Read the book: «Планета Навои. Сборник рассказов»

По Толстого улице жили все ребята:

Коста Аркин, Витька Жебу, Шмель возле «Фархада»,

Сеня Болос и Шалимов, и Андрей Фарносик.

Набежала вдруг слеза, юность не воротишь.

Помнишь, Коста, на Днепре, строили канал мы,

Как везли на скрепере три куба в отвалы?

Был тогда еще Союз, нерушим и прочен,

А теперь РСФСР разодрали в клочья.

Помнишь, Жебу, как цвели той весной тюльпаны,

Как по парку мы брели в гости к милой Тане?

Как потом ты грустно пел о любви жестокой —

Сделал мертвую петлю летчик одинокий…

Помнишь, Шмель, как подарил я тебе гитару?

Правда, только лишь на день, чтоб было не повадно!

Но за ночь ты изучил три «блатных аккорда»,

Тут же шлягер сочинил в стиле боса-нова.

Помнишь, Сеня, восьмой класс, важное открытие?

Глазок в форточке потряс в женском общежитие.

Как шептал, глядя на баб в мыльной пене в душе:

«В платьях девки хороши, а без платьев лучше!»

По Толстого улице назначал свидание,

Под часами в скверике, в стыке Театральной.

Всех я помню, всех люблю, весь наш «Б» десятый.

Только нет той улицы, всё прошло, ребята.

По Толстого улице жили мы когда-то,

Вы простите, если я позабыл кого-то.

Всех я помню, всех люблю, весь наш «Б» десятый.

Только нет той улицы, всё прошло, ребята.

Гитара Пирата

1

Черный асфальт, омытый весенним дождем, блестел весело и празднично, словно новый пиджак жениха перед свадьбой. По краям тротуаров цвели акации. Воздух, еще не знойный, свежий, был наполнен ароматом цветущей джиды и мечтами южного городка – "оазиса в пустыне", как о нем писали в "Индустриальном Навои" и других коммунистических газетах.

Рапай, легко шурша "греческими" сандалиями по умытому асфальту, спешил на встречу с Пиратом – грозой навоийских дворов. Теплый ветерок ласково трепал его непокорный с рыжеватым отливом вихорь. Парнишка быстро перебежал через Театральную улицу и углубился в тенистые аллеи городской танцплощадки, огороженной грязно-желтыми железными прутьями и поэтому прозванной в народе "клеткой". А отсюда было рукой подать до летнего кинотеатра "Темп". Оставалось лишь рысцой пронестись вдоль центрального стадиона "Согдиана", где Рапаю неделю назад удалось взять автограф у знаменитых мастеров советского футбола Стрельцова и Хусаинова. Шел товарищеский матч между Сборной ветеранов Советского Союза и «Зарафшаном», местной командой второго дивизиона. Для маленького провинциального городишка это было ярким событием.

И вот за зеленными насаждениями показалась кровля вечернего кинотеатра. Сердце Рапая радостно забилось! Гитара, у него будет настоящая гитара! Весь 8"Б" об этом мечтает, да что там класс, вся школа – ни у кого нет, а у него есть. Будет. Уже совсем скоро. Вот добежит до "Темпа", рассчитается с Пиратом…

Но Пирата возле фонтана, где должна была состояться встреча, не оказалось. Рапай для верности обошел вокруг небольшого бассейна с фонтаном, хотя и так было видно, что в этот полуденный час здесь ни души, – в летнем кинотеатре фильмы крутили под открытым небом с наступлением темноты.

Было безлюдно и тихо. Проскрипел не смазанными педалями подростковый велосипед «Орленок». На нем восседала девчушка в белой блузке с алым галстуком, она смешно, как кузнечик, высоко задирала голые худые коленки. Два совсем еще сопливых шкета понуро брели вдоль синего забора стадиона в сторону другого, уже большого, настоящего бассейна «Дельфин». Здесь прошлым летом тренировалась сборная СССР по плаванию. Кстати, младшая сестренка Сени, одноклассника Рапая, попала в школу Олимпийского резерва. А другой его одноклассник, Виктор Жебу, показал норматив первого взрослого разряда.

Рапай окунул руку в прохладу бурлящего фонтана, а потом засунул в него и свое разгоряченное от спешной ходьбы лицо. В этом крошечном, но довольно глубоком бассейне – метра полтора, Рапай, еще совсем мальцом, научился плавать. Рапай обтер руки о свои синие потертые шорты, нащупал в кармане деньги – все было на месте…

За гитару просили 7 рублей 50 копеек. Столько же она стоила и в магазине, но там не продавали – дефицит. А блатные продавали. Деньги на гитару Рапай копил около месяца. В будние дни родители оставляли ему по рублю на обед. В пролетарско-бандитском Навои было несколько рабочих точек общепита. Рапай облюбовал столовую вблизи автобусной остановки "Больничный городок", в трех минутах ходьбы от дома, от школы наискосок – в семи.

Здесь было сразу две столовые: одна – общая, другая – диетическая. Рапаю больше нравилась диетическая – компактная, уютная, с небольшими очередями. Почему она называлось "диетической" было непонятно, возможно, из-за изумительных паровых котлет, которые не стыдно было предложить даже дряхлеющим секретарям ЦК КПСС. Да и другую еду тут готовили вполне по-домашнему. Рапай не любил первые блюда, иногда капризничал и говорил матери: "Свари, как в столовой, тогда буду есть!"

Супы в «диетической», действительно, варили замечательные: и харчо, и солянку, и борщ. Перейдя на режим жесткой экономии, Рапай ограничил свое меню дешевым молочным супом, картофельным пюре без котлет, чаем без сахара, черным хлебом с бесплатной солью. Всё! Никаких салатов и десертов! Таким образом, обед обходился не в 70–80 копеек, как обычно, а в 30–40. Еще пришлось отказаться от эскимо – 11 копеек, и походов в кино – 20 копеек.

Зато желанная жар-птица приблизилась до расстояния вытянутой руки…

Занятый своими мыслями и чуток задремав под приятное журчание воды, Рапай не заметил, как со стороны улицы Театральной показались два знакомых силуэта. Потянуло запахом сладкой ваты – ею торговали частники из соседнего совхоза-миллионера у магазина «Березка». Знакомцы Рапая, подходя к кинотеатру, уже слопали это воздушное лакомство и теперь обсасывали сладкие палочки, оставшиеся от белой ваты.

Ну, наконец-то! Солнечные блики заиграли на коричневой деке гитары, своими изгибами напоминавшей изящный стан смуглой восточной красавицы. Рядом с Пиратом, небрежно державшим в руках заветную мечту Рапая, стоял неуклюжий, похожий на неповоротливого тюленя Михась. Именно он свел покупателя с продавцом.

На фоне огромного Михася Пират в своей цветастой рубахе с морским узлом на пупе выглядел мелким, но хищным лисенком. Левую щеку его украшал едва заметный шрам. Поговаривали, что это следы дворовых разборок. Сам Пират подобных слухов не пресекал, – они придавали его и без того немалому авторитету дополнительный вес.

Михась, несмотря на свои внушительные габариты, был на год-два младше Пирата и жил с ним в одном доме по улице Театральной, за продуктовым магазином; он рассказывал Рапаю совсем другую историю. До обидного прозаическую и начисто лишенную блатного флёра. Еще в глубоком детстве Пират упал с верхней полки плацкартного вагона и поранил щеку о ребро откидного столика – мамка не досмотрела…

– Бабки принес? – вместо приветствия энергично спросил Михась.

Его внешность тоже была обманчивой. Этот грузный тяжеловес на футбольном поле пахал, как трактор С-80 в роли опорного защитника, и кому, как не Рапаю, его одноклубнику по юношеской команде "Зарафшан", было об этом не знать.

Рапай передал заранее приготовленные деньги не владельцу дефицитного товара, а посреднику, а тот уже – своему старшему товарищу.

Пират, не глядя забросил мятые рубли и мелочь в карман своих широченных клешей, и махнул Михасю рукой, дескать, пойдем.

– А гитара? – сердце Рапая ёкнуло, словно по нему ударила лопнувшая струна уплывающей красавицы-гитары.

Предмет его тайных вожделений мог отчалить навсегда. Пират вдруг резко развернулся:

– Чё, испугался? – на его наглой лисьей морде выступала довольная ухмылка, Михась услужливо подхихикнул. – Не очкуй, своих пацанов мы не обижаем, в натуре.

Блатные всегда, где надо и не надо, вворачивали в свой «базар» это непонятно откуда взявшее и неведомо что обозначавшее словечко «в натуре».

Пират ударил по струнам гитары, она фальшиво задребезжала.

– На! Пользуйся, – тоном благодетеля произнес Пират и смачно, по-жигански сплюнул в прозрачную воду фонтана, где Рапай только что охлаждал голову.

Принимая желанную покупку, покупатель продолжал смотреть на продавца растерянным взглядом. Пират истолковал его удивление по-своему:

– Гитара малость расстроилась, она не моя, в натуре, на ней давно не играли. Сам настроишь?

– А то! – Рапай начал приходить в себя, чувствуя, как в нем пробуждается ершистый волчонок.

– Ну тады бывай!

Рапай поспешил восвояси, крепко, но нежно обнимая за выступающий изгиб тело только что купленной им смуглянки.

А Пират с Михасем остались возле фонтана – наверное, ждут клиента с «планом», подумал Рапай. Такой товар его не интересовал. Анашу, именуемую планом, в город доставляли из Старого города, а туда она поступала с каких-то тайных конопляных плантаций, то ли с Афгана, то ли с Ирана. Рапай еще долго слышал приблатненный, но чистый и звонкий голос Пирата:

О, Гарри, Гарри, Гарри, ты не наш!

А ты с другого, Гарри, океана.

"Сейчас я рассчитаюся с тобой, о, с тобой",

– Раздался пьяный голос атамана.

Именно этой песенке о грозном морском атамане и его молодом сопернике Пират обязан был не только своей кличке, но и своему лидерству среди уличной шпаны.

Старшим сидельцам, уже успевшим "понюхать зону", понравилось незатейливое бряцание дворового гитариста, его приблатненный, по-юношески задорный голос.

И они взяли Пирата под свою опеку и защиту.

2

Шмель не отставал уже неделю:

– Дай поиграть хотя бы на пару дней.

Рапай отбрыкивался:

– Сам пока учусь, отстань.

Счастливый обладатель «Пиратской гитары» лукавил. А попросту говоря, врал. Его «учеба» длилась не более двух часов, после чего бесхозный инструмент тоскливо заскучал в темном углу спальной комнаты, рядом с письменным столом, где Рапай обычно готовил уроки. Забросив гитару, он вернулся к своему любимому Джек Лондону.

«Ни одна собака не могла бы сделать того, что сделал Белый Клык. Он – волк», – философия одинокого, но сильного хищника затрагивали какие-то тайные струны Рапаевой души.

Правда, сначала он добросовестно пытался настроить свою гитару. Как учили дворовые пацаны, первую открытую струну – по второй, зажатой на пятом ладу. Но как не крутил колки и не дергал струны, нужного унисона не получалось. Плохо давались и «блатные аккорды» – ни Ам, ни Дм, ни Е – ничего толком не зажималось, пальцы плохо слушались, красавица-гитара пищала и выла, а играть не хотела.

Дело в том, что у Рапая не было музыкального слуха. Абсолютно. Никакого. Мало того, что медведь на ухо наступил, так еще Топтыгин плотно забил ушную раковину еловыми шишками.

По пению в начальных классах больше тройки у него не выходило. При всем уважении и почтении добрейшего «Баяныча», высокого, полного, с внешностью запорожского атамана учителя музыки. «Баяныч» был не просто учителем пения, но еще и композитором. Именно он посвятил «оду» своему любимому городу: «В пустыне зноем опаленной»… возник мечтою окрыленный «город новый, город новый, город Навои!» И именно он позже стал директором самого красивого в пустынных Кызылкумах "очага культуры" – ДК «Фархад».

Но однажды «Баяныч» вынужден был-таки поставить Рапаю «пятерку». А куда деваться? Если мальчонка так азартно, с таким чувственным надрывом спел… Нет, не спел, так про исполнение маленького Рапая сказать нельзя, просто изобразил свою версию азербайджанской народной песенки «Жип-жип, жужаларим», да таким образом, что ошарашенный учитель вообще забыл не только об аккомпанементе на своем трофейном немецком баяне, но и вообще о существовании каких-то там нот…

А Шмель пристал, как навозный жук. Он тоже играл на баяне – окончил музшколу, и теперь хотел освоить гитару.

– Как ты будешь лабать, у тебя вон рука вся в гипсе?

Действительно, его левая рука, как раз та, которой берут аккорды, была плотно перебинтована от запястья до локтя.

– А я аккорды правой буду брать, левой – только бой.

– Ладно, черт с тобой, забирай, – сдался, наконец, Рапай. – Но только до утра.

Обрадованный Шмель потянулся здоровой рукой за инструментом.

– И еще одно условие, – Рапай не отпускал гриф своей красавицы, хотя она, как ему показалось, уже была не прочь отдаться в объятья нового воздыхателя.

– Слушаю, – напрягся и вытянул губы бантиком Шмель.

– Гитара малость расстроилась, я же днем и ночью на ней упражняюсь, – по обыкновению, соврал Рапай. – Ты ее настроишь.

… Честно говоря, Рапай давно арендовал бы своему другу гитару, но ему было неудобно, что она не строит. У Рапая был друг по имени Толян, он жил в соседнем доме и учился на два класса старше. Странной была эта дружба. Два года в юношеском возрасте – это все-таки большая разница. Высокий парень шутливо уклонялся от почти настоящих ударов неказистого футболиста, а тот высоко подпрыгивал и яростно рычал: «Изведу, собаку!» Толян хохотал до слез и в изнеможении падал на траву.

Помимо бокса, Толян играл на гитаре. Правда, на семиструнной, на которой вместо нормальных аккордов нужно было зажимать всякие «звездочки» и «лесенки». И репертуар у него был другой, перенятый от отца фронтовика, до войны жившего где-то в средней полосе необъятной России. Толян пел не:

Тополя, тополя – все в пуху,

Потерял я любовь, не найду…

А:

Зачем живут на свете все пережитки эти,

Все женщины обманщицы любви…

Рапай хотел попросить Толяна настроить свою гитару. Но сомневался, сможет ли? Он знал, что строй у семиструнной другой.

Через год Толян попал служить на Черноморский флот, он приезжал в отпуск и щеголял по городу во флотском костюме с матросским воротником. Даже на танцы в «клетку» ходил, лихо задвинув на затылок свою фуражку-бескозырку. Старого другана уже не замечал.

А Шмель замечал, да еще как!.. Да и ладно, оно, может, и к лучшему. Пусть сам и настраивает гитару, у Шмеля талантов много.

Со Шмелем Рапай познакомился на уроке истории, кажется. Завуч привела какого-то дядьку в шортах с волосатыми ногами и объявила: «он будет учиться вместе с вами». Смеху было! Шестиклассник с волосатыми ногами встречается не часто.

Шмель не был второгодником, он был «осенником», старше других только на несколько месяцев. Просто его родители получили трехкомнатную квартиру в новом доме, по улице Толстого, напротив огромной скульптуры богатыря «Фархада» – символа ДК. На Театральной, Кольцевой, Толстого жило большинство учащихся средней образовательной школы N14 им. А. С. Пушкина. Вот и Шмеля, которого классная руководительница сразу посадила за одну парту с Рапаем, перевели в эту же школу.

Ребята быстро нашли общий язык. И спорт – новенький занимался баскетболом, и стихи. Шмель, как и Рапай, слагал вирши. Учительница литературы с чисто русской фамилией Дё даже рискнула послать их авторов на областную олимпиаду в Бухару. Но ничего путного из этого не вышло. Затея Анны Родионовны – да, литераторшу-кореянку звали так же, как няню Пушкина – чуть не вышла ей боком. Звонили рассерженные тетки из областного управления образования и возмущались, «каких хулиганов-стихоплетов вы к нам прислали, это же форменное безобразие!»

Спас рассудительный председатель конкурсной комиссии, мужик оказался с юмором, дескать, «проба пера», «орлята учатся летать» и всё в таком роде. Главное, нет никакой антисоветчины, только ребячья бравада. Скандал удалось замять. Помог, помимо прочего, видимо, и статус супруга Анны Родионовны Дё, он ни много, ни мало, а был городским судьей…

Шмель вернул гитару вовремя. И тут же продемонстрировал Рапаю свое умение. Он и на самом деле правой рукой брал аккорды, их аппликатура была уже другой, а левой, забинтованной отбивал ритм. За одну бессонную ночь Шмель не только выучился играть на гитаре, но еще успел родить собственное творение:

Тихо ветер играет ковылью степной,

Облака большие и белые.

Я лежу в тишине, под могильной плитой,

И поют о чем-то волки серые.

– Талант даже гипсом не убьешь! – искренне восхитился Рапай.

И потом, в разных компаниях, когда его друг брал в руки гитару, Рапай в красках описывал свое скромное участие в рождении нового барда с необычным именем Левша Гипс.

– Да если бы я тогда дал тебе гитару больше, чем на одну ночь, ты бы в жизни на ней не научился играть, – затыкал он рот пытавшему возбухать Шмелю.

Сама

1

Сама – с ударением на первом слоге – учился в ПТУ на сварщика. Точной его фамилии Рапай не знал: то ли Самойленко, то ли Самойчук, короче говоря, Сама.

В одном время, как раз после покупки гитары у Пирата, они тесно общались. Сама жил в соседнем подъезде, и часто приходил в гости к Рапаю, чтобы изучать боевые приемы самбо. Борцовским ковром им служили обычные половики, прикрытые подушками, чтобы было не больно падать после выполнения бросков. Приемы придумывали сами: захват за шею, бросок через бедро, задняя подножка, передняя подсечка…

Тренировались часами. Сама был парнем идейным. Если что ему в башку втемяшится, никаким «болевым» не выбьешь. А самбо ему было нужно для того, чтобы защищаться от пьяного отца, который, бывало, что и поколачивал. И его, и мать. Иногда и младшей сестренке доставалось. В семье у Рапая такого не водилось. Но он знал, что многие его сверстники страдали от домашнего насилия. Уму-разуму тогда учили просто: ремнем по жопе!

Сама страдал от двойного насилия, от притеснений дома и в ПТУ. Старшекурсники устроили жуткую «дедовщину»: отбирали стипендию, заставлять драить полы в заплеванной мастерской, гоняли за сигаретами и пивом, могли и просто избить не за что, не про что. Знающие пацаны говорили, что даже в детской колонии житуха была полегче.

Устав от головокружительных бросков и смертельных захватов, приятели пили чай со свежевыжатой вишней на маленькой кухоньке за деревянным самодельным столиком – отец сам смастерил. Было безумно вкусно!

Потом уже в зале, сидя на обшарпанном диване, чьи потертости были прикрыты дешевым хлопчатобумажным покрывалом, Рапай показывал свои похвальные грамоты и спортивные дипломы.

Вот, один из первых – Диплом первой степени «За первое место в зимнем многоборье за победу в первенстве по легкой атлетике среди групп начальной подготовки». А вот такой же диплом от ДСШ в беге на 300 метров – была такая нетрадиционная дистанция – с результатом 56,7. Его Рапай показал в четвертом классе – это норматив на «отлично» 8 класса.

А вот грамота за рекорд школы в прыжках в высоту – 1 метр 50 см… Хотя нет, этот рекорд Рапай установит немного позже, когда всего за один учебный год ему удастся вырасти сразу на 10 см и он из маленького пацаненка превратится в вполне себе нормального парня. Кто-то из друзей посоветовал записаться на баскетбол, дескать, все время будешь тянутся вверх, к баскетбольному кольцу… Сработало!

Особенно много в спортивной коллекции было дипломов за призовые места в различных футбольных соревнованиях, начиная с дворового турнира «Кожаный мяч» и кончая республиканскими соревнованиями Кубка ЦК ЛКСМ «Надежда».

А сам Рапай большего всего ценил грамоту, в которой от руки было написано: «Самому молодому участнику традиционного Навоийского пробега по улицам города…» Ее он получил три года назад, на Новый год…

Рапай хорошо помнил этот забег. Падал редкий снег и приятно холодил разгоряченное лицо. Бегуны взяли резкий старт от главного входа стадиона «Согдиана». Но не пройдя и трети пути, где-то на повороте на проспект Ленина, стали выдыхаться, переходя то на легкую трусцу, а то и вовсе на пеший шаг. Рапай обходил не рассчитавших своих сил спортсменов одного за другим, не прилагая к тому никаких видимых усилий. Для него бежать было так же естественно, как дышать. Не меняя темпа и не гонясь за рекордом, Рапай вернулся на стадион, даже ни грамма не запыхавшись.

Как потом выяснилось, это был четвертый результат официального городского забега на дистанцию четыре километра!

За четвертое место награды не полагалось. Но главный судья соревнований, удивившись, как быстро и легко такую сложную дистанцию преодолел столь юный бегун, решил грамоту, которая была приготовлена за третье место, вручить Рапаю.

Саму, однако, дипломы и похвальные грамоты Рапая не впечатлили:

– Вам дают эти бумажки, чтобы вы без дела по улицам не шлялись. Вот награды за учебу – это другое дело!

Нашлись награды и за учебу: Благодарность по окончании первого класса и Похвальный лист за «Отличные успехи в учебе, труде и примерное поведении» по окончании шестого. На эти «бумажки» Сама уже взирал с почтением, по-многу раз перечитывал, вроде не веря написанному, уважительно цокал языком.

– А сейчас, как учишься?

– Так, – отмахнулся Рапай. – До восьмого класса был «круглым отличником», а потом скучно стало.

– Ну эт ты зря! Чем мяч по полю гонять, лучше учись, раз способности есть! Вот у меня их нет, я и поперся после восьмилетки в училище. Но ничего, сварщик – тоже нужная в жизни профессия.

Сама был не по годам зрел и рассудителен.

2

На этот раз приятели не тренировались, а сидели на крыше своего четырехэтажного дома и загорали. До знойного саратона было еще далеко и греться под нежными лучами ласкового майского солнышка было одно удовольствие. С крыши до неба было ближе, чем с земли. Задумчиво плыли облака, через дыры в которых проглядывала бездонная синь. О чем-то своем, птичьем, не земном, ворковали голуби в самодельной клетке, обтянутой мелкой железной сеткой. Ни Сама, ни Рапай не были голубятниками, и не обращали на воркующих соседей никакого внимания.

Голубей держал Лёха Мордвин с третьего этажа. Он в отличие от своего старшего брата Казы, худющего наркомана, как-то по-началу больше тянулся к флоре и фауне. Вот разводил голубей, во дворе высаживал зеленные саженцы. А потом загремел на зону вслед за братом по той же статье. Анаша никого до хорошего не доводила, за нее чуть ли не пол-двора срок на зоне тянула.

Отсидев, Лёха вернулся домой весь поникший и разбитый. Жаловался, что долгое время не мог есть – ему вводили в желудок питательные вещества через катетер. Но прежних своих увлечений бывший зек не забыл. На даче отца-фронтовика, который всё время ходил с красным хмурым лицом (видно, стыдно было за сыновей), завел кроликов. «Знаешь, как их жалко бывает резать, жена просит-просит, а я не могу. Махну стакан, только тогда получается. А так – никак», – жаловался он Рапаю.

– А ты знаешь о чем я мечтаю? – нарушил молчание Сама, поправляя газетное сомбреро на голове, солнце – хоть и весеннее, но начинало припекать.

– Расскажи.

– Хочу девчонку нормальную найти, понимаешь? – речь Самы от волнения стала быстрой и сбивчивой. – Ну чтоб всё понимала, да?.. Вот, как мы с тобой тут сидим, загораем, в натуре, ну чтоб с ней тоже так можно было сидеть, чтоб настоящая пацанка была… и верная.

И после некоторый паузы он добавил уже другим задумчивым тоном:

– Я вообще, думаю, это самое главное в жизни – встретить такую девчонку.

Рапай не ожидал от будущего сварщика подобной философии. Облака, что ли, навеяли?

– Есть одна хорошая песня, ты наверняка ее слышал.

Рапаю показалось, что Сама сейчас запоет:

«Тише, люди, ради Бога, тише —

Голуби целуются на крыше».

Тем более, что их пернатые соседи что-то примолкли. Сама фальшиво, но уверенно затянул совсем другое:

«А мне б в девчоночку хорошую влюбиться…»

– Выучи ее на гитаре, классная песня.

– Хорошо, – пообещал Рапай, хотя эту песню не слышал и петь так же, как и его приятель не умел.

Опять замолчали. Солнце жгло все сильнее и сильнее. Так и кожу можно спалить. Но Сама хотел еще что-то сказать, Рапай чувствовал это и терпеливо ждал.

– Ты знаешь Пашку и Золотого с нового микрорайона? – спустился, наконец, с облаков на грешную землю Сама.

– Знаю.

Как же ему их не знать, этих двоюродных братьев! Эти два брата-акробата выступали за одну с Рапаем футбольную команду, и у них даже функции были одинаковые: один правый защитник, другой левый.

– А Рыжего?

– Знал.

Рыжий тоже играл в футбол, причем, играл прилично. Атлетически сложенный парень мог закатать плюху чужому ловиле от вратарской линии собственных ворот. Правда, не на большом поле, а несколько укороченном – 60 метров вместо 100. Оно находилось на площадке между школами 13 и 14. Детские турниры «Кожаного мяча» проводились как раз здесь.

Несмотря на отличные данные, в «Зарафшан» Рыжего не взяли, и на то были серьезные причины. Рыжий «глотал колеса». Он даже с дружками как-то заявился на хату к Рапаю, и Рапай выдал им какие-то таблетки, которые нашел в домашнем шифоньере.

Но загнулся Рыжий от передоза не в тот раз, а месяца через два-три.

– Ты сказал, что знал Рыжего, – переспросил Сама. – А что, теперь не знаешь?

– Он умер.

– Жаль. Рыжий мог бы лучше помочь, ведь он не с нового микрорайона, а вроде с Театральной?

– Да, он там жил.

– А откуда ты их всех знаешь? Ты же не блатной, вон у тебя и грамоты за хорошую учебу имеются.

– Я играю в футбол.

– Ну и че?

– Все блатные тоже играют в футбол.

И это было сущей правдой. В Навои Пеле был не меньшим кумиром, чем в Бразилии. Вся дворовая шпана увлекалась этим суперпопулярным в те годы видом спорта. Не боксом, не становящимся модным самбо. Уличная босота, по воровским понятиям, считала, что остро наточенная фомка эффективнее хука боксера или броска самбиста. И преспокойно отдавалась футболу.

А в этом виде Рапай был корифеем. Сколько себя помнил, столько играл в футбол, по-началу еще тряпочными мячами, а потом кожаными. Турнир «Кожаный мяч» на первенство города среди дворовых команд был чрезвычайно востребован. К его организации подходили очень строго. Для того чтобы не было «подстав» (это когда за младшие команды выступали старшие ребята), перед матчами проверяли метрики – свидетельства о рождении.

Перед финалом прошел слух, что в команде «Больничного городка» есть серьезная «подстава». Организаторы турнира выстроили команды, главный судья строго спросил:

– Кто из вас есть Рапай? – в голосе судьи слышался легкий прибалтийский акцент.

– Ну я, – из строя огромных верзил вышагнул самый маленький, самый малорослый футболист.

– Что?! – судья от изумления едва не проглотил свой свисток. – И вы будете говорить мне, что этот шкет есть «подстава»? Если это и есть «подстава», то «подстава» наоборот. А то правилами не запрещено.

Раздался свисток, игра началась.

Да, Рапай, играл за команду не своей возрастной группы, а более старшей. Попав в «Зарафшан», он тоже оказался там самым младшим воспитанником. А взяли его в команду подготовки мастеров за "бразильскую технику", которую он годами оттачивал на маленьких «футбольных пятачках». Во дворах было тесно, и там играли в свой футбол – «парагвай»…

– Ну теперь ты понял, откуда у меня такие связи, хотя я и не блатной, – объяснил Рапай своему любопытному собеседнику.

– Может, тогда ты и самого Пирата знаешь? Ты ведь говорил, что гитару у него купил, – с надеждой в голосе вопросил слегка ошарашенный Сама.

– Нет, с ним близко не знаком. Он в футбол не играет, больше на гитаре. А на кой ляд он тебе сдался?

– Пирата все знают и боятся. Я бы к нему в кореша записался и привел в училище для разборок. Все бы сразу, как шелковые стали.

Прекратить беспредел в ПТУ – было его идей-фикс.

– Я попробую выйти на Пирата через Михася, – не стал убивать надежду Рапай.

– А кто такой Михась, тоже футболист?

– Да.

– Попробуй, а-а…

Столько мольбы и отчаяния было в этом «а-а», что Рапай сказал себе, что в ближайшее время встретится с Михасем, а может, и еще кое с кем. Хотя понимал, что сделать это будет очень трудно.

«А-а, верну обратно гитару Пирату, чтобы он Саме помог, все равно играть не умею», – беспечно в мыслях махнул на свою прежнюю мечту Рапай.

3

Но вернуть гитару Пирату не удалось.

– Рапай! Рапай! – раздался с улицы чей-то зовущий голос.

Рапай вышел на балкон, перед ним стоял Сеня Болос из последнего подъезда, тот самый Сеня, который всегда обо всём знал и чья сестренка была КМС по плаванию. Он и сам был крупным развитым парнем, с широкой костью, в отца пошел, был на полголовы выше Рапая. Но потом с ним случилась мистическая история. Однажды Болос подшучивал над каким-то невзрачным очкариком, кивал Рапаю, мол, гляди какой дохляк. Тот окрысился: "Смотри, как бы самому четырехглазым не стать!" И как в воду ведь глядел. Сеня вскоре простудился, что было немудрено – даже в студеную стужу он бегал в школу в распахнутой рубашке. Причем, заболел тяжело, пошли какие-то осложнения, которые сказались и на печени, и на глазах… И Сеня вынужден был таки нацепить на свой задиристый нос ненавистные ему очки. Он как-то сразу весь сник, а Рапай тем временем догнал его по физическим кондициям.

– Чё орешь, как оглашенный!

– Саму убили…

– Хорош гнать! – Рапай легко перемахнул через перила балкона на улицу, благо, жил на первом этаже и встал рядом с Сеней.

– Ну не совсем убили… Он сейчас в реанимации.

– А ты откуда знаешь?

– Мамка сказала.

Это было, похоже, на правду. Сенина мать работала в больнице Навоийского горно-металлургического комбината – только там было реанимационное отделение – старшей медсестрой.

Кстати, много лет спустя, когда Рапая уже не было в городе, в Навои приезжал с концертами Владимир Высоцкий. И он тоже лежал в той же самой реанимации, что и Сама. И просил что-то там ему вколоть, – об этом тоже рассказывал Сеня, опять ссылаясь на свою мать-медсестру.

Между прочим, отцу Рапая удалось попасть на тот исторический концерт, который проходил в ДК «Фархад». Не по доброй воле, билеты по разнарядке выдали на работе. Высоцкий ему не понравился, «уж больно громко стучит по гитаре».

А с Самой случилось вот что. Через пару дней после разговора на крыше с Рапаем, когда он заявился в училище, «ПТУшные фраера» снова стали «быковать». И Сама один, сокурсники не подержали, буром попёр на обидчиков. Совсем как у Высоцкого:

Они стояли дружно в ряд, их было восемь.

Саму жестоко избили, но он тоже успел кого-то пырнуть сварочным электродом.

Со мною нож, решил я – что ж,

меня так просто не возьмешь,

Держитесь гады, держитесь гады.

К чему задаром пропадать,

ударил первым я тогда,

Так было надо.

Окровавленного Саму увезли в реанимацию.

Где восемь бед – один ответ,

В тюрьме есть тоже лазарет,

Я там валялся.

Врач резал вдоль и поперек,

Он мне сказал: «Держись браток!»

И я держался.

Потом Рапай долго не видел Саму.

Разлука мигом пронеслась,

Она меня не дождалась…

Эх гитара, моя, гитара!..

Честь Незнакомки

1

Жебу с Костой жили через дом от Рапая в "палубной" пятиэтажке. "Палубной" она называлась потому, что квартиры в доме, как камеры в тюрьме, располагались вдоль длинного палубного балкона-коридора, объединенного лишь двумя крайними подъездами. Но счастливые обитатели первого этажа имели свои крошечные полубалкончики с выходом на свои маленькие земельные участочки, которые, как правило, засаживались яблоневыми деревьями.

Рапай, Жебу и Коста сидели, словно куры на насесте, на обшарпанных перилах полуоткрытого подъезда и кудахтали о последних школьных новостях. Последняя новость была страшной, и связана она была с их одноклассником Сивым. Хотя Сивого в 8 "Б" никто за своего одноклассника не принимал. Малого того, что Сивый был второгодником, его еще в конце учебного года перевели в обычную школу прямиком из детской колонии. За что он туда угодил, сам он не распространялся, да никто его об этом и не спрашивал.

С колонистом вообще старались поменьше якшаться. Уже сам вид Сивого отталкивал: короткая арестантская стрижка, лошадиная ухмылка на плоской сильно вытянутой физе, блатная манера говорить, сильно коверкая и растягивая слова… Вел себя Сивый нагло и вызывающе. Дерзил учителям, докапывался до ребят, особенно тех, кто был послабее и не мог дать отпор. Доставалось и девчонкам. Любимый прикол залетного шпанёнка был таким. На переменах он сидел в школьном коридоре на подоконнике, лузгал семечки и хищно щуря свои и без того маленькие серые глазки, высматривал подходящую жертву. Сивый останавливал какую-нибудь беззащитную девчушку и нарочито участливым голосом предлагал:

– Хочешь семечками угощу?

Та, лишь только для того, чтобы поскорее отделаться от неприятного собеседника, отвечала:

– Хочу.

– На вот, сама возьми в кармане, а то у меня руки в шелухе. – Сивый сползал на пол, подставляя свой оттопыренный карман.

Ничего не подозревающая девчонка опускала свою чистую невинную ручку в шаровары Сивого, рука куда-то глубоко проваливалась – в кармане была огромная дыра – и натыкалась на его… непотребство.

Жертва подлого обмана резко одергивала руку:

– Дурак!!! – и покрываясь красными пятнами стыда и позора, в слезах убегала прочь.

– Гы-гы-гы! – как заправский мерин, гоготал и радовался удавшейся мерзости Сивый.

Однажды, прямо на уроке, долговязый дебил довязался до Настьки Лановой, маленькой, но бойкой девчонки. Рапай, как и другие пацаны, влюблялся поочередно во всех своих симпатичных одноклассниц, от Танчи Азотовой до Василисы Жженовой. Лановая не была исключением, мало кто мог устоять перед ее тугой русой косой… В шестом классе на 23 февраля она подарила Рапаю весьма занимательную книжку "Чудак из 6Б"(была такая традиция в советской школе, когда в "мужские" и "женские" дни мальчики и девочки делали друг другу персональные подарки).

Уже много лет спустя, когда Рапай работал на Всесоюзной комсомольской стройке "Днепр-Донбасс", он вдруг, вспомнив шестой класс, сделал Лановой обратный подарок. Откуда-то прознав, что она училась в Томском политехническом институте, отправил на ее адрес огромный по тем временам денежный перевод (шальные деньги жгли ляжку) в размере 300 рублей – это ее полугодовая стипендия. Без всяких видов и претензий: где Томск, а где Донбасс…

Так вот Сивый стал приставать к Настьке. Однако не на ту нарвался! Сивый балбес специально ронял на пол авторучку и просил Лановую, которая сидела через проход на соседней парте, ее поднять. Настька это сделала только один раз, а потом послала его к черту. Сивый обещал разобраться с ней после уроков, но до "после уроков" он не "дожил". Как только прозвенел звонок на перемену, Рапай, Коста, Жебу, Шмель и Сеня, выпроводив девчонок в коридор и закрыв шваброй двери в класс, приперли вконец оборзевшего "школьного террориста" к исписанной мелом доске.

– Отпусти-те, пацаны! – маленькие глазки бывшего колониста трусливо забегали. – Я же только пошутил, я больше не буду, зуб даю.

Особенно этой победе, которая оказалась на удивление легкой и быстрой, радовался Сеня:

– Будет теперь знать, как к нашим девчонкам приставать!

Впрочем, совсем свои безобразия Сивый не прекратил, но стал заметно осторожней и сдержанней.

И вот новый случай в лесопосадке. За лесопосадкой, в военно-строительном городке, или как его еще называли ВСО, откуда было минут 20 пешим ходом до школы, из 8»б» жил только один Шурка Правдолюб. И еще, как теперь выяснилось, Сивый. Худшие предположения подтвердились – Сивый оказался сексуальным маньяком. Возвращаясь из школы домой через лесок, он изнасиловал там какую-то случайную попутчицу. Кем она была, ее имя и возраст огласке не предавались – шло следствие. Поговаривали, что несчастной жертве всего-то было годков 12…

Другие ребята тоже, конечно, уже проявляли интерес к девочкам, и клеились, и флиртовали, но при первом же выражении неудовольствия со стороны предмета их воздыхания тут же включали заднюю. Целомудренные восьмиклассники даже притронуться до руки своей одноклассницы боялись. А тут такое зверство! Вся школа была в шоке.

– Да таких гадов нужно пристреливать на месте! – высказал общее мнение впечатлительный Жебу.

– Да ну его этого Сивого, суд с ним разберется, да и на зоне ему придется не сладко, – подвел итог обсуждению Рапай и переменил тему разговора: – Давайте лучше в нашу игру сыграем.

– "Выбери из трех", – догадался Коста.

– Точно.

– А что, можно, – подписался и Витька.

2

Игра заключалась в следующем. Нужно было познакомиться и задать один и тот же вопрос девушкам, чье число составляло бы кратное трем. А вопрос был лобовым: "За кого, из нас троих, ты бы через пять лет смогла выйти замуж?" "Социологическое исследование" проводилось в мягкой, шутливой форме. Если "интервьюируемые" пугливо озирались по сторонам, то следовали самые горячие извинения и опрос тут же прекращался.

Своих будущих суженных друзья начали искать прямо со двора.

Рапай давно приметил здесь одну легконогую, голубоглазую пигалицу (она училась классом младше), чей восхищенный взгляд он не раз ловил на себе во время футбольных баталий. Еще с детсадовских времен весь прекрасный пол он поделил на 2 большие категории: на верных и красивых; и мучился потом всю жизнь от выбора, кому из них отдать предпочтение. Чуйка его не подвела. Голубоглазая, вся зардевшись, как спелый персик от такого внимания к своей скромной персоне и от серьезности такого "взрослого вопроса", не задумываясь, выбрала Рапая. Так он набрал первое очко и вырвался в лидеры. Впрочем, Рапай не сильно обольщался, он понимал, что в родном дворе «фотокарточки» Косты и Виктора уже примелькались и выглядели не столь романтично…

Следующую "дичь" охотники вели до самого "Фархада". Сзади эта грациозная лань выглядела сногсшибательно! Белоснежные каблучки-копытца выстукивали по черному асфальту веселую дробь, от точенных ножек под короткой синей юбкой нельзя было отвести взора.

– Вы что, мальчики, клеитесь, что ли? – прелестная незнакомка неожиданно повернулась и уставилась в преследователей в упор.

Ее насмешливые глаза смотрели вызывающе и дерзко. У лани оказались не только стройные ножки, но и соблазнительная грудь под ослепительно белой блузкой. Девочка была очень ухоженной и красивой, словно сама Анни Жирардо с любопытством взирала на ребят с обложки французского киножурнала.

– Извините, барышня, мы не замышляем причинить вам ничего худого, – самым изысканным и учтивым тоном начал свою заранее подготовленную речь дворовый футболист Рапай, по обыкновению ведущий партию главного переговорщика. – Позвольте вас заверить, что нами движут самые благие, самые серьезные намерения, мы ищем своих будущих избранниц, верных, так сказать, подруг и спутниц жизни…

И далее всё в таком же духе.

– А не рано ли вы, ребятки, собрались жениться? – деланно удивилась упакованная красотка, принимая игру, но несколько оглушенная столь высокопарным слогом.

– Что вы, что вы, – зачастил Рапай, боясь упустить установленный контакт, – мы ничуть не торопимся под брачный венец, мы только присматриваемся…

Потрепались еще минут 5. Потом расфуфыренной девице это наскучило и она, ткнув лакированным ногтем в оробевшего Жебу, зацокала своими копытцами дальше. Ее выбор был закономерен. Ну кого могла выбрать блистательная Анни Жирардо, если не великолепного Дина Рида! Своим смазливым личиком, обрамленным копной волнистых каштановых волос Витька чем-то смахивал на известного американского певца и киноактера.

На площади возле центрального Дома культуры всегда было людно. Гигантская скульптура национального героя Фархада с киркой и щитом в левой руке как бы символизировала надежную защиту и мирный созидательный труд. А под высоко поднятой правой дланью простиралась водная сеть, состоящая из мелких канальчиков, бассейнов и фонтанчиков. Фархад добывал людям воду, а вода в пустыне – это жизнь. Днем в этих бассейнах плескалась малышня, по дорожкам разгуливали мамаши с кричащими колясками, а вечерами здесь тусовалась молодежь.

Следующий объект чуть не сорвался с крючка. Рыбки оказались великовозрастными, чего поначалу не заметили рыболовы, ослепленные их пленительными формами:

– Кыш отсюда, малолетки, у вас еще хотелки не выросли, чтобы задавать такие вопросы взрослым женщинам, – погнала их не высокая, пышнотелая, но очень миловидная тетка.

"Портрет Настьки Лановой через десять лет", подумалось Рапаю.

– Постой-ка, Зоя, не спеши, дай-ка я погутарю с хлопцами, – перебила ее подруга с украинским акцентом.

Жгучая брюнетка, чем-то похожая на певицу Софию Ротару, строгим учительским взглядом внимательно оглядела притихших пацанов.

– Так, вот этот красавчик, – "училка" указала на Жебу, – для семейной жизни точно не годится. Дюже гарный, вряд ли будет верным.

– Ты, – напрямую обратилась красавица-хохлушка к Рапаю, у которого в ожидании приговора душа в пятки ушла, – ты, хлопчик, конечно, интересный, с тобой, видать, не соскучишься. Но семейная жизнь – это не фейерверки и бенгальские огни, а сплошные трудовые будни. Не знаю, не знаю…

– А вот этот, – проткнув накаченную борцовскую грудь Косты указательным пальцем, "училка" повернулась к своей подруге, как бы приглашая ее полюбоваться столь редкостным экземпляром мужской особи, – возможно, и годится. Взгляд честный и простой, может и станет надежным отцом и защитником.

Счет сравнялся: один, один, один!

Но забегая на многие годы вперед, скажем, что прогноз этих тетушек не оправдался. Из данной тройки только как раз Жебу оказался примерным семьянином.

Ребята до самого вечера кружили по городу, победитель, однако, так и не выявился: два, два, два. Боевая ничья! И вот что интересно, к Косту благосклонность проявляли дамы постарше, к Жебу – ровесницы, а к Рапаю – те, кто помоложе.

3

На город спустилась теплая южная ночь. Звезды в небе сверкали низко и ярко. "Из клетки" в парке доносилась музыка, была суббота и были танцы. Вдруг, когда ребята подходили уже к стыку улиц Театральной и Толстого, послышался испуганный крик убегающей девушки:

– Помогите! Помогите!

В глубине двора мелькнул ее смутный силуэт. Свернув с тротуара, за ней гнались каких-то два темных типа. Наши герои тормознули их как раз возле подъезда, от которого они начали свое увлекательное путешествие по вечернему городу. Приятного женского общества в этот вечер, похоже, жаждали не только они одни. Но способ знакомства у этих ублюдков, как и у их бывшего одноклассника Сивого, был совершено иным.

Боевая диспозиция и расклад военных сил сложились следующим образом. Возле большой лужи остановился плотный шкаф лет 25–26, рядом с ним высокий жердь примерно тех же лет. По их наколкам и звериному оскалу было понятно, что это зеки – бывшие или только что сбежавшие из исправительно-трудовой колонии и соскучившиеся по женской ласке.

Матерым зекам противостояли три желторотых птенца, правда, титулованные: чемпион республики среди юниоров по классической борьбе, бомбардир группы подготовки мастеров по футболу команды "Зарафшан" и обладатель Кубка города по плаванию брасом. Коста и Кирпич, как сразу прозвал своего врага Рапай, стояли лоб в лоб и сверлили друг друга глазами. Рожа этого бандита на самом деле напоминала красный монолит. Рапай, держа кулак наготове, страховал Косту. Но был неуверен, способен ли его маленький кулачок пробить эту Глыбу. В мозгу лихорадочно вспыхивали мысли, может, лучше задней подножкой попытаться свалить главного амбала в лужу – зря что ли с Самой тренировались. Правда, справа над ним завис долговязый Жердь, но от него Рапая должен был страховать Жебу.

А Кирпич тем временем наседал на Косту:

– Я тебя поймаю и на ремни порежу, понял, сучонок!

Опытный, поднаторевший в лагерных понтах зек явно брал верх в этом психологическом поединке. Коста повернулся вправо, Кирпич отшатнулся, ожидая удара, но паренек, обегая Рапая и Жебу, метнулся к подъезду, решив уйти по палубному коридору. Вслед за ним юркнул в темноту двора и Жебу, а Рапай рванул в противоположную сторону. Бандюки допустили большую ошибку, что погнались именно за ним. Рапай легко и свободно бежал по тротуару, время от времени бросая небрежный взгляд через плечо на своих преследователей, тем самым дразня и раздражая их. Он не испытывал ни малейшего страха. Если бы преследователь был один, он бы мог его подпустить поближе и резко присесть на корточки, чтобы тот перевернулся через него. А совершить потом контрольный удар ногой в пах или живот не составило бы труда. Однако Рапай не стал рисковать. План был такой: добежать до больничного городка, там взять вправо и совершив быстрое ускорение метров на 200 до диетической столовой, окончательно оторваться от погони. Неуклюжие зеки, однако, безнадежно отстав, потеряли его на первом же повороте.

Рапай совершив круг почета, легкой трусцой добежал до своего дома. Возле подъезда на лавочке, как он и предполагал, его ожидали Жебу с Костой, чтобы удостовериться, что с их другом все в порядке.

– А лихо мы их надули! – резюмировал Жебу.

Друзья пожали друг другу руки и с чувством исполненного долга мирно разошлись по домам.

Иногда даже позорное бегство может спасти чью-то девичью честь.

Шурка Правдолюб

1

Шурка Правдолюб не пришел в школу. Впервые за 9 лет. Его вчера сильно избили ПТУшники в коридоре слесарной мастерской на уроках по трудовому обучению.

Хотя Правдолюб жил дальше всех от школы, за лесочком в поселке ВСО (военно-строительный отряд), он не только не пропускал школьные занятия, но и никогда не опаздывал на уроки. А Рапай и опаздывал, и пропускал – вот почему он не знал подробностей той драки, а, точнее сказать, избиения. Когда ребята из 9"б" вытачивали шахматные фигурки на токарных станках, а девчонки строчили на швейных машинках "Зингер", он в седьмой раз упивался сценами захватывающего советского боевика "Корона Российской империи" в центральном кинотеатре "Узбекистан". К тому же сегодня утром Рапай опоздал на первый урок ненавистной ему физики, и лишь проходя между рядами на свою "камчатку", он услышал, как шепнул ему Сеня: "Вчера Сашку на трудах избили".

Вот теперь Рапай сидел и мучился, томительно ожидая перемены, чтобы расспросить очевидцев и узнать, как это случилось. Но урок только начался и скрипучий голос физички Лидии Муратовны мешал сосредоточиться на мыслях о Правдолюбе.

Это был самый безобидный парень в классе, про таких говорят, и мухи не обидит. Его отец руководил какой-то строительной организацией, хорошо зарабатывал, и они жили в собственном коттедже с небольшим огородиком. У Шуры, так почему-то все называли Александра, была – предмет зависти всех одноклассников – собственная комната, обклеенная яркими обоями и фотографиями эстрадных кумиров. Здесь стояла мощная музыкальная аппаратура, Шурка собирал записи популярных зарубежных исполнителей, от The Beatles до Rolling Stones. Он стильно одевался, следил за собой, его голубые, чуть навыкате глаза красиво обрамляли прямые цвета соломы волосы. Шура ровно учился, не отдавая предпочтение не физике, не лирике. Жизнерадостный, улыбчивый, всегда бодрый, он любил в свою речь вставлять эффектные словесные обороты, типа: "культура древнего Востока", "зеленый чай пьем – балдеем", "тише паря, жуй опилки – я начальник лесопилки". У Правдолюба были современные родители, минувший Новый год отмечали всем классом на ВСО, на хате у Правдолюба – его "предки" свалили куда-то в гости на всю ночь…

Противно дребезжащий голос физички не давал Рапаю сосредоточиться. Вся ее нелепая фигура несла в себе жуткую дисгармонию. Худые руки с большими кистями, бесцветные крысиные глазки, жирные немытые волосы на несоразмерно большой голове – вот примерный ее портрет.

Лидию Муратовну никто не любил, и она отвечала 9-му "б" взаимностью, только один отличник Телега, которому позарез нужна была "пятерка" по физике, как-то умудрялся находить с ней общий язык. Ребята простили бы ей и ее странные наряды, и ее скверный характер, и ее скрипучий голос, но с ее бездарностью смириться не могли. Физичка тупо, как недоучившаяся студентка, вызубривала весь параграф учебника, а потом, объясняя урок, слово в слово повторяла книжный текст.

Вот и сейчас она шпарила по учебнику "Физика. 9":

– Давайте вспомним закон Ома… Но этот закон справедлив не для всех проводников…

Рапай больше этого издевательства терпеть не мог, поднял руку и заорал благим матом:

– Лидия Муратовна! А здесь ошибка!

– Где ошибка? Какая ошибка? – испуганно заверещала училка.

– Да вот здесь, в учебнике, – невинно-елейным голоском возвестил Рапай.

– Вы сказали: "НО этот закон справедлив не для всех проводников", – процитировал он слова учительницы физики, делая ударение на противительном союзе "НО".

– А здесь в учебнике написано, – и Рапай стал читать учебник, снова выделяя первое слово в предложении: "ОДНАКО этот закон справедлив не для всех проводников", – и, "включив дурака", добавил: – Вы, Лидия Муратовна, сказали "НО", а в учебнике написано "ОДНАКО".

Лидия Муратовна подняла свою костлявую руку и, забыв ее опустить, застыла в оцепенении, словно одноногая цапля на болоте. Наконец до нее дошел смысл подкола Рапая, и все свое негодование она выплеснула в истошный поросячий визг:

– Вон из класса!!!

– Ну и пожалуйста, – буркнул себе под нос Рапай и направился к двери, по пути посылая нервно хихикающему классу клоунский воздушный поцелуй.

2

Рапай сидел в коридоре на подоконнике и смотрел в окно. Под окнами располагался небольшой школьный плац, где в начале учебного года проходили торжественные линейки, а потом пионеры с барабаном и горном отрабатывали свои речёвки:

– Кто шагает дружно в ряд?

– Пионерский наш отряд!

Плац заканчивался школьными воротами, выйдя за которые и перейдя дорогу, через дворы можно было пройти к кинотеатру. "А что, может, опять, в киношку мотнуться", – промелькнула шальная мысля в возбужденном мозгу Рапая, – "Хватит, вчера уже мотнулся", – тут же урезонил он себя.

По вечерам возле центрального кинотеатра милиция отлавливала хиппарей. Если носишь широкий клеш, цветастую рубашку, патлы до плеч – не миновать тебе кутузки. Иногда менты прямо здесь, возле билетных касс, ножницами и механическими машинками отстригали длинные космы навоийских стиляг…

За плацем, вдоль низенькой ограды, отделяющей школьную территорию от Кольцевой улицы, располагался школьный сад. Узенькой полоской зеленые насаждения тянулись аж до соседней 13-й школы. Отсюда, из окна четвертого этажа сквозь ветви деревьев виднелись ее контуры. Несмотря на начало октября, все листочки были еще зеленными, правда, уже не такими яркими и блестящими. Небо тоже было синее-синее. Осень в Согдиане наступает поздно, сразу превращаясь в теплую, часто бесснежную зиму.

Мысли Рапая опять переключились на Шуру Правдолюба. В тишине школьного коридора думалось легче – здесь не мешало нудное скрипение Лидии Муратовны. Рапай вспомнил, как он сидел несколько дней назад во время большой перемены на этом самом же месте, а в пяти метрах от него до Шурки докапывался придурок по кличке Жирдяй из параллельного «А» класса. Толстый, неспортивный, но с приблатненными манерами. Рапай, не долго думая, спрыгнул с подоконника и заехал правой Жирдяю в "пятак", а потом левой и снова правой…

Однокашники поверженного на пол забияки оттащили разбушевавшегося Рапая со словами: "Убьешь еще его, на фиг!" А Кочет, товарищ Рапая по футболу, шепнул при этом на ушко: "Мы сами собирались ему тырок надавать, оборзел совсем".

Но вчера на помощь Шуре никто не пришел. Да и как было его защитить, там ведь, не малахольный Жирдяй выпендривался, а здоровые ПТУ-шники, каждый из которых прятал в кармане нож или кастет.

Правдолюба было искренне жаль. Шурка – самый выдержанный и справедливый пацан, из всех кого Рапай знал. С 8-го класса, когда ребята почувствовали себя взрослыми и вступили в так называемый переходной возраст, появилась новая мода: дерзить школьным учителям и устраивать им различные приколы. Такой мастер-класс Рапай только что с блеском продемонстрировал на уроке физики, за что был совершенно заслуженно удален в коридор.

Дерзили и другим учителям, практически всем, даже физруку с трудовиком. Побаивались лишь строгого взгляда из под больших очков математички, по совместительству классного руководителя 9-го "б". И как-то смирно вели себя на уроках немецкого языка. Хотя Эмма Витольдовна, училка с внешностью эффектной блондинки с обложки модного журнала, и не ругала ребят, и не панибратствовала с ними. Может быть, секрет заключался в ее женском обаянии. Не случайно, Сеня Болос был безумно влюблен в училку-немку и поспорил с Рапаем, что после школы непременно жениться на ней…

А вот преподавателю узбекского языка Гульбахор Фархадовне, совсем еще юной, маленькой, пугливой выпускнице ТашПИ, доставалось больше всех. Грубили ей не со зла, и не грубили вовсе, а просто игнорировали. Уроки узбекского считались даже не второстепенными, а вообще не нужными и бесполезными. Ученики Навоийских, а равно Зарафшанских и Учкудукских школ, вели себя нагло и развязано, как британские колонизаторы в своих метрополиях. На уроках Гульбахор Фархадовны каждый занимался, чем хотел: готовил домашнее задание по другим предметам, рисовал, рассказывал анекдоты, пускал по классу бумажных голубей… Лишь один Шурка Правдолюб не участвовал в этой вакханалии (плюс еще, конечно, Халима Миркурбанова, которой, как единственной узбечке в классе, автоматом ставили "пятерки").

Шура даже пытался стыдить ребят:

– Зачем вы так борзеете! Нужно уважать чужие языки и обычаи – это же культура Древнего Востока.

Но кто его слушал! Зато как была поражена Гульбахор Фархадовна, и как обрадована, и какое удовольствие читалось на ее лице, даже румянец выступил на смуглых щёчках, когда Шура Правдолюб вручил ей Первого сентября огромный букет алых тюльпанов…

3

Звонок на перемену прогремел, как всегда громко и неожиданно. Ребята обступили Рапая и наперебой, мешая друг другу, начали рассказывать о вчерашнем инциденте. Сольную партию в этом многоголосном хоре вел Сеня, остальные только подпевали.

Если коротко, суть этой сумбурно-взволнованной оратории сводилась к следующему.

ПТУ-шники, 5–6 отмороженных жлобов, пришли на труды трясти 9«б» на бабки. Трудовое обучение велось в отдельном, специально оборудованном здании, вблизи 13-й школы. Гоп-стопники шарили по карманам, грозили расправой. Правдолюб себя обыскивать не дал, за что получил мощнейший удар в правый глаз от их главаря, долговязого верзилы. Коста зарядил кому-то из стоявших рядом с ним отморозков ответку и дал дёру. За ним погнались, но не догнали.

Вот и вся история.

После уроков Коста, Жебу, Шмель, Сеня и Рапай пошли проведать Шуру. До ВСО, по прохладному лесочку, где скорым шагом, где легкой рысцой добрались минут за 15.

Правдолюб стоял возле свежевыкрашенной в зеленый цвет изгороди своего дома с каким-то незнакомым парнем, коротко и немодно подстриженным. Стоял живой, но не совсем здоровый. Правый глаз Правдолюба полностью заплыл, вся щека опухла и покрылась черно-фиолетовой краской. Но Шура был, как всегда, улыбчив и приветлив, незнакомец же напротив – угрюм и зол. Облачен он был в синий спортивный костюм, на ногах – белые кеды, не наши, не советские, импортные, очень красивые и прочные. На вид ему было лет 25–26. Невысокий, но плотный, не жирный, а именно плотный, накаченный. Когда здоровались, ребята ощутили его железную хватку.

Кучум – так звали парня – оказался Шуркиным соседом.

– Как же вы, пацаны, своего друга защитить не смогли! – холодный немигающий взгляд Кучума вперся в переносицу Рапаю. – Вон какие гаврики вымахали, а струсили.

– Меня там не было, – словно чувствуя за собою вину, стал оправдываться любитель дневных киносеансов.

– Тебя не было, другие были, – продолжал укорять Кучум.

– Коста же тоже одного отморозка вырубил, – попытался смягчить напор незнакомца и оправдать своих друзей Рапай.

– Вырубил, – передразнил Кучум. – Махнул, как по жопе ладошкой и сбежал. Так настоящие друзья не поступают, – его пронзительные глаза горели недобрым светом.

Такая интерпретация была неожиданной. Рапай, как и все ребята, считали поступок Косты почти геройским, а тут его объявляют едва ли не трусом.

– Ничего, мы их найдем и примерно накажем. Правда, Санёк? – уже другим тоном, по-приятельски обратился к Правдолюбу его загадочный сосед.

Похоже, сосед имел отсидку, и не одну. Но ему почему-то хотелось верить.

Кучум сдержал свое слово, он очень быстро вышел на след главного обидчика Правдолюба. Долговязый гоп-стопник, прижатый к кирпичной стене гаража на заднем дворе своего родного ПТУ, пугливо озирался по сторонам. Но его трусоватых сообщников уже и след простыл.

– Ну что, падла, попался! – отдающий холодком могилы взгляд Кучума был прост и конкретен, как сама смерть.

"Вот к кому, а не к Пирату нужно было обращаться Саме", – вспомнил про себя Рапай еще об одном своем друге, пострадавшем от беспредела в этом же самом училище.

– Бей!.. Ну, давай же, бей! – подталкивал Кучум Правдолюба.

Но Шура молча повернулся и тихо ушел прочь. Рапай придвинулся поближе, чтобы нанести все-таки этот ответный удар, ему не впервой было впрягаться за Правдолюба. Однако Кучум его опередил – он сам привел приговор в исполнение коротким, но сильным хуком в челюсть. Долговязый верзила ударился затылком об кирпичную стену и рухнул, как подкошенный.

Ребята бросились догонять Правдолюба.

С тех пор гоп-стопники обходили 14-ю школу стороной.

Клетка для Жана

1

Не успели успокоиться страсти вокруг Шуры Правдолюба, как на 9"б" обрушилась новая беда, на это раз связанная со Шмелем.

Шмель где-то пересекся с Жаном, уличным хулиганом, занимавшимся сбытом наркотиков, и куда-то его послал. Далеко. Он это умел. Жан затаил злобу, и со своими дружками стал отлавливать Шмеля. Рапай знал Жана, который жил по улице Толстого в соседнем доме, он сам по себе никакой угрозы не представлял. Но за ним стояли люди, связанные с зоной, анаша доставлялась и туда. А зона играла очень большую роль в жизни юного Навои, особенно в начале его строительства. Можно сказать, зеки его и построили.

Рапай и сам вырос через дорогу от зоны. По левую сторону улицы Толстого располагались нечетные дома: 1, 3, 5, 7, 9… Кто и как их возводил, Рапай не ведал, он сам жил на этой левой стороне, и когда они сюда заселились, эти дома уже стояли. А вот правую сторону улицы: дома 2, 4, 6, 8 точно построили зеки, – это происходило на глазах у совсем еще маленького тогда Рапая.

Вся пустошь была огорожена высоким забором с колючей проволокой. По утрам из больших грузовых машин солдаты в красных погонах выгружали зеков. Возле главных ворот огороженной территории, которые находились как раз напротив Рапаиного дома, людей в черных робах сажали на корточки и проводили перекличку. Свирепые овчарки отчаянно лаяли, солдаты громко матерились…

Железные каркасы и бетонные перекрытия, как в сказке, вырастали за забором, и с каждым днем становились все выше и выше. Во время перекуров зеки, словно стая черных ворон на телеграфных проводах, сидели на бетонных плитах, свесив вниз ноги в грубых истоптанных башмаках. Сверкая на солнце своими золотыми фиксами, они даже пытались заигрывать с фланировавшими по другой стороне улицы местными красотками. Но часовые на вышках, лязгая затворами автоматов, быстро приводили их в чувство. На обед в походных грязно-зеленых котлах солдатам доставляли рассыпчатую гречневую кашу – ну очень вкусную, которой угощали и набежавшую ребятню. А по вечерам, когда зеков увозили с объекта, Рапай с ребятами забирался по дощатым ступенькам в часовую будку, она была довольно обширной. Отсюда остовы строящихся домов были видны, как на ладони, и ничего не стоило закинуть за колючку условленную передачку. Пустые оконные проемы глядели черными глазницами, было немножко жутко. Но детвора чувствовала себя здесь полным хозяином, вот только автоматов у них не было.

Зеки часто сбегали, имея и гражданскую одежду, и деньги. Первое время, пока кореша, находящиеся временно на свободе, не переправляли их на безопасные хаты-малины, они прятались по подвалам близлежащих домов. В подвале дома, в котором жил Рапай, было оборудовано целое лежбище. В подвал можно было попасть через крайние подъезды, двери в них всегда были открыты. Еще пацаны лазили в подвал через два маленьких световых окошка, взрослый человек в них наверняка застрял бы.

Старшие ребята придумали для малышни экзамен. Нужно было пройти по отопительным трубам с одного конца подвала в другой, то есть зайти в первый подъезд, а выйти из четвертого. То же самое можно было сделать по крыше, на что был способен любой дурак. А вот дураков лезть в темный, страшный подвал – потенциальное пристанище беглых зеков – не находилось.

Впрочем, один нашелся. Рапай осторожно продвигался в полумраке подвала по двум огромным трубам, обернутым серой асбестовой обмоткой, и слышал, как громко стучит сердце. Малейший шорох, тень белой кошки, трение подошв о шершавый выступ трубы учащали этот стук, бешено колотящееся сердце готово было выпрыгнуть из груди, лицо было перекошено от страха. Но пугала не темнота, не кошки, а перспектива в одной из бетонных клетушек, располагавшихся по обе стороны трубы, увидеть оскал, обросшего щетиной человечьего лица. Где-то в середине пути, перед самым большим пролетом, Рапай остановился и замер. Ему показалось, что в углу бетонного склепа кто-то лежит. Рапай напрягся и, вглядываясь в черный проем, заметил – там, действительно, на земле лежали два аккуратно расстеленных солдатских бушлата. В бетонной конуре было сухо и тепло, живи – не хочу. Рапай храбро продолжил путь, и уже через пару минут вышел из подъезда на залитый солнцем двор с победной улыбкой Чингизхана на успокоившемся лице.

2

Последним уроком была физра. Рапай не брал с собой в школу форму, на перемене он бегал домой, переодевался в спортивную одежду, и уже в ней возвращался на урок.

Возле самой школы, у бетонной ограды он натолкнулся на Жана и двух его шестерок, с которыми не был знаком. Да и самого Жана он плохо знал, Жан, как и его дружки, футболом не занимался, и точек соприкосновения у них не было.

– Вызови сюда Шмеля, он, кажись, твой карифан, – приказал Жан Рапаю.

– Тебе надо, ты и зови, – огрызнулся Рапай, внутренне собравшись и готовясь к любому повороту событий.

Жан был конченным отморозком, способным на любую подлость. О нем ходила дурная слава, якобы, он своим пёрышком пощекотал уже не одного навоийского пацана. Возможно, это было правдой. От анашиста можно всего ожидать.

Один из подручных Жана, патлатый блатарь с рыжими веснушками на бледном не загорелом лице, высоко задрал ногу, целясь Рапаю в живот. Рапай легко отбил удар, патлатый, стараясь удержать равновесие, зацепился руками за своего напарника и оба, запутавшись в своих широченных клешах, завалились в придорожную пыль.

– Порежу барбоса! – захрипел Жан и, тряся своими светлыми кудрями и пошатываясь, пошел на Рапая.

"Да они же обкуренные!" – догадался Рапай и небрежно, как от надоевшей мухи, отмахнувшись от наседавшего на него наркоши, двинулся к дверям школы.

Там его встретил Сеня, стоявший на шухаре.

– Где Шмель?

– В спортзале. Физры не будет, физрук заболел. Там все собрались: Коста, Жебу, Правдолюб, – доложил Сеня.

В спортзале шел "совет в Филях". Ребята стояли в дальнем углу, возле раскрытых ставней больших окон с железными решетками – пути к быстрому отступлению были готовы, и обсуждали создавшуюся ситуацию.

– Шмель, я их возле школы встретил, они за тобой пришли, – предупредил Рапай товарища.

– Тогда нужно делать ноги, – сказал Жебу и кивнул головой в сторону распахнутого окна.

– Да подожди ты, их только трое, и они обкуренные.

– Тогда пойдем отметелим их, и дело с концом, – решительно вступил в разговор Коста.

– В том-то и дело, что не с концом, – возразил ему Рапай. – С ними Жан, если мы его тронем, за него вся блатота поднимется, тогда нам точно жизни не видать.

– Они утром ко мне и домой приходили, – озабоченно морща лоб, сказал Шмель. – Возле подъезда ждали. Я через балкон сзади дома спустился.

– С третьего этажа! – удивился Правдолюб, ему, жившему в одноэтажном коттедже, такое лазание по балконам было в диковинку.

– Приспичит – и с десятого слезешь.

– Их тоже трое было? – спросил Рапай.

– Нет, человек 5–6.

– Всю банду подключили, гады!

Воцарилась гнетущая тишина. За окном малышня беззаботно гоняла мяч на футбольном поле. Девочки с косичками играли в классики, ловко запрыгивая в квадратики, аккуратно расчерченные белым мелом на черном асфальте. Да, младшие классы – малые заботы, старшие классы – одна сплошная головная боль.

– Что же делать будем, мужики? – нарушил, наконец, молчание Правдолюб.

– Я могу со своим тренером по борьбе поговорить, может, он, что дельное подскажет, – предложил Коста, и сам же оговорился: – Хотя вряд ли он со шпаной будет связываться.

– Да, это не вариант.

– А я могу всех своих пловцов привести.

– Не смеши людей, Жебу.

– Ну тогда нужно в милицию идти.

– Какая милиция! – зашикали со всех сторон. – Если блатные прознают, мы будем в полном ауте! Да и потом они там все друг с другом повязаны.

– А может, Шура, ты это, – обратился к Правдолюбу Шмель, нервно крутя в руках баскетбольный мяч. – С Кучумом покумекаешь?

– Я бы рад, но он уехал. В Ташкент, его там каким-то смотрящим назначили.

– А как насчет Пирата? – ударяя мяч об пол, повернулся Шмель к Рапаю.

– Да я вот как раз об этом сейчас и думаю, – живо откликнулся Рапай, словно ждал этого вопроса. – Пират, конечно, покруче Жана будет. Но через Жана идет грев на зону, в том числе травка. За ним серьезные люди стоят. Боюсь, Пират против Жана не попрет. Да и с какой стати, мы ему кто?

– Эх, семи смертям не бывать, одной не миновать! – театрально-трагическим голосом продекламировал Шмель и, зависая в высоком прыжке, кистевым броском красиво вогнал мяч в корзину.

– Молодчик, попал! – похвалил Рапай, они со Шмелем с начала учебного года начали посещать баскетбольную секцию.

Рапай быстро подбежал к кольцу и, подхватив отскочивший от пола мяч, крюком ударил им о баскетбольный щит.

– Один – один, – признал Шмель и произнес задумчиво: – К брательнику я двоюродному поеду в Ташкент. Несколько дней у него перекантуюсь. Скоро на хлопок погонят, глядишь, всё и уляжется.

– Где деньги на билет возьмешь?

– А я товарняком поеду.

– И я с тобой поеду, – неожиданно вызвался Правдолюб. – Мы там Кучума найдем и обо все ему расскажем.

– И я, и я, – поддержали Шуру Коста и Жебу.

Подоспевший к концу разговора Сеня тоже изъявил желание составить им компанию.

– А ты, Рапай, поедешь? – спросил Правдолюб.

– Как же мне без вас! Тем более, мне там одного парня нужно увидеть, по кличке Кручённый. Есть у меня одна идея.

– Что за идея? – оживился Шмель.

– Завтра расскажу. Ты сможешь обратно через балкон к себе домой залезть?

– Как два пальца об асфальт!

– Ну тогда по домам? А завтра на свежую голову всё решим.

3

Ночью Рапай плохо спал. Думал.

Он не знал точно, отправятся ли они все вместе дружной компанией товарным поездом в Ташкент или нет, но на всякий случай обдумывал свою возможную встречу с Кручённым. А то, что он его найдет, Рапай нисколько не сомневался. Кручённый был человеком известным, выступал за главный футбольный клуб Узбекистана "Пахтакор". Стоял в воротах, пусть пока только в дубле, но он был еще молодым, лишь на два года старше Рапая, и у него всё было впереди.

Рапай знал Кручённого с детства, они жили в одном доме, в соседних подъездах. Поначалу отношения между ними не заладились, можно даже сказать, они были врагами. И в том был "повинен" одноклассник Рапая Фара, тоже живший с ними в одном доме.

У Фары были "золотые руки", на трудах он получал одни пятерки, а вот с другими предметами было туго. Все думали, что он не сможет перейти в 9-й класс и уйдет после 8-го в училище. Но он так приналег на уроки, что из троечника превратился в твердого хорошиста. А после школы еще и поступил в Томский политехнический институт. Многие выпускники навоийских школ почему-то выбирали именно этот вуз. Фара любил рукодельничать с детства, в Клубе юных техников он занимался и в авиастроительном, и в судомодельном кружках. Рапай одно время тоже туда похаживал, но мало чему научился. Он больше любил мячик футбольный погонять, да мослы (ашички – бараньи косточки) покидать.

Рапай попросил Фару смастерить ему деревянное ружье, которое стреляло алюминиевыми V-образными пульками с помощью проволочного стального курка и прочной резинки-венгерки. Фара начал выпиливать берданку, примостив деревянную заготовку поперек бетонного арыка, воды в нем не было. Фара пилил и строгал, а Рапай упражнялся из Фариного уже готового ружья, вонзая одну пульку за другой в сочную зеленоватую под коричневой коркой мякоть ствола молодого тополя.

И тут подошли старшие пацаны, среди них и Кручённый, высокий, широкоплечий, но с тонкой талией. Рапай с Фарой учились тогда в классе шестом, а Крученный со своей братвой, стало быть, в восьмом. В одном классе с другим знакомцем Рапая – Толяном, поступившем после службы на флоте в Одесскую мореходку. Кручённый начал приставать к Фаре, мешая ему работать. Рапай поднял ствол самодельной берданки и вонзил пульку прямо в лоб обидчику. Подстреленный паренек завопил, как молодой ишак, и старшаки погнались за Рапаем. Тот выскочил на тротуар и побежал в сторону центра. По этому же тротуару через пару лет Рапаю придется удирать от другой погони, от беглых зеков, только уже в обратном направлении, в сторону больничного городка. Рапая гнали через весь город, на окраину, и лишь запрыгнув в не докопанный котлован искусственного озера, ему наконец удалось окончательно оторваться от преследователей. Домой он вернулся поздно вечером, убедившись, что никто его не стережет, незаметно юркнул в свой подъезд.

Спустя пару месяцев Кручённый всё-таки выловил Рапая и, схватив за шкирку, грозно спросил:

– А помнишь, как ты мне в лоб выстрелил?

Но потом вдруг беззлобно рассмеялся:

– Да ладно, прощаю, ты же за другана своего впрягался.

А потом они даже немного сдружились, когда стали выступать за одну юношескую команду "Зарафшан". Кручённый был классным ловухой, его иногда называли "Львом Яшкой". После приглашения в юношескую сборную Советского Союза, его, 17-летнего парнишку взяли в основной состав взрослого "Зарафшана", а еще через год пригласили в главный футбольный клуб Узбекистана ташкентский "Пахтакор". Кручёный никогда не был блатным, но со многими знался. А его знали все, он был счастливым талисманом города. С его помощью можно было решить многие вопросы, в том числе и проблему Шмеля…

Однако всё разрешилось по-другому, быстро и неожиданно. Утром Рапай встретил Саму, которого не видел полгода. Суд его оправдал, оценив действия подсудимого, как вынужденную меру самообороны. Тем более, что гоп-стопник, которому он распорол брюхо электродом, выжил. Больничка и КПЗ сильно изменили Саму. От уха до уха на его лице красовался шрам, и без того мрачная физия и вовсе приняла устрашающий вид. От былого романтика, мечтавшего "в девчоночку хорошую влюбиться", ничего не осталось.

Когда Рапай рассказал ему о Шмеле, Сама зло сплюнул через редкие зубы и произнес с угрожающей интонацией:

– Жан – та еще гнида! У меня к нему свой счет имеется. Ему долго не жить.

Из вскользь оброненных Самой слов Рапай понял, что он теперь дружит с нарпайскими и старогородскими, и у него с ними какие-то общие дела. Возможно, вместе торгуют травкой. А Жан перешел им дорожку. Старогородские (поселок Кармана) новогородским (город Навои) не подчинялись, древняя Кармана жила по своим законам, и с ней шутить было опасно.

Через неделю Жана порезали. Прямо на танцах, в "клетке" – как называли в народе летнюю танцплощадку, в толпе танцующих пар.

Кто это сделал? Сама? Всё может быть.

Но наверняка Рапай этого бы утверждать не стал.

«Белое золото»

1

В автобусе было шумно и весело. 9"б" почти в полном составе "ехал на хлопок" во главе с классным руководителем – строгой математичкой в очках с тяжелой оправой. Не было, по медицинским показаниям, лишь Сени и еще кого-то из девчонок. Это только так официально говорилось, что в СССР детский труд не эксплуатировался. На самом деле еще как эксплуатировался! Если по осени старшеклассники европейской части Союза "выезжали на картошку", то в азиатской – «ехали на хлопок». Хотя сами дети это никакой эксплуатацией не считали, а воспринимали хлопковый сезон, как праздник – лишь бы не учиться.

На задних сиденьях возбужденно обсуждали контрольную за четверть по математике, которую "классная" успела провести до выезда на хлопок – когда ее еще потом проведешь, если старшеклассников на два с лишним месяца отрывали от школьных занятий. Особенно усердствовал Шмель – очень способный ученик, но большой лодырь. Он косился на Рапая через свою зачехленную гитару – Шмель тоже ею обзавелся – и обещал намылить шею Телеге.

Телега, высокий стройный парень с длинными мускулистыми ногами, занимался легкой атлетикой и был "круглым пятерочником". Он уверенно шел на золотую медаль, одинаково прилежно занимаясь как гуманитарными, так и точными дисциплинами. Списывали обычно у него, и еще у Махатма-Хана, самого щуплого и низкорослого паренька в классе, но со светлой башкой. Иногда просили помощи у девчонок-отличниц, Изотовой и Жженовой, но те часто шли в отказ – «Уроки нужно делать самим, мальчики!». Из всей "могучей кучки", как иногда шутливо называла себя четверка закадычных друзей, только Жебу никогда ни у кого ничего не списывал. Принципиально. Он брал своей врожденной упертостью и усидчивостью.

Насколько, все-таки прозорлив и наблюдателен был Александр Дюма, насколько психологически точно он выписал характеры своих герое-мушкетеров! В любом большом коллективе обязательно образуется подобная "великолепная четверка".

В описываемой нами "могучей кучке" роль Д’Артаньяна можно было отдать импульсивному и беспечному Шмелю, склонный к легкой меланхолии красавчик Жебу тянул на Арамиса, флегматичный Коста – на Портоса, ну а Рапай пусть тогда изображает бывалого Атоса.

Но вернемся на урок математики. Телега, после нескольких болезненных тычков в спину, все же передал ответы на контрольные задачки сидевшему позади него Рапаю, а тот по цепочке – Косту, Коста – на "камчатку" Шмелю. Однако Рапай решил преподнести своим друзьям-лентяем небольшой урок: он изменил правильные ответы, полученные им от отличника Телеги, на ложные.

Весь класс с нетерпением ждал объявления результатов контрольной. И вот дождались: Телега, понятное дело – пять, а Коста со Шмелем, что тоже вполне логично, схлопотали по паре. Рапай уже представлял, как назидательно будет их наставлять «Уроки нужно делать самим, мальчики», и тут услышал свою фамилию и заработанную отметку – тоже… пара.

Ай, да Телега, ай, да, сукин сын! Это не Рапай, а Телега преподнес друзьям хороший урок, передав им изначально неправильные ответы.

О своей "воспитательской роли" Рапай, конечно, благоразумно умолчал.

А колонна автобусов тем временем в почетном сопровождение машины ГАИ благополучно добралась до места назначения – на хлопковые плантации одного из совхозов Карманинского района. Фасад навеса, возле хауза – пруда с вековыми чинарами на краю хлопкового поля, был украшен лозунгом. Большие белые буквы на красной материи читались издалека: "Хлопок – белое золото Узбекистана".

Действительно, важнее сбора хлопка в этой среднеазиатской республики ничего не было. Хлопок собирали все: и школьники (в кишлаках едва ли не с первого класса), и студенты, и врачи, и инженеры… По выходным даже работников оборонных предприятий вывозили на колхозные поля. Бывало, гаишники тормозили междугородние рейсовые автобусы – пока каждый пассажир не сдаст килограмм, другой "белого золота", никуда не уедешь. На деревьях вдоль дорог, по которым трактора с огромными прицепами-тележками доставляли столь ценный груз на сборные пункты, вывешивались специальные мешочки. Каждый сознательный гражданин был обязан поднять с земли и положить в них вывалившиеся во время перевозки клочки грязной от пыли хлопковой ваты. Ежедневная новостная телепрограмма "Ахборот" начинала свои выпуски экстренными сообщениями с хлопковых полей. Главная футбольная команда Узбекистана, игравшая в высшей лиге СССР, называлась "Пахтакор" – хлопкороб.

Планы с каждым годом росли, пока не достигли рекордной отметки – 6 миллионов. Столько "белого золота" Узбекистан должен был сдать в закрома Родины. Но реально было собрать только 5, всё, что сверх того – приписки. На московские и ивановские текстильные заводы гнали "порожняк". Это была афера Всесоюзного масштаба. За пустой вагон поставщик платил приемщику 10 тысяч рублей – это, между прочим, стоимость супер-автомобиля "Волга" в люксовом исполнении. За вагон, набитый кураком (нераскрытыми хлопковыми коробочками) и гузапаёй (стеблями хлопчатника) ставка была вдвое меньше – автомобиль "Жигули" с запасными колесами. В "хлопковом деле" крутились большие, очень большие деньги.

Что за чудо-поле выделили четырнадцатой школе! Как правило, ручной сбор проводился после машинного. На полях после прохода хлопкоуборочных комбайнов оставались лишь мелкие беловатые клочья – то, что не смог зацепить комбайн. А тут совершенно нетронутая поляна: настоящее белое море! Хрупкие стебли на высоких зеленых кустах едва удерживали мясистые открытые коробочки с белой ватой, которая сама просилась в фартук.

Фартуков – большие полотна светло-серой материи с лямками – выдавали сразу два. Первый оборачивался вокруг талии, второй набрасывался на шею таким образом, что образовывалась своеобразная "сумка кенгуру", куда "пахтакоры" вместо детенышей засовывали "белое золото". Такой фартук еще нужно было уметь повязать. По окончании работы умельцы оборачивали их в тугие жгуты, получалось что-вроде цыганского хлыста. По вечерам притихшие осенние улицы сонного городка оглушали громко хлопающие звуки – это школьники-хлопкоробы возвещали о своем возвращении.

На хлопке были свои чемпионы. Среди пацанов – неутомимый Витька Жебу, по кличке "Комбайн"; среди девочек – смуглая, с тонкими черными косичками Халима Миркурбанова, единственный представитель коренной национальности в 9"б" классе. Про кишлачных жителей говорили, что они "родились на хлопковой грядке". Если это и было преувеличением, то небольшим. В кишлаках на хлопковые поля выгоняли даже беременных женщин. Школьникам-хлопкоробам платили: 5 копеек – за килограмм "чистого" хлопка-сырца, 2 копейки – за курак. Деньги не ахти какие, но для школьников весьма существенные. "Комбайн" Жебу, например, за сезон зашибал 80–90 хрустов. Черноокая Халима немногим меньше. Но какой ценой это достигалось! Через неделю руки хлопкоробов покрывались многочисленными царапинами и коричневой коростой. На ухоженные белые ручки школьных модниц страшно было смотреть.

Жебу придумал свой собственный экспресс-метод сбора курака. Эти высохшие нераскрывшиеся "коконы", но иногда недоспелые, зеленые, убирали в самую последнюю очередь, когда на хлопковых полях оставались уже одни черные стебли. Жебу работал с напарником, чаще всего с Косту, надев грубые брезентовые рукавицы. Жебу с самого корня обхватывал ими хлопковый куст и резким движением обдирал его, как липку, бросая курак вместе со стеблями и листочками в грядку. Напарник, где ногами, где руками скатывал большие кучки. Далее все это месиво относилось в фартуках на конец поля, где зерна отделялись от плевел – курак от стеблей и прочей дребедени. А иногда так и несли весь этот мусор на хирман – пункт приема хлопка. Ничего, проходило.

По части мухляжа большим докой был Шмель. На какие только ухищрения он не шел, чтобы выполнить ежедневную норму: сырец – 20 кг, курак – 50! И камни в фартук прятал, и с землей хлопок смешивал, и водой поливал, разве только не мочился. Впрочем, кто его знает…

А его коронный фокус заключался в следующем. В полный фартук умещалось до 6–8 килограммов чистого хлопка, Жебу умудрялся утрамбовать все 10 и даже больше. Шмель же нес на весы не более 3–4 кг, и ближе к обеду. Не потому что был слабосильным, на то он имел свой резон. Водрузив мешок на крючок механических весов с деревянной треногой и дождавшись, когда местный учетчик и школьный учитель занесут его смехотворные килограммы в свои тетрадки, он занимал выжидательную позицию. Обычно возле огромной тележки, куда высыпался весь собранный с поля хлопок, к полудню скапливался народ, выстраивалась очередь. На самой вершине ватной горы, как на большом белом облаке – за половину рабочего дня тележка наполнялась почти полностью – восседал приемщик, тоже, как и весовщик, из местных. После взвешивания хлопкоробы подходили к тележке и забрасывали в нее свои фартуки с хлопком. Воспользовавшись толчеей и тем, что приемщик был занят развязыванием очередного мудреного узла на чьем-то фартуке, Шмель бросал вверх свой мешок, но с такой силой, чтобы он перелетел через тележку на хлопковое поле. Вот зачем ему нужен был малый вес! Потом он преспокойно забирал волшебный "фартук-бумеранг" с земли и мог заново отнести его на весы, повторяя эту операцию столько раз, сколько ему заблагорассудится. Если бы его поймали за руку, он бы отмазался, заявив,что, дескать, не рассчитал силы броска…

Но Шмель никогда не попадался.

2

Учетчика-весовщика звали Аслон-ака, а приемщика просто Азамат. Хотя они принадлежали к одной титульной нации, но совершенно друг на друга не походили.

Акрам-ака, дехканин лет 50, с тонкими чертами на бледноватом лице, покрытом сеткой едва заметных морщин, был облачен в черно-белую тюбетейку и в стеганный ватный чапан. Аксакалы не расставались с ним даже в самые жаркие дни – чапан надежно защищал как от палящих солнечных лучей, так и от пронизывающего ветра.

Его напарник Азамат был вдвое моложе и носил европейскую одежду: полукеды, трико, футболку. На его широком скуластом лице, коричневом и плотном, как непаханная земля, все время блуждала задумчиво-восхищенная улыбка. Возвращая пустой фартук, Азамат прижимал руку к груди и приглашал:

– У меня сын родился, на обед будем плов кушать, приходи на хауз, – и другой рукой, не оборачиваясь, указывал в сторону летней кухни, откуда струился дымок и доносился ароматный запах. Это младшие братья Азамата уже колдовали над 40-литровым казаном.

Доводилось ли вам когда-нибудь пробовать настоящий карманинский плов, приготовленный на благоуханном кунжутном масле? А вот 9-му "б" повезло! Изумрудно-желтый от красной моркови, рассыпчатый, рисинка к рисинке, с сочным мясом и распаренным чесноком, который варился вместе с кожурой, – такой плов имел удивительное свойство с поразительной быстротой таять во рту… Ребята, разбившись на группки по 5–6 человек, уминали этот божественное кушанье ложками из общего большого лягана, а дехкане ели прямо руками, макая в помидорный салат еще не остывшую тандырную лепешку. Жирное масло лилось по твердому подбородку новоиспеченного папаши, Азамат только причмокивал и приговаривал:

– Вес – четыре сто, рост – пять десять. Настоящий полвон!

– Да уж, богатырь, – подтвердил Аслон-ака, ловко загребая вместе с горстью риса изрядную долю трупа – зеленной, мелко натертой азиатской редьки, которая непременно подавалась вместе с пловом, чтобы смягчить его жирность.

– А имя придумали?

– Умид – Надёжа. Жина четыре года не мог родить, и вот родиль! Вес – четыре сто, рост – пять десять. Настоящий полвон! – черные выразительные глаза Азамата радостно заблестели и стали покрываться влагой от переполнявших и неведомых ему ранее отцовских чувств.

– Аслон-ака, Аслон-ака, – жалобно-просящим тоном обратился он к своему старшему товарищу – Рухсат беринг, ильтемос.

Весовщик хмурил брови и молчал, не зная, какое принять решение. Во время хлопкоуборочной страды объявлялся "сухой закон", но тут был особый случай.

– Хоп, майли , – разрешил, наконец, бригадир.

Азамат радостно потянулся за чайником, куда заблаговременно была налита водка, и разлил ее в две крошечные пиалки. Аслон-ака, пожелав всяческого процветания родным и близким Азамата, аккуратно отправил содержимое чашки себе в рот. В ту же секунду Азамат, прижимая левую руку к сердцу, правой рукой протянул своему старшему другу кусочек сушенной дыни в качестве закуски. Аслон-ака принял подношение не сразу, а только после того, как сделал "обез", проведя ребром ладони по протянутой руке. Затем выпил сам Азамат, и его товарищ оказал ему те же знаки внимания.

Без этого ритуала, демонстрировавшего уважение своим сотрапезникам, узбеки водку не пили и застолье не проводили.

– А что там, гитар? – увидев музыкальный чехол, обрадованно спросил Азамат. – Кто играет?

Шмель дважды просить себя не заставил. Расчехлив гитару, он перевернул ее под свою привычную руку и, очень точно попадая в ноты, своим фирменным бархатным голосом исполнил хит сезона:

– С целым миром спорить я готов.

Я готов поклясться головою

В том, что есть глаза у всех цветов,

И они глядят на нас с тобою.

Получилось немножко не в тему, но прочувственно.

– Баракалло! – похвалил Азамат. – А можно мне попробовать?

– Конечно, коллега, прошу, – Шмель уступил инструмент.

Азамат сразу, без подготовки стал в бешеном темпе, напоминающем галоп скачущей лошади, бить по струнам, при этом извлекались только басовые звуки, похожие на строй узбекского дутара.

– Принесите скорее чилим! –

На язык мне приходят слова.

Мы чилим кое-чем начиним,

А уж песня польется сама.

Вт я слышу, чилим говорит:

– В голове моей уголь горит,

А все те, кто собрался вокруг

Пусть не сохнут от зол и обид.

Это было мастерски спето и виртуозно исполнено! 9"б" дружно зааплодировал. Но сколько ни просили, Азамат играть больше не стал. После такого великолепного выступления постеснялся дальше петь и Шмель – его песни были совсем из другого эстрадно-блатного репертуара. Воспользовавшись паузой и установившимся контактом, девчонки отважились задать давно мучивший их вопрос:

– А это правда, что на ноябрьские праздники на хлопке всех городских будут резать?

– Хе-хе-хе, – тихонько себе в кулак подхихикнул Аслон-ака, а потом серьезно, с металлом в голосе (он в отличие от своего напарника говорил по-русски почти без акцента), изрек: – Узнал бы кто такие слухи распространяет, самолично сдал бы в милицию, а еще лучше – сразу в органы.

Слухи такие, действительно, ходили. Причем, уже давно, из года в год говорили, что к 7 ноября – к празднованиям Великой Октябрьской революции – из Ферганской долины приедут басмачи и порешат всех "ок клок" (белое ухо), то есть тех, кто был родом из России.

– Эта сказка! – горячо поддержал бригадира и Азамат. – В Советский Союз такой не можно, а афганский граница всякий биль.

– А что там было? – зашушукались вокруг.

– Я подписка давал. Нельзя рассказать. Я знаю язык фарси, на служба я переводчик быль.

– Ну, Азаматик, ну расскажите, – захныкали заинтригованные девчата.

– Да что там рассказать, – все же начал свой рассказ Азамат, откликаясь на это непривычное для азиатского уха уменьшительно-ласкательное "Азаматик". – Когда будет юбилей Октябрь, афганские басмачи будут переходить граница. У них биль тайный ход в горах. Каждый 10 лет они будут нападать на заставу. Когда я служил, тоже юбилей биль.

– И что, вы видели афганских басмачей? – слушателям стало жутковато, но хотелось узнать подробности.

– Я тогда ночью дневальный стоял, – стал напряжено вспоминать бывший пограничник. – Даже спал немного. Басмачи тихо казарма зашли, мне ножиком угрожал. Потом весь рота вырезал!

– А как же ты выжил? – поинтересовался Шмель, на правах коллеги-музыканта, переходя на «ты».

– Я шахада читал: Ля Иллохи илля Ллох ва Мухаммад расул Иллох – Бог есть толко Олло, Мухаммад – его пророк. Мусульмон они не трогали.

– Охмок, огузингни ёп, , – Аслон-ака был явно раздражен и пытался закрыть рот своему не в меру разболтавшемуся земляку. – Вот из-за таких дивона – дураков, как ты и распространяются эти слухи.

– Я обманул, – тут же стал поправляться перепуганный Азамат, поняв, что по горячке наговорил лишнего. – Это не со мной биль, это раньше быль, давно, очень давно, знакомый старшина, мой земляк, мне рассказывал.

3

– А вы знаете, почему Старый город называется Кармана? – уходя от опасной темы, обратился Аслон-ака к притихшим школьникам.

Современный город Навои по смелым замыслам ленинградских архитекторов начал строиться в 1958 году, на пустыре, в 5–7 километрах от населенного пункта Кармана. Со временем Навои разросся и как бы вобрал в себя и это древнее поселение. И Кармана стали называть Старым городом, а сам Навои – Новым городом.

– Существует такая легенда, – тоном школьного учителя начал повествовать политически подкованный весовщик. – У одного знатного бека была любимая дочь по имени Амина. Она неожиданно ослепла, и никто не мог ее вылечить. Ему посоветовали пойти на священную возвышенность возле реки Зарафшан и громко крикнуть "Кар Амина", что значит «Глухая Амина». Он так и сделал, и к его дочери вернулся слух.

– Мою мать тоже зовут Амина, – задумчиво произнес Рапай.

– Это очень хорошее имя, святое. Оно принадлежит не только твоей маме, да хранит ее Аллах, но и матери нашего Пророка, мир ему, – Аслон-ака молитвенно сложив руки, быстро провел их по лицу и продолжил свой краеведческий экзамен: – А кто знает, когда был построен древний Кармана?

– Ну наверное, еще до войны или даже до революции? – предположил кто-то неуверенным тоном.

– Гораздо раньше, аж в третьем веке нашей эры! – торжественно объявил Аслон-ака и обвел всех победным взором своих ястребиных глаз.

– Это же время поздней античности, – удивился всезнающий Телега.

– Наш Кармана очень, очень старый город, его издревле облюбовали поэты и святые шейхи. Он существовал одновременно с Древним Римом, вы наверняка в школе изучали его историю. И здесь уже тоже в то время были и водопровод, и бани, и огромная кирпичная цистерна Сардоба для хранения питьевой воды.

– Да ну! Не может быть! – вытянул губы бантиком и сморщил лоб ни во что не верящий Шмель, он всегда так делал, когда в чем-то сомневался.

– Очень даже может, – ничуть не смутившись, продолжал местный краевед, – ведь Кармана был столицей всего Зарафшанского султаната.

– Как сейчас Навои?

– Еще больше. Через Кармана проходил Великий шелковый путь. Здесь, примерно на полпути от Бухары до Самарканда, был построен большой караван-сарай – хазара Рабат-Малик. А еще здесь располагалась летняя резиденция бухарских эмиров.

– А что это за мечеть и старые развалины возле въезда в Старый город?

– О, это мечеть знаменитого суфия Касым Шейха и развалины той самой хазары! Недалеко от нее в своей летней резиденции Султан эмир Джелал ад-Дин, убив послов и купцов грозного Чингизхана, прятался от его мести. Этот случай описывает хивинский хан Абул Гази в своей книге «Родословная Тюрок».

Рапаю показалось, что он слушает не простого дехканина, а ученого профессора, столь необычной и насыщенной была «лекция» учетчика-хлопкороба. В школе на уроках истории о достопримечательностях местного края ничего не говорили. Вскользь лишь упоминали о древних петроглифах ущелья Сармыш. И еще Рапаю показалось, что Аслон-ака совершенно по-другому оценивает грозного повелителя Чингиза, опять не как в школьных учебниках, а с некоторой долей уважения и даже почтения.

– А откуда вы все это знаете, Аслон-ака, в каких-то древних рукописях прочитали?

– Да нет, не читал я никаких рукописей. Это мне мой учитель, домулло Шерзод поведал, а мне осталось лишь запомнить.

… Перед мысленным взором Рапая приоткрылась маленькая щелочка в таинственный мир Древней Согдианы. С приходом Советской власти этот мир никуда не исчез, а просто на время притаился. Восток не стал красным, он всегда был и оставался зеленым, а лучше сказать разноцветным. Здесь на земле Мавереннахра существовало как бы два мира. Один – искусственный, усердно насаждаемый после Октября 1917-го, а другой – естественно-исторический, складываемый веками. Взять и в одночасье его разрушить было невозможно, слишком глубокие корни он пустил в здешнюю почву.

Кстати говоря, в этой земле нашли несметные залежи золота и урана. Для того чтобы их освоить создали промышленный гигант НГМК (Навоийский горно-металлургический комбинат). А зеки и военные строители практически прямо в пустыне возвели современные обслуживающие комбинат города – Навои, Учкудук и Зарафшан. Кадры из Москвы, Ленинграда, Казани, Урала, да со всей России заманивали высокой зарплатой и бесплатными квартирами. Приезжие обитали в молодых современных городах, коренное население – в окрестных поселках и кишлаках. Эти два мира поначалу жили изолированно, практически не соприкасаясь друг с другом, разве только на центральном базаре.

Древний Восток как бы замер в терпеливом ожидании, чтобы в удобный момент вернуть себе свои права. И как только Центральная власть ослабла и закачалась, Советский мир мгновенно рухнул, испарился, словно его никогда и не было…

Древняя Согда совершила новый виток в своей истории и устремилась в неведомое будущее.

Каким оно будет?

О том, ведает лишь Всемогущий Аллах, простым смертным сие знание не доступно.

Казань.

2018

Селитра

1

Держась за шершавые поручни, я спустился по железной скрипучей лестнице в раздевалку. Раскаленный бетонный пол не успел остыть за душную южную ночь. Здесь, в этом слабо освещенном светом тусклых неоновых ламп помещении было ещё жарче, чем на улице. Открыв ключиком свой железный шкафчик, я быстро переоделся в рабочую форму – в легкие спортивные бриджи и белую рубашку, с грубо пришитыми к ней широкими нейлоновыми наплечниками.

Несмотря на ранний час – утренняя смена начиналась в 8 – солнце пекло вовсю. Ни ветерка. К платформе уже подали три пустых коричневых вагона, которые нам предстояло забить 50–килограммовыми мешками с селитрой.

– Привет, – на платформу легко запрыгнул Рустам и протянул мне руку.

– Здорово, – пожал я его узкую жесткую ладонь.

– Тагир еще не пришел?

– Нет, не видел. А что, он уже приехал?

– Должен был сегодня выйти.

Тагир был третьим грузчиком в нашей бригаде. Он жил в небольшом поселке в километрах 60 от химкомбината. Но там не было работы. Во всяком случае, такой хорошо оплачиваемой, как на нашем химическом заводе. Всю неделю он таскал мешки, а на выходные уезжал домой, к семье. Но на этот раз Тагир отсутствовал 2 недели, он взял отпуск, чтобы заняться строительством дома, который возводил уже несколько лет. В это время его замещал дежурный грузчик.

– Я сейчас быстро переоденусь, ещё успеем, – бросил мне на ходу Рустам и спустился в раздевалку.

Перед началом каждой смены мы с Рустамом забавлялись тренировочным спаррингом. И он, и я немножко увлекались каратэ, на этой почве и сошлись.

– Маваши–гэри, – предупредил меня мой спарринг–партнер и круговым движением поднес свою левую ногу к моему правому уху.

Я легко отбил его удар.

– Ёко–гэри, – выстрелил правой ногой мне в живот Рустам.

Но я успел захватить крестообразным блоком его стопу и тут же нанес ногой ответный удар в правое плечо.

– Ну что, каратисты, опять деретесь! – услышали мы добродушный голос и, бросив свои занятия, кинулись здороваться с Тагиром.

Мы были искренне рады видеть нашего товарища. Дружески приобнимая и похлопывая по плечам, осторожно прижимались к его щетинистой бороде. Тагиру было года 32–33, он на 6–7 лет был старше нас с Рустамом, и мы относились к нему с должным уважением, как к старшему брату. Тагир обладал совершенно неспортивной низкорослой фигурой. В отличие от жилистого и сухопарого Рустама, он выглядел несколько мешковатым и рыхлым. Но это впечатление было обманчивым – чтобы составить правильное мнение о его физической кондиции, нужно было видеть его в работе.

– Кто сегодня начнет «бить середку»? – спросил меня Рустам, когда Тагир ушел в раздевалку.

Наша работа состояла из трех этапов. Когда забивали мешками дальние ряды в углах вагона, работали все три грузчика. Потом один отдыхал, оставались вдвоем. И наконец, пустое пространство в середине вагона, куда умещалось 4 ряда, заполнял мешками один грузчик.

«Бить середку» – было самым трудным. Здоровенные парни, приходившие устраиваться на «блатную» работу в цех селитры, обучались этому искусству месяц, а то – и два. А некоторые и вовсе сбегали, так и не научившись справляться с такой адской нагрузкой. Я начал «бить серёдку» через неделю, чем был страшно горд.

У Тагира случился полумесячный перерыв, и сразу «бить середку» ему было бы тяжело. К тому же он был «одноплечником», то есть работал с одного правого плеча. Лишь через несколько дней Тагир сможет обрести привычную форму.

– Ну давай я начну, – предложил я, памятуя о том, что вчера последняя «середка» была за Рустамом.

Обычно бригада грузчиков из трех человек нагружала за смену 3–4 вагона по 65–70 тонн. Когда подавали три вагона, на каждого члена бригады выпадало по одной «середке». Вчера был тяжелый день, и Рустаму выпало дважды одному работать в середине вагона. Сегодня это предстояло мне.

«Дальняк» мы отбегали шутя, хотя пот с нас катил градом. В вагоне стояла страшная духота, к тому же пышущие жаром, как горячие пирожки из печки, бумажные мешки с селитрой сильно нагревали тело.

Я устроился под лентой дребезжащего резинового транспортера, чей конец втыкался в распахнутый проем открытых ставней вагона. Здесь была хоть какая–то тень. Утирая тыльной стороной ладони пот с лица, я наблюдал за слаженной работой ребят. Через каждые 6 секунд транспортёр выстреливал очередным 50–килограммовым мешком, грузчики едва успевали их подхватывать. Тагир – молодец! Несмотря на двухнедельный перерыв, форму совсем не потерял, выглядел свежо, дыхание его было ровным. Правда, «ходить на ближний» было легче, чем «бегать на дальняк», хотя и работали на «ближнем» вдвоем. В дальние концы вагона грузчикам приходилось бегать с мешками на плечах, иначе не укладывались в шестисекундный интервал. А здесь, «на ближнем», когда выстраивались ряды поближе к дверному проему вагона, постепенно переходили с бега на быстрый шаг. А «середка» забивалась, вообще, почти стоя на месте.

Рустам с Тагиром выпрыгнули из вагона, я встал под транспортер, приготовившись «бить середку». Во время переходов с разных режимов работы – «дальняк», «ближний», «середка» – лента не останавливалась. Вообще, за всю смену можно было лишь один раз нажать на тревожную красную кнопку. Тогда женщины–фасовщицы, наполнявшие на втором этаже цеха мешки селитрой, выключали конвейерный агрегат. Если кнопка зажигалась больше одного раза, то накладывались штрафы.

При приеме мешков с конвейера была своя хитрость. Нужно было встать спиной к транспортеру и ловко принять на плечо с большой скоростью летящий сверху по резиновой ленте бумажный мешок. А потом, используя не собственную силу, а силу инерции движения груза, сделать быстрых два–три шага, и переломив мешок на плече, бросить его точнехонько к стенке вагона. Это был технически сложный прием. Провести его помогали наплечники из нейлоновой ткани, которые были нашиты на рубашке каждого грузчика. Скользя по гладкому нейлону, бумажные мешки получали дополнительное ускорение. К тому же нашивки оберегали плечи от ожогов.

Я начал «бить середку» аккуратно, как шар в бильярдную лузу, подгоняя один мешок к другому. Выстроив восемь «этажей» первого ряда левой стороны «середки», я сменил плечо и стал бить правую сторону. Какое это счастье для грузчика иметь пару рабочих плеч!

– Работай левым плечом, а то будешь «одноруким», как Тагир! – урезонивал меня опытный Рустам, когда я год назад пришел в его бригаду.

Рустам ходил под мешками 5 лет (как вернулся из армии на гражданку, так и устроился на химкомбинат), и сначала тоже был «одноплечником». Но потом сумел сменить технику и научился работать с двух рук. А вот Тагир грузил селитру уже 10 лет, но так это умение и не приобрел. Из–за чего имел большие неудобства.

После складирования 8–9–го уровня и до последнего 13 «этажа» грузчики работали в технике «стакана». К транспортеру вставали уже не спиной, а лицом. Сначала нужно было остановить двумя руками летящий мешок, приведя его в вертикальное положение. Потом быстро подсесть под ленту, развернуть корпус и выпрямившись, поставить груз на плече на «попа», как стакан. Со «стакана» удобнее было закидывать мешки на верхние «этажи» под купол вагона – бросок совершался за счет ног и движения плеча. Умение ровно, строго в вертикальном положении удерживать и передвигаться с 50–килограммовым мешком на плече тоже приходило не сразу. Особенно сложно с таким «стаканом», не позволяя упасть ему на пол, бегать «на дальняк».

В тот день мы «накушались» вдоволь – опять подали дополнительный четвертый вагон. Цех селитры гнал план. Нам с Рустамом пришлось «бить по две середки», а Тагир к концу смены с непривычки тяжело дышал, хотя всячески скрывал, как трудно ему приходится.

2

День опять выдался жарким и безветренным. На синем небе неподвижно застыли большие ватные облака. Мы с Рустамом отдыхали, а Тагир добивал «середку», он быстро втянулся в обычный ритм. Это был третий вагон, и кажется, на сегодня последний.

К нам подошел бригадир грузчиков второй смены – селитра с комбината отгружалась круглосуточно днем и ночью с трех линий. Мы работали на первой.

– Братишки, подмена нужна, – обратился к нам за помощью светловолосый высокий эстонец Сява, чисто выговаривая русские слова – долгая разлука с исторической Родиной почти выветрила из его речи тягучий прибалтийский акцент.

Вообще–то, настоящее имя эстонца было Сильво, но все называли его Сявой. Выяснилось, что один из членов его бригады, недавно «откинувшийся» Гога, снова попал в ментовку. Скорее всего, Гогу опять прихватили с анашей. Хотя Сева темнил и втирал нам, что произошла какая–та непонятка, менты, мол, разберутся и Гогу завтра выпустят. А пока его нужно было подменить. Сява не хотел обращаться к мастеру – тогда им дали бы дежурного рабочего, но на бригаду могли наложить штрафные санкции. Поэтому грузчики предпочитали в таких случаях договариваться между собой.

Сява присел возле нас на корточки и выложил на пол три мятые денежные купюры:

– Вот, Гога передал. Всё по таксе.

Такса известна – 25 хрустов. Это были неплохие деньги, на них можно было купить килограммов 7–8 говядины или ящик портвейна.

– А с Зэком не пробовал говорить? – предложил вариант Рустам.

– Зэка сейчас здесь нет, его уже перехватили на второй очереди.

Зэком был настоящий зэк – заключенный, сбежавший с зоны. Он скрывался и жил в цеху селитры, оборудовав себе за раздевалкой лежбище из старых спецовок и бушлатов. Все рабочие знали об этом, но никто не собирался его сдавать. Имя его было неизвестно, называли просто Зэком и всё. Зэк выучился ремеслу грузчика и даже уверенно «бил серёдку», поэтому за подменой в первую очередь обращались именно к нему. Но Зэк был уже занят.

Я сам бы остался, бабки во как нужны! – стал вслух размышлять Рустам, понимая что нельзя сразу отказывать коллегам, в жизни всякое бывает, нам тоже могла когда–нибудь понадобится их помощь. – Да у пацана сегодня день рожденья.

– Поздравляю! Сколько лет пацану?

– Три. Жена стол готовит, теща заявится…

– Да, теща – это святое, – согласился Сява.

– А Тагир только третий день из отпуска, – продолжил дипломатические переговоры наш бригадир.

– Да, сломаться может, – опять понимающе кивнул эстонец.

Действительно, выдержать даже одну смену на погрузке селитры неподготовленному человеку было крайне тяжело, просто невозможно. А тут предстояло отпахать кряду 16 часов. Спортсмен–тяжелоатлет международного уровня, готовясь к престижным соревнованиям, за одну тренировку в различных упражнениях и подходах поднимает в суммарном объеме общий вес до 20–25 тонн. Грузчик же на селитре за смену перетаскивает 65–80 тонн груза! За две смены – соответственно 130–180 тонн!

Я пару раз выходил на подмену. Тяжело, конечно, но не смертельно. Придется выручать ребят, все к этому и склоняется, просто Рустам тянет резину, хочет, чтобы я сам предложил свои услуги.

– Хорошо, у меня вечер сегодня свободный, я подменю.

– Ну вот и ладушки, – обрадовался Сява, дружески похлопал меня по плечу и почапал в раздевалку переодеваться.

– Смотри, они там под допингом пашут, ты этим особо не увлекайся, а то и сам подсядешь, – прощаясь, предупредил меня Рустам.

Бригада Сявы была особенной. Все ее члены – бывшие зеки – покуривали травку. Поэтому Рустам так менжевался, хотел, наверное, уберечь меня от дурного влияния. Но выбора у нас не было – сегодня откажешься ты, завтра откажут тебе.

Вопреки ожиданию первый вагон мы отгрузили быстро и легко. Усталости я ещё не чувствовал. Правда, Сява благородно отстранил меня «от серёдки», сказав, что «бить серёдку» он будет сам с Кάзай – третьим грузчиком их бригады, с худым, нескладным анашистом.

Тонкие черты лица, голубые глаза, длинные белокурые волосы, перевязанные на лбу красной тесёмкой – было в облике Сильво что–то разбойничье–аристократическое, несмотря на его плебейский наряд селитрового грузчика. Независимый взгляд и распахнутая рубашка, обнажавшая мускулистую грудь с золотой цепочкой дополняли этот портрет вольного викинга северных морей, непонятно каким ветром занесенного в горячие южные степи.

Я вспомнил, что видел Сильво и раньше, до того, как перешел в цех селитры из лаборатории азота, где работал слесарем. Однажды в сумерках, задержавшись на заводе, я пешком возвращался домой через большой пустырь и наблюдал такую картину. Три подвыпивших блатаря с фирменными финками, заточенными на местной зоне, гонялись за каким–то высоким блондином. Безоружный Сильво – а это был он – убегал от докопавшихся до него бандюков. Убегать–то он убегал, но как–то странно, вроде как понарошку. Сильво вдруг резко останавливался, хлыстал своих преследователей брючным ремнем, потом ловко уворачивался от ответных ударов и бежал в противоположном направлении. Если бы я тогда уже был знаком с Сильво, то, конечно, вступился бы за него…

Во время короткого ужина – бутылка кефира, помидоры, пара бутербродов, которые раскладывались тут же на бетонке железнодорожной платформы – Сява «забил косяк». Из папиросы «Беломор канал» вытряхивался на ладонь весь табак и смешивался с зеленой, похожей на пластилин массой – анашой. Затем все тщательно и долго разминалось пальцами и забивалось обратно в ствол беломорины. «Косяк» готов!

– На, дёрни! – передал мне Сява издающую резкий характерный запах папироску. – И вдыхай, медленно, глубоко, жуй, как хлеб.

Я поперхнулся, слишком глубоко вдохнув в себя дым. Две следующие затяжки я совершил более удачно и передал анашу Казе.

Тот, блаженно зажмурив глаза, стал жадно втягивать в себя дурманящее зелье. Уже после второго круга Каза стал над чем–то громко и, как мне показалось, беспричинно хохотать.

– Ты я, вижу, у нас недавно, привыкаешь? – участливо спросил Сява.

– Как недавно, уже второй год… Да ничё, нормально.

– Сейчас еще нормальней будет, – пообещал бригадир и протянул мне дотлевающую папиросу.

– А ты зачем меня от «серёдки» оттёр, не доверяешь? – в голове что–то зашумело.

– Да нет, вижу, парень ты здоровый, но зачем пуп рвать две смены подряд.

– Что–там «серёдка», – вдруг неожиданно вступил в разговор переставший смеяться Каза. – У нас тута один «шкаф» работал, здорове–е–енный такой бугай, под два метра. Так он не «серёдку», а на спор вагон бил! Один, сукой буду! Помнишь, Сява?

– Угу, – подтвердил бригадир. – Я же с ним и спорил. На ящик коньяку.

– И что, выставил он тебе коньяк? – спросил я.

– Выставил. Только не он мне, а я ему.

– Да иди ты! – не поверил я. – Это же невозможно одному 65 тонн поднять! И как он один «на дальняк» мог бегать? За шесть секунд? Тут втроём едва поспеваем…

– А он и не бегал. Он своими граблями с середины вагона мешки «на дальняк» закидывал. Сначала по два–три «этажа» складывал, потом всё выше и выше. А «серёдку» под самую крышу поднял, «этажей» 17–18… Получилась такая пирамида Хеопса. Взвесили вагон – точняк 65 тонн потянуло!

– Точняк, 65. Я сам видел, бля буду! – подтвердил Каза и опять заржал, как сумасшедший – Ха–ха–ха! Бля буду! Ха–ха–ха!

Как загружали два последних вагона, я помню плохо. Всё плыло перед глазами, словно в тумане. Помню только, как всё время дико ржал Каза, тряся своим нескладным неспортивным телом и наставлял меня Сява:

– Бери мешок и бросай его, как тряпку, будто он ничего не весит!

К концу второй смены я, действительно, перестал чувствовать груз. 50–килограммовые мешки казались мне даже не тряпкой, а какими–то снежинками, которые я небрежно смахивал со своих плеч.

После работы Сява предложил «забить» еще один «косячок», но я, сославшись на неотложные дела, отказался и поспешил домой.

– Ладно, покедова, мужики!

– Мужики в поле землю пашут, – недобро отозвался Каза.

– Остынь, он же зону не нюхал, по фене не ботает, – урезонил его Сява.

Оглянувшись, в бледном свете синей луны я увидел, как по крыше последнего вагона передвигается какой–то темный силуэт. Я плотно зажмурил глаза, потряс головой и снова разомкнул веки – фигура исчезла, как будто в вагон провалилась!

«Надо же, уже и глюки начались», – подумал я и прибавил ходу.

3

На следующее утро был большой кипиш. Подходя к проходной, я увидел, что наш химкомбинат окружило оцепление солдат в красных погонах.

По территории завода тоже шарили «краснопогонники», едва сдерживая рвущихся с поводов и бешено лающих собак. Возле кабинета начальника селитрового цеха столпилась куча народу: грузчики, фасовщицы и другой технический персонал. Здесь был даже Гога – его на самом деле выпустили, Сява не соврал. Но на его бледном вытянутом лице застыло плохо скрываемое страдание. Видно, хорошо попрессовали ночью в кутузке, – менты умели бить, не оставляя следов.

Завидев меня, Гога, поздоровавшись, поблагодарил:

– Спасибо, братан. Выручил вчера.

– Свои люди – сочтемся.

– Сява деньги передал?

– Ага, не переживай.

Из кабинета вышел озабоченный парторг комбината, с его мясистого спесивого лица сошла обычная надменность, никто не видел его ранньше таким растерянным. Вслед за ним вылетел перепуганный начальник цеха, когда он волновался, щеточка его коротко остриженных усов, смешно топорщилась.

– Зэка ищут, кто–то все же капнул, – успел шепнуть мне Рустам перед тем, как меня вызвали на допрос менты.

– Ты вчера во вторую смену работал? – грубо спросил один из следаков, свесив свое огромное брюха на рабочий стол начальника цеха и нервно постукивая тупым концом карандаша по столу.

– Ну я.

– Не нукай, не запряг! Видел вчера на участке беглого зэка?

– Какого зэка? – сделал я удивленный вид.

– Ты мне дурочку из себя не корчь! Того самого зэка, которого вы в своей раздевалке пригрели. Телогреечку постелили, лежанку устроили, благодетели, вашу мать! Где он прячется, ну, говори!

– Не знаю я никакого зэка, никогда не видел и не слышал.

– Та–ак, комедию решил поломать… Ну–ну, сейчас я тебе поломаю… А это что! – следователь нагнулся и, достав с пола старый рваный бушлат, бросил мне его в лицо.

– Чья это телогрейка? – следователь соскочил со стула, быстро подбежал ко мне и, брызгая слюной, начал орать. – Ну, говори, быстро! Это ты ему принес, ты? Говори, быстро!

– Это не моя телогрейка, – стараясь сохранять спокойствие, ответил я.

– Та–ак, сами признаваться не хотим… А скажи–ка, дружок, ты бывал в Гиждуване? – вдруг сменил тон следователь.

– Где? – не понял я.

– В Гиждуване, придурок!

– Нет.

– Так вот, поезжай в Гиждуван, купи там на базаре ишака и крути ему мозги, а мне не надо! – стал опять кипятиться мент. – Пока по–хорошему спрашиваю, где прячется зэк?

– Я же сказал, не знаю.

– Та–ак, со следствием сотрудничать, значит, не хотим… А наркотиками промышлять хотим, – следователь достал из кармана спичечный коробок, который был набит зеленым пластилиновым веществом. – Это твоя анаша?

– Нет, не моя.

– Как же не твоя? – деланно удивился мент. – Как же не твоя, если мы ее в раздевалке в твоем шкафчике нашли!

– Я анашу не курю, я спортом занимаюсь, – твердо возразил я.

Второй следователь, интеллигентного вида очкарик, тихо до этого стоявший в углу кабинета, приблизился ко мне и произнес мягким вкрадчивым голосом:

– Ну что ты упрямишься? Скажи, когда ты в последний раз видел беглого заключенного и иди подобру–поздорову. Нам больше от тебя ничего не надо.

Я молчал.

– Ты же грамотный парень, спортсмен вон, – продолжал обволакивать меня своими вкрадчивыми речами «добрый» следак. – На комбинате давно работаешь?

– Около 5 лет, но на селитре только второй год.

– Женат?

– Да.

– И дети есть?

– Дочь.

– Отдельно живете? Квартира есть?

– Пока нет, в очереди стою.

– Обещают?

– Обещают.

– Вот видишь, ты же нормальный парень, положительный, семейный. Мы твоему начальству письмо благодарственное чирканем, за помощь следствию, так сказать. Глядишь, тебя в очереди на квартиру подвинут. Тебе же о семье заботиться надо, жизнь семейную, так сказать, обустраивать. Согласен?

Я кивнул.

– Ну вот и молодец! Расскажи–ка нам, братец, все, что знаешь о беглеце. А может, еще каких посторонних людей видел на территории завода, а?

Я отрицательно помотал головой.

– Ну что у тебя может быть общего с этими ублюдками? Подумай, кого ты покрываешь! Расскажи, что видел и иди себе с миром. А о нашем разговоре никто не узнает, слово офицера!

Я молчал.

– Хорошо, иди пока, подумай, мы тебя ещё пригласим, – запас коварных приёмов дознания на этом, похоже, был исчерпан. – Позови, следующего! – заглянув в журнал, кипячной мент назвал фамилию Рустама.

…Допрос работников цеха селитры длился до обеда, конвейеры были приостановлены. Как выяснилось, ищут не только нашего Зэка, сбежала еще целая группа заключенных. Было подозрение, что она прячется на комбинате – зона находилась неподалёку от нашего завода. Химкомбинат был построен зэками, да и сам город тоже.

Но милиция и военные никого не нашли. Обнюхав все подсобки и подвалы, ищейки убрались восвояси. Однако оцепление вокруг комбината пока было оставлено.

4

Вот и осень наступила! Зеленая аллейка перед проходной стала покрываться едва заметными светлыми крапинками. Словно разорвали бумажный мешок с селитрой и сверху обсыпали все деревья желтыми бусинками. С утра прокапал легкий дождь, смыв летную пыль с их листочков.

Осень – благодатная пора для грузчика. Во–первых, в вагоне не так жарко. Во–вторых, начинается сезон прямых поставок селитры в близлежащие колхозы и совхозы. А это дает чап – дополнительный приработок.

– Привет, мужики! – когда я спустился в раздевалку, Рустам с Тагиром уже переодевались возле своих шкафчиков.

– Здорово!

– Привет!

Не знаешь, как вчера наши сыграли? – Тагир был страстным футбольным болельщиком, но последний матч был вынужден пропустить, потому что уезжал на выходные к семье.

– Кажись, продули.

– Кому, «Авангарду»! Да не может быть, это же явный аутсайдер!

– Да я точно не знаю, краем уха от соседа слышал… Может, и не продули.

– Да нет, конечно, не могли продуть. Может, Рустик, ты что слышал?

– Не–а, я с женой в воскресенье в кино ходил на «Лимонадный Джо». В летний кинотеатр. Аж тама было слышно, как трибуны ревели. Обычно так кричат, когда наши забивают. Может, и не продули еще, может, и выиграли.

– Хорошо бы, тогда мы на второе место выходим, и всего на три очка от «Колоса» отстаем.

Когда зашли в вагон и начали «бить дальняк», бригадир на бегу поделился с нами приятной новостью:

– Я утром к мастеру заглянул поздороваться, он сказал, что сегодня колхозники приедут.

Это действительно было приятной новостью. В начале осени для повышения урожая колхозных плантаций требовались большие объемы селитры. За ней на химкомбинат направлялись целые колонны грузовых тележек, прицепленных к колесным тракторам «Беларусь». Для нас это был настоящий праздник! Правда, вечером и ночью колхозники не приезжали, только днём. Поскольку грузчики работали посменно, то праздник выпадал на одну, редко две недели в месяц.

Не успели мы с Тагиром «отходить ближний», как послышалось тарахтение тракторов, которые подъезжали с другой стороны железнодорожных путей. Рустам остановил транспортёр красной кнопкой и со скрипом начал раскрывать противоположные от конвейера ставни вагона. Мы кинулись ему помогать. Наши лица обдул легкий осенний ветерок.

С тележки в вагон запрыгнул толстячок в синей спецовке – видимо, старшỏй, и поздоровался с нами за руку. Один его глаз смотрел на нас, другой – на Кавказ, толстяк слегка косил.

– Ну что сами будете грузить или помочь? – предложил Рустам.

– А сколько возьмете?

– Как обычно – червонец за тележку.

– Не–е, дорого, мы и сами справимся, – запыхтел косой пузан. – Вон я каких орлов привез! Давай, запрыгивай сюда, ребятки!

В вагон забрались еще четверо деревенских амбалов.

– Ну, как хотите! Только учтите, если потом заплачете, цена будет уже другой! – предупредил Рустам.

– Не заплачем, вы втроем работаете, а я четверых грузчиков привез. Если не будут справляться, я и сам помогу.

– Тогда – вперед! – Рустам нажал красную кнопку, а Тагир забрался под резиновую ленту и стал обильно натирать ее куском парафина.

Потеха началась!

Парафированная резина через каждые 6 секунд с огромной скоростью выплевывала из транспортёра мешки. Колхозники неуклюже принимали их на живот, едва удерживаясь на ногах от сильного 50–килограммового удара. Потом долго разворачивались, боязливо прыгали с грузом в руках из вагона в тележку, роняли мешки, поднимали их снова, выстраивая неровные штабели. Поняв, что его грузчики не поспевают, в эту сумятицу включился, как и обещал, толстый старшой. Но и это плохо помогало. Колхозаны сталкивались лбами, мешки валились у них из рук. Не успевая «бегать на дальняк» крошечной по сравнению с вагоном грузовой тележки, горе–грузчики навалили посередине целую гору мешков.

Зрелище было комичное и жалкое!

Мы сидели на мешках с селитрой и ждали развязки. Она наступила скоро. Принимая очередной мешок на свой большой живот, толстяк не удержался и рухнул на спину. Бумажный мешок порвался. Мелкие желтые зерна осыпали его бабью оплывшую грудь и круглое лицо, стекая горячим потоком на дощатый пол вагона.

– Ай–ай, в глаз что–то попало! – завопил толстячок, дрыгая ногами и прикрывая руками лицо.

Я подбежал к нему с бутылкой воды. Рустам кинулся к красной кнопке – транспортёр успел уже накидать в вагон груду мешков. Некоторые из них порвались, залив всё вокруг желтым селитровым морем. Тагир помог мне отодрать руки толстяка от лица и промыть его.

Береги глаза – первая заповедь грузчика! Не дай Бог в них попадет селитра, можешь и вовсе остаться без органа зрения. Но всё вроде обошлось, пузатый старшой отделался легким испугом. Хотя мне показалось, что его раскрасневшийся, как уголь, правый глаз стал косить ещё больше.

Рустам вручил колхозникам метёлку и заставил очистить вагон от рваных мешков и просыпанной селитры.

– Включать кнопку? Будете дальше грузить?

– Нет уж, – отрицательно помотал головой старшой и посмотрел на своих амбалов, понуро склонивших свои вспотевшие лица в пол. – Давайте–ка лучше вы сами.

– Хорошо, но цена – 12 рублей за тележку, – жестко объявил Рустам.

– Может, все–таки 10, как раньше договаривались, – неуверенно промямлил толстопузый колхозан.

– А хуху не хохо!

– Чего?

– Через плечо! Ни о чем мы с тобой не договаривались. Я предлагал – ты отказался. И еще скажи спасибо, что я штраф не наложил.

– Какой еще штраф? За что?

– За порванные мешки и остановку конвейера. У нас теперь за всё из зарплаты вычтут… Короче, что я тут с вами базланю, не хотите – не надо! Убирайте свои тележки, пусть другие клиенты подъезжают. Время – деньги!

– Да, ладно, ладно, согласен.

– Тогда сигайте с вагона! – приказал Тагир, прогоняя смущённых колхозников. – И учитесь студенты, пока мы живы!

Я взял пустой бумажный мешок, разорвал его пополам – сюда будут складываться денежки, – и уселся поближе к открытому створу вагона, чтобы удобней было считать отгруженные тележки. А Рустам с Тагиром, подойдя к транспортеру, приготовились к работе. Да какая эта работа! Так, баловство одно.

Тагир первым принял на плечо мешок с ленты, даже не оборачиваясь на транспортёр. Сделал три ленивых шага, небрежно уронил его на край вагона. Это был «трамплин» – специальная приступка, с которой потом можно будет грузить тележки, не выходя из вагона. Второй мешок подхватил Рустам. Заскочив на «трамплин», он резким движением переломил его и эффектно метра на три с гаком бросил мешок в левый угол пустой тележки. Мешок дважды перевернулся в воздухе и послушно лег вдоль ребристого дна… Рядышком Тагир аккуратно уложил следующий мешок… Второй «этаж», также не выходя из вагона и пользуясь только «трамплином», сложили поперек тележки. Для связки. Для чего пришлось при броске слегка подкручивать мешки. А третий последний «этаж» уложили вновь вдоль. Правда, уже беря мешки с ленты «на стакан».

Зрители, вытаращив глаза, изумленно наблюдали за этим виртуозным мастер–классом! То, что оказалось не под силу пятерым здоровым колхозным бугаям, с легкостью выполняли два профессиональных грузчика.

В считанные минуты тележка была загружена. При этом ребята ни разу не переступили черту, отделявшую край вагона от края близко припаркованной тележки. В пустой мешок упали первые денежки – 12 хрустящих рубликов. Через три тележки мы поменялись местами. Деньги считать сел Тагир, а я работал в паре с Рустамом. Потом и он сел отдыхать, уступив место Тагиру. Так, сменяя друг друга, мы особо не напрягаясь, благополучно доработали до конца смены.

Эта «левая работа» была хороша ещё и тем, что нам шел двойной зачёт. Загруженный на тележки тоннаж учитывался так же, как если бы мы грузили обычные вагоны. За смену у грузчика в среднем выходило 20–22 рубля, или 400–450 рублей в месяц. Это был неслыханный заработок! Например, когда я трудился слесарем четвертого разряда в лаборатории азота, получал вдвое меньше. Но тут мы еще лупили «живые деньги». В тот день мы загрузили 23 тележки и выручили 276 рублей, или по 92 рубля на рыло! За смену! Иная лаборантка на комбинате за месяц таких денег не видела…

Вот еще почему все стремились устроиться грузчиком в цех селитры. Где ещё были такие заработки! Но сделать это можно было лишь при наличии двух вещей: отменного здоровья и великого блата. Я здесь оказался благодаря Рустаму, который имел определенное влияние и на мастера, и на начальника цеха. А сошлись мы с Рустамом, как я уже говорил, на почве увлечения каратэ.

– Пойдешь в секу играть? – спросил меня после удачно завершившейся смены Тагир, который был не только фанатом–болельщиком, но и страстным картежником.

Рустама он не спрашивал, поскольку тот отрицательно относился к азартным играм и спешил всегда после работы к жене и сыну. Мне же торопиться, как и Тагиру, было некуда.

– Ну давай сходим, – согласился я.

В секу рубились в раздевалке второй очереди, где был своеобразный картежный клуб. Особенно там людно было после таких удачных дней, как сегодняшний. Шальные деньги жгли ляжку, и не терпелось поскорее пустить их в какое–нибудь дело.

5

Я не помню, чтобы на кону когда–нибудь стояла такая сумма! Железные рубли, бумажные, мятые трешки, пятерки, червонцы, даже несколько четвертаков затесалось… Посреди карточного стола выросла целая денежная гора!

Все давно пасанули, и я в том числе, хотя мне выпало «два лба» – два туза и шестерка. Но с моими 22–мя очками в такой большой игре ловить было нечего. Карты на руках остались только у Тагира и у Фиксы, щуплого мужичка в измызганной кепке и с вечно потухшей папироской в гнилых зубах.

– Сверху ещё червонец! – хищно блеснул металлическим зубом Фикса.

Тагир задумался, нервно перебирая карты желтоватыми от въевшейся селитры пальцами. Фикса тот был еще кидала, его не раз били за мухлёж, но он всё равно не бросал своё грязное ремесло. За него держали мазу блатные, потому что он поставлял им травку по сходной цене, благодаря чему он тут и держался. Фикса нигде не работал, промышляя картишками и поставкой анаши.

– Тоже червонец, – принял наконец решение Тагир, но карты не раскрыл.

– Пять червонцев! – важно и торжественно объявил Фикса, победно оглядывая притихших зрителей своим плутоватым взглядом.

В раздевалке воцарилась гробовая тишина. Все знали, что карточный шулер любит блефовать. Но на то был и расчет: приучить к своей рисковой манере, а большой кон снять на реальных картах.

Мой товарищ, в отличие от Фиксы играл всегда наверняка. Он и по натуре был такой – скуповатый, прижимистый, я не видел, чтобы он когда–нибудь пускался в безудержный разгул, соря направо и налево деньгами. Я подозреваю даже, что в душе Тагир не был таким уж заядлым картежником, а в секе искал дополнительный источник дохода для строительства своего дома. Хотя он всегда тосковал по своей малой исторической Родине, на которой никогда не был и Черному морю, которое ни разу не видел – мой товарищ родился уже здесь, в сердце Кызылкумов, куда были сосланы крымские татары…

Было понятно, что Тагиру выпала «тринька» – три карты одной масти. Но какие? Я скинул два туза – черви и пики, значит, 33 очка никому уже не светит. Выигрывал тот, кто набирал 31 очко. Хотя… могли же ещё прийти и жокер с двумя тузами, и три шестёрки… Такое, правда, выпадало крайне редко. Я, например, ни разу за свою жизнь не видел, чтобы кому–нибудь пришли три шохи.

Тагир задумчиво скрёб свою черную бороду, на лбу выскочила испарина. Он повернул ко мне своё напряженное лицо:

– Займи полтинник.

Тагир уже выложил на кон всю наличность без остатка, все свои 90 или сколько там у него ещё в загашнике оставалось тугриков. И теперь вынужден был просить взаймы. Правилами это разрешалось. Но если сейчас он не сумеет покрыть ставку своего противника, – тот заберёт весь куш. На это тоже мог рассчитывать вероломный Фикса, поднимая ставку, он ведь не знал, что нам сегодня привалил хороший чап, и мы были при бабках. Я тут же отслюнявил Тагиру 50 рублей из 60 оставшихся – карта мне не шла, и я порядком проигрался.

Тагир еще несколько секунд поколебался, потом выложил деньги на кон и раскрыл карты, бросив их на середину стола. Грузчики подались вперёд, чтобы получше рассмотреть, что же там у него выпало? Туз, дама и десятка, все одной крестовой масти – 31!

Чем ответит соперник? У Фиксы тоже могло быть 31. Например, последний бубновый туз с двумя старшими картами той же масти. Но если фарт сегодня на его стороне, могло выпасть и больше. Фикса, спрятав карты в руках и никому не показывая, медленно сдвигал и раздвигал их верхушки, словно хотел заново пересчитать свои очки. Затянувшаяся пауза сильно давила на нервы.

– Давай, Фикса, не тяни, бросай карты! Покажи, что там у тебя? – зашумели грузчики.

Дальше затягивать ситуацию было опасно. Смухливать он никак не мог, 10 пар глаз внимательно следили за каждым его движением. Фикса подобрал колоду со стола, спрятал в неё свои карты и быстро перемешал, чтобы никто не мог узнать, на каких очках он блефовал. А то, что он блефовал – стало ясно всем! Тагир рукавом сгрёб денежную кучу с игрового стола, я помог распихать мятые купюры по карманам. Банк сегодня сняли солидный – что–то около штуки. Это же целое состояние!

Поскольку желающих продолжить игру не было, мы с Тагиром поспешно ретировались.

6

Осень уверенно входила в свои права, срывая желтые листья с деревьев и гоняя их по пустым аллеям комбината. Колхозники перестали к нам ездить, готовясь к зиме. Без них стало как–то скучнее.

Платформу обдували холодные ветры, и мы перебрались обедать в раздевалку. Разложив свои нехитрые харчи на обеденном столе, который легко превращался в карточный, мы обсуждали последние новости.

Утром, отстрелявшись в ночную смену, с нами успел перекинуться парой слов бригадир Сява. Он пожаловался на то, что у него спёрли куртку. Добротную, финскую куртку, за которую он отвалил целых 300 рэ. Но Сява не унывал. Нет, он, конечно, сначала выматерился, дескать, руки бы оторвал тому, кто это сделал. А потом философски изрёк:

– У них всё равно никогда ничего не будет, а у нас будет всё! Счастливо отработать!

Но прежде чем совсем распрощаться, облачившись вместо куртки в стеганный бушлат, Сява поведал о том, что обнаружился след нашего Зэка, которого так и не смогли словить менты. Обнаружился далеко, аж в оренбургских степях. Зэка нашли в вагоне с селитрой на одном из железнодорожных полустанков. Мёртвым. Похоже, он не смог выбраться наружу, и умер от жажды. Люк на крыше был наглухо закручен стальной проволокой. Какая мучительная смерть! Врагу не пожелаешь.

Пол обеда мы жевали эту тему.

– Нас теперь опять могут начать шерстить, – заметил Рустам, запивая глотком кефира бутерброд с докторской колбасой.

– С чего это вдруг? Может, это и не наш вагон, – засомневался Тагир.

– Я и не говорю, что наш. Может, вагон ушел не от нас, а со второй очереди, а может, и с третьей… По накладным это легко вычислить.

– Это наш вагон, – уверенно сказал я, вспомнив тот вечер, когда подменял Гогу и видел, как с крыши в люк спускался какой–то тёмный силуэт.

Правда, тогда я подумал, что померещилось. Теперь понял, что это был Зэк, а Сява с Казой ему помогали. И обкурили меня анашой специально, чтобы я ничего не заметил. Не то чтобы не доверяли, так, подстраховались, на всякий случай. А вот с люком вышел прокол. Они, естественно, оставили его открытым. Но какой–то добросовестный железнодорожник забрался на крышу и задраил люк. На беду Зэка…

Я рассказал ребятам о своих догадках.

– Может, и не придут ещё менты. Столько времени прошло – не приходили, а тут вдруг заявятся? – начал рассуждать Рустам. – Вряд ли. Беглый нашелся? Нашелся. Чего еще надо? Дело, наверное, давно закрыли, – сделал вывод бригадир и перевёл тему.

Сначала поговорили о футболе. Тагир сообщил, что нашим так и не удалось догнать «Колос», но второе место – это тоже, в общем–то, ничего. В следующем сезоне точно всех надерём и выйдем в первую лигу. Потом слегка погоревали о том, что перестали ездить за селитрой колхозаны. К хорошим деньгам быстро привыкаешь.

– Ах, да, совсем забыл! – вдруг хлопнул себя по коленкам Рустам, едва не опрокинув открытый термос с горячим чаем (Тагир не пил кефир, он вообще не употреблял ничего молочного). – Совсем забыл, тобой же одна дамочка интересуется, – бригадир уставил на меня свой интригующий взгляд.

– Какая дама? – поперхнулся я помидориной так, что красный сок брызнул мне на рубашку.

– Фасовщица Галка, – заговорщицки подмигнул Рустам. – Да ты её видел, там наверху, – Рустам взмахнул рукой с надкусанным огурцом, как дирижёр своей палочкой. – Она всегда в нашу смену работает. Плотненькая такая, аппетитненькая! Вон Тагир знает.

Тагир плотоядно усмехнулся, но я никакую Галку не видел и не знал.

– Ну как она, ничего? – не унимался Рустам.

– С пивом пойдёт, – авторитетно заявил Тагир, заметно оживляясь.

Тагир любил посудачить о бабах. Не то чтобы был ловеласом, но находясь вдалеке от семьи, научился находить подход к одиноким женщинам. В данный момент он прижился у одной горячей вдовушки, которая и кормила, и обстирывала его, не беря при этом ни копейки за постой. Сплошная выгода!

– Да все они с пивом пойдут, – попытался было отшутиться я.

– Э–э, не скажи, – не согласился Тагир. – Женщины все разные. Вот была у меня одна…

– Эта та, у которой ты раньше жил? – перебил Рустам.

– Она самая. Так вот, никак не смог я её разогреть. Я к ней и эдак, и так, но всё равно никак. Холодная, как рыба. Плюнул на всё, собрал манатки и дёру.

– А сейчас, эта твоя новая хозяйка, как, нормальная?

– Спрашиваешь! – Тагир даже зажмурил глазки и только не замурлыкал, как мартовский кот, не зная, как высказать своё удовольствие. – Горячая, как огонь… Так измучает, что шевелится не хочется.

Рустам спрятал усмешку, похоже, был с чем–то не согласен, но промолчал.

– Спортсменов на сборах специально изолируют от своих жен и девушек, чтобы они сохраняли силы, – поддержал я разговор.

– У кого–то нет сил, а у кого–то, наоборот, хоть отбавляй, – не выдержал всё–таки и возразил Рустам. – Я вот заметил, как со своей побуду, так мешки у меня, как мячики летают. А усталости никакой.

– Ну значит, у тебя организм такой, – глубокомысленно заключил Тагир.

– Только в последнее время капризничать что–то стала, – пожаловался Рустам на свою жену. – То у неё голова болит, то месячные…

– Просит, наверное, что–нибудь, – предположил Тагир.

– Что просит? – не понял Рустам.

– Откуда я знаю что? Тебе лучше знать! Ну шубу там, кольцо, я не знаю, что там бабы ещё просят…

– А–а, в этом смысле, – дошло до Рустама. – Да нет, вроде ничего не просит. Хотя… постой… да, ты прав… просит… Просит, ещё как просит! Хочет, чтобы тёща с нами вместе пожила, чтобы за пацаном и хозяйством присмотрела. А то после работы, мол, устаю сильно.

– А ты чё?

– А я ничё! Я чё дурак, тёщу к себе домой пускать… Ладно, мужики, хорỏш трепаться, пора работать.

7

Ветер успокоился, дождик вымыл дорогу и широкий тротуар, ведущий от комбината к городским новостройкам. Я решил после смены пойти домой пешком.

– Подожди, подожди, – услышал я чей–то зовущий голос и, обернувшись, увидел догоняющую меня полноватую девушку.

Это была фасовщица Галя.

– Ты в город? Не проводишь меня? – девушка, не дождавшись ответа, взяла меня под руку, но почувствовав моё напряжение, тут же отстранилась.

Возникла какая–то неловкость. Чтобы её сгладить, я сказал, как можно веселее:

– Ну отчего же не проводить такую красотку!

Девушка ободрилась и снова подвинулась поближе, но взять меня под руку уже не решилась. Мы шагали по мокрому асфальту и молчали. Я не знал о чём с ней говорить, она тоже стеснялась. Я боковым зрением старался осмотреть её фигуру. Галя, конечно, была далеко не красотка. Слишком полная на мой вкус. Плечи обвислые, грудь хоть и большая, но тоже обвислая. Мне нравились стройные девушки спортивного типа.

Тяготясь молчанием, Галя начала задавать вопросы, на которые, похоже, уже знала ответы. Кто–то её просветил, скорее всего, Рустам. Это ведь он сказал, что она со мной хочет познакомиться. Значит, у них был обо мне какой–то разговор.

– Ты один живешь?

– Да.

– А где твоя жена?

– Скоро приедет.

– А у тебя мальчик или девочка?

– Девочка.

– У меня тоже девочка, – как будто обрадовалась Галя и тут же поспешно добавила: – Но она сейчас у мамы.

На этом её вопросы закончились, и мы снова замолчали. Опять поднялся холодный пронизывающий ветер, от которого плохо защищала моя лёгкая ветровка. Если бы я был один, я бы ускорил шаг или бы даже пустился трусцой, чтобы согреться. Но неудобно было оставлять девушку одну.

К счастью, Галя жила недалеко от комбината, в первой голубой девятиэтажке по улице Химиков.

– Вот мы и пришли, – грустно произнесла девушка. – Спасибо, что проводил.

– Не за что.

– Может быть, зайдешь, чаем угощу, – со слабой надеждой в голосе попросила Галя.

Я увидел ее растерянные и почему–то злые глаза, и отвел взгляд:

– Давай в другой раз, я очень спешу, у меня срочные дела.

Я повернулся и быстрым шагом, почти бегом направился к центру города, уже зажигавшего свои вечерние огни.

8

На третьей очереди в бригаде Бабаса заболел грузчик. Мастер попросил меня выйти в ночь.

Я много слышал о Бабасе, но близко знаком с ним не был, так, здоровался при встрече. Бабас был легендарной личностью. Не знаю, правда или нет, но рассказывали, что Бабас спокойно мог проработать три смены кряду – 24 часа, то есть целые сутки. При этом ему стукнул уже почти полтинник, а росточком он совсем не вышел – метр с кепкой, и того 155.

Конечно, мне интересно было поближе познакомиться с таким неординарным человеком.

Мы «били дальняк» – третьим грузчиком работал высоченный грек с истинно греческим профилем по имени Алекс, – и я внимательно наблюдал за Бабасом. Он принимал мешки только «на стакан», игнорируя другие приёмы. Причем без малейшего усилия. Бабас подходил к транспортёру, поворачивался, и мешок словно сам вскакивал ему на плечо в позицию «стакана». А длиннющему Алексу (Бабас был ему по плечу) для этого требовалось совершить целый ряд промежуточных операций: остановить мешок на ленте, сделать полуприсед, взять «стакан» на плечо, выпрямить свои длинные ноги, развернуться… И когда грек бежал потом, придерживая руками этот не совсем отцентрованный «стакан», возникало опасение, что мешок вот–вот сползёт на пол. А на широком плече Бабаса мешок стоял как влитой.

Мне любопытно было посмотреть, как Бабас будет бить верхние «этажи» при своём малом росте. Тем более, что вчера вышло новое распоряжение: «увеличить высоту ряда на одно значение». То есть теперь нужно было укладывать мешки не в 13, а в 14 «этажей».

Здесь ветеран тоже нашёл выход. Верхние «этажи» он бил с первого «этажа» следующего ряда, наступая на мешок, который предварительно бросал на пол. Такой «трамплин» мы использовали при погрузке колхозных тележек.

Когда Бабас перед «серёдкой» ушел отдыхать, я по ходу дела спросил напарника:

– А почему его зовут Бабас?

– Это по–гречески означает «папа».

– Понятно.

Действительно, Бабас годился Алексу в отцы.

– А он всегда так работает?

– Как?

– Ну «стаканом».

– Всегда. Это ведь он «стакан» придумал.

– Да? Я не знал. А натирать парафином ленту и пришивать нейлоновые накладки – его изобретение?

– Насчёт этого я не в курсе. Но вот «трамплин» тоже он придумал. Он ведь здесь со дня открытия цеха.

Вон оно что! Оказывается, Бабас – на самом деле отец, отец всех селитровых грузчиков, родоначальник технологии селитровой погрузки. Именно он создал те оригинальные технические приёмы, которыми пользуются до сих пор все грузчики и которые так облегчают им жизнь. Ай да Бабас!

Часа в два ночи мы сели подкрепиться. Алекса неожиданно прорвало. Не стесняясь постороннего человека, ведь меня он почти не знал, прямодушный грек на чем свет стоит стал крыть начальство.

– Вот, козлы! Мало им 13 «этажей», надо ещё прибавить. Всё план гонят. Они и на этом не остановятся, заставят нас мешки под самый купол бить.

– Могут, – поддержал я праведное возмущение Алекса, вспомнив рассказ Сявы о двухметровом грузчике-гиганте, бившем 18 «этажей». – Когда я пришел, только 12 били, потом 13, а теперь вот 14. За полтора года три раза подняли.

– Раньше, говорят, вообще, 10 били, – заметил грек и обернулся на Бабаса, ожидая от него подтверждения своим словам.

– Да били, – подтвердил ветеран. – Но мешки были не по 50 кг, а по 70.

– Да ну! – удивился Алекс.

– Точно, – заверил Бабас.

– Начальству на нас плевать. Ему только тоннаж давай. Любой ценой! Но это нарушение техники безопасности. Бастовать надо! – революционный темперамент так и пёр из правдолюбивого грека.

Накануне меня просветил мой бригадир Рустам, который тоже сильно возмущался по поводу этого дополнительного 14–го «этажа». Как говорил Рустам, официально установленный норматив – 12 «этажей». Мы же грузили больше, и вся сверхплановая селитра сбывалась «налево». Это был хорошо налаженный подпольный бизнес. От него кормились не только мастер и начальник цеха, но и вышестоящее руководство. Нам, конечно, доплачивали за переработку, но это были крохи по сравнению с тем, что имели люди, управляющие этим прибыльным делом. Поэтому грузчикам в виде кости время от времени бросали колхозные тележки и закрывали глаза на некоторые незначительные прегрешения.

Хотя я теперь всё это уже знал, но не посчитал нужным здесь об этом разглагольствовать. Тем более время обеда заканчивалось, и нужно было идти работать.

14–й «этаж» меня всё–таки достал. Это случилось, когда мы били второй ряд «дальняка» во втором вагоне. Бабас или Алекс, не знаю уж кто из них, повесил «сосульку» – мешок не лёг полностью на своё место, наполовину он вывалился наружу. По–хорошему, нужно было остановить конвейер и переложить мешок. Но я понадеялся на своё мастерство, решив прищемить хвост «сосульки» верхним мешком последнего 14–го «этажа». Я совершил сильный бросок со «стакана» под купол вагона и уже сделал разворот, как «сосулька» обрушилась, потащив за собой весь ряд. Я взвыл от жгучей боли, пронзившей левую лопатку и упал на пол, придавленный грудой повалившихся сверху мешков. Бабас с Алексом начали вытаскивать меня из под них. На шум прибежал дежурный грузчик.

Я с трудом поднялся на ноги, левая рука и плечо отнялись, спину резала сильная боль. Было ясно, что продолжить работу я не смогу.

– Сам дойдешь до раздевалки? – спросил Бабас.

Я молча кивнул головой и заковылял к железной лестнице, ведущей вниз в полуподвальное подсобное помещение. А мое место занял дежурный грузчик.

Каждый мой шаг по скрипучим ступенькам отдавался острой болью в спине. Наконец я добрался до своего шкафчика, еле достал из кармана ключ, вставил его в дверной замок, повернул и… вскрикнув от дикой боли, рухнул на холодный бетонный пол.

Сколько я так пролежал без сознания, точно сказать не могу. Когда меня привела в чувство испуганная уборщица, уже светало. Вызвали дежурную грузовую машина и отправили меня домой. Помню, как в полуобморочном состоянии я вскрикивал на каждой кочке – малейшая встряска вызывала нестерпимое страдание.

9

Утром из короткого сонного бреда меня вывел громкий стук. Опираясь на правую здоровую руку, я еле поднялся с постели и отворил дверь. В комнату вошел мастер, за ним – начальник цеха. Его усы по–обыкновению топорщились.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Ничего, терпимо.

– Вот, мы тебе тут принесли, – мастер выложил на стул огромный бумажный мешок, набитый фруктами. – Ешь, поправляйся.

– Да, выздоравливай, отдыхай. Хоть месяц, хоть два. Зарплата будет тебе идти. Только в больничку не обращайся, – попросил начальник цеха.

Понятно, чего он боялся. Производственный травматизм – вещь серьезная, За это по головке не погладят, выговор могут объявить, премии лишат. Но ещё больше начальник боялся, что всплывёт афера с 14–м «этажом». Так могли и на их подпольный бизнес выйти…

В больницу я не пошёл, а вышел на работу через две недели, когда малость оклемался. Хотя спину всё время ломило, левая рука плохо слушалась, я не спал по ночам. Под мешки я, естественно, полезть не мог, меня определили на лёгкий труд – подметать территорию цеха.

А однажды мне стало совсем худо. Утром я не смог встать с постели – ноги отказали. Соседка вызвала врачей, меня увезли в больницу.

В госпитале я провалялся два месяца. Совершенно безрезультатно. Ноги так и не пошли. Приезжал какой–то седой профессор из института травматологии. Он долго изучал рентгеновские снимки, анализы, мял мою больную спину, неподвижные ноги.

– Мм–да, редкий случай, редкий случай, – промямлил профессор и уехал.

Мне дали инвалидность и выписали домой. Я страдал от одиночества и постоянной боли в позвоночнике.

Я перестал пить таблетки, от них становилось только хуже. Я попросил Рустама, который навещал меня иногда с Тагиром, достать мне пистолет. Повеситься я не мог, да и считал такую смерть для себя позорной. Вместо пистолета они приволокли инвалидную коляску. За что им, конечно, большое спасибо, я хоть стал самостоятельно передвигаться по комнате.

Однажды забежала Галка–фасовщица. Прибралась, вымыла полы, поохала, повздыхала и испарилась.

Сначала Рустам с Тагиром навещали меня каждую неделю, потом – раз в месяц, а потом и вовсе перестали приходить.

Жена, узнав о моём положении, раздумала переезжать ко мне.

За часть моего инвалидного пособия за мной присматривала сердобольная соседка.

Я остался совсем один, всеми забытый и заброшенный калека.

Казань.

2010