Эволюция

 
Пылает солнца труп, и бьёт снопами свет:
Но что есть свет?
Умершее светило.
 
 
Вот свет метнул копьё и в прах скалу поверг:
В пыли, которой быть землёй,
Умерший свет.
 
 
Земля рождает зелень поля:
И эти стебли зелени полей
Съедают землю.
 
 
Рождает поле золото зерна:
Рождает золото зерна
И умирает поле.
 
 
Зерно есть хлеб, и плоть, и кровь:
Да, алые – и кровь, и плоть,
Зерно мертво.
 
 
В крови и плоти родилось желанье:
Живёт желание
Умершей плоти.
 
 
Горит желание, рождая грех:
Но что есть грех?
Умершее желанье.
 
 
Вот грешник истребляет грех:
Родится боль, конец вещая всех
Грехов и смерти.
 
 
И вот уже душа освещена,
Очищенная болью, как ожогом,
Теперь в могилу не сойдёт она,
Творение божие, она уже полна,
Любовью, Духом, то есть Богом.
 
 
Так, нашей жизнью правит скоротечность,
И лишь в любви – бессмертье, вечность.
 
 
Свет умер, превращая в пыль скалу;
Пыль умерла, кормя собою поле;
И поле умерло, родив зерно;
И умерло зерно, плоть оживив собой;
Плоть умерла, желание питая;
Желанье умерло, рождая грех;
Грех умер, чтобы расцветала боль;
Боль умерла, чтоб родилась Любовь!
 
 
Одна Любовь в сей жизни скоротечной
Останется бессмертной, вечной!
 

Сезариу Верде
Cesário Verde

(1855–1886)

Португальский поэт, благодаря которому в португальскую поэзию вошел натурализм и реализм; в дальнейшем Верде стал предтечей модернизма. Фернандо Пессоа, родившийся через год после смерти Сезариу Верде, считал себя его современником, потому, что у него та же самая «субстанция стиха» (из «Книги непокоя»). Получил признание в Португалии лишь после смерти, его единственную книгу стихов собрал и опубликовал друг поэта.