Она вздрогнула всем телом от властного, не терпящего возражений приказа, но тут же, преодолев внутреннее сопротивление, покорно подчинилась. Эта покорность, смешанная с явным нежеланием, лишь еще больше разожгла его инстинкты и доставила зверю немалое удовольствие. Он медленно поднял свою тяжелую морду, зажатую между плечами мужчины, и пристально, оценивающе присмотрелся сквозь человеческие глаза, которые теперь служили лишь окном для его холодного, хищного взгляда.

Дрожащие, бледные пальцы с аккуратными, ухоженными ноготками нервно принялись за пуговицы дешевого, синтетического платья. Они с трудом, путаясь и соскальзывая, расстегивали их одну за другой, открывая доступ к телу, которое он считал своей добычей. Несмотря на очевидную слабость и страх, ее гордая осанка, сохраняемая с невероятным напряжением воли, подсказывала Саймону, что она не собирается сдаваться. Она пыталась сохранить остатки своего достоинства, как бы ни хотела отказаться от этого унизительного акта и покончить со всепоглодающим стыдом, жгущим кожу изнутри.

Саймон так и чувствовал в ней эту стервозную, упрямую натуру, которая просачивалась сквозь каждый её вздох и каждое движение. Это качество, это внутреннее пламя, которое она пыталась скрыть, только сильнее заводило его, заставляя кровь кипеть и пульсировать в висках. Он никогда не любил «сладеньких», покорных девочек-зайчиков; они были пресны и скучны. Напротив, острый язычок, готовый возразить, и активное, хоть и бессильное, сопротивление будоражили его первобытную, звериную кровь, превращая процесс подчинения в извращенную игру, где победа измерялась не только физическим контролем, но и сломом духа.