Go to audiobook
Немного о книге
В эпоху динозавров, ну может чуточку позже, но уж точно до изобретения интернета и смартфонов, «диким», «пещерным» людям ничего не оставалось, как общаться вживую. Можете себе такое представить? Три поколения под одной крышей: дедушки, бабушки, отцы, матери и дети собирались вечером и разговаривали. Старшее поколение рассказывало о войне, о том, как они жили в деревне, какие были случаи, истории, оказии и мистификации. Потом добавлялось среднее поколение, вплетая уже собственный опыт, свои истории и приключения. Дети слушали, открыв рот. И после уже, в самом конце, вся эта малышня, перебивая друг друга, наперебой рассказывали, что и у них, вот буквально вчера, в школе, случилось нечто удивительное, странное или смешное. Им хотелось своего опыта, им хотелось быть также в центре внимания, чтобы остальные так же слушали их, открывали рот и ахали-охали, сопереживая, сочувствуя или наоборот хохоча, смотря, что за история.
Никто из старших не выбирал «контент», рассказывали всё, как есть: и смешное, и грустное. И дети, подобно губке, впитывали весь этот опыт, эти истории, саму жизнь. А в жизни, как известно, бывает всякое. Дети растут и спрятать от них правду невозможно. Они так и так познакомятся с жизнью во всех ее проявлениях. Вот и готовили их такими вот рассказами, где-то упреждая, где-то направляя. Одной из таких внимательных слушательниц была и я. А теперь вообразите себе силу этих рассказов, власть над разумом и чувствами ребенка, если даже спустя тридцать лет он помнит всё, что ему рассказывали. Всё, до мельчайших подробностей. Такова сила слова. Такова сила правды. Ни одну сказку я не помню так подробно. А вот эти истории врезались мне в память навсегда. Построение книги довольно интересно. Главные герои, с диалога которых начинается каждая отдельная история – это некий домашний дух, хранитель дома Бабайка и собственно его новая хозяйка. Они общаются несмотря на то, что он бесплотный и вредный, а она – еще юная и неопытная ведьмочка. Их встреча не случайна, но пока они об этом не знают. Просто живут, просто Бабайка рассказывает свои истории, потому что они часть его жизни, той, настоящей. Он все еще хочет чувствовать себя живым и нужным. Бабайка – вымышленный персонаж, а вот его хозяйка вполне себе реальна. Как и все истории в книге. Хотите верьте, хотите нет.
Кто такой Бабайка
«…Иногда самая невероятная история может оказаться правдой, а самая правдивая – отменной ложью. Верь или не верь. Дело только в твоем выборе…» Бабайка
– Давайте знакомиться, меня зовут Даша, мне 25 лет, и я тут новенькая, – мысленно сказала я про себя, в ответ на строгие взгляды местных скамейковладелиц. Взгляды были суровые, оценивающие и любопытные. Я действительно была здесь новенькой, только два месяца как заехала в старый дом на этой улице. И теперь потихоньку обживалась. Дом требовал ремонта, хотя бы косметического, но был уже ноябрь. Клеить нельзя из-за отопления, но и без этого. Помыть, почистить, а и вообще организовать, хоть какой-то уют. Уют мне помогал организовывать кот. Так помогал, что устал бедненький. Пакеты растащил, бумагу туалетную размотал, и вон спит бедолажный, язык высунув. Вяло ругнувшись, я стала разбирать покупки, достала краску и кисточки, валик, открыла одну банку, посмотреть…Точно недолив. Вот жуки! И тут совершенно отчетливо кто-то чихнул.
– Ну выходи, чего уж…
Полтергейст объявился давно, точнее с момента, как я заселилась. То вещи падали, то двери открывались… А тут еще и чих этот. Помимо имени и возраста я забыла вам сказать, что являюсь самой настоящей ведьмой. Да-да. Слабенькой, конечно, но ведьмой. Могу предсказать погоду или считать самую общую информацию. Например, сколько у человека детей, в браке ли, да и так по мелочи. Или вот общаться с душами. Эта душа, вышедшая на мое приглашение, была странной. Не просто слепок личности, а скорее нечто слегка переродившееся. На домового похож, но не домовой. Выше. Сантиметров сто в росте, усы, борода до пояса, нос картошкой в каких-то мелких бородавках, а еще зуб. Золотой. Шпана, одним словом, а не домовой.
– Ну и кто ты? Очевидно, он думал, что я как все прочие испугаюсь визжать начну. Не тут-то было. Руки в боки. Стою. Смотрю. И он. Оно… Смотрит. Потом перевел взгляд на сумки.
– Вернулась? Опять сосиски в сумке? И как ты эту химию ешь? Нет бы мяса свежего. Вон у тебя в подвале мыши.
– Ну вот бы их и ловил.
– Кота своего придурочного поучи! Два часа гонялся за мной, бумагу растормошил, пакеты порвал, сволочь.
Спорить с духом не хотелось, а хотелось побыстрее разобрать сумки, чайку сделать и ножки на диван у телевизора.
Но я уже поняла, что вечер у меня сегодня будет непростой. Так состоялось наше знакомство с Бабайкой.
То, что дом мне достался с сюрпризом это я поняла в первую же ночь. Сразу же, как переехала. Домик был старый, кривой. С покосившимися ставнями и допотопными геранями на окне. Но мне нравилось. Работы я не боялась, а жить в своем доме хотелось всегда, чтоб садик, цветы под окошками, соловьи в мае, дождь по крыше. Романтика.
Кто ж знал, что предыдущая хозяйка дома была не просто бабушкой. А Бабушкой. Той, к которой ездили выводить прыщи, и возвращать блудных мужей в семьи. Бабушка умерла давно. А дом все стоял. Потому что все местные знали, да весь город знал и не брал дом даже по низкой цене. А тут я. Приезжая. Молодая. Глупая. Риэлтор чуть ли не ноги мне целовал, когда я сказала "да" на этот домишко.
Ну а потом началось, как в дешевом фильме ужасов. Ночные стуки дверей, шаги по чердаку, внезапные отключения света, но тут спасибо энергокомпании. В общем, все как положено. Будь я потрусливее, бежала бы без оглядки. Да вот так получилось, что я тоже не из обычных людей.. Бабайка оказался жутко занудным типом. Учить любил страсть. Видела я его редко, а вот слышала постоянно. В основном он хотел еды, то есть эмоций. И нудел по поводу того, как раньше было хорошо, а сегодня плохо. Любил травить байки из своей бурной живой жизни. Как я поняла из разговора, последний раз он умер в 90-е, был в банде, убили на разборках. В общем то обычная история для тех лет. Кстати, об историях, у Бабайки их огромное число. И где-то то вроде страшные, а где-то со смеху помрёшь. И ему хорошо, сыт и мне не так одиноко.
Вот некоторые из этих историй. Бабайка зуб давал, что все реальные. Зуб не взяла, истории записала…
Дрессура
«…а если туп как дерево, родишься баобабом и будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь…» Или о том, что с кармой не шутят.
– Бабайка, а расскажи историю?
– Чего?
– Ну, историю…
– Какую еще историю?
– Или байку. Чтоб смешно.
– Зачем тебе?
Бабайка частично высунулся из-за печки, где он последние полчаса развлекал себя тем, что дергал кота за хвост. Кот периодически орал, но категорически отказывался просыпаться. За окнами барабанил дождь. Настроение и у меня и у него было паршивое. Поздняя осень. Она радости никому не добавляет, а тут еще меня не взяли на очередную работу. Сказали, что перезвонят, только год не уточнили. Деньги закончились и срочно надо было искать себе место. Но место меня не искало… И потому хотелось хоть чем-то себя утешить. Тем более, что и дух, я чувствовала заинтересовался, задумался.
– Байку? – он почесал бородавочный нос, – а пожалуй, что и можно. Я налила себе чая и приготовилась слушать.
Вера Павловна давно называла себя Верой Павловной. Времена, когда она была стройной смешливой студенткой Верочкой с веснушками на задорно вздернутом носике, давно канули в небытие, как и волосы, длинные густые, такого модного светлого оттенка.
– Блондинкой была, – Вздыхала Вера Павловна, проводя щеткой по коротким темно-красным волосам, безнадежно испорченных «химией».
Теперь Вера Павловна, хоть и рассталась с молодостью, но зато приобрела кое-что другое. Солидность, статус. Зам директора по ахч крупного металлолитейного завода, это вам не какая-то секретарша. Это Должность. Именно так. С большой буквы. Ибо имела она доступ ко всем материальным запасам того самого завода, доступ к складам его, кладовкам и кладовочкам, к материалам и спецовке, которая списывалась не вовремя, не по нормам и выдавалась ею так редко и скупо, и с таким выражением лица, словно это был последний кусок хлеба в блокадном Ленинграде. А заодно умела она обстряпать всё так, что деньги, направленные руководством, которое в данным момент находилось на пмж за границей, направлялись куда-угодно, только не на покупку собственно спецовки, и уж тем более не на ремонт ветшающих год от года цехов и бытовок.
Рабочие, конечно, возмущались. Но начальство оно вон, где, а Вера Павловна она туточки, рядом. А с бухгалтерией и административно-хозяйственной частью дружить надо. Это всем известно.
Так Вера Павловна и сказала Степанычу, который уже в пятый раз приходил просить ватники и телогрейку, дескать носить нечего. А за свои брать, это никаких денег не хватит. Вера Павловна поджала губы, давая понять, что и сегодня у него ничего не выгорит.
И главное, права она, по закону то. По закону, он должен вначале старое сдать, подписать акт о списании изношенной спецовки, а уже потом подать заявление на получение новой.
– Ну нет у меня старой, Пална! Ты же знаешь, – разводил руками незадачливый мужичок, – нету! О том месяце, помнишь цех загорелся, так я в ней и тушил, а после от нее все, что осталось, пол рукава и штаны в дырках. Там нести нечего. У меня ж ползавода в свидетелях. У меня ж… – тут Степаныч не выдержал, сунул здоровенный кукиш под нос вредной бабе, – Во! Мозоли трудовые и ожог. Второй, промежду прочим, степени.
Кукиш ему в деле не помог, а наоборот только ухудшил ситуацию. Нежное женское создание к кукишам было не приучено и потому совершенно по-медвежьи рявкнуло:
– Сказано тебе. Без списания старой, новую не дам! Всё!
Окошечко ахч захлопнулось, чуть не стукнув Степаныча по носу.
– Вот же вредная баба! С чувством высказался мужик и пошел в цех, искать утешение в припрятанной за верстаком бутылке.
«Вредная баба» сердито загремела ключами и тоже стала собираться домой. Спецовка у нее была, именно что в прошедшем времени, и она благополучно сплавила ее на сторону. Через брата мужа, пятые-десятые руки, получив наличными аж целых 50 рублей. По тем временам сумма хорошая. Рижскую стенку можно купить. Не за одну спецовку, а за десять, но можно. Она уже и договорилась и очередь подошла, а деньги они вот только сейчас появились и приятно хрустели в кармане. А тут этот…Со своей формой. Совесть вяло трепыхнулась где-то на уровне необъятной Вериной груди, но быстро замолчала.
– Не мы такие, жизнь такая! – поджав губы, сообщила сама себе Вера и пошла на остановку. Вообще-то, когда в кармане такая сумма, надо бы вызвать такси. И муж тоже говорил утром, но таксисты нынче тоже люди ненадёжные, неизвестно куда завезут, да и денег жалко. Дерут не по-божески, пятерку, а то и семь рублей. А тут ехать три остановки всего.
Автобуса не было. И полчаса, и час. Вероятно, сломался, или забастовка. Во времена нынешние забастовки были частыми, бастовал то завод, то другой, то таксисты, то коммунальщики.
– Безобразие! – сказала Вера Павловна сухенькой старушке на остановке.
– Безобразие, – откликнулась та, и закачалась взад-вперед, всем своим тщедушным тельцем подтверждая, вот, мол, какое безобразие.
Нетрезвый мужичок икнул и присоединился:
– А йа об чем говорю. Водка по рублю двадцать, это што, это же ж? Ррррразворрровали, прррропили… На этом слове он икнул и начал заваливаться на старушку.
Вера Павловна махнула на них рукой и пошла пешком. Дама она была солидная, весом давно уже за сотню, плюс сапоги. Сапоги хорошие, кожаные, шитые на заказ, но вот беда, на каблуке. Каблук сантиметров пять, не больше, но по зимнему скользкому времени и это много.
Дорога шла вдоль жилых кварталов, но квартиру Вере Павловне дали не так давно, в новом ра йоне, а располагался он за небольшим парком. То есть планировалось, что это будет парк с аллеями и беговыми дорожками, но, как всегда, планы и реальность сильно отличались друг от друга. Деньги на парк тоже осели видимо у кого-то в кармане и потому сейчас это был просто пустырь, где тут и там, укором всеобщему разгильдяйству и коррупции, торчали ржавые остовы детских качелей и турников. Иногда здесь тусили подростки. Поэтому вместо роз здесь валялись «розочки» да хрустели под ногами осколки стекла.
Вера Павловна ускорилась. «Парк» хотелось пройти побыстрее, но вот сапоги…Да еще сумка. Как всегда, не удержалась и набрала в заводской столовой котлет и булочек. Ей, как директору по ахч, давали с такой скидкой, что можно смело сказать – даром. Сумка тянула вниз, сапоги разъезжались в стороны, хотелось писать и тут:
– А ну сидеть, сссс…ка!
Вера Павловна села. Послушно и честно, прямо, где стояла, в сугроб. Плавно опустила сумки и схватилась за сердце. Потом вспомнила, что сердце слева и переложила руку. И главное то, темно и никого не видно.
– Ну всё, – пронеслось в голове, – это бандиты, сейчас и деньги отнимут и честь. Деньги было особенно жалко. Между тем невидимый голос продолжил:
– Совсем от рук отбилась! Бессовестная. Сейчас я тебя!
Вера Павловна в слезах закивала головой, готовая каяться в чем-угодно. Отбилась, отбилась, так и есть. Ой, да не уж-то узнали про ее махинации с бухгалтерией, да не уж то про счет представительский, который они с главной бухгалтершей честно попилили поровну. А ведь денежек там было поболее. На пять стенок хватит. Так ведь ненужные они, эти денежки, лежат годами на случай, если вдруг да нагрянет, делегация из Китая, или еще откуда. Делегаций не предвиделось, а сыну надо было поступать, да так, что б потом в армию не идти. Словом, грехи за ней водились.
– Ну?! – рявкнул голос, – чего расселась? Ползи теперь. Быстро! Вера поползла, давясь слезами и соплями, поползла. Где-то там остались сумки, а в сумках пирожки с печенью и котлеты. Но жизнь-то дороже. Только об этом женщина сейчас и думала, только об этом.
Всё. Всё. Если выживу, никогда больше, вот те крест, всё по чести будет. Только бы помог кто, заступа бы какая…
Но тропинка, как на зло, была абсолютно пуста. Вечер выдался холодный, морозный. Даже оторвы-подростки не спешили сюда на ежевечерние посиделки. А голос был тут, рядом. Невидимый бандит следил за Верой так, что она боялась и голову то поднять, не то, что рассмотреть его.
– Влево, – командовал он, – теперь вправо. Вера ползла, команды сменяли друг друга. Голос требовал то лечь, то встать, сидеть, ползти. Женщина измучилась совершенно. Руки одеревенели даже в перчатках, один каблук отвалился. Слезы замерзали на щеках и ресницах, пальто расстегнулось и волочилось по земле сломанными крылами.
Наконец лесок поредел и показался Верин дом. И балкон. На балконе курил супруг.
– Васенька! – она бросилась бежать без оглядки. Преследователь молчал уже минут пять. Только на пороге подъезда рискнула оглянуться. Но за ней никого не было. Там, где-то вдалеке, неспешно прошли две тени. Мужик нес поводок, собака тащила палку. В квартире Вера Павловна накинулась на мужа, как гарпия:
– Пень волосатый! Встретить не мог?! Такого страху натерпелась, чуть сердце не разорвалось. Сумки бросила.
– А что случилось? Муж меланхолично отхлебнул чай.
– Маньяк напал!
О маньяках в то время говорили мало, по телевизору так и вообще ничего, но информация просачивалась, из уст в уста, от одного дома к другому передавали страшные рассказы про скопинского маньяка, «мозгаз» и Чикатило.
Муж заволновался:
– Да Бог с ними с сумками, Верочка. Сама то как? Жива? Не успел он тебя?
– Да лучше б успел, честное слово, – разозленная жена буквально сочилась ядом, – ты-то в кровати храпеть и горазд.
Муж смутился… Вера тем временем охлопала карманы. Деньги она положила во внутренний карман пальто, справедливо опасаясь класть добычу в сумочку. Теперь там было пусто. Она на всякий случай проверила и внешние, и боковой на молнии, и дамскую, но это было скорее самоуспокоение, деньги остались в парке.
Степаныч выгулял собаку и, немного успокоившись, пошёл домой. А всё из-за этой спецовки. Расстроился. Зарплату давали плохо, могли на два-три месяца задержать, но это еще ничего. У других-то, говорят, хуже. Деньги кончались быстро, отложить удавалось только на коммуналку. А тут еще спецовку за свой счёт. Обидно же.
– Вот вредная баба! – пробормотал он в адрес всё той же Веры Павловны, – Найда, ко мне!
Собака не спешила. Она стояла и сосредоточенно нюхала что-то на земле. Что-то оказалось пачкой денег. Ровнёхонько пять новеньких соток, свернутых пополам.
– Вот это да! – Степаныч покрутил находку в руках и спрятал в карман. Улыбнулся:
– Всё-таки есть Бог на свете! Всё-таки есть!
P.S – А знаешь, какая мораль у этой истории?
– Какая? Карма тебя найдет?
– Нет. У страха глаза велики.
Гробокопатели
О вреде алкоголя или о том, что не всегда черное это черное, а белое это белое, ну или наоборот.
– Васька, а ну иди сюда, мерзавец! Убью! Не сомневайся! Нашкодивший кот благоразумно где-то затаился. На столе красовалась надгрызенная с двух сторон колбаса.
– Вот на минуту же отвернулась!
– Не ври! На полчаса свалила в этот свой интернет. Бабайка был тут как тут. Не то что бы он жалел кота, прост,о как обычно, был в любой бочке затычкой.
– А кота понять можно. Кормишь его какой-то дрянью, вот он и кусочничает.
– Почему дрянью то? Элитный корм.
– Это он для тебя элитный, а кот жрёт и морщится, жрёт и морщится, три раза в день.
– Да уж, бедняжечка.
Колбаса была обрезана и заморожена, до лучших времен, подозреваю что до последних, посуда вымыта. Кот потихоньку выползал из-под дивана. Сначала задница, потом спина… Вечер обещал быть томным.
– Кстати, о Васе, есть у меня одна история, там как раз твой тезка отличился. Рассказать? Кот утвердительно мявкнул.
Вася пил уже давно. Так давно, что не помнил ни имени своего, ни фамилии. А только то, что завод его, где Вася трудился электромонтёром последние 5 лет, приказал долго жить.
– Закрыли заводец то. Сссс…
Вася обратился к неизвестно кому. Дома он был один, не считая кота. Тезка промежду прочим. Но Василий, который кот, был сейчас занят: вылизывал себе хвост и на Васю, который человек, внимания не обращал.
– Ууууу, ты… – Вася протянул к коту растопыренную пятерняшку, покрутил ею у морды флегматичного кота, и безвольно уронил ее обратно на стол. Вздохнул.
По правде говоря этого и следовало ожидать. В 90-е много чего закрывалось, но и открывалось тоже. Кооперативы, к примеру. Фирмы-однодневки. Жена пилила, дескать сосед то вон в кооперативе трудится. Машину купил, жене шубу… а ты?
А Вася, он не такой. Он не барыга. У него может воспитание. Честного трудяги.
– Рррразворовали, сволочи. Продали. Завод то., – говорил он стакану и бутылке, единственной своей компании на этот вечер. Стакан согласно молчал. Бутылка сочувственно побулькивала.
– Твари, ссссуки
Василий плакал, грозил кулаком то неведомым капиталистам, то конкретно Виталию Семенычу Остапчуку, последнему директору ОАО "Жилдормормаш" Остапчук оказался ушлым типом, уверенно объявил завод банкротом и избавил себя от необходимости ходить на скучную работу, а рабочих надеяться на выплату зарплаты, которую они ждали последних полгода. Остапчука ждал особняк в Карловых Варах и Леночка. Бывшая секретарша. А теперь уже Елена Павловна, его молодая жена и блондинка с третьим прекрасным размером груди.
– Взять бы вас, да и как в 17 – м году, всех, всех под статью, к стенке!
С этой блаженной мыслью Вася окончательно отключился, для тепла свернувшись клубочком, как бродячий кот около печки.
Два часа спустя жена вернулась с работы и обнаружила бездыханного Васю на полу в позе эмбриона. Что, по ее мнению, было, признаком кончины. Про эмбрион она точно знала, ибо служила в местном роддоме – санитаркой. На всякий случай она оттянула веко, заглянула Васе в рот, поднесла зеркальце. Ничего. Заголосила, заплакала, как водится, но в душе своей испытывая больше радости, чем горя. Все-таки он крови выпил из нее предостаточно. Да и… А ладно. Давно уж собиралась уйти к соседу. Тот пусть и не кооперативщик, но обувь шьет на дому. Тоже достаток хороший. Теперь можно и совестью не мучиться.
Спешно крикнула баб с округи и стали готовить похороны.
– Гля у мужика кольцо то какое. Золото поди?
Могильщик Петрович ткнул напарника в бок, и тот поморщился. Петрович разил таким амбре, что хотелось выть даже кладбищенской собаке, твари живучей и неприхотливой, не то, что ему, в прошлом академику НИИ "Экологии сельского хозяйства". В НИИ платили мало, а могильщикам много. Народец мёр, чего уж тут. Надо прибираться. Тоже экология, если подумать. И прибыток какой никакой: с того колечко, с дам сережки, или вот кресты нательные. Родственники то брезгливые, а они с Петровичем нет. У Петровича вино, а у Алексея карты, а карточные долги – святое дело. Не отдашь, так тебя на твоем кладбище и закопают. Ага. Были и такие случаи. Сам хоронил.
А кольцо хоть и широкое, но…
– Да ну… Какое же золото? Золото жена бы сняла. Жалко.
– Да не, точно. Цацка. А не сняла, палец у него вон распух, а рубить не стала. Бабы они дюже впечатлительные.
– Ну а мы нет.
– Точно.
Могильщики захохотали и стали забрасывать гроб. Споро, но не особо тщательно. Им же откапывать. Ночью.
Очнулся Вася, когда уже стемнело или не стемнело, а что? А х.. его знает. Поднялся и тут же боднулся головой обо что-то.
– Зинка, сссс, ты чего кровать передвинула, а?
Зина не отвечала. Впрочем, и кровать оказалась не кроватью, а узким закрытым ящиком.
– Гроб! – осенило Василия, – Господи, я что же умер?! Вот б.... А где же я? Это что же ад, рай? Или ни то ни другое? Да я же живой! Живой я! Вон как пятка болит. Стукнулся, вчера, когда с кровати падал. И голова тоже, и во рту словно кошки нагадили… Живой. Слав те, господи, живой!
Василий перекрестился. Истово, но неправильно. Справа налево. Ой! И рукой левой. А ею нельзя, она от дьявола. В вере Вася был не силен. Бабка водила пару раз по малости лет, в храм местный. Но малец Вася мало что помнил, кроме противного запаха ладана, и что нельзя смеяться. Он и не смеялся. Ревел. Особенно когда увидел толстого дядьку в черном платье. Тут он не сдержался:
– Ба… ляпнул он, – чё же он так вырядился как тётка на сносях. А с бородой еще. А ба?
Бабка покраснела и, спешно перекрестясь, схватила внука и потащила прочь.
Больше в церковь он не ходил и молитв не знал никаких. А сейчас бы вот пригодились.
– Гггосподи, да как же там. Иже, еже си, не проси, или еже си на, где же, это а, да, на небесах, на небеси….
– А все Зинка, сссс. Из-за неё все. Резко переключился перепуганный мужик.
Все зло от баб. Если б не женился, нытье ее не слушал, пошел бы в художники, благо учился, а не монтером был. Был бы сейчас при деле, самовары может расписывал. Денег заколачивал.
Интересно, а памятник какой поставили?
Зинка денег много не даст. Крест, и то и слава богу. Ой да какой сейчас памятник, могила то свежая, это после года надо. Когда осядет. Когда тятьку то хоронили, так делали. Ой, вот глупости в голову лезут. Я же живой. Живой еще. Но ненадолго. Вася всхлипнул. Было жаль и себя и загубленной своей жизни. И то, что жил, а вроде и нет. В пьянках, скандалах с женой, талант, вот пропил. А рисовал то как, мамка радовалась. Теперь все… И времени нет и жизни. Васька задышал чаще, слезы лились градом. Жить хотелось по страшному, но воздуха становилось все меньше. Вот если бы второй шанс… Но кто ж его даст?
В горле пересохло, сознание включались и отключалось. Мерещились черти и ангелы, какие-то тени и голоса.
– Ну че, вскрывать? – сказал тонкий интеллигентный, наверняка, ангельский голос.
Более грубый, черта, наверное, ответил.
– Ага. Топор то где?
Послышалась какая-то возня, потом удары по крышке и сквозь щель наконец хлынул поток свежего ночного воздуха. Вася с наслаждением вдохнул.
Наконец крышка отвалилась в сторону и над ним склонились две пропитушные морды.
– Родненькие мои! – вскричал Василий, протягивая руки к своим спасителям.
«Родненькие» заорали так, что все окрестные собаки залаяли и завыли разом.
– Да погодите вы. Да я живой! Вася бросился, вслед улепётывавшим спасителям, но их было уже не догнать.
Махнул рукой. Небо было темным, горели звезды, одна, две, три, много в общем, ночной ветерок колыхал могильные осины. Злой и тощий комар накинулся на Васину шею с упоением изголодавшегося вампира. Есть ему тут было некого, а тут реальный живой, сочный мужик. В иное время Вася без пиетета прихлопнул бы наглую тварь. Но не сегодня. Сегодня он аккуратно снял насекомое и нежно подул ему в мордочку. Обалделого комара снесло прочь. Нетрезво покачиваясь на помятых крыльях и икая на поворотах, незадачливый, кровопийца поспешил убраться прочь. Странный какой-то, мужик. Ну его. Тем более в кустах за памятником какому-то Пахану, маячили две жирные, обтянутые брюками задницы.
– Хорошо то как! Господи! Жить то, как хочется!
Но сначала…
– Зинаида налила себе стопочку и присела у стола. Поминок она не делала. Вынесла алкашам во двор две бутылки, закусь и все. А вот соседа пригласила. Помочь, туда-сюда, утешить. Туда-сюда затянулось до полпервого ночи. Изрядно пьяные, они вспоминали усопшего, а заодно строили планы на совместное будущее. Вдруг в окно постучали.
– Кого еще? – недовольно буркнула Зина и отдернула шторку.
За окном стоял Вася. Белый саван охватывал худое тело его, благословенный чистый лик светился умиротворением и обидой.
– Что, Зинаида? Празднуешь? С полюбовником? У мужа ноги еще не остыли, а ты?
Зинаида минуту молчала, только глупо лупала глазами, зато потом заорала и грохнулась на пол, некрасиво, задрав полные ноги на лавку. Сосед глянул в окно и тоже заорал. В обморок не упал, но бросился вон. Подтягивая штаны и беспрестанно крестясь.
А Вася исправился. С Зинкой развёлся, конечно, кольцо отдал своим спасителем, когда те оклемались чуток. Доктор сказал, кома была алкогольная, но выкарабкался. Не иначе действительно милостью божьей. С тех пор не пьет. Работает в местном театре сторожем. Иногда рисует декорации. Много не платят. Но это и не важно. Главное, чтобы дело… По душе было.
P.S – А у этой истории есть мораль?
– Естественно, – Бабайка сплюнул через дырку в зубах.
– И какая? Пить пей, но меру разумей?
– Не-а.
– Нужно тщательней подходить к выбору супруги?
– Да ну…
– А какая же?
– Верить надо.
– Кому? Людям?
– Себе. И если что-то решил, задумал, делай, вот прям сразу. Не потом и не опосля. Опосля «добренькие» советчики тебя отговорят или ты сам себя накрутишь, а мечты так и останутся мечтами.
Мухоморы
«…– А и берут у тебя, тётка, мухоморы то? Ой берут, милок, ишо как берут, кто тёще, а кто начальничку». О пользе мухоморов в частности, и «тихой» охоты вообще.
– Дом у тебя какой-то не такой….
– В смысле? Я мигом насупилась.
Ведь только что закончила делать ремонт и при этом слове еще продолжала вздрагивать и оглядываться, а тут этот, со своей критикой…
– Ну, слишком уж современный, не соответствует почетному званию ведьминского дома.
Я облегченно выдохнула…
– А… Ты про это. Обычный современный ремонт.
– А где же котлы колдовские, травы бесовские, пауки по углам, кот…
– Кот как раз у меня имеется. Васька тут же вскочил на стул и громким «мау» подтвердил свое присутствие. Причем, как ни смешно, он у меня сам завелся. Едва только я купила этот дом, как на дороге мне совершенно случайно попался тощий облезлый котёнок. Он жалобно мяукал и просился на ручки. Пришлось взять. И на ручки и вообще.
– Мухоморы еще… Мне стало смешно.
– Ну да и мухоморы непременно. Для антуражу. Как ты будешь клиентов окучивать, без антуражу.
– Бабайка, ты мыслишь стереотипно. Современные ведьмы не сидят по болотам, они сидят в хороших офисах, с интернетом и телефоном. Ведут блог и принимают людей по видеосвязи, а это все просто пережиток прошлого.
– Не скажи…
Матрёна, ты новость то слышала?
– Ась?
– Я говорю новость у меня есть, курица ты старая! Подь сюды.
Степановна наклонилась к подруге и зашептала на ухо.
– У тебя сердце то болит?
– Ой, болить. Ой так болить, так заходится, то колет, то режет, а то вообще будто останавливается. Двух шагов пройти не могу. Вчерась за автобусом бежала, так что ты думаешь, не догнала. Это когда ж такое было то?
– Ну всё. Теперь всё.
– Что всё?
Старушка побледнела, представляя это «всё» гробиком с плюшевой отделкой, красненькой, крест медный, и лицо свое на фото в овале, в платьице том красненьком, горохами. Там она такая благолепная, аж жуть. А после, это уж как водиться, поминки: кутья и кисель малиновый. Аж облизнулась, до того реалистично представила. Вот встает её подруга, делает скорбное лицо, слезки утирает, речь говорит, дескать была она Матрёна исключительно хорошей женщиной, и церковку ходила, и голубей на помойке прикармливала, а уж капуста у неё какая была, розаны, а не капуста. И пахла так же, в смысле капуста пахла, не Матрёна. А главное то, сама то причитает, но и глазами зырк-зырк, чайник присмотрела себе большой с росписью, старое Дулёво, и ложечки чайные с позолотой, мужнин ещё подарок. Вот ведь тварюга! Так и есть тварюга, а не подруга. И зять вон сидит, ухмыляется, видать уже баян под столом держит, а то и два. Он дооооооолго ждал. Дождался…И от этих злых мыслей Матрена будто очнулась, и увидела, что жива-живёхонька, сидит у себя на кухне, и подруга, та, что тварюга, на месте, и чайничек. Словом, всё хорошо.
– Ты чего лепенишь!? – набросилась она на Степановну, я ж живая, живая ищщо!
– Вот тетеря глухая, а я тебе про что толкую?
– Про что?
– Здоровее всех здоровых будешь, ибо средство нашли. Тайное! От сердца, и вообще от всех болячек. Им, говорят, на самом верху лечатся. Там!
Для наглядности Степановна так высоко подняла руку с оттопыренным указательным пальцем, что чуть было потолок не проткнула. Мол вишь, как высоко то. Палец тут же облюбовала муха. Села и стала потирать лапки:
– Ссссскорее бы ужжжжже ужжжжжин бы, ссссскоре бы ужжжжжже ужжжжин бы…
Марья Ивановна муху прихлопнула без пиетета, и обмахиваясь газетой, поторопила:
– Ну давай уже, выкладывай, что там у тебя.
– Ну так вот. Слушай, – бабульки склонились над столом как два партизанки, – ко мне вчерась племянница приезжала, а у ней муж. Мужик так себе, пузатый да плешивый, но не абы кто, а профессор в НИИ технологий и каких-то там иных ваций. Что за вации не знаю, но ему там одна баба сказала, что у её тетки материна сестра мужа мухоморами лечится. Ясно тебе? Му-хо-мо-ра-ми. Это ж не абы кто сказал. Это ж в НИИ. Там врать то, как в телеке, поди не будут…