Read the book: «Корейские народные сказки»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Мироги

Во многих местах Кореи, обыкновенно на вершинах гор, стоят с незапамятных времен каменные статуи разной величины, от роста человека до гигантских размеров. Изображают они или Будду (Пу) в сидячей позе, или древнего воина в военных доспехах. Кто и когда их поставил – неизвестно, но глубокая древность их вне сомнения: об этом свидетельствует состояние статуй, всегда высеченных из очень прочного камня. Вероятно они поставлены еще в то время, когда там существовали государства Чио-сьон, Силла (Синь-ло), Когурио (Гао-цзюй-ли), Ма-хань, Пакче (Бо-цзи), Ко-рио Пар-ха (Бо-хай) и др.

Какие статуи древнее, воинов или Будды, трудно сказать. Можно только предполагать, что постановка статуй Будды относится ко времени расцвета буддизма в Корее (IV–VII века по PX). Статуи эти теперь называются «мироги». Кроме статуй, этим же словом называются в Корее также причудливые скалы на вершинах гор, выветрившиеся и размытые в течение тысячелетий, и имеющие иногда подобие человеческих фигур.

С этими «мироги» в Корее связано много рассказов и преданий.

Между прочим, существует поверье, что «мироги» можно искусственно «вырастить». Может это сделать только буддийский монах. Для этого он должен, предварительно подготовившись постом и молитвой, тщательно высечь из камня статуэтку Пу (Фо, Будды). Затем, ранней весной, взяв с собой статуэтку, зерно боба, воды и немного хорошей земли, – он идет на вершину горы. Там он выкапывает небольшую ямку и наполняет ее землей. Посадив в нее боб и прикрыв его сверху статуэткой, монах заравнивает ямку землей и поливает водой. Все время он творит молитву.

Спустя некоторое время, боб прорастает, выдвигая статуэтку на поверхность земли. Смотрите, – говорят тогда люди, – новый мирог появился.

Если монах был святой, то мирог начинает постепенно расти, делается все больше и, наконец, спустя много сот лет, превращается в гигантскую статую.

Но рост его очень медленный, и если посадивший его монах согрешит, то рост прекращается. Если же монах совсем сойдет со стези добродетели, то статуя начнет уменьшаться до тех пор, пока снова маленькой фигуркой, не уйдет под землю.

В мирога обыкновенно вселяется дух-покровитель местного района земли (тоже, что в Китае Чэн-хуан), бывший некогда добродетельным чиновником, и теперь старающийся принести пользу человеку и оберечь его от опасности, или-же наказать преступника, избежавшего человеческого правосудия.

Каждый мирог находится на предназначенном ему месте, отлучаться с которого он может только до границы подведомственного ему района, и то на определенное время.

Мироги, хотя и не являются предметом культа ни в одной религии, но почитаются всеми корейцами не только как священные изображения, но и как существа, обладающие индивидуальной жизнью и таинственным могуществом.

П. Ш.

* * *

Далеко от столицы – в глуши, куда не посылают людей, имеющих хорошее родство или влиятельную протекцию, жил чиновник, по фамилии Пак. Занимал он очень маленькое служебное место, да и чин то у него был ничтожный – всего на всего чхём-ди. Был он женат уже несколько лет. Но так как законная первая жена (чэ) детей ему не принесла, то он в помощь ей взял наложницу (чхье-би).

Расчет его оказался правильным: чхье-би скоро родила ему сына.

Пак очень обрадовался: теперь он выполнил свою обязанность перед своим родом и ему не будет стыдно смотреть в глаза другим отцам.

Конечно, положение молодой матери в доме сразу изменилось: хотя чэ по-прежнему считалась госпожой, но значение чхье-би и ее влияние на семейные дела увеличилось настолько, что на самом деле она, а не первая жена, сделалась хозяйкой в доме.

Чэ была славной, тихой, несварливой женщиной; она не хотела ссориться со своей помощницей, и молча уступила ей свое место.

Но вот случилось то, чего никто давно уже не ожидал: госпожа чэ стала прихварывать, а потом… она в свою очередь принесла сына своему мужу. Видно не захотела отставать от своей младшей сотрудницы.

Хотя по наружности и не заметно было в доме никаких перемен, но в сущности в семье и хозяйстве все опять перевернулось вверх дном на старый лад: вперед опять выступила чэ со своим сыном Куй-доном, а чхье-би отошла на заднее, полагающееся ей по закону, место с ее сыном, которого скоро и имя то даже позабыли, – а звали просто, «мальчик».

Властолюбивая чхье-би никак не могла с этим помириться, но до поры до времени затаила свои чувства.

Дети Пака росли вместе. Несмотря на то, что оба были поставлены в одинаковые условия и ни один из них не пользовался никаким предпочтением, но уже с ранних лет их детства между ними была заметна большая разница: сын чэ рос умным, живым, бойким, но послушным; а сын чхье-би был тупым, неповоротливым, грубым и упрямым ребенком.

Дети росли; вместе с тем росла и разница, что сделалось особенно заметным, когда дети начали учиться: Куи-дону ученье давалось легко; он все понимал и быстро запоминал, и в 15 лет знал столько, что смело мог уже думать о государственных экзаменах. А сын чхье-би в это же время был дурачком и едва мог читать и писать. Чхье-би возненавидела Куй-дона острой ненавистью, и решила во чтобы то ни стало убрать его с дороги ее сына.

Однажды, будучи не в силах сдержать свою злобу, она оказала Куй-дону:

– Погоди, недолго тебе еще придется воображать себя хозяином здесь!

Мать Куй-дона слышала это из другой комнаты и поняла, что чхье-би замышляет что-то дурное против ее сына… Но как его уберечь здесь, дома, когда он ежеминутно находится на глазах злой женщины?

Единственным верным средством спасения было удалить сына из-дому до тех пор, пока он возмужает и будет в состоянии сам себя уберечь.

Улучив минуту, когда чхье-би куда-то ушла, чэ откровенно поговорила с сыном, и Куй-дон согласился с доводами матери.

– Батюшка, – обратился Куй-дон к отцу после ужина, – благодарю вас за то, что вы меня учили; но если вы хотите, чтобы я мог поступить на службу, мне нужно быть поближе к столице… Отпустите меня; я побываю в других местах, увижу свет, поучусь, и вернусь домой только тогда, когда стану на прочную дорогу.

Услышав эти слова, чхье-би обрадовалась: вне стен своего дома легче будет избавиться от ненавистного Куй-дона; ведь мало ли что может случиться с путником в дороге?

Отцу жалко было расставаться с сыном; но чхье-би ночью стала доказывать мужу, что мальчик прав:

– Чему он научится в этой трущобе?! Отпустите его, если уж он так рвется из дому; чужие места и чужие люди научат его уму-разуму!

– Но ведь он еще очень молод и неопытен, – возражал отец, – и мало ли что с ним может приключиться дорогой!

– А вы дайте ему для охраны верного слугу, – уговаривала чхье-би.

– Кого-же дать из наших слуг? Разве Тянь Шэн-мини?

Тянь был давнишним преданным слугою в доме Пака, и чхье-би его не любила.

– Тянь очень стар и ему не уберечь Куй-дона, возражала она.

– Ну так кого-же послать с мальчиком?

– Пошлите Тор-се!¹ Он-молод, силен, смел; он будет хорошим спутником и верной охраной для Куй-дона.

Когда чхье-би, при замужестве, входила в дом Пака, то она хотела иметь верного и послушного ей слугу; поэтому она тогда-же наняла Тор-се и всячески ему покровительствовала; поэтому своей госпожой он считал только чхье-би.

Пак подумал, подумал, и согласился.

Рано утром чхье-би отозвала Тор-се в конюшню и, давая ему кошелек с деньгами, сказала:

– Вот что, Тор-се: наш щенок едет в столицу. Ты едешь с ним. Путь далекий, небезопасный, и проходит через Паль-ньон (восемь хребтов). Ты служи ему хорошо, чтобы он доверял тебе, но, когда вы дойдете до восьмого хребта – убей там его. Выдумай после, что хочешь: или разбойники увели его, или тигр напал – как тебе будет удобнее. Вот тебе деньги; вернешься – еще дам. А когда мой мальчик будет хозяином – сделаю тебя управителем!

Top-ce был рад: шутка сказать – быть управителем у чиновника! Да и хозяйка будет у него в руках… Это значит быть самому хозяином!

И он согласился.

Скоро Куй-дона снарядили в путь-дорогу и дали ему осла. Мальчик повесил на шею кошелек с деньгами, сел на осла, перекинул сзади на седло два переметные мешка с вещами и провизией и, напутствуемый советами отца и слезами матери, выехал из родного дома на юг в поисках счастья.

Top-ce шел сзади, подгоняя осла.

Долго шли они, ночуя на постоялых дворах или уединенных крестьянских усадьбах, изредка попадавшихся им на пути, и, наконец, дошли до Восьми Перевалов.

Миновали Первый перевал благополучно; прошли и Второй. Третий… Вот и Восьмой – самый крутой и самый высокий.

Стали взбираться на него. По обеим сторонам дороги безмолвно высятся огромные дубы; изредка вырисовываются на синем небе изъеденные временем скалы на вершинах пиков; кругом – никого, таинственная тишина.

Здесь то и решился Тор-се выполнить свое злодейское дело. Вынул он нож и замахнулся, чтобы всадить его в спину своему господину….

Вдруг все деревья зашумели, замахали ветвями, хотя никакого ветра не было, и, к ужасу путников, дубы стронулись со своих вековых мест, и двинулись к ним…

У подлого слуги нож выпал из рук.

К довершению ужаса, наступавшие деревья расступились, и из-за них выступила гигантская человеческая фигура, не меньше девяти цэ² ростом; голова ее была выше нижних ветвей дубов.

Куй-дон, ни жив ни мертв, остановил осла. Но каково-же было его изумление, когда великан подошел к нему, встал перед ним на одно колено и сказал:

– Шьоин пёомни-да³.

– Тореним (молодой барин), – продолжал великан, – теперь я буду вашим слугой, а не этот…

Неожиданное миролюбие великана вернуло Тор-се его обычное нахальство и дерзость. Он закричал:

– Как ты смеешь останавливать мирных прохожих? Что ты, разбойник на большой дороге что ли? Убирайся от нас вон…

Не говоря ни слова великан схватил негодяя за шиворот, поднял его на воздух, как щенка, и швырнул его далеко в кусты. Затем он подставил свою огромную ладонь под живот осла, поднял его вместе с Куй-доном, и побежал так быстро, что деревья, речки, горы, долины только мелькали перед глазами юноши.

Куй-дон, сидя на осле и держась за седло обеими руками, чтобы не упасть, – был испуган теперь еще больше, чем при появлении великана.

– Куда он меня несет? – проносилось в голове Куй-дона, – видно настала смерть моя!

Прошло не более получаса, как впереди показались башни на стенах какого-то города. Куй-дон всмотрелся и узнал много раз им виденные на рисунках башни Сьоура (столицы).

Пройдя, нагнувшись, под сводами ворот, великан побежал по улицам столицы. Он как-то сжался и сделался гораздо меньше; но все-таки он был такого огромного роста по сравнению с обыкновенными людьми, что редкие в этот час прохожие прижимались в страхе к стенам усадьб по бокам улиц и с изумлением смотрели на великана, проносящегося по улицам со всадником на руке.

В одной из улиц внимание великана привлекли шум и звуки музыки, раздававшиеся за одной из стен. Он остановился и заглянул через стену во двор.

– А, тореним, это как-раз то, что нам нужно; вы, я вижу, очень проголодались и устали. А здесь празднуется свадьба… Я знаю, что это дом Ким Гьон-су: это министр выдает замуж свою красавицу дочь!

Не слушая ответа Куй-дона, великан через открытые ворота вошел во двор и опустил осла с Куй-доном на затейливо вымощенный кирпичом обширный двор, на котором были расставлены столы со всевозможными кушаньями. Гостей за столами сидело уже немного: наступил вечер, и большинство гостей уже разошлось.

– Эй, – закричал великан, обращаясь к слугам и распорядителям, – принимайте гостей!

– А кто вы будете, – вежливо обратился к нему хорошо одетый пожилой кореец, которого прибывшие приняли за родственника хозяев или за главного распорядителя.

– Мы из провинции Кэн-сян-до, из города Ан-дон, ответил великан⁴. – Это сын ямбаня, – продолжал великан, – Пак-торе⁵.

– Очень рад. – отвечал встречавший, – что вы удостоили посещением мое скромное жилище в такой счастливый день!

И он приказал слугам хорошенько угостить приезжих.

Это был сам Ким Гьон-су – министр Ким, хозяин усадьбы.

Когда голод Куи-дона и великана был утолен, а осел стоял в сарае у корыта с рубленой и посыпанной отрубями просяной соломой, юношу отвели в шя-рян (помещение для гостей), а великана – в тот флигель где помещались слуги гостей.

В большом, хорошо убранном шя-ряне горел ночник. Куй-дон, не смотря на усталость, никак не мог уснуть. Он чувствовал, что он вполне находится во власти этого странного существа – великана, и со страхом думал: – Когда – же это чудовище убьет меня, которого оно называет своим господином? Неужели нет спасения?..

И вдруг он слышит шаги. В шя-рань вошел великан. Когда он подошел ближе, Куй-дон увидел в руке великана блестящий хандыри (меч).

– Что тебе нужно? – спросил Куй-дон в тревоге, – отчего ты не спишь?

– Тореним, – прошептал великан, – следуйте за мною!

Не ожидая ответа, он подхватил Куй-дона одной рукой и понес.

– Ну, вот и наступила моя смерть, – подумал Куй-дон…

Мелькали одна за другой комнаты богатого дома, по которым великан проносил юношу. Не смотря на страх, Куй-дон заметил, что находится в Ху-вон (девичье отделение дома).

Великан принес его в комнату молодых.

– Берите, тореним, – сказал великан, подавая меч Куй-дону.

Испуганный юноша повиновался.

– Рубите его, – продолжал великан, подводя Куй-дона к спящему жениху.

Юноша в испуге отшатнулся:

– Нет, я не могу!

– Если вы этого не сделаете, то погибнете сами, прошептал великан так убедительно, что Куй-дон поверил. Он открыл глаза, взмахнул мечом и ударил… Раздался звук мягкого удара. как будто бы мясник рубил мясо топором…

Великан подхватил юношу и быстро унес его обратно в то помещение, где была ему приготовлена постель.

Взволнованный, растревоженный до глубины души, Куй-дон не мог уснуть. Перед его глазами стояло красивое лицо жениха и ему мерещилось то страшное наказание, какое он должен будет понести за совершенное им вероломное убийство в гостеприимном доме Ким Гьон-су…

И вдруг он снова слышит шаги. Это опять вошел великан; в руке у него был тэн-ме для цхарток⁶.

Великан опять подхватил Куй-дона и принес его в какую-то комнату, где спал сян-гак (первый шафер). Пьяное лицо шафера резко выделялось на подставленном под голову изголовье…

Великан вложил в руки юноши тэн-ме и сказал:

– Бейте его!

– Я не могу! – ответил трепещущий Куй-дон.

– Если не ударите сильно и со всего размаха, то погибнете сами от этого-же тэн-ме! И опять Куй-дон не мог ослушаться; он взял молот, высоко поднял его, и закрыв глаза, – ударил… и бросил молот.

Великан подхватил его и отнес в спальню.

Не успел юноша опомниться от второго ужаса, как неугомонный великан вошел в третий раз, держа в руке длинную раскаленную полосу железа.

И снова он поднял Куй-дона и отнес в комнату второго шафера.

– Проткните ему живот, – приказал великан, вкладывая железо в руку юноши.

Как не просил последний освободить его от третьего убийства, еще более жестокого, чем два предыдущие, – но великан настоял на своем:

– Если вы сейчас не убьете его этим железом, то эта самая полоса воткнется вам в живот!

Утративший совсем волю Куй воткнул раскаленную полосу в живот спящего дружка (шафера)…

Великан схватил юношу и в один момент отнес его назад.

Потрясенный Куй, лежа на кане и ожидая ежеминутно раскрытия его трех преступлений, долго ворочался и не мог заснуть.

Наконец, истомленный всеми приключениями и переживаниями этого дня, Куй незаметно крепко уснул.

Проснувшись на другой день утром, он не мог сначала понять, где он находится. Вдруг он услыхал беготню, крики, шум и суматоху.

Куй сразу вспомнил все, что с ним случилось вчера, и что он сделал ночью… Очевидно, три убийства раскрылись и его ждет страшная кара.

В этот момент вошел слуга и доложил, что к нему идет Ким Гьон-су.

– Ну, – подумал Куй, – значит пришел мой конец!

Едва он успел встать с кана и надеть одежду, как в комнату вошел хозяин.

Вместо того, чтобы позвать слуг и приказать им связать преступника, как того ожидал Куй, Ким, после обычных приветствий, спросил:

– Позвольте узнать вашу фамилию и имя?

Куй-дону не было смысла скрываться: все-равно от правосудия нельзя уйти, и он ответил:

– Пак Куй-дон.

– А, это вы – Пак Куй-дон – вскричал изумленный министр, – Как я рад!.. Эй, слуги, несите сюда!

– Ох, наступила моя смерть, – подумал Куй-дон.

Показались слуги несшие какие-то предметы. Сердце совсем упало у Куй-дона, когда он увидел, что слуги принесли хандыри, тэнь-ме и железную полосу.

Ким с торжеством показал их юноше; на всех трех вещах была сделана надпись: Пак Куй-дон. Следовательно, все три принадлежали Паку.

– Это ваше оружие?

Куй подумал:

– Чем я буду дольше запираться, тем для меня будет хуже. Лучше я откровенно расскажу все, как дело было, когда меня спросят.

И он ответил:

– Да, мое!

– Ну, так пойдемте, торжественно продолжал хозяин.

Они пошли во вчерашние покои молодых.

– Смотрите, – сказал Ким.

Пак с содроганием подошел к кану. Что это? Вместо трупа жениха, который должен был лежать там, Пак увидел громадного, свернувшегося в кольца, страшного куре⁷ с отрубленной головой…

– Идемте дальше, – сказал хозяин.

Они пошли в другую часть дома, и в одной из комнат, где спал первый дружка (шафер), Куй-дон увидел лежащую на кане огромную кумихе⁸.

У изумленного Куй-дона отлегло немного от сердца; он не понимал, как могли случиться такие превращения, но чувствовал, что судьба милостива к нему и, очевидно, не без участия великана.

В третьей комнате, вместо трупа второго дружки, они увидели клубок переплетенных между собою мертвых куре (змей) обыкновенной величины, но очень ядовитых пород. Здесь, казалось, был весь наиболее опасный род змеиный. У всех змей были отожжены головы.

– Это дело ваших рук? – спросил Ким.

– Да, – на этот раз спокойно и радостно ответил Пак.

– Чем-же я могу достойно наградить такого витязя и удальца? – говорил министр; – у меня есть только одна драгоценность, которую я и готов отдать вам… Эта драгоценность – спасенная вами моя дочь; так пусть она и будет наградой за вашу доблесть, – вашей женой!

– Милостивый Гьон-су, – возразил пораженный и смущенный донельзя Пак, – это невозможно: вы – министр, а я только сын бедного чхём-ди!

Но не успел он еще окончить своего возражения, как вдруг со двора раздался громовой голос великана:

– Я слуга важного ямбаня, да к тому же – величайшего храбреца; нет человека на свете, который более его был бы достоин быть мужем дочери нашего хозяина и вы не смеете пренебрегать мною!

Ким высунулся из окна:

– Кто это говорит? – спросил он.

– Это я, милостивый Гьон-су, – с почтительным поклоном ответил великан.

– Эй, слуги, – крикнул министр, – угостите хорошенько этого человека!

Последние слова Пака министр приписал его чрезвычайной скромности, застенчивости и прекрасному воспитанию⁹.

Это еще более возвысило юношу в глазах министра; а слова слуги-великана были приняты за чистую монету.

Поэтому министр не хотел и слушать никаких отговорок Пака. Он назначил в самом скором времени день свадьбы, и Куй-дон, нежданно-негаданно, оказался зятем министра. Все это благополучие и будущие надежды свалились на него, конечно, только благодаря чудесному великану…

И все-таки Пак побаивался своего слуги потому что чувствовал себя перед ним неоплатным должником и не знал, как с ним обращаться: называет он себя «слугой», а между тем обладает таким могуществом и тайными знаниями, – какими не владеет ни один владыка… Кто же такой он на самом деле?

Пак после свадьбы жил в доме тестя в роскоши и праздности. Однажды в его комнату вошел великан.

– Извините меня, шьо-бан-ним (молодой господин), сказал он, – не позволите ли вы мне напомнить вам о том, что вы, кажется, забыли?

– Говорите, пожалуйста!

– Мне кажется, шьо-бан-ним, что вам теперь следовало бы навестить своих родителей!

Пак смутился и задумался; с одной стороны он сознавал, что великан совершенно прав: он согласно обычаю, обязан был уже давно явиться к родителям с молодой женой; а с другой…

– А, – догадался великан, – у вас не хватает смелости заявить об этом вашему тестю? Ну, так я за вас это сделаю.

В тот же день он пробрался в кабинет министра и обратился к нему:

– Шьоин, пёомни-да!

– Что тебе нужно, – ласково спросил министр.

Великан в почтительной форме изложил просьбу Куй-дона.

– Твой господин совершенно прав, – ответил Ким, и его желание показывает только его разум и хорошее сердце. Он может ехать во всякое время.

– Ну, шьо-бан-ним, – сказал Паку вернувшийся великан, – теперь тронемся в путь: мне уже давно пора вернуться домой.

– Какой же у него дом? – подумал Пак, но промолчал.

На другой же день целая хань-ца (караван) выехала из дома Ким Гьон-су и направилась по дороге на север.

Когда они доехали до Восьмого хребта Паль-ньон, то великан, бывший до того времени веселым и оживленным, вдруг загрустил. Остановив мула, на котором ехал Пак, великан сказал:

– Прощайте, шьо-бан-ним; настало время нам расстаться. Кажется, я честью и правдой, как только мог, служил вам все это время, и желал вам только добра, а теперь … теперь я должен уйти…

Паку, не смотря на его постоянную боязнь великана, стало жаль расстаться с таким, слугой; он вспомнил все, что для него сделал этот странный человек.

– Куда же ты пойдешь, – спросил Пак, – и наконец, кто же ты такой?

– Если вам, шьо-бан-ним, еще понадобится моя помощь, – отвечал великан, то взойдите на эту чжу-рю-бон (круглую вершину), и там крикните: мирог! И я явлюсь к вам.

– Как… ты – мирог? – в изумлении и страхе спросил Пак.

Да, это был мирог этой самой чжу-рю-бон… И вот что он рассказал Куй-дону:

Не одну сотню лет уже стоял он на вершине, когда на этой же чжу-рю-бон вздумали поселиться злой, отвратительный Куре и хитрая, бессердечная Кумихе, оба ненавидевшие людей.

Выползши из своей норы, Куре часто обвивался вокруг нагретого солнцем и теплого даже ночью тела Мирога. Пользуясь его теплом Куре, вместо благодарности обдавал его своим зловонным дыханием, всячески оскорблял его, бранил и издевался над возвышенными стремлениями Мирога и его постоянным желанием приносить пользу людям.

Девятихвостая лисица также часто приходила к каменному телу Мирога; она была дружна с Куре, думала одинаково с ним, и еще обиднее оскорбляла неподвижный камень. Мало того, обе эти злые твари пачкали своими выделениями чистую поверхность камня…

Так как они не боялись того, кого считали камнем, хотя мыслящим и чувствующим, но не могущим сдвинуться с места, то часто вслух строили планы и предположения, как бы человеческому роду принести побольше зла и страданий, – потому что они ненавидели людей так, как только могут ненавидеть звериные сердца.

Мирог все слышал, все терпел, но не мог сам лично наказать злобных созданий: это он мог сделать только через посредство доброго, хорошего человека, понапрасну обиженного, и не желавшего за себя мстить…

Долго страдал Мирог, не встречая среди прохожих и проезжих через эти горы подходящего, человека. Но лишь только Куй-дон поднялся на Паль-ньон, как Мирог почувствовал, что это идет именно такой человек, какой ему был нужен. Он пошел навстречу юноше как раз в тот момент, когда Тор-се хотел убить своего господина, и спас Куй-дона.

А незадолго перед тем Куре и Кумихе сговорились принять образ молодых, богатых и образованных людей; Куре должен был жениться на дочери первого министра Кима, чтобы самому сделаться потом первым министром. Тогда, вместе с подвластным ему змеиным родом и помогавшей ему Кумихе, они наделают столько зла всему народу, что никакие старания и усилия хороших правителей не будут в состоянии исправить причиненного ими зла.

Мирог все это знал, но не мог ничего сделать. К счастью, Куй-дон проходил через Паль-ньон как-раз в день день свадьбы дочери Кима; Мирог с Куй-доном в тот-же день поспели в столицу и успели предотвратить злодеяние…

Услыхав все это, Куй-дон стал на колени и поклонился своему бывшему слуге до земли. И в тот-же миг великан исчез и превратился в огромный камень на вершине горы.

Золотой теленок

Было это давно – еще тогда, когда наша страна жила тихо, мирно, спокойно: не хотела она ни сама вмешиваться в чужие дела, ни чужих, заморских людей пускать к себе, чтобы они не мутили народ. Счастливой страной правили тогда короли из династии Ли.

Жил тогда один знатный ямбань, по фамилии Пак. В молодости учился он в Тю-онь¹⁰ и по возвращении на родину, легко мог сделаться министром; но он был не беден, любил сельскую жизнь и не был честолюбив. Поэтому он отказался от предложенной почетной службы и жил в своем поместье, в одном дне пути от столицы. Но король любил его и частенько вызывал к себе для совещаний.

Были у Пака две жены: первая – Чэ, и вторая – Чхье-би. Детей у них не было; Пак только и мечтал о том, чтобы которая-нибудь из жен порадовала его сыном… Настала зима. Однажды Пака вызвали в столицу. Вернувшись, он сообщил домашним, что король посылает его со специальным поручением к китайскому императору, – своему покровителю.

В усадьбе все зашевелились, забегали: шутка-ли, их ямбань едет посланником в Тю-онь!

Жены тоже гордились своим мужем, хоть и жалко им было расставаться с ним: ведь они любили его, – хотя каждая по своему.

За сборами, да за разными справками, прошло не мало дней. Собрался наконец ехать Пак, и пошел в комнату Чхье-би проститься с ней перед отъездом.

– Ну, дорогая жена, обратился к ней муж, – если дела мои пойдут хорошо и мне удастся выполнить поручение короля, то как вы будете встречать меня по возвращении?

– Дорогой мой муженек! Как только я узнаю о вашем близком возвращении, я тотчас оповещу всех наших родных, друзей и знакомых, и еще за целый день до вашего приезда отправлюсь с ними навстречу вам в ближайшую деревню. Там, посреди улицы, мы построим красивые ворота-целую башню, обовьем их зеленью и цветами и сделаем на них приветственную вывеску огромными буквами: – Добро пожаловать, посланник… Мы позовем музыкантов, приготовим обед из самых лучших блюд – словом устроим целый пир, не только для нас, но для целой деревни; расставим все столы и скамьи, которые только найдутся, и пригласим всех окрестных дворян и деревенских старшин; я надену самое лучшее шелковое платье, сяду рядом с вами, и все будут нас чествовать, и меня поздравлять с таким знаменитым мужем, как вы… Так мы будем пировать и веселиться до поздней ночи!

Паку очень понравилось все, что ему говорила Чхье-би.

– Это хорошая жена, – подумал Пак. Затем он пошел проститься с Чэ.

Молодая женщина ничего не говорила; она, ласкаясь, прижималась к мужу и слезы текли у нее из глаз.

– Ну, милая жена, – сказал и ей Пак, – как вы меня встретите, если я хорошо выполню поручение моего государя и весною благополучно вернусь назад?

– Я думаю, что для вас, дорогой муженек, ничего не будет радостнее, если навстречу вам я выйду… с сыном за спиной!¹¹ Как, воскликнул изумленный Пак, – разве вы…?

Молодая женщина, зардевшись, кивнула головой.

Тут только Пак, внимательно посмотрев на жену, увидел то, чего он раньше не замечал и что его жена до поры до времени не хотела ему говорить.

Пак обрадовался чрезвычайно: наконец-то его мечты начинают сбываться! Он забыл тщеславные слова красивой и бойкой Чхье-би, и уезжая, все свое внимание – и нежность отдал скромной Чэ. Это заметила Чхье-би; она и раньше завидовала первой жене, стараясь всегда оттеснить ее на второй план, – а теперь она прямо возненавидела скромную женщину, и решила во что бы то ни стало отомстить, – как будто та была в чем-либо виновата перед ней…

Вскоре после отъезда Пака, у Чэ родился сын – прелестный, здоровый мальчик. Чхье-би возненавидела его еще больше, чем его мать, и решила погубить ребенка. Но молодая мать любила сына больше жизни и никогда не расставалась с ним: куда бы она ни шла, ребенок был у нее привязан на спине большим платком; так она и спала вместе с ним.

Так как Чхье-би, оберегая свою красоту и нежность рук, ничего по хозяйству делать не хотела, то Чэ должна была хлопотать и в доме, и на огородах, и на гумне, и в конюшнях, вникать в каждую хозяйственную мелочь и всем распоряжаться. Конечно, каждый день к вечеру она выбивалась из сил. Однажды, после изнурительного рабочего дня, она особенно сильно устала и крепко заснула. И не чувствовала она, как Чхье-би тихонько подкралась, развязала у ней на груди узел, связывавший четыре угла платка, и бесшумно вышла из комнаты, унося с собою мальчика…

В числе других слуг, в усадьбе были конюх и свинопас – два грубых, мрачных мужика, которых Чхье-би привела с собой, когда выходила замуж за Пака. Они были преданы своей госпоже душой и телом. Их то и позвала Чхье-би в свою комнату.

– Кто ваша госпожа? – спросила она.

– Вы, только вы, наша милостивая госпожа, – ответили, кланяясь, мужики.

– Я вас никогда не заставляла тяжело работать, и часто награждала… И, если вы теперь точно выполните мое приказание, то я награжу вас так, как вы и не ожидаете!

Слуги поклялись беспрекословно выполнить все, что бы Чхье-би им ни приказала.

– Ну хорошо, – помните ваше обещание… Вот, продолжала женщина, передавая им какой-то узел, – возьмите эту тварь, отнесите подальше, бросьте в воду; только смотрите, чтобы никто этого не видел!

Один слуга взял узел, другой топор, и они, пользуясь темнотой, незаметно выбрались из усадьбы и направились к реке. Отойдя подальше вверх по реке, они вырубили топором во льду прорубь, бросили в нее принесенный узел и засунули его под лед… Оба злодея, незамеченные никем, вернулись домой и доложили своей госпоже, что ее поручение выполнено.

– Хорошо, – ответила Чхье-би, – как только вернется господин, – я попрошу его дать вам вольную! Слуги так обрадовались, что едва верили своим ушам: такой великой награды они не ожидали, и стали уверять Чхье-би, что ради нее они готовы жертвовать жизнью.

Когда Чэ проснулась и не нашла ребенка около себя, материнское сердце подсказало ей, что случилось великое несчастье. Она закричала.

На ее крик прибежала Чхье-би:

– Чего вы кричите?

– Ребенок, мой ребенок, – рыдая, могла только сказать несчастная мать.

– Ребенок? А где-же ваш ребенок? Он ведь всегда был с вами. Куда вы его дели?… Куда вы его отнесли? Кому вы отдали мальчика? Очевидно, вы могли отдать его только его настоящему отцу. Вы… негодная, подлая тварь!..

Несчастная женщина, пораженная своим горем, не могла защищаться от нападок и гадких обвинений злой Чхье-би, и в ответ могла только рыдать и плакать. Но затем она выбежала из комнаты и бросилась искать свое сокровище.

Долго, всюду искала она и все слуги пропавшего мальчика, но все было напрасно… Прошло несколько дней. Вдруг конюх, прибежав в усадьбу и, разыскав своего приятеля-свинопаса, сказал ему потихоньку:

– Гляди, что там делается на реке, за поворотом. Я пошел было посмотреть, где бы можно было найти сухого леса на дрова, и глянь-ка, что я увидал!

Он не договорил; прихватив с собой еще третьего приятеля, коровника, они побежали к реке.

Как только люди обогнули мысок, на которым река делала поворот, они увидели на реке какое-то странное, подвижное, темное пятно. Когда они подбежали ближе, то остановились в страхе и изумлении: посреди реки, на льду, столпились всевозможные дикие звери: медведи, волки, олени, косули, рыси, лисицы, барсы, и был даже один тигр… Птицы, не улетевшие на зиму, вились тут-же низко над зверями. И странно: между животными не только не наблюдалось борьбы или вражды, но все они были, по-видимому, объединены каким-то общим делом. Ободренные люди подошли еще ближе и не знали, верить ли им своим глазам: «пропавший» мальчик, их молодой господин, – сидит на льду; огромный филин подостлал под него свое пушистое крыло, а другим прикрыл ребенка, как одеялом. Звери всячески старались выказать свою любовь мальчику и согреть его: один старался его лизнуть, другой – обвить его своим длинным хвостом, третий – прижимал его к своей теплой шерсти…

При подходе людей звери не разбежались: они как будто поняли, что к ним идут не охотники, и не сопротивлялись, когда слуги взяли у них ребенка и направились с ним домой. А несчастная мать сидела в это время, запершись в своей комнате и плакала; и не знала она, что ее ненаглядный пропавший сынок находится так близко от нее. Слуги принесли мальчика прямо к Чхье-би. Когда она увидела его и услыхала о том, что произошло на реке, она сначала испугалась и подумала, не вернуть ли ребенка матери? Но затем подумала:

– Ведь слуги то все равно останутся свидетелями ее покушения и этим будут держать ее самое в своих руках… Нет, уж лучше кончить то, что начато… Но за стенами дома кто-то, очевидно, покровительствует ребенку; лучше уж покончить с ним здесь, в доме!

И она приказала бросить мальчика в свиной хлев, и не ходить к свиньям до тех пор, пока она не прикажет¹².

Дня через два она позвала свинопаса:

– Поди сходи к свиньям, посмотри, что там у них делается, и нужно ли их сегодня кормить?

Конечно, она надеялась, что голодные свиньи съели ребенка или затоптали его в грязь. Слуга пошел в хлев и с изумлением увидел, что свиньи посадили мальчика в пустое сухое корыто; и хоть сами были голодны, но под ребенка подложили капустные листья, чтобы тому было мягче сидеть…

Свинопас побежал и доложил об этом своей госпоже. Чхье-би пришла в ярость:

– А, змееныш, ты все еще жив! Ну, погоди – же ты: если тебя ни зверь, ни вода, ни холод не берет, пусть тебя огонь возьмет!

А на одном из дворов усадьбы стоял большой каме (котел), в котором кипятилось «тройное»¹³ масло для промазки лодок весною. Чхье-би и приказала бросить мальчика в котел.

Слуги… Ах эти слуги, которые служат злым людям! Они делаются злодеями худшими, чем их повелители… Слуги взяли ребенка и бросили его в кипящее масло.

И вдруг, на их глазах, мальчик стал таять, как будто бы весь он был вылеплен из сала. Он таял все больше и больше, до тех пор, пока от него остался только маленький кусочек.

Видя, что этот кусочек больше на тает, слуги взяли его, принесли к Чхье-би и обо всем доложили.

– Бросьте кусочек коровам, – приказала женщина.

Слуги так и сделали: отнесли последний остаток мальчика в коровник и бросили на сено. Одна корова и съела его вместе с сеном…

Слуги вернулись и рассказали Чхье-би все, что видели. Та обрадовалась:

– Ну, наконец-то я отделалась от этого гада!

И дела в усадьбе пошли как будто гладко: всем стала распоряжаться и хозяйничать Чхье-би, а несчастная Чэ сидела безвыходно в своей комнате и могла только плакать, плакать и плакать о своем потерянном счастье.

Господин Пак не даром считался хорошим дипломатом в китайских делах. Он так хорошо повел свои дела при китайском Дворе, что он сам, как будто, ничего не делал, а за него хлопотали сами китайские сановники. Ну, и конечно, все было сделано именно так, как ему и нужно было. Но что-что, а время в Китае не ценится; и не мало его прошло пока, наконец, все дела были покончены. Довольный, в ожидания благоволения короля и заслуженного отдыха дома Пак ехал в Сьоур.

Его надежды не были обмануты: король щедро его наградил и дал ему титул «Тю-онь сык-са», т. е. «китайский посланник». После всех церемоний, хотя и почетных, но очень утомительных, король отпустил, наконец, Пака домой.

Была весна. Кругом все цвело и благоухало; мало найдется стран на свете, в которых весна была бы так прекрасна, как в нашей «Земле Утреннего Спокойствия“. Волнуемый ожиданиями семейных радостей, но не выказывая ничем своих чувств, «посланник“ приближался к своему дому. Вот и последняя деревня…

Да. все было сделано так, как обещала когда то Чхье-би: и почетные ворота, обвитые зеленью, и огромная надпись-,Добро пожаловать, китайский посланник», и степенная толпа мужчин в белых ватных халатах, и у многих из них туго скрученные на макушке волосы были прикрыты узкой тульей прозрачной волосяной шляпы¹⁴ женщины в зеленых, розовых и фиолетовых шароварах и в связанных из тонкой веревки туфлях; и столы, на которых расставлены все кушанья корейского деревенского пира, со множеством конусообразных металлических сосудов, в которых подогревается налитая в них крепкая пахучая сури…

Словом, – все было. Одного только не было, – и сык-са был чем-то озабочен. Наконец, сидя за отдельным столиком, он спросил Чхье-би:

– Отчего я не вижу Чэ?

Лукавая женщина потупила глаза, и как будто защищая свою соперницу, отвечала мужу:

– Не знаю. У нее родился мальчик, и она была такой хорошей матерью, что ни на минуту не расставалась с ним. Ну, а потом…

– Что потом?

– Мальчик вдруг исчез.

– Да ведь она, вы говорите, никогда с ним не расставалась?

– Да, она носила его всегда привязанным за спиною.

– Так как-же он мог пропасть?

– Не гневайтесь на нее, муженек; но я думаю она сама его кому-то отдала… Уж мы искали, искали, но нигде не могли найти!

– Кому-же она могла его отдать?

– Не иначе, как своему… «близкому» человеку!