Read the book: «Маска Смотрителя»
Глава 1
Глава 1. Поддубна
327 год Четвёртой эры
Тусклый свет масляных светильников прыгал по обшарпанным стенам безымянной таверны, будто сам не решался задержаться надолго. Пламя дёргалось от каждого сквозняка, что пролезал под кривую дверь, и тени на бревенчатых стенах то сжимались, то расползались, делая лица завсегдатаев то старше, то злее. Резкий запах чеснока мешался с перегаром, мокрой шерстью, кислым пивом и дымом от очага - густой, тяжёлый воздух вечернего сборища деревушки Поддубна. Здесь не проветривали: тепло берегли пуще стыда, а стыд в таких местах и вовсе ходил редким гостем.
Сама деревня лежала в стороне от основного торгового тракта, обнятая густым лесом со всех сторон, словно кто-то когда-то поставил избы в чашку из стволов и больше не вынимал. Лес кормил местных - пушнина, строевой лес, воск, смола, иногда дичь, если хватало удачи и не подводил старый договор с тем, что в чаще нельзя было ни назвать вслух, ни совсем забыть. Сюда часто заезжали купцы и скупщики. На новые лица смотрели без лишнего любопытства: чужак с кошельком - обычное дело. Любопытство начиналось позже - когда чужак задерживался дольше, чем требовала торговля, или когда ходил слишком тихо.
За дальним столом, спиной к стене и лицом к двери, сидел незнакомец. Широкие плечи скрывал тёмный плащ с капюшоном; из-под капюшона виднелся только подбородок с лёгкой щетиной да линия рта, привыкшего не раскрываться без нужды. Он медленно потягивал местную медовуху - сладкую, тяжёлую, с привкусом дыма и прелого яблока - и изредка промакивал губы рукавом рубахи. Кружку держал так, словно и она могла стать оружием: пальцы лежали спокойно, но готово. В таверне такую привычку замечали редко. Здесь смотрели на монеты, на сапоги и на то, пьян ли человек настолько, чтобы полезть в драку.
Незнакомец пил мало. Слушал много.
За соседним столом двое уже изрядно охмелевших мужиков громко перемывали кости всей округе. Их голоса перекрывали общий гул - споры о цене на бревна, чей-то хриплый смех, стук кружки о дерево, далёкий лязг посуды у стойки.
- Не, ну ты как хочешь, а я года так через два свалю отсюда, - рыгнул один, утирая рот тыльной стороной ладони. - Лес валить тяжело стало. Нам через поля нужно топать полдня, чтоб до делянок своих добраться.
- Доля нелёгкая, - согласился второй, отхлёбывая из кружки так, будто в ней тонула последняя правда. - Раньше вон: вышел из дома - и маши топором. А сейчас туда тащись, обратно тащись, да ещё бревна возить. Спина одна, а дороги - на троих.
- Вот… А барышей-то больше не стало. Только чиряки на шее, да жопа чешется от крапивы.
- Так не подтирайся крапивой! А денег тебе больше и не надо - ты вон один. На выпивку да на пожрать хватит. Баба - она ж не только под боком греет, она ещё и рот открывает по утрам.
- А я, может, бабу себе хочу, - упрямо буркнул первый. - Не для ума, для дела. Чтоб было к кому в избу вернуться, а не к пустым стенам да к сырым портянкам.
- Хочешь - бери вон Хельгу, какая вымахала, дочка Вельдана. На неё смотрят все, слюной обтекают и дрыном снизу по столу стучат!
Несколько голосов за соседними лавками одобрительно хмыкнули - значит, имя было местной монетой, ходовой и блестящей.
- По столу, да не по лбу, - с досадой ответил первый. - А мой и до лба дотянется! Так она ж на новенького засматривается.
- Да какой он новенький, уже четвёртый год тут. Да и пёс с ним - можем с мужиками ему пару раз объяснить, чтоб не лез куда не просят. Везде один ходит. На делянку раньше всех, ещё до того, как солнце встанет, а домой - позже всех, как уже темень. Работник хренов. Будто лес ему по ночам сказки рассказывает.
- Не, он нормальный мужик. Морду бить не хочется.
- Когда ж он нормальным-то для тебя стал? Или обосрался от страха?
- Почему сразу обосрался? Я тут давеча в лесу задержался и пошёл один, последний.
- Нажрался и под кустом уснул? - хохотнул второй, и пиво блеснуло у него на подбородке.
- Да обожди ты, я ж рассказываю. Иду, значит, через поле, а тут ливень как долбанёт - словно из ведра. Пока через поле шёл - вымок весь, рубаха к лопаткам прилипла, в сапогах хлюпает. Дождь кончился, а дело уже под вечер. Холод из леса пошёл, зуб на зуб не попадает. Думаю: ну всё, сейчас хворь меня возьмёт, и подохну через неделю, как Васькин брат на прошлой весне. Гляжу - огонь. К нему. Возле костра Ларс сидит. Один. Будто ждал. Пригласил к огоньку. Вещи малость просушили, согрелись. Он меня ещё отваром каким-то напоил - горький, противный, аж сон рукой сняло. И дрожь сняло. Ну, думаю…
Незнакомца дальнейший диалог уже не интересовал. Он услышал всё, что хотел: имя, привычки, время выхода, место, где человека согревают отваром после ливня. Остальное было пеной на кружке.
Он допил медовуху медленным глотком, положил на стол два медяка - ровно за выпивку, без щедрости, которая запоминается, - и поднялся. Скамья под ним даже не скрипнула. Несколько взглядов скользнули по плащу и сразу отстали: человек уходит, значит, не будет ни долга, ни драки.
Дверь скрипнула тяжело, по-старому. Первые глотки свежего прохладного воздуха ударили в лёгкие так резко, что на миг защипало в носу и глазах. После таверного чада ночь показалась чистой до жестокости.
- Как можно сидеть в этой дыре… - пробормотал он себе под нос. - Хоть бы окна открыли. От вони не то что дышать - глаза режет.
Солнце давно ушло за макушки деревьев. Лес вокруг Поддубны стоял чёрной стеной, а над крышами уже хозяйничала луна - узкая, острая, будто вырезанная ножом из холодного серебра. Она серебрила узкие улочки, ложилась на лужицы у порогов, выхватывала из темноты крыльца, косяки, кривые кольца на брёвнах.
Незнакомец ступил на дощатые мостки между домами. Доски под сапогами скрипели и местами проседали, выжимая из щелей чёрную жижу. Он шёл не спеша, не потому что устал, а потому что запоминал: где мосток шатается; где между избами тесный проулок, в котором двоим с ношей не разминуться; где от заборов пахнет сырыми дровами, кислым щами и козьей шерстью; где под навесом спрятана телега с разболтанным колесом.
Справа тянулся частокол огородов - колья вбиты криво, но крепко, местами обмотаны лыком. Слева темнели срубы под тяжёлой щепой; на иных крышах лежал мох, на иных - камни, чтобы ветер не унёс. Где-то далеко тявкнула собака и сразу затихла, будто сама себя одёрнула. В одном окне ещё дрожал огонёк лучины, в другом уже не было ничего - только чёрный квадрат и запах остывающего очага, который шёл даже на улицу.
Он прошёл мимо часовенки на столбах. Деревянный божок под двускатной крышей смотрел стёртыми глазами в сторону леса - туда, откуда в Поддубну приходили и сытость, и беда. Незнакомец не остановился. Он лишь отметил, что у подножия лежат сухие ягоды и чей-то погнутый грош: люди здесь ещё платили лесу и небу привычную дань страха.
- Так, а ночевать мне где? - вслух, по привычке. Голос его растворился в уличном холоде. - Тут должны быть места. Купцов-то сюда много заезжает. Вот дурак… Сразу не подумал. Опять в таверну?
Он уже развернулся к двери, набирая в грудь воздуха перед новой порцией вони, когда из темноты у стены раздался голос - сухой, старческий, но без нищенской жалости:
- Ваша милость, ночлег не ищете?
Незнакомец обернулся, не делая резких движений - только капюшон чуть сместился, открыв краешек скулы.
- Ищу. Что предложить можешь?
- Крышу над головой, кровать и тёплое одеяло. А если сверху накинете пару медяков - накормлю ещё чем-нибудь. Не королевский стол, но и не голодная смерть.
- Выбирать особо не приходится. Если там не так воняет, как в этой таверне, - пошли, - с лёгкой ухмылкой ответил он.
- Деньги вперёд.
- Ну, это как обычно.
Из тени вышел невысокий старик. Опираясь на сучковатую палку, он медленно поковылял по дорожке вдоль домов. Меховая шапка держалась на нём будто только за уши - те забавно оттопыривались под её весом. Туника, повидавшая немало зим, местами была неаккуратно заштопана толстой нитью разного цвета: где серой, где бурой, где вовсе чёрной, как будто чинили тем, что попало под руку впотьмах. На ногах - мягкие кожаные обутки, стёртые с внутренней стороны.
- Идите за мной. Тут недалеко.
Дорога повела через всю деревню к окраине. Свет в окнах гас один за другим, и Поддубна становилась похожа на зверя, который укладывается спать: дышит редко, ворочается редко, уши всё ещё держат торчком. Старик постукивал палкой впереди себя, нащупывая путь; незнакомец шёл чуть сбоку, чуть сзади - так, чтобы видеть и проводника, и то, что остаётся за спиной. Под ногами то хлюпала грязь у стоков, то снова скрипели мостки. Пахло прелой листвой, дымом, кислым молоком из чьего-то погреба и чем-то сладковато-смолистым - откуда-то с края деревни, где, видно, недавно смолили днище или чинили кровлю.
Они миновали кузницу. Даже ночью от неё тянуло окалиной и холодным железом; под навесом угадывался контур наковальни, а в щели между брёвнами ветер свистел тонко, по-мышиному. Дальше дворы становились беднее, изгороди ниже, а промежутки между домами шире - окраина, где кончается чужой интерес и начинается чужая осторожность.
Старик свернул в узкий переулок.
- Вот и пришли, ваша милость. Не ударьтесь головой - дверь низкая.
Одноэтажный дом из сруба чуть покосился набок, будто присел от усталости или от долгих лет под ветром, что бьёт с поля. Крыша над входом просела. На косяке кто-то когда-то вырезал простой знак - круг и черту, - но дерево заплыло, и смысл знака остался только для тех, кто и так помнил.
Старик открыл скрипучую дверь.
- Милости прошу. Хоть и не королевские покои, а переночевать можно. Пол не провалится. Печь не остыла.
Внутри гостя ждало удивление - не роскошью, а порядком, которого не ждешь от слепого старика на отшибе. Большая комната освещалась лучинами в четырёх углах. Огоньки были слабые, но расставлены умно: тени не собирались в одной яме, а дробились. Печь стояла напротив входа - низкая, широкая, с тёплой щекой кирпича и запахом старой золы. Стены были обвешаны шкурами. У окна - широкий стол и всего два стула. Под лавками вдоль стен темнели сундуки, обитые железом; железо не ржавело насквозь, значит, за ним хоть как-то следили.
- Так, а где мне лечь?
- Прямо на печь и ложитесь. Я там шкуры постелил - мягко будет и тепло. Только сапоги у порога снимите. Вижу я плохо, убираться потом тяжело. Остальное можете на лавку у печи.
Незнакомец снял сапоги вместе с носками. Пол под босыми ступнями оказался гладким от долгой ходьбы, чуть тёплым ближе к печи и прохладным у порога, где гулял ночной воздух. Он поставил походный мешок, снял плащ - и в тусклом свете лучин стали видны две бракимары в ножнах за мускулистой спиной. Ножны держались на широких ремнях крест-накрест. Ремень с мелкими сумочками опоясывал талию. Кожаный жилет с кольчужной вставкой на груди тускло блеснул, поймав огонёк.
Старик не смотрел - или делал вид, что не смотрит. Он копался у стола, двигал миски, поправлял тряпицу и что-то напевал себе под нос: не песню, а скорее старческое мурлыканье без слов.
На стене рядом висела шкура медведя. Бурый мех пересекали старые, затянувшиеся ещё при жизни зверя шрамы - белёсые, плотные, как нити в тёмной ткани. В пустых глазницах шкуры не было злости. Был только отблеск лучины.
Сняв портупею с клинками, гость подошёл ближе. Пол под ним снова не выдал ни звука.
- Ну и зверюга же он был при жизни.
- Кто вы, милый гость? - не поворачиваясь, спросил старик.
- Я купец. Приехал к вам воска купить.
- Я, может, и стар, и плохо вижу, но я не дурак. И слышу замечательно.
- Почему ты решил, что я вру?
- Милый человек, я долго живу и многих купцов повидал. Все они схожи: ходят как кони по мосткам и позвякивают кошельками, даже когда думают, что не позвякивают. У купца в шаге всегда есть вес - вес товара, вес страха за товар, вес собственной важности. А ты… хех. Ты прошёл от печи до стола - и я не услышал ни звука, хоть пол у меня скрипит на третьей доске и на пятой. Подумал бы: охотник, привык ходить как рысь. Но не охотник ты.
- Почему же в охотники не гожусь?
- Тебя не было слышно. И ветерка я не почувствовал, когда ты мимо прошмыгнул. Воздух даже не шевельнулся. Так даже охотники не умеют. Уж я-то знаю. Охотник бережёт шаг в лесу, а в избе расслабляется. Ты не расслабился. Так кто же ты?
Гость помолчал. В печи что-то тихо щёлкнуло - оседали угли.
- Хм. Старик, разве не всё равно?
- Я имею право знать, кого пригласил. Со мной в деревне почти не говорят и не слушают. Давно я тут живу. Люди у меня ночуют редко. Те, кто редко приходит, иногда приносят беду. Иногда - правду. И то и другое лучше встречать с открытыми глазами. Даже если глаза уже не те.
- И почему не говорят?
- Молод был и глуп. Закон леса нарушил. После этого меня и боги прокляли, и соседи стороной обходят. Не камнями. Хуже. Молчанием.
- И что же ты натворил? Какой закон нарушил?
Старик палкой пододвинул стул, сел, сложил руки на навершии палки и положил сверху подбородок. На лице, изрезанном морщинами, проступила тихая, привычная грусть - не та, что кричит, а та, что живёт с человеком так долго, что становится похожа на черту характера. Криво подстриженная борода прятала подбородок. Он кивнул в сторону шкуры - точно, без промаха, хотя и говорил, что видит плохо.
- Давно это было. Охотником я был. Ходил в эти леса за дичью. В наших местах с духами леса есть старый договор. Люди могут охотиться, но охота должна быть честной, справедливой. Ты со зверем должен быть на равных. У него - клыки, рога, сила и свой страх. У тебя - рогатина, лук, хитрость и свой страх. Храбрость измерялась тем, какое животное ты одолел не из-за угла и не из мешка с отравой.
В наших лесах жил он. - Старик снова кивнул на шкуру. - Дали ему имя «Стальной зверь». Многих охотников убил. Но никогда не нападал на детей и женщин, которые за ягодами и грибами ходили. Всегда стороной обходил. Будто знал меру. Или будто лес ему эту меру держал.
И вот я, с моим тщеславием, решил стать самым знаменитым охотником в этих краях. А как это сделать? Правильно - убить Стального зверя. Собрался с духом и пошёл в лес, в сторону берлоги. Когда увидел его с пригорка, страх сковал меня так, что ноги стали чужими. Мог только таращиться и трястись, как осенний лист. Он был огромен. Действительно могучий зверь. Шкуру покрывало множество шрамов от боёв, из которых он выходил победителем. Медведь посмотрел на меня… долго. Потом развернулся и спокойно пошёл в другую сторону. Не сожрал. Не показался. Просто ушёл.
А я остался на пригорке. Сколько стоял - не знаю. Домой пришёл только после сумерек. И понял, что с ним мне не совладать. После первого же выстрела порвёт на части и даже не заметит. И будет он в моей шкуре ходить, а не я - в его.
Тогда я и решил отравить его. Набрал чернухи, наварил её. Пропитал этим варевом тушку косули. Оставил ночью в лесу на месте, где Стальной ходил, и ушёл. Только первые лучи солнца показались из-за леса - запрыгнул в штаны и побежал смотреть. Лежит медведь, пасть в пене, рядом полуобглоданная косуля. Обрадовался тогда я, дурак. Разделал Стального, снял с него шкуру и выбил клыки. А чтобы свои не прознали и не разорвали меня за такой поступок, в упор пальнул из лука Стальному в глаз. Шёл домой и радовался, как же ловко всё придумал.
Зашёл в таверну как герой и начал хвалиться добычей. Рассказал красивую сказку, как метко из лука в глаз убил Стального. Меня поили все и восхваляли. А в это время старики пошли в лес, к берлоге. Нашли его там. Я, дурак, в глаз выстрел - а приманку оставил. Вот и вскрылась история. Из деревни не погнали. Но до сих пор стороной обходят. Так ко всему - милостивые боги меня ещё и наказали: через неделю после убийства медведя с глазами плохо стало. Не вижу дальше своей руки.
В комнате стало тихо. Даже лучины будто горели осторожнее.
- А шкуру зачем повесил?
- Как напоминание. И наказание за старые деяния. Чтоб рука не тянулась к лёгкой победе, даже когда глаза уже не те и побеждать вроде некого.
- Хм… А почему назвал богов милостивыми?
- А какие ж они? Боги дают нам понять, кто мы есть. Как родитель ребёнка может ругать или хвалить, так и боги помогают и наказывают за проступки. Не всегда сразу. Но всегда - в точку.
- Не думаю, что богам до нас дело есть. Или скажу больше: не думаю, что они вообще есть.
- А как же? Боги принесли в этот мир всё. Жизнь, свет, радость…
- Ага, а ещё смерть, тьму, горе и магию, - перебил старика незнакомец. Голос его оставался ровным, но в нём появилась сталь, которой не было, когда он говорил о ночлеге и медовухе.
- Везде должно быть равновесие: что взял - то и отдал. Ну а как бы ты без тьмы понял, что такое свет, без грусти - радость?
- Интересно, а ты мыслитель.
- Ну а с магией-то что не так? Маги - тоже дети богов.
- Маги, хм, маги… Да что ты знаешь о магах? Для вас они - добродушные старички в остроконечных шляпах, которые взмахом руки могут решить все проблемы. Меняют русло рек, чтобы крестьянам было проще работать на полях. Убирают горы и создают озёра. Останавливают войны и спасают жизни. Но это не так. Маги - это люди, сила которых не знает границ. И все пороки им присущи: жадность, корысть, похоть, - только в отличие от обычного человека их намного сложнее остановить. Задай себе вопрос и ответь на него честно, не лги самому себе. Имея безграничную силу, стал бы тратить время на каких-то простолюдинов и их проблемы? Думаю, ты знаешь ответ. И вот после этого ответь: они посланники богов или проклятие земли? Мне довелось повидать, что может сотворить маг, если ему отказывают или делают не так, как он хочет.
Старик сжал пальцы на палке.
- Ты воевал с ними? - с осторожностью спросил он.
- Приходилось, - спокойным голосом ответил незнакомец.
- А я думал, ваш орден давно пропал. Слышал, что вас всех вырезали после той ночи.
- Как видишь, старик, не всех.
- И как же тебя зовут?
- Эдрик.
- Эдрик, значит, из ордена Смотрителей. Я - Гаррет. И что же тебя привело в нашу деревню? Явно не за воском приехал.
- Да, за Хельгой. Тоже хочу дрыном по столам стучать, - с улыбкой ответил Эдрик.
Улыбка не дошла до глаз. Гаррет хмыкнул - сухо, но без злости.
- Хех… Говорят, девица - загляденье… Только я не видел, могу только щупать. А если серьёзно, зачем пожаловал?
- У меня дела тут есть. Надеюсь, скоро с ними закончу.
- Эдрик, а что произошло той ночью? Много легенд ходит и слухов, но истины в них нет. В одном кабаке на тракте мне рассказывали, будто вы пили кровь королей. В другом - будто маги вас с неба огнём выжгли. В третьем - что вы сами себя перерезали от стыда.
- Хм… Всё очень просто. Один из моих братьев съехал с катушек и прирезал всю королевскую семью и половину знати. Убил тех, чьи интересы поклялся защищать. Ну а маги воспользовались этим. Благодаря их природному таланту ко дворцовым интригам мы были признаны вне закона во всех девяти королевствах. Нас начали травить и преследовать, как дворовых собак, которые укусили за руку хозяина. Официально мы и теперь остаёмся вне закона.
- Ну не могут же истребить целый орден из-за проступка одного из вас. Я не понимаю.
- Гаррет, запомни: если ты не понимаешь, в чём дело, дело всегда в деньгах. Наш орден был очень богат и влиятелен. На всё это добро давно потирали руки, но по договору ничего не могли сделать. А тут - вот какой замечательный повод появился: всё себе забрать.
- А как же маги? Вы были призваны защищать людей и королей от них.
- Мы слишком хорошо выполняли свою работу. Никто при дворе уже давно не ощущал опасности от них, и все считали, что воины, закованные в броню, с ними легко справятся. Да и платить им нужно меньше. Страх - дорогая вещь. Когда его нет, люди начинают считать на пальцах.
- И что же, вы не смогли перебить всех, кого за вами послали? Я слышал, вы великие воины. Были…
- Мы, конечно, хороши, но не бессмертны. Тысяча человек ничего не сможет сделать с десятью тысячами воинов, закованных в латы. Как бы мы ни старались, всех не перебить. И нам пришлось уйти в тень.
- И много вас осталось?
- Не знаю. Не считал.
Оба замолчали. В тишине дома эхом раздавалось пение сверчков - тонкое, упрямое, будто маленькие скрипки за стеной. Тусклый свет лучин еле освещал комнату. Гаррет смотрел в сторону окна: это скорее была привычка, ведь он давно не был способен разглядеть, что происходило там, на улице. Эдрик взглядом упёрся в пол. В его голове всплывали картины тех событий, которые последовали после той ночи: крики в коридорах дворца, запах озона и горелого шёлка, бег по мокрым камням, лица братьев, которых больше не следовало называть братьями вслух. Эти мысли уже не сильно волновали его. Всё давно пережито не один раз. Ни слёз, ни злости уже не осталось - только звенящая пустота внутри, чистая, как воздух после удара.
- Надолго ты у нас? - после глубокого вздоха спросил старик.
- До первого ливня. Устал я. Спать пойду.
- Иди. Я посижу ещё. Лук мне тетиву не сам собой наденет, а руки ещё помнят.
Эдрик забрался на печь. Шкуры пахли дымом и зверем. Тепло поднялось к лопаткам, к затылку, растаяло в мышцах, которые слишком долго ждали удара и слишком редко получали отдых. Он не сразу закрыл глаза. Слушал дом: как Гаррет дышит, как потрескивает лучина, как за стеной где-то капает вода в бочку. Потом сон всё-таки взял его - короткий, сторожкий, без снов, которые хотелось бы помнить.
Проснулся он от крика петуха. Звук пришёл сначала будто издалека, из сырого утра, потом ударил прямо под низкую крышу. Эдрик открыл глаза на серый свет в окошке, спрыгнул с печи мягко, по-кошачьи, и начал натягивать портупею с кинжалами. Движения были привычные, быстрые, без лишнего лязга.
- Есть будешь? - резкий голос Гаррета раздался в доме.
Старик стоял у двери, держа в руках пару яиц и буханку хлеба. На плечо ему упал утренний холод; шапка сидела так же нелепо, как вчера.
- Можем болтушку сделать, - продолжал он.
- Болтушку? - с вопросом в голосе ответил Эдрик. - Что это за блюдо такое?
- Ну ты чудак: разбиваешь яйцо в миску и крошишь в него хлеб. Перемешиваешь - и можно есть. Быстро. Сытно. Для людей, у которых нет времени строить из еды праздник.
- Пожалуй, откажусь от такого пира.
- Я на это и рассчитывал, мне значит больше достанется, - с улыбкой на лице Гаррет побрёл к столу.
Эдрик накинул на плечи плащ. Он почти всегда был в нём - не для тепла, а чтобы скрыть спрятанные за спиной клинки. Подойдя к двери и запрыгнув в сапоги, смотритель вышел на улицу.
Утро в Поддубне пахло дымом, мокрой соломой и свежим хлебом из чьей-то печи. Небо было низким, серо-белым, будто его выбеливали мелом и не закончили. В конце переулка виднелись сонные лесорубы: они лениво шли на промысел, топоры на плечах, шаги тяжёлые, разговоры ещё не завязались - только редкий кашель да скрип ремня. Деревня начинала просыпаться неохотно, по частям: сначала дымы, потом двери, потом голоса.
Эдрик решил прогуляться по окрестностям и осмотреть места, где он мог бы заняться своим делом. Он не пошёл следом за лесорубами. Пошёл вдоль околицы - туда, где Поддубна касалась поля и где поле касалось леса.
Сначала он обошёл дворы с востока. Там, где усадьбы выходили к открытому месту, изгороди были ниже, и между кольями виднелись грядки с остатками капусты, чёрной пустой землёй и колышками, на которых когда-то держалась подвязка. Лужи у навоза отливали тусклым небом. Курица юркнула ему под ноги и мгновенно забыла о чужаке, занятая червяком. Эдрик прошёл мимо, отметив тропку к задним воротам - узкую, удобную для того, кто хочет выйти незамеченным.
За кузницей пахло окалиной, мокрым углём и холодным потом металла. Навес ещё хранил вчерашнее тепло. Кто-то уже возился внутри: раздался короткий удар молота, потом другой, неровный, разогревающий. Эдрик не заглядывал. Ему было достаточно знать, что кузница жива и что звук молота в этой деревне начнётся раньше людской болтовни.
У колодца он остановился. Журавль скрипел тонко, по-старчески. Сруб был влажный, поросший тёмным мхом с северной стороны; верёвка серая, надёжная, без показной новизны. Он положил ладонь на шершавое дерево - просто так, чтобы почувствовать холод утра, - и пошёл дальше.
Обойдя почти всю деревню, Эдрик направился через поле в сторону леса.
Поле открылось сразу, широко, с той простой огромностью, которая маленькие деревни делает ещё меньше. Тропа пересекала его пологой дугой - набитая сапогами, копытами и полозьями, с рыжими колдобинами, где недавняя грязь уже схватилась корочкой и хрустела под подошвой. Он шёл серединой, чувствуя, как жёсткая стерня цепляет полы плаща. Трава по бокам была невысокая: недавно косили. Ветер гладил её одним направлением, и по полю бежали серебристые волны.
Эдрик остановился посреди поля и вдохнул полной грудью. Воздух был чистый, с привкусом прели, холодной зелени и далёкого дыма. Ветер обдувал его, трепал русые волосы, холодил щёки и шею там, где ремень портупеи касался кожи. Худощавое лицо на миг разгладилось, утратив обычную настороженную жёсткость. Он закрыл светло-серые глаза и позволил себе не думать - редкая роскошь для человека, чья жизнь давно превратилась в цепочку задач.
В такие минуты мир становился проще: вдох, выдох, ветер, запах земли. Ни дворцов. Ни орденов. Ни имён на списках.
- Место хорошее, - сказал он наконец вполголоса. Привычка говорить с собой шла с ним с детства; когда-то так он учил уроки, потом - маршруты, потом - имена тех, кого уже не было. - Трава невысокая, косили недавно. Мешать не будет. Да и до деревни далеко, людей не заденем. Осталось дождаться дождя. Нет, не просто дождя - нужен ливень. Главное - во время боя не поскользнуться. Как говорил мастер Мортан: «Упадёшь в грязь лицом - в неё же тебя и закопают».
Он не сразу пошёл назад. Сначала прошёл ещё сотню шагов к лесной стене. Стволы вставали перед ним тёмной ратью; нижние ветви были влажные, в паутине, с каплями, что держались упрямо. Эдрик протянул руку, коснулся коры - грубой, холодной, пахнущей грибом и смолой, - и прислушался. Лес шумел ровно, без тревоги. Ни треска под тяжёлой лапой, ни птичьего крика слишком близко. Только глубокое дыхание листвы.
Он отметил глазами два удобных подхода с тропы, место, где после дождя вода будет стоять дольше, и старый пень, за которым можно на миг пропасть из виду. Потом вернулся той же дугой, запоминая телоом каждое изменение грунта: здесь твёрже, здесь мягче, здесь нога уйдёт на половину ладони, если ливень промочит землю как следует.
День тянулся долго.
Эдрик скоротал его в деревне так, как умеют люди его ремесла: присутствуя и не присутствуя одновременно. Сидел на лавке у часовенки, будто чинил ремень, а сам слушал, о чём спорят бабы с корзинами. Ходил к торговым возам у въезда, приценивался к воску и меду, задавал два-три вопроса слишком обычных, чтобы запомниться, и не торговался до крови - щедрый купец подозрителен не меньше скупого. Стоял в тени под навесом, пока мужики спорили о цене на бревна и о том, стоит ли ждать скупщика из города или отдавать местному перекупщику.
Слова о Ларсе всплывали снова и снова - не прямо, так краем. «Раньше всех». «Позже всех». «Один ходит». «Не наш, а привыкли». Картина складывалась без спешки: человек, который держит дистанцию, умеет быть полезным и не даёт повода, пока повод не ищут специально. Для мага в бегах - разумная маска. Для смотрителя - удобный след.
К полудню небо чуть посветлело, и в воздухе появилась та особая тяжесть, что бывает перед большой водой. Псы беспокоились чаще обычного. Дым из труб не поднимался столбом, а стелился.
Эдрик снова вышел к колодцу набрать воды в дорожную флягу - и тут случилось то, чего он не планировал.
Девушка шла с двумя полными вёдрами. Коромысло впивалось в плечо, но шаг она держала ровный, без суеты и без показной силы - шаг человека, который делает эту работу каждый день и давно перестал превращать её в страдание. Высокая для здешних мест, статная; светлые волосы собраны просто, несколько прядей выбились и липли к виску. Лицо открытое, с лёгким загаром рабочей весны и лета; рот спокойный; глаза - ясные, быстрые.
Сначала она смотрела на тропу, чтобы не расплескать. Потом - на него.
Их взгляды встретились на короткое мгновение.
Она не отвела глаза сразу и не улыбнулась заискивающе, как иногда улыбаются тем, кого боятся или хотят задобрить. Просто смотрела: оценивая, не опасен ли, не пьян ли, не из тех ли проезжих, что хватают за рукав и считают, будто деревенская девка - часть постоялого двора. В её взгляде не было ни вызова, ни приглашения. Было достоинство - тихое, естественное, от которого таверные речи про «дрын» и «слюну» становились особенно плоскими.
Эдрик чуть отошёл в сторону, освобождая проход у сруба, и кивнул - почти незаметно. Жест человека, который умеет быть вежливым без лишних слов и не путать вежливость с интересом.
- Благодарствую, - коротко сказала она.
Голос оказался ниже, чем можно было ждать по таверным восторгам: спокойный, чистый, без крикливости. Вёдра качнулись. Одна капля упала на пыль у его сапога и сразу впиталась тёмным глазком.
Она прошла мимо. От неё пахнуло речной прохладой, хлебом, чистой тканью и чем-то травяным - мятой или золой от мытья. Подол юбки задел влажную траву у тропы. Коромысло чуть скрипнуло. Эдрик не обернулся следом. Только краем глаза отметил, как легко она перехватила вес у поворота к домам почище и выше остальных - туда, где накануне мужики кивали бородами, говоря «Хельга», «дочка Вельдана».
Мимолётно. Как вспышка на воде. Как солнечный зайчик на стене, который исчезает, стоит облаку моргнуть.
На несколько шагов в голове стало незачем-то тише. Потом он мотнул головой - коротким привычным движением, будто стряхивал каплю, - и пошёл дальше. Смотрителю не нужны лица из таверных сплетен. Особенно живые. Особенно те, на которые «все смотрят». Живые лица имеют свойство оставаться перед глазами в самый неподходящий момент: когда надо считать шаги, ветер и дистанцию удара.
И всё же до конца часа он помнил эту каплю у сапога.
К вечеру он вернулся в дом к Гаррету. Разулся, зайдя в комнату, направился к печи. В доме пахло деревом, старой шкурой и слабым дымком.
- Ты светом солнца питаешься, что ли? Поешь чего-нибудь, - произнёс старик. Он сидел за столом и скручивал тетиву лука, пальцы работали медленно, но верно. - Человек - не корень. Корень в земле сидит и молчит. Ты пока не корень.
- Ты за мой желудок переживаешь? Или за свой кошелёк?
- Одно другому не мешает. Ну так что, есть будешь?
- А что у тебя?
- Краюшек хлеба да кружка молока. Сегодня без пира. Зато без болтушки - твоей победы ради.
- Не болтушка - уже хорошо.
- Вот ты молодой и дурной. Вкусно это! Яйцо с хлебом - еда честная. Не то что ваши городские похлёбки, в которых не поймёшь, зверь плавал или плакал.
- Петуху расскажешь.
Тихий смех раздался в доме - короткий, почти неожиданный для обоих. Эдрик сел за стол рядом с Гарретом. Хлеб был плотный, с толстой коркой; молоко - прохладное, с деревенской сладостью. Они ели молча, и молчание это не давило. Иногда два молчаливых человека составляют лучшую компанию, чем десяток говорунов.
- Ливень будет, - вдруг сказал Гаррет, не поворачивая лица. - Старые раны ноют. И сверчки притихли рано.
- Значит, будет, - ответил Эдрик.
Он не стал уточнять, к добру это или нет. Для него ливень уже был не погодой. Он был сроком.
Ночью от грома тряслись стены дома. Сначала далеко, за лесом, будто кто-то передвигал по небу огромную мебель; потом ближе; потом удар пришёл так, что в миске на столе звякнула ложка. Дождь обрушился сплошной стеной. Застучало по щепе крыши, по ставне, по земле за порогом - ровно, яростно, без передышки.
Эдрик не смыкал глаз. Лежал на печи, слушал, как вода забирает поле, тропу, запахи, лишние звуки, и понимал: утром его дела в Поддубне закончатся. Или он уйдёт отсюда. Или останется на том поле - частью грязи, частью чужой истории, которую потом исказят в таверне за кружкой.
Он мысленно прошёл схватку ещё раз: ветер, мокрый грунт, дистанция огня, необходимость войти вплотную, где магу тесно, а клинку честно. Мастер Мортан говорил ещё: «Не ненавидь цель. Ненависть делает руку красивой и глупой. Работай».
После того как дождь закончился - не сразу, а скачками, с последними тяжёлыми каплями, похожими на запоздалые удары, - смотритель тихо спустился с печи. Взял мешок. Бесшумно проскользнул к выходу. Надел сапоги. Обернулся на спящего Гаррета.
Старик спал на скамье возле стены, мирно посапывая, палка стояла рядом, как верный тощий пёс. Лицо в редком ночном свете было спокойным - спокойнее, чем днём, когда морщины держали память о медведе и о людях, ходящих стороной.
«Удачи тебе, охотник, и долгих лет жизни. Прощай», - подумал Эдрик и вышел на улицу, не сказав этого вслух. Слова прощания иногда весят больше, чем нужно спящему дому.
Свет луны отражался в лужах и отбрасывал причудливые отблески на стены домов. Поддубна после ливня выглядела вымытой и чужой. Мостки пели под ногами иначе - набухшие, тяжёлые. Глина липла к подошвам. Воздух был чистым до боли, с привкусом мокрого железа, листвы и холодного дыма.
Дорога до поля заняла около часа. Он шёл прежним путём, проверяя телоом собственную карту: здесь скользко, здесь можно ускориться, здесь лучше не разворачиваться резко. Где-то в деревне закричал петух - рано, сбитый грозой, - и снова замолчал.
Посреди поля, вдоль протоптанной тропинки, Эдрик остановился. Земля пружинила. Небо прояснялось медленно; луна то выходила, то тонула в рваных облаках.
- Вот тут и остановлюсь, - подумал он. - Ларс пойдёт тут. И пойдёт раньше всех. Времени немного. Нужно готовиться.
Поставил мешок на землю, залез в него рукой и вытащил маску из тонкого металла. На ощупь она была холоднее ночного воздуха. Снял плащ, накрыл им мешок, отошёл в сторону. Поправил подсумки на ремне - проверяя не глазами, а пальцами: где дымовая, где режущая, где простая железная привычка, которая спасает чаще заклинаний. Сел на мокрую траву. В руках держал маску лицом к себе.
Пустые прорези смотрели на него. В них не было выражения. Выражение он должен был принести сам - или не приносить вовсе.
- Ну что, пора работать. Не подведи меня сегодня, - сказал Эдрик и надел маску.
Резные линии на металле тускло вспыхнули красным - будто внутри маски на миг открыли раскалённые вены. Свечение прекратилось. Маска намертво пристала к лицу, став кожей поверх кожи, законом поверх имени.
В этот момент Эдрика не стало.
Появился Мастер-смотритель.
Через пару часов засады поле начало сереть. Не рассвет ещё - предрассветная сырость, в которой чёрное становится тёмно-синим, а тёмно-синее - усталым серым. Вода капала с редких стеблей. Где-то над лесом крикнула ночная птица и ушла дальше.
Смотритель почувствовал шаги сзади раньше, чем услышал их по-настоящему: дрожь грунта, ритм, тяжесть. Человек шёл быстро, уверенно, не пьяной деревенской походкой и не трусливым крадущимся шагом. Походкой того, кто привык выходить первым и не ждать компании.
Ларс остановился в паре метров от незнакомой фигуры.
На нём была простая рабочая одежда, плащ наброшен на одно плечо; волосы мокрые от сырости. В руках пока не было ни топора, ни посоха - только пустые ладони, которые для мага никогда не бывают по-настоящему пустыми. Он смотрел на маску без удивления. Скорее с раздражённым признанием неизбежного.
- Ты, наверное, за мной? - произнёс Ларс.
- А ты догадливый, маг.
- Тут нужно быть умалишённым, чтобы не догадаться, за кем приходят хмырь в маскарадной маске с мечами за спиной. В Поддубне на рассвете другими делами такие не занимаются.
- Хамишь? - с ухмылкой произнёс смотритель.
- Имею право. Я не предавал хозяина. Зачем пришёл? - закатывая рукава рубахи, спросил Ларс. Ткань поползла вверх, открывая предплечья в старых шрамах и тонкой синеве вен. - Если за душеспасительной беседой, поздновато. Если за долгами столицы - они гниют быстрее, чем память.
- А как ты думаешь, зачем приходит смотритель к магу? О жизни твоей хочу поговорить. Как из придворного мага ты докатился до деревенщины с топором.
- Хамишь, - с улыбкой ответил Ларс. Улыбка вышла кривой, почти весёлой. - Давай закончим уже. Не люблю я говорить с людьми. С людьми всегда слишком много слов и слишком мало честного огня.
После этих слов руки Ларса загорелись. Пламя взялось не из факела и не из искры - из воздуха, из воли, из той старой привилегии, за которую орден когда-то брал кровь и клятвы. Резким движением руки вперёд он выпустил из ладоней струю огня.
Огонь рванул над мокрым полем с шипением, выжигая сырость в белый пар. Мастер сделал резкий прыжок вперёд по диагонали, уходя из-под удара. Сапоги скользнули по мокрой стерне - но он уже ждал этого, уже вложил скольжение в движение, а не сражался с ним. Жар прошёл сбоку, опалив край плаща и воздух у уха.
Смотрителю нужно было сократить дистанцию. Подойти почти вплотную - туда, где бракимары работают коротко, зло, предметно, а магу не хватает пространства размахнуться стихией.
Чувствуя приближение, Ларс подпрыгнул, щёлкнул пальцами - и между ними рванул небольшой взрыв. Ударная волна подняла брызги, мокрую траву, кусок раскисшей земли. Волны хватило, чтобы отбросить мага на пару метров в сторону. Смотритель успел лечь ничком; жар и сила прошли выше, потрепав волосы над маской, ударив в спину тупой ладонью воздуха.
- А ты выбрал удачное время, - выдохнул Ларс, выпрямляясь. Пламя на его руках шипело слабее, недовольное влагой. - Всё вокруг мокрое, да и в воздухе влага. Тяжеловато колдовать.
- Тут нужно быть умалишённым, чтобы затеять драку с хмырем, кидающим потоки огня из рук, в сухую погоду, - отозвался смотритель, поднимаясь. Голос из-под маски звучал ровно, почти скучно.
- Устал от болтовни! Надеюсь, ты молишься своим богам, а если нет - то самое время начать это делать!
Глаза Ларса наполнились яростью. В глазах смотрителя, в прорезях маски, не было ничего, кроме холодной готовности - пустоты, в которой отражался только приём, дистанция и следующий шаг. Сложив руки перед грудью, маг собрал огненный шар. Шар гудел, набухал, бросал на мокрую траву рыжие блики, и в этих бликах поле на миг стало похоже на кусок ада, упавший не в то место.
Он метнул.
Смотритель ушёл перекатом, почувствовал, как по спине хлестнуло теплом, вскочил и снова рванул вперёд - уже ближе, уже в зоне, где пахнет не только озоном и палом, но и чужим дыханием. Снова их разделяли какие-то два метра. Снова это было слишком много для клинка и слишком мало для спокойствия мага.
Ларс готовился повторно рвануть себя взрывом назад - привычный трюк, уже однажды сработавший. В этот миг смотритель бросил малую бомбу. Жест был коротким, из-под локтя, без широкого замаха, который выдаёт намерение. Бомба упала магу к ногам.
Из неё вырвалось облако дыма - серое, плотное, тяжелое от влаги. Ларс всё же успел начать заклинание направленного взрыва: сила уже пошла, её не остановить словом «стой». Искра встретила дым.
Мокрое облако вспыхнуло ярким пламенем и рвануло изнутри.
Грохот покатился по полю, ударился о лесную стену и вернулся эхом. Ларса отбросило, как тряпичную куклу. Он ударился о землю, перекатился и замер, глядя в небо - низкое, промытое, безжалостно чистое после грозы. Обеих рук не было. Из окровавленных культей хлестала кровь, смешиваясь с водой в рыжих ручьях. Одежда местами сгорела. На теле чернели жуткие ожоги; запах палёного мяса, мокрой земли и крови поднялся сразу - густой, тошнотворный, честный.
Мастер подошёл к умирающему магу и склонился над ним. Маска не выражала ничего. Под ней, возможно, тоже.
- Чувствуешь, палёным пахнет? - с улыбкой, из последних сил, произнёс Ларс. Голос сипел, но насмешка в нём ещё держалась - как последний зуб в драке. - Передай хозяину: я его не предавал.
Смотритель смотрел на него молча. Потом протянул руку и опустил Ларсу веки, проведя по ним ладонью - жест не нежности, а порядка. Мертвым не обязательно смотреть в небо. Небо и без них большое.
Он достал из подсумка небольшой нож и срезал с плеча лоскут кожи с татуировкой - знак, который в столице примут как доказательство надёжнее любых слов. Кровь на металле ножа быстро остыла.
На этом дела смотрителя в Поддубне были закончены.
Он поднял плащ, убрал маску в мешок. Металл отстал от лица с тихим, почти живым звуком, и холод утра снова коснулся щёк, рта, век. Эдрик - снова Эдрик - стоял посреди мокрого поля один, среди пара, крови и тишины, которая бывает только после насилия, когда мир ещё не решил, как ему жить дальше.
Он не стал долго смотреть на тело. Осмотрел тропу, прислушался к лесу, к стороне деревни. Ни криков. Ни огней. Слишком рано, слишком далеко, слишком мокро, чтобы звук стал новостью раньше времени.
Впереди оставалась дорога до столицы и обещанная награда за жизнь бывшего придворного мага.
Эдрик закинул мешок на плечо, поправил ремни так, чтобы клинки снова исчезли под плащом, и пошёл к тракту - не через центр Поддубны, а краем, там, где околица ещё спала и где лужи отражали бледнеющее небо. За спиной остались покосившийся дом Гаррета, безымянная таверна, колодец, поле с тёмным пятном посреди стерни.
И девушка с коромыслом - та, что сказала ему «благодарствую» и прошла мимо, не зная, что ночь и утро снова сделали лес и поле на шаг ближе к старым сказкам. В тех сказках герои редко возвращаются прежними, чужаки не называют настоящих имён, а ливень всегда приходит вовремя - для тех, кто умеет его ждать.
Он не оглянулся.
На востоке светлело уже не обещанием - началом. Где-то там, за чащей и трактом, ждали девять королевств, старые долги и люди, которые платят за чужие жизни чистой монетой. Под ногами хлюпала вода. В кармане сумочки лежал тёплый ещё лоскут с татуировкой.
Эдрик шёл быстрее.
Работа была сделана.
Глава 2
307 год Четвёртой эры.
Лучи утреннего солнца лезли в лекторий сквозь приоткрытые ставни с упрямством сборщика податей: без стука, без спроса и с полным ощущением, что имеют на это право. Пыль в воздухе стояла столбами - неосязаемые стены, в которых можно было бы поселить бедных родственников, кабы те согласились питаться светом и чужими зевками.
Магистр Варгон читал о классификации магов.
Голос у него был громкий, ровный и настолько монотонный, что даже мухи на подоконнике слушали из вежливости, а не из интереса. Двадцать учеников изображали внимание с разной степенью таланта. Кто-то строчил. Кто-то смотрел в книгу так пристально, будто там вот-вот появится спасение. Кто-то уже мысленно дрался, бежал и обедал - одновременно.
А Эдрик спал.
Не благородно, не «прикрыл глаза на мгновение». Он устроил голову на руке так, словно рука была единственным верным другом в этом зале, и тихо, предательски пускал слюну на страницу с заметками. Буквы под влажным пятном расползались, будто сами пытались сбежать с лекции.
Варгон замолчал.
Тишина упала тяжелее крика. Двадцать пар глаз мгновенно нашли виновного. Во взглядах читалось редкое единодушие:
«Лучше он, чем я».
- Эдрик! - рявкнул Варгон.
Эдрик вздрогнул так, будто его не разбудили, а поймали на месте преступления. Выпрямился резко - и только чудом не опрокинул чернильницу. Перо дрогнуло, клякса всё равно поставила свою маленькую чёрную точку в историю его утра.
- Я не сплю, магистр.
- Прекрасно, - сказал Варгон голосом человека, который только что выиграл лёгкую войну. - Значит, ты готов рассказать нам о классификации магов. В центр зала. Сейчас.
По залу прошёл тихий, почти ласковый выдох облегчения. Двадцать человек одновременно возлюбили Эдрика горячей любовью жертвенного барашка.
Эдрик встал. Ноги были ватными, во рту - вкус сна и стыда. Он двинулся к центру между рядами, стараясь не смотреть по сторонам. Парты здесь стояли полукругом, как в суде, где приговор известен заранее, а процесс нужен для воспитания публики. Каменный пол холодил даже сквозь подошвы. Высокие окна лектория смотрели во внутренний двор ордена: там уже кто-то бегал кругами под надзором магистра Нилса, и оттуда доносились короткие команды - мир силы, который Эдрик предпочитал наблюдать из окна, а не изнутри.
Магистр Варгон ждал.
При первой встрече Варгон вызывал у учеников одно чувство - желание стать незаметнее пыли. Ростом он был таков, что, входя в комнату, обязан был нагибаться, словно мир строили люди, не верившие в великанов. Весил примерно как молодой телёнок, который хорошо питался и имел мнение о жизни. За его плечами спокойно могли спрятаться трое учеников - и четверо, если очень сильно хотели жить. Когда Варгон брал в руки пятисотстраничную «Историю огненной магии», на его фоне том выглядел карманной записной книжкой, куда записывают список покупок: хлеб, сыр, не сжечь аудиторию.
Позже, узнав его ближе, все понимали простую истину: как многие огромные люди, Варгон был добрым и мягким.
Но «позже» наступало не во время публичной казни.
- Ну что, Эдрик, - произнёс магистр, и уголки его рта дрогнули с подозрительным весельем. - Мы все с нетерпением ждём твоего рассказа.
- Ну что я могу сказать, магистр…
- Не мне, - перебил Варгон. - Я и так всё это прекрасно знаю. Расскажи это им. - Огромная ладонь указала на учеников, как на стадо, которому вот-вот объяснят, почему волки - это серьёзно. - И желательно стоя. Спящие ораторы у нас не в почёте. Кроме одного случая на Совете, но тот человек потом стал политиком.
Кто-то хихикнул и тут же закашлялся, изображая болезнь вековой важности.
Эдрик сглотнул.
- Деление магов на классы - вещь очень относительная, - начал он. - В каждом классе есть сильные маги и полные бездари. Смотрители делят всех на четыре ступени… по степени опасности для нас, при условии равного мастерства. То есть если сравнивать не «дедушку с фокусами на ярмарке» и «архимага в ярости», а примерно одинаково злых и одинаково умелых.
Он сделал паузу. Варгон молчал.
Молчание Варгона было хуже крика. Крик хотя бы имел края.
- Внизу - «колдуны». Элементарные заклинания: сотворение вещей, иллюзии. Сотворённое обычно живёт недолго - от силы полчаса. Иллюзии - тоже. Для смотрителей они неопасны: в маске мы видим, где вещь настоящая, а где - красивая ложь.
Между учениками поползли перешёптывания. Гул рос, как тесто в тепле.
- Значит, если мне на ярмарке продадут иллюзорную колбасу… - начал кто-то с заднего ряда.
- Ты останешься голодным и богатым на опыт, - бросил Эдрик раньше, чем подумал. - А продавец - бедным на зубы, если покупатель будет не смотритель, а мясник.
Варгон окинул зал взглядом. Гробовая тишина вернулась мгновенно. Даже пылинки, казалось, перестали прыгать без разрешения.
- Далее - «друиды», маги природы, - продолжил Эдрик. - Могут обращаться в животных, втыкая в землю или пень нож - или что угодно, лишь бы на предмете были руны обращения. Друид перепрыгивает через предмет - и зверь. Обратно тем же путём. Искусные управляют растениями: ускоряют рост, задают форму, оплетают корнями тех, кто не вовремя оказался умным.
- А почему они опаснее колдунов? - спросил Варгон, глядя уже не столько на Эдрика, сколько на зал: проверял, кто дышит слишком весело.
- Потому что их атаки физические. Когти медведя вредят не меньше доброго клинка. Иногда - лучше. Клинок хотя бы можно парировать. Парировать медведя… - Эдрик чуть пожал плечом, - рекомендуется только в теории и только тем, кто уже надоел родственникам.
По залу пробежал тихий смешок. Кто-то шепнул:
- Талгалосу бы в друиды…
- Ему нож для обращения не нужен, - отозвался другой. - Он и так…
Эдрик не улыбнулся. Имя Талгаласа в зале действовало как холодная вода: освежало и намекало на утопление.
- Следующие - боевые маги. Или просто «маги», если лень говорить длинно. Стихии: огонь, вода, земля, ветер, молнии. Один такой при удаче и плохом характере может сложить армию в аккуратную кучку, не глядя на доспехи. Доспехи, между прочим, в огне особенно громко кричат. На наше счастье, талант к стихиям редок. На наше несчастье, редкость не означает отсутствие.
Варгон кивнул - едва заметно.
- И последние - чернокнижники. Мастера тёмного искусства.
- Почему они самые опасные? - Магистр чуть прищурился. В прищуре этом всегда жила ловушка: либо для ума, либо для самолюбия.
Эдрик ответил ровнее, чем хотел:
- Кровь. Проклятия. Убивают медленно и… надёжно. А главное - мы почти ничего о них не знаем. Не знаем, что питает их силу, как она проявляется и как от неё защититься. Неизвестность пугает сильнее огня. Огонь хотя бы честно хочет тебя съесть. Проклятие может сначала подружиться.
В зале кто-то перекрестился. Кто-то сделал вид, что поправляет воротник.
- Хм, - сказал Варгон. - Всё верно, Эдрик. Но меня всё равно не устраивает твой храп на моих занятиях.
- Магистр, я не храплю, - Эдрик уставился в пол с достоинством человека, которого поймали, но который ещё торгуется с фактами.
- Эдрик, я образно. Хватит дрыхнуть на моих лекциях и пускать слюни на стол. А вот это уже не образно. - Варгон кивнул на его место. - Посмотри: ты всю бумагу обслюнявил. А бумага, между прочим, денег стоит. В отличие от некоторых оправданий.
С задних парт снова попытались родиться смешки и снова умерли под взглядом магистра.
- Попрошу поговорить с тобой магистра Эллиана, - закончил Варгон почти ласково. - По крайней мере, его ты слушаешься. Или хотя бы не спишь у него на виду. Надеюсь.
Эдрик открыл рот - и закрыл. Спорить с горой, которая умеет читать, было плохой алхимией.
Урок тянулся ещё около часа. Варгон говорил о истоках силы, о старых трактатах, о том, почему одни теории живут дольше своих авторов. Эдрику было смертельно скучно: он прочитал всё это вчера вечером, а кое-что - позавчера ночью, когда свеча уже плавилась на нет и Зарим сквозь сон просил «перестать шелестеть знаниями».
Свободное время Эдрика вообще редко бывало свободным. Оно уходило в книги: основы противостояния магам, схемы, алхимия, чужие ошибки, чужие смерти, аккуратно переписанные на поля. Друзей у него почти не водилось. Люди любили тех, кто выигрывал спарринги и смеялся громче. Эдрик выигрывал споры с текстами и смеялся редко. Живым исключением был Зарим - сосед по комнате, человек с ключами от чужих дверей и совестью, которая всегда опаздывала ровно на один плохой совет.
После урока коридор наполнился шумом - тот особенный ученический шум, в котором мешаются облегчение, голод и сплетни. Эдрик шёл к лестнице, когда его перехватил худой рыжий парень по имени Кайл. У Кайла всегда был вид человека, который либо несёт плохую весть, либо только что её придумал.
- Тебя ждёт магистр, - сообщил он с нездоровым оживлением. - Прямо сейчас.
- Как быстро сработали, - процедил Эдрик себе под нос. - Варгон, видно, не только книги жжёт. Ещё и гонцов.
- Что? - не расслышал Кайл.
- Ничего. Говорю: какая славная погода для казни.
Он поковылял к западному крылу. Второй этаж. Покои магистра Эллиана.
Школа Смотрителей в утреннем свете выглядела не столько крепостью, сколько огромным камнем, который долго учили быть домом. Узкие окна-бойницы, широкие подоконники, вытертые ступени - поколения учеников стачивали камень быстрее врагов. В нишах стояли старые щиты без гербов: орден не любил лишней красоты, когда можно любить лишнюю осторожность. Пахло воском, пылью, железом из дальнего зала и чем-то травяным из алхимического крыла - смесь дома и предупреждения.
Эдрик стукнул в дверь.
- Войдите, - донеслось спокойно.
- Вы звали, магистр?
- А, это ты. Заходи. Сыграем?
Эллиан сидел у окна за круглым столом. Перед ним стояла доска для «Райка» - старинной стратегической игры, где захватывают территорию и пожирают чужие фигуры с аппетитом, достойным хорошей политики. Рядом - два кубка, один уже тронутый. Свет падал на худое лицо магистра, на глубокие морщины, на длинные седые пряди. Выглядел Эллиан так, будто время пыталось его сломать и в итоге наняло его консультантом.
Эдрик закрыл дверь. В этих покоях всегда было тише, чем в остальной школе: ковёр глушил шаги, книги на стенах глушили чужие глупости, а сам Эллиан глушил лишнюю спешку одним взглядом.
Эдрик любил «Райк». Он вообще любил игры разума. В его личной вселенной ум был острее меча - по крайней мере, до тех пор, пока меч не начинал спорить.
- С удовольствием, магистр.
Они расставили фигуры. Первые ходы прошли в молчании - том особенном молчании, где двое строят друг другу ямы и из вежливости не указывают на лопату. Эдрик двигал стражей осторожно. Эллиан жертвовал мелочью, как человек, который давно понял цену мелочей.
Наконец магистр, не отрывая глаз от доски, спросил:
- Что на этот раз ты опять учудил?
- Ничего особенного. Всего лишь задремал на лекции магистра Варгона.
- А тема была настолько ужасна?
- Я прочитал «Классификацию и разновидности магов» Астериона Стражмира вчера вечером. Там всё то же самое. Только без слюней. В книге, я имею в виду.
Эллиан усмехнулся.
- И ты предпочёл книгу живой дискуссии?
Эдрик нахмурился над следующим ходом. Пальцы зависли над фигуркой стража.
- Книги не задают глупых вопросов и не заставляют краснеть перед толпой балбесов. Книги, если что, краснеют чернилами. Это честнее.
- Книги ещё и не таскают тебя за шиворот, когда ты неправ, - заметил Эллиан. - Удобный народ.
- Поэтому я с ними и дружу.
Фигурки ползли по клеткам, отвоёвывая клочки «земли». Маленькие солдаты побеждали и исчезали. Прямо как люди, которые по наивности думают, будто их решения - это их решения, а не чья-то длинная игра сверху.
- Если я поставлю рыцаря вот сюда, то… то что? - бормотал Эдрик. - Тогда он съест мне фланг, но если…
- Эдрик.
- Да, магистр, я сейчас. Моё время ещё не вышло.
- Я не об этом.
Эдрик поднял взгляд и потерял нить хода, как теряют монету в щели пола: знаешь, что была, и уже бессмысленно злиться.
- Когда-нибудь твоё обучение здесь закончится, - сказал Эллиан ровно. - И ты выйдешь за эти стены. Скажи честно… как ты собираешься убивать магов, если даже против обычного человека в драке у тебя шансов - как у котёнка против волкодава?
Эдрик моргнул.
- Я не планирую быть котёнком. Я буду хитрым лисом.
- Лиса, забравшаяся в берлогу к медведю, имеет мало шансов выйти оттуда в том же количестве частей, в каком вошла.
- Ценю вашу прямоту, магистр. Тогда я буду очень хитрой лисой. С запасным планом. И с бомбочкой. Метафорически.
- Я не хочу хоронить тебя через месяц после выпуска. - Эллиан сдвинул одну фигуру без жалости. - Мир держится на балансе. Между знанием и силой. Между хитростью и мощью. Между жизнью и смертью. Если ты будешь только читать книги и варить алхимические «бомбочки», тебя убьют. Быстро. Без красивой эпитафии. И без скидки на то, что ты «почти всё рассчитал».
Эдрик выпрямился и скрестил руки на груди - жест человека, которому сказали неприятную вещь слишком точно.
- Магистр, я уверен: любую битву можно выиграть, если просчитать ходы и подготовиться.
- Ты так в этом уверен?
- Да.
Эллиан смотрел без насмешки и без жалости. Только холодная оценка - та, какой меряют клинок: согнётся или нет.
- Хорошо. Пари.
Эдрик приподнял бровь.
- Пари?
- Если победишь - я отстану. Больше никаких разговоров о твоей физической… хм… оригинальности.
- А если проиграю?
- Начнёшь заниматься собой. Без увиливаний. Без «у меня трактат». Без внезапных болезней левой ноги по расписанию спаррингов.
У Эдрика слегка расширились глаза.
- И в чём пари?
- В схватке, - просто сказал Эллиан. - Между тобой и, скажем, Талгаласом.
Имя упало на стол тяжелее любой фигуры.
- Талгаласом? - Эдрик даже забыл про доску. - Так он старше меня на три… и… и…
- И ты уже наделал в штаны? - любезно уточнил магистр.
- Я уточнял возраст! Это интеллектуальный процесс!
- Уточняй быстрее. Пока интеллектуальный процесс не перешёл в беговой.
Эдрик задумался - вынужденно и с ужасом.
Талгалас был из тех, кого природа собирала щедро и без консультаций с остальными. Высокий, крепкий, с плечами, на которых можно было бы носить не только обиды, но и небольшую хозяйственную постройку. Поговаривали, что он перепрыгивал лошадь с человеком на плечах - и лошадь потом долго думала, за что ей это. В драке ему редко находили равных. Иногда в спарринге он умудрялся задеть магистра Нилса - того самого Нилса, у которого кулак считался учебным пособием, а блок - жизненной философией. Излюбленным оружием Талгаласа был двухметровый дубовый посох такой толщины, что Эдрик обхватить его нормально не мог: пальцы встречались с судьбой и проигрывали.
Лёгкая дрожь пробежала по телу от одной мысли о «честной» встрече.
- А что, сразу не с магистром Нилсом? - попробовал Эдрик. - Для экономии времени.
- Нилс бы тебя пожалел, - отозвался Эллиан. - А этот отлупит до зелёных соплей, если подставишься. Мне нужен результат, а не нежность.
- В какой книге есть такие рекомендации по воспитанию подрастающего поколения?
- Забудь книги. Это жизнь. Тут нет чистого сценария. Нет белого и чёрного. Всё серое. Иногда - в кровоподтёках.
- Жестоко, - вздохнул Эдрик, - но справедливо. Однако за бой с этим дуболомом награда слишком мала.
Эллиан слегка наклонил голову.
- Торгуешься?
- Я ученик Смотрителей. Нас учили замечать невыгодные договоры.
- Тогда я не расскажу Талгаласу, что ты назвал его дуболомом.
- Если не расскажете, меня это тоже не спасёт. Он может догадаться по лицу. У меня лицо честное. К несчастью.
- Если победишь, - спокойно сказал Эллиан, - я подарю тебе на выпускной бракимары Валора. Те самые. С памятью хозяина. Из ножен их вытащит только тот, кому они принадлежат.
В комнате будто стало тише.
Даже пыль у окна, казалось, прислушалась.
Эдрик почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло - тихо, окончательно, как замок, который ждали много зим.
Бракимары Валора. Не легенда для новичков, не байка для кухни - оружие, о котором шептались даже те, кто делал вид, будто не шепчется. Клинок, который помнит. Клинок, который выбирает.
- Я согласен!
Он резко встал. Столкнул коленом край ковра, едва не отправил собственную гордость в полёт вместе с кубком, и направился к двери с лицом человека, уже живущего в завтрашней победе.
- Партия ещё не закончена, - заметил магистр мягко.
- Прошу прощения. Мне нужно готовиться.
- Разумеется. - Эллиан глянул на доску. - Ты, кстати, проигрывал. Но я засчитаю это как стратегическое отступление юности.
- Я предпочту назвать это манёвром, магистр.
- Назови хоть поэмой. Главное - завтра не назови это «случайностью» из лазарета.
На лице Эдрика, уже у двери, играла хищная, почти мальчишеская улыбка. В ней было слишком много книги и слишком мало синяков - опасное сочетание.
Комната на нижнем ярусе восточного крыла была маленькой, как чужой карман: две кровати, один стол, окно, которое открывалось только если уговаривать, и запах пергамента, сырости камня и дешёвого мыла. Эдрик закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул так, будто удерживал внутри не воздух, а весь свой сомнительный гений.
- Что сильнее удара? - прошептал он в потолок. - Взрыв. Алхимия. Вот и решение.
Разумеется, убивать соперника он не собирался. Школа плохо относилась к убийствам внутри расписания. Но хитрости, ловушки и внезапные ослепления в устав, насколько он помнил, прямым текстом не запрещались. А то, что не запрещено прямым текстом, Эдрик привык считать серой зоной для таланта.
Он не спал почти всю ночь - но уже по делу: чертил, перечёркивал, шептал формулы, спорил с собой вполголоса. Зарим сначала ворочался, потом угрожал подушкой, потом сдался и захрапел с видом человека, который отказывается участвовать в истории до завтрака.
Наутро, едва рассвело, Эдрик сидел на краю кровати. Напротив стоял Зарим - единственный, кому Эдрик здесь действительно доверял. Сейчас глаза у Зарима были размером с блюдца. Возможно, с блюдца и ещё с маленькое блюдечко тревоги.
- Что? - повторил Зарим. - С Талгаласом? Ты серьёзно? Почему не сразу с Нилсом? Или с лошадью? Лошадь хотя бы не держит зла лично.
- Я так же спросил. Про Нилса. Про лошадь - нет. Жаль, идея свежая.
- И что он ответил?
- Что магистр пожалеет, а Талгалас отлупит до зелёных соплей.
Зарим опустился на кровать рядом, и старый каркас жалобно скрипнул: даже мебель понимала масштаб катастрофы.
- Сурово. И что планируешь?
- Есть идея.
- Расскажи. У меня рот на замке. Ты же знаешь.
- Знаю. Замок, правда, иногда открывается сам, если рядом есть слушатели и бесплатный хлеб.
- Эй.
- Шучу. Почти.
Зарим нервно ёрзал. Эдрик посмотрел на него и тихо сказал:
- Мне бы его повалить. А там ногами… ну. Доработаю момент.
- Ага, - кивнул Зарим с видом знатока. - Силы нет - дави на глаз!
- Это оставлю на крайний случай. И на совесть. У меня пока есть обе.
- Пока.
- Заманю его в зелёный лабиринт, - продолжил Эдрик. - Проходы узкие. Своим поленом он там в полную силу не размахнётся. Будет как лосось с дубиной в бочке. Зрелищно, но неудобно.
- Ему и не нужно в полную. Достаточно попасть один раз. Тебе хватит. Надолго. На всю жизнь, если повезёт, и чуть дольше, если нет.
- Ты прав, - согласился Эдрик. - Поэтому он не попадёт, если не увидит, куда бить.
Улыбка расползлась по его лицу медленно, с наслаждением. Глаза блеснули так, будто в голове действительно зажгли факел - и ещё подбросили туда сомнительного масла.
- Всё-таки на глаза собрался давить? - насторожился Зарим. - Потому что если да, я сразу скажу: я этого не слышал, не видел и вообще был в храме.
- Нет, конечно. Но глаз - один из самых уязвимых органов. Наряду с самолюбием и коленями.
Эдрик соскочил с кровати, подошёл к окну, толкнул раму. Утренний воздух ворвался холодный, чистый, с запахом сырой площадки и дыма из кухонного флигеля. Внизу во дворе уже кто-то волочил манекены. Где-то ритмично стучало дерево о дерево: ранние sparring-и, люди с нормальными приоритетами.
- «Вспышку» сделаю, - сказал Эдрик в двор, в мир, в свою будущую славу. - «Вспышку».
- Бомбу, которая орёт светом так, что даже солнце завидует? - уточнил Зарим.
- Именно. Он не успеет отвернуться. Ослепнет на пару мгновений. Мне хватит, чтобы вырубить его ударом в затылок. В одной книге написано: это лучший способ оглушить соперника.
- В одной книге также может быть написано, как приручить дракона улыбкой. Ты проверял автора на наличие головы?
- Автор жил до старости.
- Значит, сам никого в затылок не бил, - мрачно заключил Зарим. - Для «Вспышки» нужна особая колба. Чтобы компоненты не смешались раньше времени. Иначе вспышка будет у тебя. На руках. На бровях. На будущей карьере.
- Всё правильно. И ты мне её достанешь.
Зарим моргнул.
- Я помолюсь за упокой твоей души. Погоди. В смысле - я достану?
- В прямом, Зарим. У тебя есть ключи от склада мастера Ранда.
Наступила пауза. В этой паузе можно было поселить небольшую мораль и трёх свидетелей.
- Ты мне воровать предлагаешь? - тихо спросил Зарим. - Я, между прочим, хороший мальчик.
- Ты хороший мальчик с ключами.
- Это разные таланты!
- Если не хочешь, чтобы твоего друга отметелили так, что родная мать не узнает…
- Она тебя и так не узнает, - мгновенно отозвался Зарим. - Хоть бей, хоть гладь, хоть в рамку вставь. У тебя лицо вечно такое… как будто ты знаешь про человека лишнее и вот-вот расскажешь потолку.
- Очень поддерживает.
- Хорошо, - сдался Зарим и вздохнул так глубоко, будто отдавал в долг лёгкие. - Помогу. Но это всё равно не поможет.
- Трогательная вера.
- Я верю в практику. А практика говорит: у тебя шансов нет. С алхимией. Без алхимии. С молитвой. Без молитвы. Можно ещё с оркестром - для торжественности позора.
Эдрик хлопнул его по плечу.
- Вот за это я тебя и ценю. Другие бы врали, что я особенный.
- Ты особенный, - кивнул Зарим. - Особенно мёртвый, если посох догонит.
- Значит, посох не догонит.
- У тебя план «А» есть?
- Есть.
- А план «Б»?
- Бежать зигзагом и кричать, что это учебная тревога.
- Прекрасно. Я возьму траурный платок заранее. Распродажа на нижней кухне, кстати. Могу купить два. Один тебе на лицо.
Эдрик уже рылся в своём сундуке: старые записи, куски фитиля, крошки реагентов в бумажках, склянка с остатками чего-то, что на прошлой неделе «почти не дымило». На дне сундука лежала схема зелёного лабиринта - он когда-то срисовал её из любопытства, потому что любопытство у Эдрика всегда маскировалось под «вдруг пригодится».
Пригодилось.
- Слушай, - вдруг сказал Зарим серьёзнее. - А если проиграешь? В смысле, кроме синяков. Эллиан же не отстанет.
- Тогда буду бегать по утрам, - пожал плечом Эдрик. - И ненавидеть каждое утро лично. А если выиграю - у меня будут бракимары Валора. И лицо Талгаласа. В воспоминаниях. На некоторое время.
- Ты пугаешь.
- Я вдохновляю.
- Ты пугаешь именно тем, как вдохновляешь.
Зарим потёр лицо ладонями, встал, поискал взглядом куртку.
- Ладно. Ключи. Склад. Колба. Если нас поймают, я скажу, что меня околдовали.
- Скажи, что тебя околдовала дружба.
- Дружба - худший чернокнижник, - буркнул Зарим. - Действует медленно, въедливо и всегда просит «ещё одну маленькую услугу».
Эдрик улыбнулся в окно, где над крышами школы светлел день - короткий, учебный, ещё ничего не решивший.
Где-то внизу во дворе Талгалас, возможно, уже разминал плечи. Где-то наверху Эллиан, возможно, допивал остывший напиток и смотрел на незаконченную партию в «Райк». Где-то в лектории Варгон, возможно, снова заводил монотонную песнь классификации, и кто-то другой уже начинал клевать носом, не подозревая, какая судьба постигла предыдущего спящего.
Эдрик закрыл сундук. Сердце колотилось быстро - не от страха чистого, а от смеси страха, злости и сладкого азарта.
- Что сильнее удара? - повторил он совсем тихо, уже для себя.
И сам ответил, глядя на свои тонкие, «книжные» пальцы, которым предстояло сделать работу кулаков:
- Правильный момент.
Зарим у двери обернулся:
- Ты опять с собой разговариваешь?
- Я единственный, кто пока со мной согласен.
- Это плохо, Эдрик. Когда единственный союзник - ты сам, большинство обычно означает, что собрание было неполное.
- Тогда иди за колбой. Дополним собрание.
Зарим простонал, но улыбнулся - криво, обречённо, по-дружески.
- Если тебя убьют, я заберу твои книги.
- Если меня убьют, - сказал Эдрик, - сначала забери моё оправдание для магистра Варгона. Там шедевр. Незаконченный.
- У тебя на всё шедевр незаконченный.
- Потому что законченные вещи скучны. Как честный бой.
Они вышли в коридор. Камень под босыми почти утренними шагами был холоден. Школа просыпалась: скрип дверей, звон мисок, чей-то смех, чей-то стон после вчерашней тренировки. Жизнь ордена шла своим порядком - между лекцией и синяком, между клятвой и шуткой, между тем, кем тебя хотят сделать, и тем, кем ты решил стать наперекор.
Эдрик шёл быстро.
В голове уже собиралась конструкция из узких зелёных коридоров, света, удара и одной очень спорной победы. Юмор ситуации он понимал отлично: самый хилый стратег школы собирался оглушить ходячий дуб учебным взрывом света.
Если подумать - звучало как начало либо великой истории, либо отличного предостережения для следующих поколений.
Он, разумеется, рассчитывал на первое.
На второе у него в рукаве всё равно оставался зигзаг.
Глава 3
327 год Четвёртой эры.
Беррегард, столица Эвиры - одного из пяти северных королевств.
Эвира слыла самым спокойным куском Севера не потому, что люди здесь были добрее, а потому, что война им обходилась дороже мира. Горы на западе кормили рудой и камнем, пахоты не хватало, хлеб и скот шли с юга, из Соларина, через широкую Бресту - реку, которая делала вид естественной границы и иногда напоминала, что границы любят проверять на прочность. Старый Нордрик IV верил в дипломатию так же истово, как толстый купец верит в замок на амбаре: форпосты, заставы, договоры, улыбки и ножи под столом. Чужого не брал. Своего не отдавал. Умер вовремя - то есть тогда, когда знать уже устала ждать.
Не успел остыть погребальный костёр, как вокруг уха молодого Фариона I началась тихая резня за право шептать. Власть всегда ходит под руку с золотом и со смертью; в Беррегарде это не скрывали, а возводили в этикет. Нож в спину, отравленное вино, «случайно» сорвавшаяся стрела с тетивы- цивилизация, одним словом. Запрещённых приёмов не было. Были только фантазия герцога и глубина его кошелька.
Сам Беррегард лежал на возвышении, севером упираясь в реку Берру. Каменные стены и башни с бойницами обещали любому мечтателю о штурме долгую, познавательный экскурсию в мир кипящего масла, стрел и разочарования. Дубовые ворота в окованные железом, опускные решётки, больверк, подъёмный мост, ров с водой, и не один - всё как любят военные инженеры и не любят те, кто считает чужие жизни расходным материалом. За воротами площадь сжималась полукругом каменных домов и узких улиц: красиво для картин, удобно для обороны.
Центральная улица тянулась от замковых ворот до южного выезда, и по ней день и ночь цокали подковы, кричали глашатаи, спорили торговцы и иногда кто-то очень вежливо и тихо умирал в переулке.
Гостиница «Золотая подкова» стояла как раз на этой улице. Богачи здесь не останавливались: гул улицы и звон камня под копытами портили им сон и самоощущение важности. Зато цена была человеческой, а вид из окон второго этажа - почти честным: крыши, дымы, куски стены, кусок реки в щели между домами и бесконечный муравейник тех, кто ещё не понял, что столица переваривает надежды быстрее, чем мясо в харчевне.
В комнате второго этажа Эдрик сидел за столом и смотрел на улицу через узкую щель в ставнях.
Комната пахла пылью, дешёвым воском и чьим-то прошлым потом, въевшимся в матрас. Пол поскрипывал в одном и том же месте - Эдрик уже за день выучил эту ноту и обходил её, когда хотел тишины. Плащ висел на гвозде. Мешок стоял у ноги кровати. Бракимары были там, где им следовало быть: близко и незаметно. На столе - кружка остывшего чего-то, что хозяин называл «вином для порядочных людей». Порядочные люди, видимо, давно вымерли: питьё горечь имело честную.
Он не любил столицы. В столицах слишком много глаз и слишком мало причин им отвечать взаимностью. Но работа любит столицы. Деньги - тем более.
Глухие шаги на лестнице. Не солдатские - солдат ставит ногу как факт. Не воровские - вор бережёт тишину. Это шли шаги человека, который всю жизнь открывал двери ногой судьбы и считал, что стучать - для нервных.
Шаги раздавлись все четче и четче, приближались, остановились. Дверь открылась без стука.
В комнату ввалился низкий человек с солидным пузом, в простой городской одежде и шапероне, надвинутом так, будто головной убор мог скрыть характер. Не мог.
- Дверь закрой, Вилк, - не отрываясь от щели, прошипел Эдрик.
- Да я уже… - Вилк толкнул дверь пятой точкой, потому что руки были заняты собственным равновесием. - Что, хмурый такой?
- Тебя стучать не учили? Вроде человек при дворе Фариона, а входишь как налоговый сборщик с похмелья.
- Ой, прекрати нудить. Аж настроение испортил. Ну и сволочь ты, Эдрик.
- Пожалуйся в храме, если ты туда ходишь.
С улицы ударили трубы - торжественно, громко и без стыда. Стены дрогнули. Цокот нарастал, как будто камень улицы решил доказать, что он тоже участник церемонии. Народ жался к домам, освобождая середину: в Беррегарде инстинкт самосохранения работал лучше законов.
- О, - Вилк просиял и подкатил к окну боком, заслоняя щель плечом. - Король с охоты. Ты ставни не открывай, главное. А то болт в лоб - и я буду объяснять казначейству, почему аванс не вернуть.
- Знаю, - буркнул Эдрик и локтем подвинул его обратно. - Не первый раз смотрю этот цирк. И не дыши в щель. Ты загораживаешь мне полкороля пузом.
- Это не пузо! Это… государственный резерв!
По улице поползла колонна. Спереди вели своры собак - красивых, дорогих, с ошейниками и в доспехах, которых кормили лучше, чем иных детей в нижнем городе. За ними музыканты наигрывали незамысловатое и отплясывали так, будто от качества подскока зависела их оплата. Дальше - личная гвардия: блеск, строй, лица людей, которым платят за то, чтобы они умерли красиво, если потребуется. И только потом, на белой кобыле, ехал Фарион I - молодой, сытый вниманием, окружённый свитой и прихлебателями, у которых улыбки крепились к лицам наподобие орденов.
- С охоты, - Вилк плюхнулся на кровать и забавно свесил короткие ноги. - А ощущение, будто с войны, где королевство увеличил раза в два. Никогда не понимал этого пафоса.
- А ты как хотел? Положение обязывает. Фарион даже на нужник ходит с труппой. Наверное, так гадить интереснее: перед тобой представление, сзади - история государства.
- Если он с охоты, где взвод шлюх? Кого он там драл между кабаном и бочонком?
- Повторюсь: ты редкостная сволочь и язва, - Вилк ткнул пальцем в воздух, но без настоящей злости. - Ума не приложу, почему Фарион нанял именно тебя.
- Потому что я единственный, кого вы смогли найти. И ты это знаешь.
Вилк открыл рот, закрыл, вытер лоб. В комнате было душно: лето в камне, пот в складках, политика в воздухе.
- Да, да. Помню. Но не осуждай короля. Никто не был в его шкуре.
- Им позволено больше, чем нам, - Эдрик наконец отвернулся от процессии и посмотрел на гостя. - Нам за меньшее уже ищут сук.
Вилк сидел красный, гладко выбритый, в испарине. Шаперон съехал набок, и от этого он выглядел менее «человеком двора» и более «человеком, которого забыли вынуть из бани».
- Не скажи. Ты ведь был при дворе. Недолго, но был. Каждый шаг правителя - сотни глаз. Прости за физиологию, но он даже с женой без коллегии избранных… ну… не всегда волен. Сидят, наблюдают, записывают: сколько раз, в каких позах, под какую музыку. Каждый шаг - государственное действие. Подшить, сдать, хранить. Я иногда думаю: Фарион хоть раз был собой? Или его с пелёнок учили быть удобным королевству и герцогам?
Эдрик молчал секунду дольше, чем требовала вежливость.
- Думаю, дело в привычке. Он и не знает, как бывает иначе. Рабство с короной на голове всё равно рабство. Просто обувь дороже.
- И то верно.
На миг - редкостный, почти неприличный - за окном всё будто сбилось с дыхания: люди, кони, собаки, даже трубы. Тишина не наступила, но тонкий её призрак прошёл по комнате. Эдрик поймал его, как ловят глоток свежего воздуха после душной таверны. Хотел удержать. Не вышло. В столицах тишина - это за рамками законности.
- Что с договором? - Вилк хлопнул ладонями по коленям. - Сделал?
Эдрик молча достал из поясной сумки сверток в холсте и бросил. Сверток упал, мягко стукнулся и покатился к носкам гостя, будто сам стеснялся своего содержимого.
Вилк наклонился, развернул край - и взвизгнул так, что где-то в коридоре наверняка подпрыгнула горничная.
- Это что, человеческая кожа?!
Он отшвырнул сверток от себя. Тот шлёпнулся у ножки стола.
- Ты даже татуировку не рассмотришь?
- А что там смотреть? Звезда в круге, как у Ларса. Фу. Зачем ты это таскаешь, как гостинцы тёще?
- Доказательство. В наших делах «честное слово» стоит столько же, сколько обещание мага «я почти не взорву».
- Мне бы хватило твоего «да». Я тебе доверяю.
- В таких вопросах доверять нельзя, - спокойно сказал Эдрик. - Особенно тем, кому доверяешь.
Вилк сморщился.
- Мы оба знаем, как ты ненавидишь магов.
- Да я и вас не, особо люблю. Маги подстрекали травить орден. Но вырезали нас не одним заклинанием. Вырезали нас ваши люди. С указами. С печатями. С удобной совестью.
- Хочу заметить: не конкретно «мы», - Вилк поднял палец. - Валорцы. Это они пришли на вашу землю, сожгли школу, присвоили что блестело.
- Они просто пришли первыми, - Эдрик чуть наклонил голову. - Ваши тоже выступили. Не успели. Всё растащили до вас. Наверное, очень расстроились. Представляю мастера казначея: стоит над пепелищем и плачет по неучтённым канделябрам.
- Почему тогда работаешь на нас?
- Я виню не меч, а руку. Из двух мерзостей выбираю ту, что воняет слабее. И платит.
- Тогда зачем золото за головы? Почему не рубишь колдунов бесплатно, из любви к искусству?
- Если умеешь делать что-то хорошо - не делай это бесплатно. Крыша, еда и возможность не ночевать в одной канаве с крысами тоже входят в мораль.
- Приемлемо, - Вилк оживился. - Люблю договоры на золоте. Честное слово - для свадеб и могил.
Эдрик снова глянул на свёрток.
Всё, что осталось от Ларса Эвирского - верховного мага, чье имя ещё не так давно повергало в ужас генералов в походе. Маг, от упоминания которого армии разворачивались. Страх, который берег границы лучше иных полков. Потом - топор, делянка, отвар, маска, поле после ливня. И вот: кожаный лоскут на полу дешёвой комнаты, рядом с пыльным следом чужого сапога.
Что тобой двигало, «великий»? Усталость? Тишина? Или тишина как раз и была невыносимой?
Он не произнёс этого вслух. Вслух сказал другое:
- Чем он вам помешал?
Вилк потерял остатки шутовской лёгкости.
- Головой тронулся. Пропал на месяц. Потом дошли вести: вырезал две деревни на границе с Валорой. Дотла. Даже костей… как следует не оставил. Преисподняя. И исчез. Фарион… - Вилк подбирал слово очень осторожно, - чувствовал ответственность. Не мог допустить повторения. Если бы Ларс ошибся деревней, это могла быть уже не карательная работа, а война. Да и знал он слишком много.
- Убить - просто, - кивнул Эдрик. - Логично. Грязно. По-вашему. Но почему он назвал Фариона хозяином?
Вилк моргнул.
- Кем?! Хозяином? - и рассмеялся, слишком громко для комнаты. - Ларс терпеть не мог Фариона. По имени, без титула. В кулуарах - «королёк». Единственное, что держало его от обугливания королевской задницы, - клятва королевству.
- Головой тронулся, а клятве верен, - Эдрик постучал пальцем по столу. - Умалишённые обычно менее аккуратны в присягах.
- Не сходится, - согласился Вилк и сразу отмахнулся. - Не моего ума дело.
- И моего тоже, - Эдрик чуть усмехнулся уголком рта. - Я уже не королевский смотритель. Обычный наёмник. За «думать» тариф выше, и вы его не заказывали. Кстати о птичках. Где деньги, Вилк?
Вилк оживился так, будто его вернули в родную стихию - расчёт. Полез рукой к поясу, к кошелю, приятно спрятанному за отворотом жилета слева, под складкой того самого «резерва». Правша. Пузо. Геометрия против анатомии.
Он кряхтел, изгибался, пыхтел, ловил пальцами пустоту и выглядел при этом как человек, пытающийся достать монету из недоступных мест.
На лице Эдрика - впервые за долгое время - проступила настоящая улыбка. Не широкая. Но живая.
- Вилк. Левая рука. Левой.
- А… ну да. - Вилк перехватил. - Не привык я так далеко прятать.
- Тебя просто ещё не обдирали как следует. Спокойно могут. В этом городе даже у собора иногда воруют настроение.
- Так я их найду, - Вилк наконец выудил кошель и потряс им, как священной реликвией. - И будут медленно сползать по колу, умоляя о быстрой смерти…
- Кровожадный ты, Вилк. Пухленький - вроде добрый. А у тебя в голове кол и кишки.
- Я не пухленький! - Вилк надул щёки и пропищал это с оскорблённым достоинством министра. - Я живу в достатке! А ты глистов выведи - такой же будешь.
- Ладно, не дуйся. Лопнешь - зашивать тебя казне накладно. Нитки сейчас дорогие.
- Эдрик. Я тебе уже говорил, что ты сволочь и язва?
- Третий раз за визит. Скоро дотянем до казённого титула.
- Мало говорю, раз действует слабо! - Вилк нахмурился, но кошель уже летел на стол. Звякнул тяжело, по-честному. - Опустим взаимную вежливость. К делу.
Эдрик взвесил кошель взглядом, потом рукой. Не открывая: по звуку и весу - не обсчитали. Или обсчитали красиво. В Беррегарде это почти комплимент.
- Я думал, мы закончили.
- Нет, - Вилк вытер шею. - Есть ещё заказ.
Улица за ставнями продолжала жевать королевский возврат: крики, трубы, лошадиное дерьмо как запах победы. Эдрик откинулся на спинку стула.
- И кто на этот раз?
- Друид. Калис. Логово в лесах недалеко от города.
- Друид в лесах, - повторил Эдрик без восторга. - Шишки, грибочки, беседы с деревьями. Чем он вам помешал? Оскорбил эстетику охоты его величества?
- Вот-вот. Шишки да грибы. А потом варит из них фирит и продает в город.
Слово упало тяжелее кошеля.
Фирит Эдрик знал. Не по собственному опыту, а наблюдая за последствиями. Наркотик, который при первой дозе дарит лёгкость и эйфорию, на десятой - хозяина, на сотой - пустую оболочку с кашей вместо мозга. Ломка учит молиться тем, в кого не верил. Привыкание не стучится: оно въезжает в дом и переставляет мебель. Многих конец «овощем» не останавливал. Быстрое счастье всегда находит кассу.
- Продаёт фирит и с вами не делится? - Эдрик смотрел на Вилка уже иначе - ровнее, суше.
- Не только в этом, - Вилк вздохнул глубоко, и жилет печально натянулся. - Хотя… да, это тоже. Но послушай. Варщиков нам не извести. Есть спрос - будет предложение. Уберём Калиса - вырастет другой. Вечная борьба, вечный запах гари. Нам нужен свой. Один. Подконтрольный. Тогда можно держать объём, районы, цену. Чтобы болезнь не разлилась за берега и… оставалась в допустимых границах.
- Не можешь победить - возглавь, - перевёл Эдрик. - И ещё карманы по пути пополните.
- Не карманы, а казну. Уберём фирит совсем - ломка, ножи, хаос на улицах. Контроль лучше пожара. Казна не в убытке. Некоторые карманы - тоже.
- Зачем новый? С этим не пробовали договориться?
- Пробовали. Он ни в какую. Последних посыльных… - Вилк слегка позеленел при воспоминании, - порвал пополам и вернул в разобранном виде. Без сопроводительного письма. Видимо, считал, что и так понятно как их собрать обратно. У нас не получилось.
- Друид, который разбирает людей на запчасти, - кивнул Эдрик. - Свежо. Обычно они ограничиваются нравоучениями и проклятием урожая.
- Для кого как. Я сначала в штаны наложил. Потом блеванул.
- Задействовал все дырки исключительно по назначению? - Эдрик не удержался.
- Очень смешно! - Вилк ткнул в него коротким пальцем. - Да! Но для физиологии! Не для твоих шуточек!
- Шуточки - мой фирит, Вилк. Только мозги не свёртывает. Иногда наоборот. Ну так. Берусь?
Он сказал это так, будто ещё не взялся. Оба знали: разговор уже был торгом не «да/нет», а «сколько и когда».
- Друиды - мерзкая работа, - продолжил Эдрик серьёзнее. - В своём лесу они слышат, чем ты дышишь. Шансов в лоб - мало. В лесу у меня нет шансов. Там король он.
- Ты смышлёный. Придумаешь.
- Придётся. Не придумаю - снова будешь марать портки. И собирать меня по частям к похоронам. Только части старайся не перепутать: мне важно, чтобы голова осталась сверху. Я к этому привык.
- Я тогда точно твою голову с жопой поменяю местами!
- Вот, - Эдрик поднял кошель, будто чокнулся им с воздухом, - ещё один стимул выжить. Эстетический.
Вилк сполз с кровати, оправил жилет, нащупал шаперон.
- Калис не любит город. В город редко. Работает через цепочку. Имена у меня… частичные. Золота за друида больше, чем за Ларса. Потому что лес. И потому что если сгниешь под корнем, мне искать нового исполнителя.
- Ты меня трогаешь заботой.
- Я тебя трогаю отчётностью, - огрызнулся Вилк и вдруг добавил тише: - Эдрик. С Ларсом… это «хозяин». Ты уверен?
- Я уверен в том, что слышал. Дальше - не мой кошель.
Вилк кивнул, постоял у двери - и на этот раз постучал по косяку пальцем, издевательски.
- Урок усвоил. Стучать буду. Иногда.
- Чудеса века, - буркнул Эдрик.
Дверь закрылась. Тяжёлые шаги ушли вниз, ворча на лестницу.
Эдрик остался с шумом королевского цирка за ставнями, с кошелем на столе и с холщовым свертком у ножки. Он поднял сверток, завернул плотнее, убрал так, будто убирал не кожу, а имя в списке.
Потом снова припал к щели.
Фарион уже проезжал ниже - белая кобыла, белые улыбки вокруг, город, гнущийся в поклоне с разной степенью искренности. Где-то на краю толпы мальчишка пытался продать вяленые груши и ловил от стражника удар древком не за груши, а за то, что стоял на полшага ближе, чем разрешено счастью короля. Где-то женщина плакала - от радости или от того, что в давке наступили на ногу: в Беррегарде эмоции часто шли общим котлом. Где-то в тени портика человек слишком внимательно не смотрел на процессию - и именно поэтому Эдрик его запомнил.
Столица всегда оставляла визитки. Надо было только не путать их с мусором.
Он отпил остывшее «вино для порядочных». Сделал гримасу.
- Порядочные, - сказал вполголоса, - вас тут травят даже в кувшине.
За окном труба вывела финальный рулад. Собаки лаяли так, будто тоже получали орден. Вилк, надо полагать, уже катил к замку пересказывать нужным ушам, что «дело Ларса закрыто», опуская детали вроде физиологии страха и цвета свертка.
Эдрик развязал кошель, пересчитал без жадности - с профессиональной скукой, - отложил часть в подкладку, часть в мешок, одну монету покрутил между пальцами и зажал в кулаке.
Друид Калис. Лес. Фирит. Королевская монополия на чужую гибель под соусом «порядка».
Он ненавидел магов. Друидов ненавидел иначе: не как огонь в руках, а как место, которое само держит сторону. Лес не подкупишь. Лес не посадишь на цепь указом. Лес либо принимает, либо переваривает.
- Шишки и грибочки, - пробормотал он и встал, разминая шею. - И люди пополам в подарок. Романтики.
Он подошёл к миске, умылся скупо, глянул в мутный осколок зеркала: светло-серые глаза, щетина, лицо человека, которому недавно платили за смерть и сейчас заплатят снова. Не злодей из балагана. Не герой из площади. Рабочий инструмент с привычкой к остротам - потому что если не шутить, начинаешь считать слишком точно, и тогда уже не заснёшь.
С улицы донёсся крик глашатая о милости короля, о щедрости короля, о охотничьем триумфе короля. Эдрик закрыл ставни плотнее, пока в щель не лезла чужая радость.
На столе остался запах металла от монет и лёгкий, воображаемый - от холста, в котором путешествовала чужая слава.
- Калис, - сказал он в тишину комнаты, проверяя имя на зуб. - Не подходи к грибам. И к королям. И вообще… не подходи.
Это было не заклинание. Скорее гигиена.
Он лёг не сразу. Сначала - как всегда - тропы в голове: где купить то, чего не продают открыто; кого из нижнего города спросить о «лесной аптеке»; как пахнет фирит в переулке после дождя; сколько посыльных ещё не вернулось и какие у них были лица, пока были целыми. Потом - мысль, которую он гнал и которая возвращалась упрямой собакой с королевской своры:
Хозяин.
Ларс не бросал слов в пустоту. Даже сгоревший мозг иногда держит старые цепи.
- Не мой кошель, - повторил Эдрик вслух.
Но палец уже стучал по дереву стола иной дробью - не скукой, а меткой.
За стеной гостиницы кто-то пел пьяную песню про золотую подкову, которая приносит удачу. Эдрик слушал, цинично и почти добродушно.
- Удача, - шепнул он, - это когда тебе платят до того, как лес начнёт тебя коллекционировать.
Он задул свечу.
В темноте комната стала меньше, а город - больше: дышал камнем, рекой, трубами и чужими желудками. Где-то далеко от «Подковы» зеленел лес, и в нём друид варил счастье для тех, кто согласен отдать за него завтрашний день. Где-то ещё дальше - если верить старым страхам - то, что Ларс назвал хозяином, могло иметь имя, титул или вовсе обходиться без них.
Эдрик закрыл глаза.
Сон пришёл поздно и без нежности. Но пришёл. В Беррегарде и это уже считалось мелкой победой.
А утром, когда подкованные копыта снова начнут выбивать из брусчатки гимн обыденности, смотритель пойдёт искать человека, который рвёт людей пополам и торгует лёгкостью.
И, возможно, по дороге снова кого-нибудь назовёт сволочью.
Для баланса.
Глава 4
327 год Четвёртой эры.
На следующий день после разговора с Вилком Эдрик проснулся ближе к обеду.
Он лежал на спине и с ленивым интересом разглядывал балки потолка: слои древесины сходились узорами, похожими то на реки на старой карте, то на шрамы, которые никто не спешил зашивать. Ничего необычного в балках не было. Именно поэтому смотреть было приятно. Обыденность - редкая роскошь для человека, чья работа начинается там, где у нормальных людей заканчивается аппетит.
Пролежав ещё четверть часа почти неподвижно, он вздохнул.
- Ну что, лентяй. Хватит мять перины боками. Пора работать.
Солнце уже лезло в щели ставен яркими полосами и резало пол на свет и тень. В комнате всё ещё было сумрачно - Эдрику так даже лучше. Яркий свет нужен героям на площадях. Охотникам удобнее полумрак: в нём меньше поз и больше углов.
Он прошёлся по комнате коротким маршрутом: кровать - окно - стол справа от окна - снова кровать. Комната «Золотой подковы» была скромной. Единственная роскошь - пышная перина, в которой можно утонуть, если жизнь вдруг станет слишком справедливой. Стены вымазаны земляной краской неопределённого жёлто-коричневого цвета. Пара шкур висела так, будто кто-то хотел уюта, но забыл, что уют обычно кладут под ноги, а не вешают на стену «для статуса». Открытый стеллаж, две табуретки, стол. Всё. Даже блохи здесь, казалось, жили по уставу и не требовали чаевых.
Эдрик упал на пол и начал отжиматься. Считал не вслух - вслух в этой профессии считают только те, кто хочет, чтобы их услышали в соседней комнате и потом героически умерли от внезапной заботы.
Полсотни. Встал. Подошёл к столу, запустил руку в кожаный подсумок и достал пузырёк с мутно-зелёной жидкостью. Откупорил, зажмурился и выпил залпом.
Горечь ударила в глотку так, будто кто-то развёл аптеку с ненавистью.
Настойку-обезболивающее смотрители пили раз в неделю - всю оставшуюся жизнь с тех пор, как маска вросла в плоть. Магия любит красивые жесты. Плата за неё обычно выглядит как режим и мерзкий вкус по утрам.
- Ну вот. Глаза открылись, - пробормотал Эдрик, кривясь. - Теперь бы что-нибудь закинуть в желудок, пока он не понял, что его снова используют не по назначению.
Он надел шоссы, длинную серую рубаху, коричневый кафтан. Запрыгнул в кожаные ботинки. Пояс с ножнами для короткого кинжала - со стороны спины, под тёмно-зелёным плащом на бронзовой пряжке. В зеркало не смотрелся: оно всё равно врало бы, что перед ним постоялец, а не человек с списком дел, где «поговорить» часто рифмуется с «похоронить».
Коридор освещало окно под крышей. Узкая винтовая лестница вела вниз. Ступени предательски пели под чужими ногами; под ногами Эдрика они хранили профессиональную немоту. На первом этаже его встретил хозяин - Рит: высокий, на удивление тощий, с наголо бритой головой, которая блестела так, будто её натирали тем же маслом, что и дверные петли. Впалые глаза бегали без отдыха.
- Доброго дня, господин! - почти прокричал Рит.
- И вам здравья, - ответил Эдрик, чуть втянув голову в плечи.
После такого «доброго» ещё три часа можно искать, куда делся слух.
На улице било солнце. Город был бодр, голоден и занят собой: торговцы орали, телеги ругались осями, кто-то уже успел поклясться, что «сегодня точно честная цена».
- А мне снова на дно, - бубнил Эдрик, шагая быстро. - Грязь, мразь и блядство. Классический завтрак разведки. Без хлеба.
Он дошёл до сторожевой башни, где жилой квартал отдавал рыночной площади людей как котёл - порциями, и свернул в узкий переулок. Там ударило помоями и мочой так, что глаза сами сощурились.
- От вони глаза режет, - подумал он, прикрывая нос рукавом. - Как тут живут? Привыкли. Человек - тварь гибкая: сначала плюётся, потом сдаёт углы в аду и берёт за парковку.
Табличку «Седло» он искал глазами, скользя по стенам и кривым дверям. Неприметная, как бородавка на фоне чумы. Деревянная дверь была слегка приоткрыта. Изнутри пёр гул: смех, брань, споры, стук кружек - всё свалено в один долгоиграющий шум, в котором слова умирали молодыми.
Эдрик приоткрыл дверь шире и шмыгнул вдоль стены к столу хозяина.
Лично он этого человека не знал. Харчевню тоже. Но городская стража в «прошлой жизни» упоминала «Седло» достаточно часто, чтобы понимать: сюда ходят не за супом. Сюда ходят за тем, что суп потом не варят из свидетелей.
- Тебе чего? Я тебя тут впервые вижу, - сквозь зубы, исподлобья процедил трактирщик.
- Устал с дороги. Отдохнуть. Расслабиться, - Эдрик оглядел зал так, будто выбирал, какая грязь ему больше к лицу.
- Это тебе не бордель. Бордель в восточном квартале. Туда и кати свои яйца.
- Так мне и не девка нужна.
- Пить хочешь?
- Не хочу.
Трактирщик покраснел так, словно его лично оскорбили трезвостью.
- Слышь… мудень. Ты чё мне мозг ебёшь? Тебе чего надо?
Эдрик чуть навис над столом - ровно настолько, чтобы в голосе появился металл, а в воздухе - понимание иерархии.
- Фирит, тупица. Фирит мне нужен.
- Так бы и сказал, а чё кругом ходил? Мысли читать не умею. Вон, - палец ткнул в стол посреди зала, - мужик без уха. К нему.
Эдрик кивнул и пошёл.
Нужный сидел спиной. Ухо отсутствовало по корень - аккуратно в том смысле, в каком «аккуратно» бывает у мясника в спешке. Невысокий, крепкий, бритый наголо. Голова блестела испариной: в «Седле» духота была частью интерьера, как тараканы и плохие решения.
Когда Эдрик подошёл, за столом на миг стало тише. Не благоговейно - оценочно. В таких местах тишина означает, что сейчас либо подерутся, либо начнут дружить, что иногда одно и то же.
Одноухий перекинул ногу через лавку, оказался боком, упёрся руками в бёдра и просто кивнул. Немой вопрос висел между ними, как немытый нож.
- Мне сказали, у тебя интересное купить можно.
- Интересное? - он пожевал языком и громко сплюнул на пол. Плевок лёг рядом с предыдущими слоями культуры.
- Ты понимаешь, о чём я. Не прикидывайся дебилом.
- Ты, залётный, за языком следи. А то отрежем - будешь в кармане таскать, баб развлекать.
- Короче: есть или я пошёл дальше?
Одноухий встал.
- Пойдём. Отойдём. Тут шумно.
Жестом он пригвоздил своих к столу. Эдрик двинулся следом, настороженно держа периферию: плечи, руки, ноги под лавками, слишком спокойные лица. За ними никто не встал. Это успокаивало ровно наполовину. Вторая половина знала: в подвалах «никто не встал» часто значит «уже ждут внизу».
Они углубились в угол, к громоздкому шкафу.
Хламовина была нелепой даже для этой дыры: тяжёлый, тёмный, с резными филёнками, которые здесь смотрелись как золотая карета в свинарнике. Эдрик шёл мимо - и тело среагировало раньше мысли.
Не запахом. Не скрипом.
Тонкой холодной щекоткой под кожей, будто вдоль позвоночника провели невидимой струной.
Смотрителей после обучения учили одному простому и проклятому навыку: мир полон потоков. Мысль - энергия. Намерение - форма этой энергии. Действие ещё не началось, а уже дрожит в воздухе, как нагрев над камнем. Магический предмет гудит иначе, чем живая кровь: ровнее, упрямее, с эхом чужой воли, впечатанной в дерево, металл, кость. Чужую попытку сотворить против тебя магию кожа ловит раньше глаз - иногда как давление в висках, иногда как привкус озона, иногда как ложное ощущение, что за спиной открыли дверь в зиму.
Шкаф «пел».
Тихо. Плотно. Иллюзия, сидящая в древесине, держала пустоту там, где глазу полагалось видеть полки и скуку. Эдрик не остановился и не подал виду. Он лишь отметил: маскировка. Хорошая. Не деревенская. Кто-то платил не только за ножи, но и за то, чтобы стража смотрела сквозь.
После падения ордена такие вещи расплодились. Когда из города убирают тех, кто чувствует ложь мира, ложь начинает сдавать углы в лучшем районе.
Они остановились у шкафа.
Резким движением одноухий вытащил нож из-за пояса и приставил к груди Эдрика.
Смотритель успел бы перехватить. Сломать запястье. Всадить рукоять туда, где у человека обычно рождаются плохие идеи. Он не стал. Жертву рано пугать, если она ещё не привела тебя к остальным жертвам.
- Язык. Вытащи, - прошипел одноухий.
Эдрик молча высунул язык.
Картина, достойная портрета: взрослый мужчина с ножом у груди демонстрирует язык другому взрослому мужчине в углу вони. Где-то боги, если они были, закрывали лицо руками. Или наоборот - делали ставки.
- Ты кого наебать хочешь, выблядок? Ты фирит не жрёшь. У тех, кто жрёт, ожог сбоку языка. За щекой держат, жуют. Язык и щеку разъедает.
- Ты мне лекцию решил прочитать? - спокойно спросил Эдрик. - Если слово «лекция» незнакомо, могу объяснить. С картинками. Кровью на полу хорошо получается.
- Ты не из стражи. Их рожи я все знаю. Ты залётный. Тебе чё надо?
- Фирит. Я же сказал.
- Ты не жрёшь фирит!
- А кто тебе сказал, что я для себя беру? Нож убери. Хуже будет.
Одноухий опустил руку, но нож в ножны не убрал - перебирал пальцами, теребил. Испарина с головы поползла линиями по лицу.
Нервничает, - отметил Эдрик. - Потеет, глаза бегают, нож теребит, как единственную мысль в пустой башке. Люди перед бедой всегда становятся очень тактильными.
- Мне нужен фирит. Не себе. Партию на продажу. Слышал, у вас лучший во всей Эвире.
- Может, и так. Но конкуренты нам не нужны. Может, прирезать тебя проще.
- Ты головой совсем не думаешь? Или одним ухом херово слышно? Я не говорил, что продавать буду тут.
- А где?
- Не твоего ума дело. Ты мелочь толкаешь, партиями не занимаешься. Думаешь, я с тобой это обсуждать буду?
- А от меня тебе чего?
- Мне тебе всё разжёвывать? Отведи к тому, кто держит поставки. С ним и поговорю.
- А мне какая выгода? - нож наконец ушёл за пояс.
- Деньги. Пятьдесят серебряных.
- Семьдесят.
- Рожа не треснет?
- Она у меня растягивается, - одноухий ухмыльнулся так, будто это было качеством, а не диагнозом. - Как хороший кошель. Или как совесть у сборщика податей.
- Пятьдесят сейчас. Двадцать - если договоримся о поставках.
- А меня почему должно парить, договоритесь вы или нет?
- Потому что от этого зависит, заплачу я тебе ещё - или нет. Простая математика. Даже для одного уха.
Одноухий почесал щетину.
- По рукам. Давай полтинник.
Эдрик достал мешочек. Лысый высыпал монеты на пол, пересчитал взглядом, собрал. Деньги в «Седле» не требовали салфеток: пол был их естественной средой.
Он пнул ножку шкафа.
Задняя стенка отошла без скрипа - слишком гладко для дубовой мебели и слишком послушно для мира без фокусов. Внутри: узкое пространство, люк, лестница вниз.
Иллюзия на мгновение дрогнула, когда створка пошла, и Эдрик снова поймал поток: чужая работа, аккуратный узел намерения - скрыть, провести, забыть. Кто-то вложил в шкаф не только чары, но и инструкцию для реальности.
Хитро, - подумал он, опускаясь следом. - Особенно теперь, когда смотрители больше не гладят город руками. Стража видит дерево. Дерево видит дураков. Дураки видят выгоду.
Одноухий кивком послал его вниз первым. Классика: если внизу засада, гость успевает удивиться первым.
Лестница была неглубокой - с полтора роста. Подвал дышал масляными лампами. Посреди - стол. За ним четыре фигуры. Тени от пламени дёргались по стенам огромными куклами, будто сами собирались ввязаться, но ждали гонорар.
Эдрик приближался и чувствовал дыхание одноухого в спину - горячее, кислое, с пивом.
И ещё - чужие намерения.
Не слова. Не взгляды.
Плотное, животное: сейчас обыщем. Если что - держаться справа. Нож у того, у стола. Если моргнёт не так - бить. Мысли били короткими импульсами, как искры из-под кресала. Смотритель не «читал» их по буквам - он ловил вектор. Куда пойдёт рука. Где сожмется страх. Кто из четверых уже внутренне нарисовал кровь и теперь только ждал повода раскрасить пол.
Один бандит жестом остановил его. Двое подошли обыскивать.
Грубые ладони прошлись по бокам, по поясу, по спине под плащом. Кинжал нашли быстро - он и не был спрятан для чуда.
- Ещё в партки залезьте, - мысленно усмехнулся Эдрик. - Вдруг я там конституцию королевства храню.
Громилы положили кинжал на стол. Тот, что командовал, поднялся, забрал клинок себе за пояс.
- Твоё пыряло пока у меня полежит, - громко, для публики.
- Я по делу, - сказал Эдрик.
- Меня Болмут зовут. Или Боломут - кому как удобно, - ехидно. Чёрные глаза с широкими зрачками ползли по фигуре гостя, будто пытались найти щель в черепе и заселиться. - Так по какому делу?
Он сел обратно.
- Хочу продавать фирит в Комне.
- Комна… хороший город. Торговый. На границе с Соларином. Но там уже есть кто. Хомяк. Знаешь?
- Слышал.
- Он город подмял. Как перекроешь?
- Это моя проблема, Болмут, - голос Эдрика чуть сел на шипение. - Он у вас берёт? Или нет?
- Нет. У него свои кухни. Сколько нам с продажи?
- Что значит «вам»? Я покупаю. Дальше - моё. Беру партиями, рассчитываю на скидку.
Он говорил и одновременно слушал подвал иначе, чем ушами. Слева двое были напряжены по-собачьи: готовы рвануть, но ждут команды. Справа один держал в голове удар ребром ладони - привычка кабацкого бойца. У Болмута намерение было холоднее: тянуть время, оценить, продать информацию дороже жизни подчинённых. Одноухий за спиной думал о серебре и о том, как бы не оказаться между молотом и тем, что молот обычно делает с мясом.
- Скидку? - Болмут усмехнулся. - Калис не пойдёт. У него цена фиксированная. А я от своей прибыли не отказываюсь, так что, дру…
«Дру» он не договорил.
Эдрик уже двигался.
Не «внезапно» для себя - внезапно для них. Шаг назад по диагонали, за одноухого, рука в его пояс, нож снова родной чужой ладони. Одноухий только начал понимать, что потерял аргумент, когда клинок вошёл под лопатку, низко, с расчётом: лёгкое. Воздух вышел из него мокрым хрипом. Эдрик провернул и толкнул тело влево - мешок крови и мяса врезался в двух громил, спутал им ноги и клинки.
Перекат вперёд. Пол царапнул ладони. Запах масла, пыли, старого спирта.
Правый ещё не собрал лицо. Эдрик встал в него снизу: нож - в глазницу, до упора, коротко. Хруст и влажный звук, который в нормальных домах не подают к ужину. Бандит дернулся, как марионетка с обрезанной нитью. Эдрик выдернул клинок вместе с чем-то, что лучше не называть в приличном обществе, и уже левой рукой сорвал с падающего тесак.
Кровь ударила фонтаном - горячая, металлическая - полосой через кафтан и щёку. Эдрик моргнул, чтобы не застило, и усмехнулся уголком рта.
- Аккуратнее, - пробормотал он мертвому. - Ты всего себя испортил. И пол. Рит с такого чаевые не берёт, а тут, глядишь, и вовсе счёт выставят.
Слева двое уже орали - не словами, зверем. Мечи из ножен. Размашистые удары, кабацкая школа: больше ненависти, чем геометрии. Один рубанул сверху - Эдрик ушёл вбок, и клинок вгрызся в край стола, щепа брызнула. Второй пытался взять наотмашь по ногам. Смотритель встретил тесаком, скользнул железом по железу, пустил чужой меч в пол и врезал рукоятью в зубы. Зубы щёлкнули иначе, чем монеты. Мужик захлебнулся красной слюной.
Намерение второго удара Эдрик поймал до замаха: вспышка резать горло. Тело уже уходило. Тесак провёл горизонталь - горло открылось вторым ртом, более честным. Кровь хлынула так, будто в подвале решили срочно наполнить бочку без разрешения. Бандит хлопнул ладонями по шее, будто пытался удержать жизнь пальцами. Жизнь, как обычно, не оценила усилие и утекла между ними.
Первый, с мечом в столе, рычал и тянул клинок. Эдрик не дал. Короткий шаг, тесак снизу вверх - под рёбра, туда, где заканчиваются шутки и начинаются молитвы. Лезвие вошло глубоко. Эдрик дернул на себя, разворачивая. Из раны пошло тёмное, густое. Мужик упал на колени, потом лицом в собственную лужу, будто хотел напиться того, что сам разлил.
Одноухий ещё шевелился у стены - булькал, глазами ловил потолок. Эдрик, проходя, не глядя ткнул носком ботинка в нож, выпавший из ослабевших пальцев, подкинул и поймал.
- Лежи, - бросил он. - Ты и так много сделал для переговоров. Редко кто приводит клиента прямо к начальству и ещё сверху удобрением становится.
Подвал стал другим: жар ламп, пар от крови, сладковато-железистый запах, стоны, короткие, уже слабеющие. Тени на стенах наконец получили сюжет.
Болмут не вздрогнул.
Он сидел, глядя на это так, будто официант уронил поднос: неприятно, но не впервые. Рука у него ушла под стол - Эдрик почувствовал намерение раньше, чем блеснул ствол арбалета: стрелять в живот, медленно, чтобы говорил.
Смотритель рванул стол на себя ногой. Край ударил Болмута в грудь, арбалет щёлкнул, болт ушёл в балку с обиженным звуком. Эдрик уже был рядом. Тесак прижал Болмуту запястье к столешнице - не отрубил, прибил кожей к дереву, чтобы человек понял разницу между смертью и педагогикой.
Болмут заревел.
- Вот теперь и поговорить можно, - Эдрик поиграл свободным ножом у него перед глазами. Кровь с чужого лезвия капнула Болмуту на колено. - Извини за бардак. У вас тут, похоже, день открытых дверей. Только двери - в рёбрах.
- Убрать меня решил… чтобы у Калиса напрямую… сука…
- Да засунь свой фирит себе туда, где у тебя стратегия. Мне нужен Калис.
- Он… не будет с тобой говорить.
- Это мы посмотрим. Послушай внимательно, Болмут. Не ты - так кто-нибудь другой. Наверху полно ушей. Правда, некоторых уже меньше, чем было. Оставь кишки при себе. Скажи, где искать.
Он чуть усилил давление на тесак. Кровь из запястья побежала быстрее. Болмут дышал часто, зрачки плавали, но расчёт в нём ещё жил - грязный, как всё в этом доме.
- Друид… - выдохнул он. - Как любой друид… в лесу. Южные ворота. До развилки. Большой дуб. За дуб - и строго на юго-запад. Поляна. Там… встретишь.
- Он там живёт?
- Ты дебил или прикидываешься? Он друид. Как зайдёшь за дуб - поймёт. Сам придёт.
Эдрик наклонился ближе, почти по-дружески.
- Вот видишь, можно же по-людски. Даже без скидки.
Взмах тесака был коротким. Голова Болмута отделилась с мокрым хрустом и тяжёлым стуком отлетела на шаг-другой, стукнулась о ножку табурета и замерла с выражением человека, которому не дали договорить важное про прибыль. Тело ещё дернулось, фонтан из шеи ударил по лампам, зашипело, запахло палёным жиром и медью.
- Кишки всё ещё при тебе, - тихо сказал Эдрик голове. - Я не обманул. Честность - редкость в торговле. Цените.
Он вытер тесак о рубаху ближайшего трупа - на качество ткани уже никто не жаловался - и подобрал свой кинжал из-за пояса бывшего Болмута. Оглядел подвал.
Пять тел. Лужа, в которой отражались огни, как в плохой живописи. Одноухий наконец затих, открыв рот так, будто в последний момент всё же хотел запросить восемьдесят.
- Нужно выбираться, - вслух, привычно. - Наверху полная харчевня. Если выйду без сопровождающего, начнут задавать вопросы. А вопросы здесь обычно задают ножом и без стеснения в формулировках.
Он поднял взгляд на потолок. Балки. Щели. Сухое дерево.
Улыбка вышла тонкая, почти нежная.
- Как там Ларс говорил? «Чувствуешь, палёным пахнет»… - Эдрик хмыкнул. - Все говорят одно и то же перед финалом. Надо бы разнообразить репертуар. Хотя… классика потому и классика, что работает.
Табуретка на стол. Он взобрался, поднёс лампу к стыку досок, где смола и копоть уже мечтали о карьере. Огонь лизнул дерево, задумался - и согласился. Тонкая струйка дыма пошла вверх, в щели, в живот «Седла».
Эдрик спрыгнул, прошёл к лестнице, на миг задержался у люка. Сверху, за иллюзией шкафа, гудел зал - ещё не чуя гари под перегаром и кислым пивом. Поток магии в шкафу всё так же ровно держал пустоту: прячь, скрывай, будь мебелью. Вещи послушнее людей. Люди хотя бы иногда воняют страхом заранее.
Он поднялся, оставил щель и выглянул из-за края.
Дым сначала был незаметен - «Седло» само по себе дымило характерами. Потом кто-то закашлялся. Потом кто-то сказал слово, которое в приличных домах моют с мылом. Потом дым пошёл клубами из-под пола, как будто подвал решил выселиться и забрать с собой всех.
Паника в харчевне родилась быстро и без таланта: лавки опрокинулись, кружки полетели, кто-то полез к выходу с чужой кружкой, кто-то - с чужой женой, судя по крику сзади. Трактирщик орал так, что Риту было бы чему поучиться, но уже никто не слушал. В давке забыли про залётного, которого одноухий увёл «поговорить». В давке вообще много чего забывают: долги, имена, обещания верности.
Эдрик выскользнул вдоль стены, плащ накрыл пятна крови до темноты улицы. На воздухе вонь переулка показалась почти курортом.
За спиной «Седло» кашляло дымом.
Он не оглядывался. Оглядываться - для тех, кто оставляет свидетелей и сожаления. У него в голове уже лежала другая карта: южные ворота, развилка, дуб, юго-запад, поляна. Друид. Калис. Фирит.
- Партия на продажу, - буркнул он себе под нос, вытирая щеку ребром ладони. Пальцы пахли чужим железом. - Скидку, значит, не дал. Ну ничего. Я тоже иногда бываю плохим клиентом.
Где-то впереди лес ждал человека с вопросами.
А лес, в отличие от шкафа, иллюзиями не отделывается. Лес отвечает сам.
Глава 5
307 год Четвёртой эры.
Прошло две недели с момента заключения спора между Эдриком и магистром Эллианом.
Эдрик сидел в своей комнате за небольшим деревянным столом и аккуратно разбирал стеклянную колбу, которую ему принёс Зарим. Колба была странной даже по меркам школьной алхимии: ровный стеклянный шар, идеально отшлифованный, с узким длинным горлышком. Внутри - пробка на шёлковой нити: потянешь - основная полость закупорится изнутри, отделив горлышко. Верхнее отверстие тоже закрывалось пробкой, но уже с крошечной дырочкой посредине.
Колбу делали под «Вспышку».
В настоящей работе её почти не носили: хрупкая, в подсумке разбивалась от первого же «дружеского» толчка. Для плана Эдрика подходила идеально. В основную часть заливали соляной раствор с кристаллами василиска, горлышко изнутри закупоривали, насыпали туда соль Дурама, закрывали внешней пробкой и в дырочку вставляли тонкий металлический стержень. Надавишь - нижняя пробка выскакивает, соль падает в раствор. Резко встряхнуть - и сразу выбросить: реакция давала яркий свет и жар, от которого кожа на ладонях могла сгореть быстрее, чем успеешь подумать об этом.
Эдрик работал медленно, будто собирал не бомбу света, а собственное спокойствие по винтикам.
Дверь тихонько открылась. За спиной возник Зарим - с лицом человека, который уже знает, что друг снова делает глупость, и всё равно притащил для этой глупости посуду.
- Ты прогулял занятие? - с недовольством.
- А какая была тема? - не отвлекаясь от колбы.
- Друиды, мой юный алхимик. Друиды.
- Хм. В принципе я про них уже всё прочитал. Не думаю, что узнал бы что-то новое.
- А вот и ошибаешься. Магистр Варгон рассказал то, чего нет в твоих пыльных книгах.
Эдрик повернулся. В светло-серых глазах вспыхнул неподдельный интерес - редкость, которую Зарим научился ценить на вес золота.
- И что же он вам рассказал?
- Самые опасные из друидов - оборотни. Это и дурачку понятно. Но вот что не пишут: они играют с огнём. Никто долго не держит звериный облик. Через время теряют человеческую сущность и остаются тем животным, в которое обернулись. Опытные - два, ну максимум три часа сознания. Не успел прыгнуть обратно через нож - и всё. Навечно дикий.
- Или домашний, - усмехнулся Эдрик, - если в кошку. Представляешь отчёт: «цель нейтрализована, сейчас спит на подоконнике магистра».
- Ты невозможный. Как успехи со «Вспышкой»? Колбу достать было непросто. Ранд считает каждую пробку, как будто это его зубы.
- Всё идёт, как задумал. Дуэль лучше вечером: эффект сильнее, тени гуще, и Талгаласу труднее «просто привычкой» вырубить свет из головы.
- Хитёр. Хорошо, что ты мой друг.
- А он готовится?
Зарим фыркнул так, будто вопрос оскорбил его чувство реальности.
- Ты смеёшься? Нет, конечно. Делает то же, что всегда: колотит всех направо и налево. Для него это очередной поединок. Очередной Эдрик. Я всё ещё думаю, у тебя нет шансов.
- Тогда ставь на него. Ученики уже наверняка открыли тотализатор.
- На тебя никто не ставит. Ты - проигрышный вариант. Живой, но проигрышный.
- Спасибо за поддержку, друг.
- Я говорю как есть. Кто тебе ещё правду скажет?
- Такую? Да любой в коридоре, если не лень открыть рот.
- Он тебя отделает так, что ходить не сможешь. Не переживай: обед в госпиталь носить буду. С голоду не помрёшь. Если, конечно, будет чем жевать.
- Тогда проноси похлёбку. Кашу я в бессознательном состоянии всё равно не оценю.
Мгновение тишины - и оба коротко, по-настоящему рассмеялись. Смех вышел нервный, но живой: так смеются люди, которые уже представили худшее и решили хотя бы поужинать до него.
Время ползло к полудню. Яркий свет падал пятном на пол; в пыли крутились неосязаемые стены. С улицы доносились крики младших - обычный двор, обычная безмятежность, которую школа ещё не успела выбить.
Эдрик встал, подошёл к окну.
За стеклом сад цвёл нагло, по-весеннему. А на другом конце двора, будто нарочно поставленная напротив детства, стояла старшая школа.
Четырёхэтажная крепость из чёрного кирпича. Не «тёмного» - чёрного, будто глину месили с сажей и углем. Дубовые ставни наглухо закрыты: ни щели, ни любопытного глаза. Карнизы тяжёлые, без резных цветочков младшего корпуса - только геометрические зубцы, удобные, чтобы с них когда-то стреляли, если придётся. Углы стёрты ветром до матового блеска. Под самой кровлей - узкие бойницы, из которых днём не выглядывал никто, но ночью, говорили, там иногда мигал свет, и младшие спорили: это лампада или чей-то глаз.
На фоне цветущих яблонь здание выглядело крепостью мрака посреди чужой шутки. Каждый раз, глядя на него, Эдрик ловил мурашки: не страх ровно, а предчувствие, что там мир перестаёт притворяться школой.
Между младшим двором и чёрным корпусом лежала полоса гравия, которую старшим ученикам пересекать «просто так» было нельзя - а младшим и подавно. По гравию иногда проходили магистры: Нилс - сухой, быстрый; Варгон - как передвижной холм; Эллиан - будто тень сама выбрала, с кем гулять. И всегда - чуть поодаль - мелькали старшие в серых плащах с узкой полосой у края: молчаливые, чужие, уже не «ребята».
- Зарим, - не отрывая взгляда от чёрного кирпича, - ты думал, что будет потом?
- Потом? - Зарим тоже подошёл к окну.
- Когда пройдём в старшую. У них же не спросишь. Запрещено выходить во двор к нам и трепаться.
- Знаю. Я стараюсь об этом не думать. На всё воля Семи. Всё уже решено. Мы можем только достойно принять.
- Я думаю, выживают там не все.
- Это с чего?
- Посуди. Нас в младшем двадцать. Должности верховных при королях открываются не каждый вторник. Зачем столько Смотрителей? Либо за стенами мы мрём, как мухи. Либо… нас готовят не к тронам, а к мясу. Тоже неутешительно.
Зарим положил руку ему на плечо. Карие глаза - серьёзные, без обычной шутки.
- Друг. Другой судьбы у нас и нет.
Эдрик улыбнулся уголком рта.
- Да, Зарим. Нет.
- Так что прими её. И не намочи штаны в самый ответственный момент.
- Нам пора на обед. Потом закончишь с баночками.
Они вышли в длинный коридор. Двери палат, запах мыла и сырых портянок, чьи-то ругательства за тонкой перегородкой. Эдрик всё равно не отпускал мысль о будущем - странно думать на два года вперёд, когда завтра тебя могут сложить посохом в удобный для госпиталя размер.
Края каменных ступеней были сточены до ловушки: один неловкий шаг - и копчик изучает архитектуру быстрее мозга.
- Сколько же пяток прошло, - буркнул Эдрик себе под нос, - что камень сдался раньше людей.
В столовой свободных мест почти не осталось. Эдрик и Зарим сели далеко друг от друга - судьба обеденных скамеек. На столах: похлёбка и ячменная каша. Невкусно. Сытно. Как почти всё в ордене, что не убивает сразу.
Гул: уроки, магистры, чужие синяки, чужие ставки. Эдрик поднял взгляд.
Талгалос сидел недалеко и выделялся - на две головы выше любого. Не говорил. Жадно вталкивал в себя всё, до чего дотягивалась ложка; иногда, без стеснения, доедал то, что соседи оставляли. Не из жадности-злобы - из расхода тела, которому завтра снова придётся быть стеной.
- Мда, - подумал Эдрик, - такому кабану одной порции маловато. И ладно бы кабан. Кабаны хотя бы визжат.
В тот же миг Талгалас оторвался от миски и посмотрел на него.
Взгляд был спокойный. Без агрессии. Без «завтра сотру». Как будто им не предстояло биться. Просто зафиксировал наличие Эдрика в пространстве - и чуть улыбнулся, коротко, почти вежливо.
Потом снова принялся за еду.
- Думаю, - холодно отметил про себя Эдрик, - завтра взгляд не обязан остаться дружелюбным. Хотя… у него и сегодня дружелюбие как у топора: есть, но лучше не проверять лезвие пальцем.
На выходе из столовой его перехватил магистр Варгон - нагнулся в дверном проёме по привычке, хотя проём был высок; привычка больших людей не зависит от архитектуры.
- Вместо того чтобы спать на моих занятиях, ты решил спать в кровати? Это неуважение, Эдрик.
- Магистр, прошу прощения. Уроки ваши интересны. Но если я не подготовлюсь, завтра вместо двадцати учеников у вас останется девятнадцать.
- Не велика потеря, - рассмеялся Варгон, и смех прошёл по коридору, как добрый обвал. - Знаю я твоё волнение. Не повод прогуливать. Послезавтра отработаешь. И знаешь что?
Эдрик поднял лицо. Ладонь Варгона легла на макушку - вся голова, казалось, уместилась в этой ладони, как яблоко.
- Как думаешь, почему Талгалос не волнуется так, как ты?
- Наверное, потому что я ему в пупок дышу?
- Нет. Волнение - когда делаешь впервые. Когда делал тысячу раз - волнения нет. Для него это не дуэль. Очередной поединок. Очередной Эдрик. Задумайся. За стенами у Смотрителя не должно быть волнения: оно туманит разум и притупляет реакцию.
- Магистр… а на кого вы поставили? - сменил тему Эдрик.
- Магистры не делают ставки. Официально, - и лёгкая улыбка выдала неофициально всё.
Варгон потрепал его по голове и отпустил - огромный, мягкий, страшный в правильной пропорции.
Не успел Эдрик отойти, как наткнулся на Талгаласа - буквально: грудь напротив лица, запах хлеба и тренировочных бинтов.
- Эдрик. Завтра после обеда?
Голос ровный. Не вызов. Уточнение расписания.
- Давай лучше перед ужином. На полный желудок драться неудобно.
- Мне без разницы, когда. За стенами не всегда выбирают время.
- Возможно. Но далеко не факт, - Эдрик слегка улыбнулся.
- Значит, завтра перед ужином. Во дворе. Буду ждать.
Талгалос протянул руку. Большую, сухую, в свежих ссадинах.
Эдрик пожал - уверенно, без театра. Дороги назад не было. Завтра решалось, что сильнее: разум или грубая сила. Или - как обычно в жизни - вовремя применённая подлость в пользу разума.
Ночь Эдрик провёл в прокрутках. Сотни вариантов. В каждом, подло и утешительно, он побеждал. Мозг - льстец перед боем.
День перед дуэлью шёл по расписанию: завтрак, занятия, обед, «свободное» время, которое свободой не было. Каждая минута отзывалась тревогой. К вечеру мысли сбились в ком: уже не стратегия, а шум.
И время поединка настало.
Во дворе, прямо перед зелёным лабиринтом, собрались все, кому не лень и кому лень, но любопытно. Исход для многих был ясен. Спорили не «кто», а сколько ударов выдержит Эдрик, прежде чем признать поражение. Ставки ходили хлебом, дежурствами и обещаниями мыть чужие котлы.
Магистры стояли чуть поодаль.
Магистр Нилс - сухой, с венами на кистях, свисток на груди вмятый, как старая монета. Смотрел на площадку так, будто уже видит, где кому сломают привычку.
Варгон - не скрывал волнения: брови домиком, руки за спиной, огромный корпус чуть покачивался. Добрый холм, которому жаль оба дерева сразу.
Эллиан - невозмутим. Словно партия в «Райк» уже разыграна у него в голове, и осталось лишь посмотреть, правильно ли фигуры поняли свои клетки.
Чуть сбоку, у каменной скамьи, мастер Ранд принюхивался к ветру - профессионально, на предмет чужой алхимии - и пока молчал. Рядом мелькнула магистр Сарра, наставница чутья: седая прядь, полуопущенные веки, будто мир для неё слишком громкий. Говорили, она слышит ложь в молчании. Эдрик надеялся, что «Вспышка» врёт тихо.
А во дворе, пока ждали, ещё шла жизнь спаррингов - школа не останавливалась ради чужого пари полностью. У столбов младшие добивали подходы: щит, уклон, «ещё раз». Старший ученик в сером правил стойку мальчишке: не криком - двумя пальцами к локтю. Под навесом стучал коротко металл учебных клинков. Кто-то шипел от удара шестом. Нилс даже сейчас, краем внимания, кивал: шипение - хороший знак. Значит, удар почти настоящий.
Спарринги в ордене имел четкие разграничения.
Учебный - до касания и синяка.
Жёсткий - до земли или крови.
Показательный при мастерах - редко, больно, с последствиями для того, как с тобой потом здороваются.
Пари Эллиана пахло смесью второго и третьего.
Эдрик спускался по лестнице, нервно потирая колбу в поясной сумке.
- Соберись, - бормотал. - Всего лишь дуэль. Не будет же он тебя убивать. Очень хочется на это надеяться. Надежда - не стратегия, но сегодня пусть постоит в карауле.
Через пару минут всё было готово.
Эдрик - спиной к лабиринту. Талгалас напротив. В руках у Талгаласа - любимый толстенный дубовый посох: им удобно держать дистанцию и напоминать миру про физику. У Эдрика - небольшая дубинка. Не из гордости. Из честной оценки: на «более весомый аргумент» сил просто не было.
Он взглянул Талгаласу в глаза.
Снова - невозмутимое спокойствие. Глаза будто пустые: смотрел не на Эдрика, а сквозь, на задачу. Ненависти не было. Ненависть - лишнее движение. У Талгаласа лишних движений не водилось.
Нилс громко хлопнул в ладоши.
Дуэль началась.
Эдрик в ту же секунду сделал два больших прыжка назад - разорвать дистанцию, не поймать размашистый первый. И медленно, целенаправленно попятился в узкие зелёные коридоры.
Талгалос двинулся следом. Неспешно. Каждый шаг выверен. Посох держал примерно на две трети длины, вытянув вперёд - как щуп и как приговор одновременно.
В лабиринте пахло сырой листвой, пылью и свежестью. Ветки смыкались стенами. Камни дорожки били в подошвы.
Эдрик затягивал глубже. Узко - значит, дуболому труднее размахивать деревяшкой.
- Вот, - шепнул себе. - Сейчас.
В голове снова вспыхнули сотни победных картинок - льстивых, ярких, дурацких.
Резкий взмах - и колба из подсумка взмыла на уровень глаз Талгаласа. На миг тот даже успел увидеть, как внутри шипит жидкость.
Эдрик присел на колено, развернулся спиной к вспышке, зажмурился до боли.
Стук. Стекло о камни.
Талгалос машинально закрыл глаза предплечьем. Из глаз потекли слёзы. Мир для него стал огромным белым пятном - но тело, тысячу раз битое и бившее, не ждало разрешения у глаз.
Эдрик рванул за спину, дубинка уже в дуге - к основанию челюсти.
Я победил.
Мысль оборвалась.
Жёсткий удар сверху вниз по диагонали. Посох - точно, без злости, по расчёту «где должен быть человек после своей хитрости».
Попал по голове.
Кровь струёй по лицу. Боли Эдрик уже не чувствовал.
Полный мрак.
Рефлексы, опыт и сила на этот раз оказались сильнее книги, колбы и красивых вариантов в голове.
Сначала вернулся запах.
Ивовая кора. Спирт. Чистое бельё. Чуть - железо. Палата госпиталя младшего корпуса: низкий потолок, узкое окно, кувшин на тумбе, трещина в побелке - старая, в форме насмешки.
Потом - боль. Целым оркестром. Голова - главный барабан.
Эдрик открыл глаза и сразу пожалел.
- …и вот тогда ты красиво сложился, - говорил знакомый голос. - Я бы дал за артистизм. Если б не думал, что ты помер.
Зарим сидел на табурете слишком близко. Яблоко надкушено с двух сторон - нервное. Глаза красные.
- Я не помер, - хрипло. - Иначе ты б уже растащил книги.
- Я сначала обрадовался, но потом ты на носилках застонал - пришлось «временно отложить».
Эдрик попытался сесть. Мир качнулся. Зарим придержал.
- Лежи, герой. Нилс сказал: «встанет сам - пусть живёт, упадёт - рано». Он у нас поэт.
- Сколько…
- До утра проспал мёртвым. Сейчас вторая половина дня. Коротко: ты проиграл красиво и глупо одновременно. Как любишь.
Эдрик закрыл глаза. В темноте ещё жило белое пятно чужой вспышки - и чёрное от удара.
- Расскажи с начала. Первые мгновения. Сразу после.
Зарим кивнул - ждал этого приказа.
- Свисток Нилса сорвался, едва посох дошёл. Он в лабиринт первым - всегда первый, когда можно словить труп для истории. Ты лежал лицом на каменном полу, кровь… ну, много крови для «учебного». Талгалас стоял над тобой. Глаза красные и широкие зрачки. Предплечьем всё ещё прикрывался, хотя уже было поздно. Посох держал так, будто не понимает, зачем он в руке, если работа сделана.
- Добил?
- Нет. Не добивал. Не плевал. Не орал «подлый». Стоял и дышал. Потом - когда зрение чуть вернулось - опустился на одно колено, не к тебе в издевательство, а потому что сам поплыл. Пальцами у виска - проверить, живой ли ты. Нилс оттолкнул его не грубо: «отойди, дуб, дай лекарю». Талгалас отошёл. Сразу. Без спора.
Зарим хрустнул яблоком, поморщился.
- Толпа сначала орала на вспышку - думали, ты выиграл. Потом увидели, как ты не встаёшь, и ора перешла в другое. Кто-то счастлив ставкам. Кто-то разочарован, что «книжный» не сотворил чудо до конца. Варгон побледнел - честно. Эллиан… Эллиан кивнул один раз. Как человек, который получил нужный урок для тебя, даже ценой твоего лба. Ранд нюхал осколки и матерился на «соль Дурама в учебных». Сарра прошла мимо, постояла над тобой и сказала: «чутьё было чистое до удара. После - тишина». Для неё это диагноз.
- Меня как…
- На плащ. На мой. Теперь он героический и кровавый, спасибо. Талгалас шёл рядом до самого госпиталя. Сам. Посох на плече. Молчал. Когда несли через двор, младшие расступались - не перед тобой, перед ним. А он смотрел только на носилки, будто считал, не уронят ли.
Эдрик открыл один глаз.
- Ненавидел?
- Лица не было ненависти. Было… холодно. Как после спарринга, где оба остались в расписании живых. Ивон - лекарь, ты его не любит, он тебя тоже - промыл, шил, сказал «дуракам везёт и кости у них мягкие» и велел поить. Талгалас ждал у двери, пока ему глаза не обработали. Потом ушёл. Без речей. А к ужину из тебя сделали две легенды: гений-неудачник и крыса, которую всё равно достали. В ордене так. Иногда это один человек.
- Эллиан заходил?
- Утром. Ты дрых. Сказал мне: «пари он проиграл телом. Умом ещё повоюем. Физическая подготовка - с выздоровления, без нытья». И ушёл.
Эдрик слабо хмыкнул - и пожалел: кожа головы отозвалась огнём.
- Зарим. Я правда думал, что успею.
- Я знаю. Поэтому и бесил. Люди, которые уверены, падают тяжелее.
Дверь палаты скрипнула.
Зарим обернулся - и слегка вытянулся.
На пороге стоял Талгалас.
Без посоха. В простой рубахе. Глаз припух от вспышки, на виске - желтизна будущих синяков. В руках - глиняная кружка и небольшой узелок: ягоды в ткани, хлебная горбушка. Как человек, который не умеет ходить «просто так» и не умеет выбирать подарки.
- Не вовремя, - сказал ровно. - Зайду позже.
- Вовремя, - быстро выпалил Зарим, вскакивая. - Мне… надо. Яблоко. В коридоре. Там оно… стратегическое.
Он сбежал с достоинством лучшего друга, оставляющего поле боя дипломатии. Дверь закрылась. В палате остались капель из кувшина и далёкий стук двора - школа уже била кого-то следующего.
Талгалас подошёл, поставил кружку на тумбу.
- Отвар. Ивон велел. Я не целитель. Могу принести.
Эдрик искал в нём привычное: злобу, «ты подлый», жажду реванша-унижения. Не нашёл. Холодный соперник оставался холоден - и от этого рядом было странно спокойно, как рядом с камнем, который не притворяется подушкой.
- Ты мог добивать, - хрипло сказал Эдрик. - Пока я падал. Толпа бы даже поржала.
- Мог, - согласился Талгалас. - Нилс успел бы. Или нет. Не люблю добивать того, кто уже не отвечает. И не люблю зря. Удар был достаточный. Задача - остановить, а не убить.
Он сел на табурет осторожно - проверяя, выдержит ли мебель мирного визита.
- Ты дрался грязно.
- Да.
- И умно. До момента, где решил, что ум отменяет чужой рефлекс.
Эдрик молчал. Правда лежала между ними, как бинт: некрасиво, полезно.
- Я не злюсь на тебя, - продолжил Талгалас после паузы. - Злился на себя. За стенами школы нет правил, нет этикета в битве. Сила, это пол дела. А вот ум и проворство, другое. То чего мне не хватает. Ко всему нужно готовится, даже если ты это делал много раз. Ты преподал мне урок. Это полезно.
- Ты… не ненавидишь? - и сам услышал, как по-детски звучит.
Талгалас подумал несколько секунд - без спектакля.
- Нет. Ненависть - для тех, кто хочет переиграть прошлое. Прошлое уже в камнях двора. Ты устроил ловушку. Я ответил телом. В спарринге это не вопрос жизни и смерти. Это урок. И мы его оба получили.
Он чуть наклонил голову.
- Но если в поле кинешь вспышку такого эффекта не будет.
- Справедливо. В поле, нет. Поэтому я тебя и заманил в лабиринт.
Тишина стала рабочей.
Талгалас достал из кармана деревянный брусок и короткий нож, начал стругать - руками, которым нельзя просто висеть. Стружка падала серыми завитками.
- Нилс сказал: неделю не вставать. Не геройствуй.
- Опекаешь? - криво усмехнулся Эдрик.
- Не люблю, когда спарринг-партнёр ломается до реванша, - и только уголками рта показал, что это почти шутка. Сухая. Редкая. Настоящая.
- Значит, будет реванш?
- Когда встанешь. Без вспышек. Или со вспышками - я подготовлюсь тоже.
Правила заранее.
- Переговоры. Ого.
- Хотя война с правилами - для дураков и трупов. Орден и так их плодит достаточно.
Эдрик выпил отвар. Горько.
- Зачем пришёл. Правда.
Талгалас не сразу ответил. Нож шёл ровно.
- После боя трое подошли. «Зачем не добил книжного». Мне стало скучно. Злость толпы - дешёвая. А ты в лабиринте до удара не дёргался, как те, кто себя уже похоронил. Ты считал. Я уважаю счёт. Даже когда счёт ошибочный.
Взгляд - прямой, без липкого тепла. С уважением, которое холодные люди прячут глубже клинка.
- И ещё. Тебе нужен кто-то, кто не прощает ошибок в стойке. Книги этого не делают. Зарим хороший. Он будет жалеть. Жалость расслабляет.
- А ты не будешь.
- Не буду.
Долгая пауза. За окном голос Нилса считал чьи-то отжимания - вечный метроном чужого роста.
- Тогда, - сказал Эдрик медленно, - когда встану, покажешь основы. А я покажу, почему свет в глаза - не только хитрость, но и расчет. И почему рефлекс важнее торжества в голове.
Талгалас кивнул. Раз. Достаточно.
- Расчет переживу. Хитрость - если по делу - тоже.
Он встал, положил на край койки обструганную короткую рукоять.
- Выздоравливай, Эдрик. И не думай о проигрыше. У нас есть о чем думать, кроме этого.
- Я думаю дозированно. Дозировку регулировали посохом.
На пороге Талгалас остановился.
- Ты назвал меня дуболомом. Дошло.
Эдрик замер.
- Эллиан?
- Эллиан, - без гнева. -Если я дуболом, то ты хлипкое дерево. Постарайся стать прочнее до реванша.
И вышел.
Эдрик уставился в трещину на потолке и тихо, коротко засмеялся - так, чтобы не разошлись швы.
Дверь щелкнула. В щель влез Зарим.
- Ну? Морду бить будет или жениться? У вас на лицах не читается.
- Непонятно, - сказал Эдрик. - Я не в его вкусе.
- Оскорблён. Тронут?
- Странное послевкусие после беседы.
Зарим отпил из кружки, выплюнул:
- Это не отвар. Это наказание.
За окном темнело. На чёрном кирпиче старшего корпуса зажигали редкие лампады - огоньки тонули в кладке, и маска над дальним порталом снова становилась просто камнем. Ветер шевелил кроны зелёного лабиринта, стирая белый свет, кровь и чужой расчёт с плит.
Школа была слишком старой, чтобы помнить каждый удар.
Ученики помнили.
- Зарим, - не открывая глаз.
- М?
- Если снова скажу, что честный бой скучен… напомни: иногда после нечестного приходят с ягодами.
- Запишу. Раздел «чудеса».
- Талгалас. - И чуть слышно, себе под нос: - Холодный. Без ненависти. Удобный. Наш - возможно.
- Ты всегда так выбираешь людей? По угрозе и пользе?
- Нет. Иногда по тому, что они не врут ударом. Даже когда ты уже на земле.
Он уснул не победителем пари и не героем толпы - учеником с гулом в черепе, горьким отваром и ощущением, что мир получил ещё один край, за который можно зацепиться.
За стеной двор утихал. Старшая школа - чёрная, со ставнями, маской и лабиринтом - дышала ровно.
Орден растил Смотрителей по-разному: кого - книгой, кого - посохом, кого - вспышкой и проигрышем, который не стал враждой.
А дружбу не ставили в расписание.
Она приходила после свистка - в палате, с кружкой - и требовала не клятвы, а следующего утра и обещанного реванша, в котором наконец будет честный счёт.
Глава 6
327 год Четвёртой эры.
После пожара в городе ещё пахло гарью.
Не той, что остаётся от печи или костра на опушке, - густой, липкой, с привкусом смолы, мокрого угля и чужого страха. Дым держался в переулках дольше, чем следовало. На чёрных стенах, где огонь уже вылизал краску, белел мел: хозяева метили уцелевшее, будто цифры могли вернуть то, что сгорело. Где-то стучали топоры - ломали обугленные балки. Где-то ругались извозчики, обходя завалы.
Эдрик шёл к речному порту и не оборачивался.
Контракт лежал у него под рёбрами тяжёлой монетой: не золотом - смыслом. Калис. Друид-оборотень. Человек, которого нельзя просто «победить» клинком в чистом поле, если он успеет стать зверем. В школе Варгон говорил об этом сухо, как о погоде. За стенами школы сухая теория становилась чужим дыханием у тебя за спиной.
- Два, ну максимум три часа, - повторил Эдрик почти беззвучно. - Потом сознание тает. Остаётся зверь.
Значит, убивать не обязательно. Нужно убрать человека из уравнения так, чтобы зверь не нашёл дорогу назад. Избавиться. Как в бумаге. Как в приказе.
Для этого требовались две простые и очень разные вещи.
Табак - чтобы сбить запах.
И перец.
Настоящий. Жгучий. Тот, что в городе считали почти драгоценностью и возили снизу по реке в маленьких сундучках под тремя замками.
Рыночная площадь у речного порта жила даже после беды.
Здесь всегда было шумно: скрип блоков на причалах, крики носильщиков, плеск воды о сваи, запах рыбы, мокрого дерева, дёгтя и свежего хлеба. Корабли качались у причалов, как сонные животные. Над площадью метались чайки - наглые, голосистые, готовые украсть что угодно, если отвести взгляд.
Эдрик вошёл в поток людей так, будто всю жизнь только этим и занимался. Плащ простой, сапоги в пыли, капюшон не надвинут - прятаться среди толпы лучше лицом, которое никому не интересно. На поясе - пустая пока сумка, которой предстояло стать его маленьким арсеналом.
Он шёл медленно.
Не потому что искал «удачно». Потому что спешка на рынке стоит дороже любой специи: продавец видит голод в глазах и поднимает цену ещё до того, как откроет рот.
Прилавки с рыбой. Прилавки с верёвками. С медью. С дешёвым вином в глине. С тканями, которые после пожара вдруг стали нужнее еды - кому-то на новую одежду, а кому-то хоронить.
Перец держали не здесь, на ветру.
Его держали там, где товар можно унести глазами и где рядом стоят люди с руками, привыкшими не к весам, а к рукоятям.
Эдрик нашёл нужный ряд по запаху.
Сначала - сладкая пыль корицы. Потом - острый, сухой укол чего-то южного, от чего в носу сразу становилось тесно и ясно. Между мешками с тмином и кулями сушёного чеснока стоял узкий прилавок под полотняным навесом. На досках - не горы, а аккуратные короба. Стеклянные банки. Маленькие весы с чашами, отполированными до зеркала. И охрана: двое. Не «для вида». Один у края навеса, второй чуть сзади, так, чтобы видеть и товар, и руки покупателя, и выход к воде. У обоих - короткие мечи. Взгляд не злой, рабочий.
За прилавком стояла девушка.
Эдрик заметил её не сразу «красотой» - сначала точностью. Пальцы, которые не дрожат, когда насыпают. Голос, который не кричит через площадь, а режет шум спокойной ясностью. Тёмные волосы собраны так, чтобы не лезли в глаза и не путались в весах. Фартук чистый, несмотря на пыль специй. Скулы тонкие. Губы без улыбки для продажи - улыбка появилась позже, когда она подняла взгляд и оценила не кошелёк, а человека.
Глаза у неё были светло-ореховые, с золотой пылью на свету - будто в радужку кто-то сыпанул самую мелкую корицу.
- Если пришли нюхать бесплатно, - сказала она ровно, - встаньте чуть левее. Там ветер от реки, и вам понравится сильнее.
Эдрик чуть склонил голову - не поклон, признание попадания.
- Пришёл платить. Если цена не кусается чаще, чем ваш товар.
Один из охранников сместил вес на другую ногу. Девушка не обернулась: значит, своих она чувствовала спиной.
- Кусается, - спокойно кивнула она. - Перец сейчас кусается особенно. После пожара все вдруг вспомнили, что еда без вкуса - тоже горе. А караван снизу задержался. Река капризная.
- Имя есть у того, кто так честно предупреждает о укусе?
Она смотрела секунду дольше, чем требовала торговля.
- Саэра. А у того, кто пришёл за перцем и делает вид, что ему нужен только перец?
- Эдрик, - ответил он просто. - И мне нужен ещё табак. Хороший. Не тот, что в трубке горчит от стыда.
Саэра усмехнулась - коротко, почти невидимо, но настоящей усмешкой, не рыночной.
- Табак проще. Перец - нет. Сколько?
- На дело, - сказал Эдрик. - Не на кухню.
В её взгляде что-то щёлкнуло. Не страх. Интерес, который умные люди прячут глубже монет.
- На дело перец берут редко, - тихо заметила она. - Обычно берут на стол. Или на хвастовство.
- Хвастовство я оставляю тем, у кого плащи дороже моего.
- Тогда вам к Калису на верхние улицы, - вдруг бросила Саэра и тут же прикусила язык, будто имя само соскочило с губ. - Простите. Городской шум. У него вкусы… заметные. А у меня - весы.
Эдрик не показал, что имя ударило в нужное место. Внутри всё равно отметилось: город уже связал «дорогое» и «Калис» в одну связку.
- Мне достаточно ваших весов.
Саэра достала ключ на тонкой цепочке, открыла низкий короб. Внутри - тёмно-красные горошины в полотне, сухие, тяжёлые на вид. Запах поднялся сразу: острый, чистый, почти злой.
Охранник шагнул ближе на полшага. Эдрик не полез руками - показал ладонь, позволил Саэре самой отмерить.
- Это не «щепотка для супа», - предупредила она. - Если вдохнёте близко, будете помнить меня без всякой любезности.
- Значит, любезность приложится сама, - сказал Эдрик.
На этот раз она улыбнулась шире. Не кокетством. Удовольствием от чужого ума, который не пытается торговаться криком.
- За табак возьму честно. За перец - дорого. Если серебра нет, не обижайтесь. У меня не лавка чудес, у меня лавка, которую после темноты не должны унести.
Эдрик положил на край прилавка монеты. Не все, что были. Ровно столько, чтобы Саэра увидела: он знает цену и не играет в нищего героя.
Она пересчитала быстро, без жадности.
- Вы платите, как человек, который понимает, за что платит, - сказала Саэра. - Это редкость.
- Редкость - перец. Понимание - привычка.
Она завернула перец в плотную бумагу, табак - в другую, крепче. Узелки вышли аккуратные, с коротким усом, за который удобно тянуть.
- Если «дело» кашляет, - вдруг добавила она тише, уже под шум площади, - не трите глаза. И не возвращайтесь с пустыми руками только потому, что мир несправедлив. Вернитесь… хотя бы сказать, что весы сегодня врали не слишком.
Эдрик взял свёртки. Пальцы на миг коснулись её пальцев - сухо, случайно, и от этого случайного стало жарче, чем от перца.
- Если останусь в состоянии говорить, - ответил он, - зайду. Не за перцем.
Саэра чуть приподняла бровь.
- За табаком?
- За тем, чтобы вспомнить, как пахнет площадь, когда на ней не гарь.
Он ушёл, не давая словам стать тяжелее, чем нужно. Но нить уже была протянута: тонкая, почти невидимая, в цвет её ореховых глаз. Где-то под рёбрами, рядом с контрактом, поселилось другое - не приказ, не расчёт. Тёплое. Опасное тем, что хотелось вернуться.
Охранники проводили его взглядом до края ряда. Саэра провожала дольше.
«Золотая подкова» встретила его запахом пива, лошадей и горячего жира.
Трактир стоял на привычном месте, как человек, который пережил пожар чужого квартала и поэтому сегодня особенно громко смеётся. В общем зале кто-то спорил о пошлинах. Кто-то уже спал лицом в стол. Над стойкой качалась деревянная подкова - тёмная, лоснящаяся от тысяч касаний на удачу.
Комната Эдрика была узкой, с окном на улицу. Он закрыл дверь, задвинул засов, положил покупки на стол и зажёг лампу.
Работа началась без пафоса.
Тонкая бумага. Не писчая - та, что рвётся от удара и не любит сырость. Эдрик резал ровные квадраты, сыпал перец так, чтобы внутри оставался воздух: сверток должен был лопнуть, а не шлёпнуться тяжёлым комом. Края скрутил туго, но с слабым швом поперёк - местом будущего разрыва. Надавишь, швырнёшь - и содержимое станет облаком.
Табак шёл во второй свёрток. Крепче. Его задача была иной: не в глаза врагу, а на кожу и ткань. Запах человека - это нить, по которой зверь идёт даже в темноте. Табак нить режет, мешает, сбивает.
Эдрик работал молча.
В голове не крутились героические речи. Крутилась поляна. Дуб. Ветер с реки. Тропа до воды. До того момента, когда чужое сознание начнёт тончать, если его вовремя лишить пути назад. Главное успеть стащить оружие оборотня, успеть и унести с собой.
Короткие клинки он положил рядом и посмотрел на них без нежности.
- Вами оборотня не учить уму, - пробормотал. - Вами только напомнить, что я ещё смотритель.
Свёртки легли в подсумок. Один - ближе к правой руке. Второй - так, чтобы открыть на бегу.
Он лёг не сразу. Сначала слушал город: далёкий колокол, лай, чей-то пьяный смех. Потом - собственное дыхание. Перед сном на секунду всплыло лицо Саэры - не «любовь», рано для большого слова, а след. Будто на ладони осталась пыль перца, и её уже не стряхнуть.
- Потом, - сказал он потолку. - Если будет потом.
И всё-таки заснул.
Утро пришло серое, с лёгким туманом у воды.
Эдрик собрался быстро: вода на лицо, проверка ремней, клинки, свёртки, маска в внутреннем кармане. В «Подкове» ему вынесли хлеб и остатки похлёбки. Он съел всё: пустой желудок дрожит громче страха.
Дорога к месту встречи шла вдоль старых садов и редких хуторов. Город остался за спиной грядой дымов. Впереди пахло мокрой землёй и корой.
Большой дуб он узнал издалека - тот самый, о котором сказали в наводке: «за дубом, если пришёл не за грибами». Ствол толстый, в два обхвата. Корни, как пальцы великана, вцепились в склон.
Эдрик остановился в тени.
Достал маску.
Тёмная. Простая. Вырезана так, чтобы не мешать дыханию и оставлять глаза свободными. Не карнавал. Рабочий инструмент Смотрителя: лицо - это имя, имя - это след, след - это нож в спину через неделю.
Он держал маску двумя руками и смотрел на неё так, будто это было зеркало.
Мысли были спокойные.
Не храбрые - спокойные. Храбрость шумит. Спокойствие считает.
Он надел маску и узоры на ней засветились красным, и через мгновение потухли. Мир сузился до прорези глаз. Дыхание стало чище. Эдрик исчез - появился смотритель.
- Просто работа, - сказал Эдрик под маской. Голос вышел ровный. - Просто утро.
И пошёл на поляну.
Калис уже ждал.
Высокий, сухой, с широкими плечами, которые дорогая одежда не прятала, а подчёркивала. Сукно глубокого синего, почти чёрного на сгибах. Рубаха с тонкой вышивкой у ворота. Сапоги, которых не касалась грязь долгого перехода - или касалась, но их хозяин умел выглядеть так, будто грязь сама отстает от сапог с глубочайшими извинениями. На пальце - перстень. На поясе увешанным серебряными бляхами - пусто, и эта пустота была громче любого клинка: человеку, который становится зверем, сталь на бедре часто мешает больше, чем помогает.
Калис любил дорого одеваться. Это было видно не по цене - по посадке. Одежда сидела как вторая кожа, выбранная не «чтобы тепло», а «чтобы смотрели». Страсть, возведённая в привычку.
Он стоял посреди поляны, щурясь на маску, и усмехнулся уголком рта.
- Ну вот, - сказал Калис голосом человека, которому не впервой разговаривать с безликими. - Прислал всё-таки. Я уж думал, ему хватит ума не дёргать меня после всего.
Эдрик остановился в шести шагах. Руки свободны. Вес на носках.
- Ты ждал другого? - спросил он спокойно.
- Я ждал, что он поймёт намёк без гонца, - Калис поправил манжету, будто здесь был не лес, а приёмная. - Слушай и запомни, раз уж дошёл. Передай хозяину: я больше на него не работаю. Точка. Но я его не предавал. Слышишь? Не предавал. Я просто… вышел. Люди выходят. Даже из его тени.
Ветер шевельнул листву. Где-то далеко кричала птица.
Эдрик чуть наклонил голову.
- Какого хозяина? - спросил он без укола, почти мягко. - Имя тоже передать?
Калис открыл рот - и замер.
В глазах прошла быстрая тень: сначала раздражение, потом расчёт, потом понимание, что язык только что шагнул дальше, чем следовало. Он посмотрел на маску иначе. Уже не как на «гонца из известных». Как на неизвестность.
- Ты… - начал он и оборвал себя. Челюсть камень. - Нет. Довольно.
Тишина стала плотной.
Калис медленно достал из-под плаща небольшой топор. Лезвие короткое, бородка аккуратная, по металлу - руны, тонкие, частые, будто кто-то писал иглы вместо букв. Не боевой секирный крик - личный ключ.
Он подошёл к пню у края поляны, поднял топор и вбил его в древесину одним коротким ударом. Топор сел глубоко, дрогнул и замер, торча рукоятью косо в небо.
- Жаль, - сказал Калис уже без модной лени. - Ты услышал лишнее. А лишнее в нашем деле не живёт.
Он разбежался двумя шагами, перепрыгнул через пень - через топор - и мир на миг сломался.
Не вспышкой. Хрустом.
Сукно лопнуло на швах. Плечи пошли вширь. Кожа темнела, обрастала, лицо вытягивалось в морду. Человек сложился в зверя с той страшной плавностью, которой не бывает у боли в рассказах: оборот был привычкой. На траву упали обрывки синего. На поляне уже стоял медведь - огромный, тяжёлый, с глазами, в которых ещё держался Калис, злой и ясный.
Он рванул вперёд.
Эдрик ушёл вбок - не красиво, эффективно. Когти свистнули там, где только что было плечо. Не совсем пусто: край задел. Жаркая полоса огня прошла по коже, ткань рванулась, кровь сразу стала тёплой под рубахой.
Боль яркая, честная. Не смертельная.
Медведь разворачивался тяжело, но быстро для своей массы. Эдрик отпрыгнул снова, рука уже в подсумке. Сверток лёг в ладонь, как точка в конце фразы.
Он бросил.
Бумага лопнула у самой морды. Рыжая пыль вспыхнула облаком - в глаза, в нос, в открытую пасть. Медведь взревел. Звук ударил по деревьям. Огромная голова мотнулась, лапы пошли по морде, зверь на миг потерял линию атаки - не ослеп насовсем, но мир его стал жгучим и неверным.
Эдрик уже бежал к пню.
Плечо горело. Ноги делали то, чему учили дворы и коридоры, а не баллады. Он схватил рукоять топора, рванул вверх - руны коротко вспыхнули холодным светом, древесина впилась и отпустила. Топор вышел с коротким влажным звуком.
Медведь тряс головой, ревел, пытался найти человека по запаху среди перца.
Эдрик не стал проверять, сколько у коротких клинков шансов против такой туши.
Шансов не было.
По контракту и не требовалось «победить зверя». Требовалось избавиться от Калиса. А Калис, пока топор не в пне и пока он сам в шкуре, уже скользил по той тропе, о которой говорил Варгон: час, другой - и человек внутри начнёт таять. Без ключа. Без прыжка назад. Без дорогой одежды, которую так любил.
Эдрик рванул вниз по склону - к реке, к шуму воды, к узкой тропе между ольхой.
За спиной лом трещал под чужим весом. Медведь шёл. Не слепой - злой.
На бегу Эдрик рванул второй свёрток зубами, сыпанул табак на ладонь, втёр в шею, в грудь, в край раны, в волосы у виска, в рукав. Горькая жгучесть смешалась с железом крови. Запах человека ушёл под сухую завесу.
- Не сегодня, - прохрипел он, не зная, кому: зверю, себе, контракту.
Склон круче. Корни. Скользкая глина. Внизу блестела лента ручья, впадавшего в реку ниже порта - холодная, быстрая, с камнями, о которые можно сломать голень, если любить спешку больше жизни.
Эдрик вошёл в воду, сжался от холода и сразу пошёл по течению, полусогнувшись, стараясь не плескать. Ручей принимал его грязь, табак, кровь и нёс прочь тонкой рыжей ниткой, которая тут же растворялась.
Сверху, уже глуше, ухнул рёв.
Эдрик прижал ладонь к плечу, нащупал край раны, зажал так, как учили: не «чтобы не кровило» - чтобы не капало на каждый камень биографией. Голова была странно ясной. Маска покрылась каплями от тумана, который окутывал ручей. Топор в левой руке тянул короткой тяжёлой правдой.
Он не улыбался.
Он считал.
Шаги. Удары сердца. Сколько у зверя останется Калиса, если Калис не найдёт ни топора, ни запаха, ни человека.
За деревьями город всё ещё жил своим утром. Где-то у порта, возможно, Саэра открывала короба и спорила с ветром о цене. Где-то в «Золотой подкове» кто-то гладил деревянную подкову на удачу.
Эдрик шёл вниз по ручью, сжимая рану и чужой рунный топор, и оставлял позади поляну, где дорогая синяя ткань лежала в траве лоскутами - как сброшенная кожа жизни, которая сама выбрала стать зверем слишком надолго.
Работа не была закончена.
Но первый край её уже отрезали ровно.
Глава 7
327 год Четвёртой эры.
Ручей не спрашивал, куда Эдрик держит путь. Он просто нёс холод, ил и чужую кровь дальше - как несёт всё, что не умеет держаться за камни.
Плечо ныло ровно, по-деловому. Не кричало - напоминало. Кровь под ладонью пропитывала ткань тёплой тонкой дорожкой, смешивалась с водой и уже через пару шагов становилась ничьей: не его, не медвежьей, просто красной мутью между голышей. Эдрик шёл по скользкому дну, выбирая места помельче, и считал не минуты - повороты, упавшие стволы, места, где течение прижимало к берегу. Час брожения в ручье - это не героизм. Это когда сзади где-то ещё может идти медведь ростом в два человеческих роста, с дурным характером и нюхом лучше, чем совесть у заказчика, а ты сам себе - и лекарь, и могильщик, и плохая шутка судьбы.
Маска не пропускала влагу к лицу. Под ней было жарко от дыхания и холодно от брызг - редкое сочетание, которое обычно в сказаниях о чужих подвигах.
- Ну хоть перец сработал, - буркнул он себе под нос. - А то красавец сейчас выяснял бы, на сколько частей можно разобрать смотрителя, так что бы его собрать было непросто. И реально ли жопу и голову поменять местами.
Табак на коже почти смыло. Запах человека всё равно тянулся за ним тонкой ниткой: вода сбивала след, но не отменяла рану. Рана пахла кровью и глупостью - фирменный букет людей, которые «просто быстро закончат работу».
Он остановился у поваленного ствола, где ручей делал колено, присел по пояс в холодной воде и зажал плечо жёстче. Пальцы стали белыми. Хорошо. Белые пальцы - ещё его. Чёрные мысли - тоже его. Медвежьи - пусть остаются медведю.
«Контракт: избавиться. Не убить красиво. Не принести голову на блюде. Избавиться», - повторял он, как молитву человека, которому боги обычно шлют не ответ, а счёт. - «Человека Калиса больше нет. Есть зверь. Зверь, если повезёт лесу и не повезёт охотникам, сам доест в себе остатки хозяина. Мне сдавать не тушу. Мне - факт».
Факт, правда, любил сопровождаться кровопотерей.
Эдрик двинулся снова. Время тянулось вязко. Где-то слева чавкала лягушка - единственное существо в округе, которое честно отрабатывало свою должность. Где-то справа треснула ветка, и он замер. В груди сердце четко отбивало ритм, ровный, без рывков. Эдрик уже решил, что это просто сухая ветка.
Веткой оказался заяц. Заяц посмотрел на человека в маске с выражением глубокого профессионального разочарования и убрался в крапиву.
- Взаимно, - тихо сказал Эдрик. - Я тоже на лучшее надеялся.
К концу часа ноги онемели так, и только покалывание в бедрах напоминало, что они еще есть. Он выбрал место, где ивняк закрывал обзор с воды, выбрался на пологий берег и сразу сел - не от усталости красивой, а от той, после которой солдаты матерятся уже без остановки, одним и тем же словом на все случаи жизни.
Лес молчал: птицы ещё не решили, можно ли возвращаться к своим мелким птичьим подлостям. Воздух пах мокрой корой, тиной и его кровью. Смесь, которую в трактире не закажут даже пьяные менестрели.
Эдрик сорвал широкие листья, прижал к перевязи-самоделке из мокрой рубахи - скорее для морали, чем для медицины - и прислушался ещё раз.
Тишина.
Не та, в которой прячут засаду. Та, в которой лес делает вид, что его это всё не касается.
Он поднялся и пошёл вглубь - не к речному порту, а наискосок, к основной дороге на город. Короткие клинки за спиной оттягивали ремни на груди привычным весом. Рунный топор Калиса - тот, из пня - он не бросил. Это доказательство что Калиса больше нет. Красивые рассказы потом, под крышей, когда можно притвориться, что у тебя был план надежный как молот кузнеца, а не горстка перца из лавки, длинные ноги, и надежда, вдруг получится.
Чаща приняла его без аплодисментов. Ветки били по маске, по плечу, по остаткам достоинства. Эдрик шёл, выбирая грунт мягче - меньше звука - и держал правую руку ближе к корпусу, чтобы рана не открывалась на каждый шаг, как рот у пьяного доносчика.
«Если медведь идёт по воде - он дурак. Если идёт по берегу - я дурак. Если сидит и орёт от перца - мир хоть на час справедлив».
Он усмехнулся под маской криво. Справедливость он встречал редко и обычно в плохом настроении.
Тропа звериная привела к более людской: старые колеи, заросшие травой, след от сапога недельной давности, обрывок верёвки на сучке - будто кто-то уже тут клялся «больше не пить» и сразу нарушил. Эдрик сверился с солнцем. Город был ещё не близко, но уже не в той стороне, где живут сказки про «успеем до темна без приключений».
Плечо пульсировало в такт шагам. Он перевёл дыхание на счёт - четыре вдох, четыре выдох - старый солдатский фокус: когда считаешь, меньше хочется лечь и стать удобной мешенью.
- Главное не геройствовать, - пробормотал он. - Герои до города доходят в песнях. В сапогах доходят те, кто вовремя заткнул дырку в голове, через которую в мир извергаются всяческие глупости.
Чаща разредилась так внезапно, будто лес устал его мучить и выплюнул на свет.
Поляна была круглая, почти наглая в своей удобности: трава по колено, старый пень посредине - будто кто-то уже оставлял тут топор и плохие решения - и кусты по краю, годные и под засаду, и под трусость, и под пикник для идиотов.
Эдрик не вышел в центр. Остановился у кромки, в тени.
Из лещины окрикнули хрипловато, без крика - так на бивуаке окликают своих, чтобы не словить стрелу «по привычке»:
- Эй, в маске! Вовремя. Наводка не соврала, хоть и обещала красавца без дырок и прочих увечий.
Рука Эдрика легла на рукоять не напоказ - по уставу тела. Плечо отозвалось тупой обидой: его, видите ли, отвлекли от честного кровотечения.
- Если наводка обещала без дырок, - сказал он ровно, - ей бы вначале с медведем переговорить. Он у вас в совете по увечьям?
Из кустов вышел низкий, крепкий мужичек. Плечи - как у человека, который таскал мешки не в балладах, а по утрам, когда спина ещё помнит вчерашние. Борода коротко стрижена; в волосах седина не парадная - рабочая. Одежда простая: кожа, холст, ни блеска, ни герба, ни «посмотрите, я важный». Руки пустые. Пояс без оружия. На шее - шнурок с маленькой костяной фигуркой, стёртой до ямочек. Глаза весёлые и цепкие сразу: такими смотрят люди, которые уже видели, как хорошие планы заканчиваются общей ямой, и всё равно продолжают шутить - иначе яма побеждает раньше срока.
- Я, признаться, ждал тебя целее, - продолжил он, не подходя ближе без спроса. Уважение или расчёт - Эдрику было всё равно, лишь бы работало. - По рассказам ты везучий, будто все семеро тебе в жопу поцеловали и ещё расписались в книге. И верткий, как змея в траве. А на деле - кровь на рубахе, шаг бережёшь, и смотришь так, будто я уже пункт в твоём списке «прирезать на всякий».
- Список пока пуст, - сказал Эдрик. - Но место есть. Кто.
- Не враг. Рану могу завязать так, что до города доживёшь и даже найдёшь силы продвигаться подпрыгивающей походкой. Оружия нет - обыскивай, если рука дотянется. Магией в тебя плевать не буду. Не тот жанр. Да и незачем: ты и так похож на человека, в которого жизнь уже достаточно поплевала.
Эдрик прислушался к нему так, как учили Смотрителей: не только ушами - кожей, затылком, тем местом под грудиной, где чужая сила обычно чешется, тянет, сладко звенит или холодом встаёт по позвонкам.
Пусто.
Ни тепла жилы, ни холода ритуала, ни металлического привкуса на языке, ни «пения» нитей. Человек как камень у дороги. Или как яма, которую очень хорошо замаскировали.
«Нет оружия. Нет ощущения. Либо дурак я, либо я дурак», - подумал Эдрик. - «Незнакомцев после медведя мне ещё не хватало. С виду простых, а вот как оно на самом деле, предстоит выяснить».
Он кивнул коротко.
- Ближе. Руки видно. Шутки про жопу и семерых - после бинта. Если бинт чище моей биографии.
Мужичек усмехнулся - без обиды, будто комплимент принял - и подошёл. Из торбы достал полотно, плоскую флягу, щепоть сухой травы с запахом горьким и резким, маленькую деревянную чашку, иглу с нитью, уже готовую зашивать чужие дырки, не задуманные природой. Работал быстро, без нежности и без дрожи: разрезал мокрую ткань на плече, промыл, цыкнул сквозь зубы так, как цыкают над порванным сапогом, который ещё можно довести до мастерской.
- Медведя, значит, угостил. Красиво. У нас в полку за такое либо медаль давали, либо могилу - зависело от того, кто писал рапорт и насколько он любил покойника при жизни.
- Не полк, - сказал Эдрик сквозь зубы, когда жжение прошло по ране огненной линейкой. - Контракт.
- Ещё хуже. В полку хоть кашу варят по расписанию. И вши общие - тоже своего рода братство.
- Утешай дальше. Я уже почти влюбился на твою заботу.
- Не стоит. Я этого не достоин, - мужик тонко, почти милосердно, проткнул край раны иглой. - Дыши. Некоторые на зашивке падают в обморок и потом врут, что «просто задремали».
Эдрик дышал. Боль была ободряющая, та которая дает понимать, что ты еще жив - за это он боли даже был благодарен.
- Имя, - сказал он. - Пока ты меня собираешь обратно в человека.
- Торвил. Для друзей - Торв. Для врагов - «этот низкий гад», иногда с уточнениями, которые при детях не повторяют. Ты пока в коридоре между категориями. Не прижимаю.
Нить стянула кожу. Перевязь легла туго, по-солдатски: чтобы не красовалась, а держала. Кровь перестала убегать в рубаху с энтузиазмом дезертира при виде вражеского войска. Эдрик пошевелил пальцами - живые. Плечо оралo глуше, зато без фонтана.
- Спасибо, - сказал он. Слово вышло короткое, как пайка. - Теперь можно и про наводку. Неужели за мной уже охотятся? Я ещё даже на ужин не заработал.
Торвил завязал узел, хлопнул себя по колену, будто закрыл мелкую победу, и только тогда сел на траву рядом - не вплотную, на расстояние вежливого недоверия.
- Охота не за жизнью. За талантами и злобой. Жизнь у таких, как ты, обычно идёт приложением сбоку и вечно мешается под ногами - то контракт, то медведь, то совесть, то отсутствие оной. Наводка пришла раньше, чем ты в ручей нырнул. Я, правда, немного заплутал: лес чужой, тропы врут, местные… сущности ещё не представились. Вежливые заразы. Молчат, как должники.
Эдрик повернул голову. Маска скрывала лицо, не взгляд - взгляд угадывался по посадке корпуса.
- Ты сказал «сущности». И до этого - что не враг. А маг ты, Торвил? Потому что я в тебе ни крупицы не чую. Ни одной. Для Смотрителя ты… пустой. Как кружка после пехотинца.
Торвил рассмеялся коротко, по-доброму, без истерики портовых шарлатанов.
- А ты что, все магические силы на вкус знаешь? Как вина у причала? «Подайте-ка мне третью сферу, сухое, из-под старого кошмара, и чуть-чуть смерти на аперитив»?
- Три из четырёх, - спокойно сказал Эдрик. - Как в книгах Смотрителей. Четвёртую - если очень повезёт не встретить. Или если очень не повезёт встретить.
Торвил засмеялся уже громче и пересел на пень, как человек, которому пни роднее тронов и надёжнее начальства.
- Книги Смотрителей - детские сказки, написанные фантазерами. В лучшем случае там треть реальности, да и та причёсана, подрезана и надушена, чтоб ученики ночью не писались и не задавали вопросов после отбоя. Вы смотрите на нити. Тянете. Рвёте. Вяжете узлы. Иногда даже в такт. Красиво. Шумно. Полезно, пока не рванёт. А потом удивляетесь, почему мир орёт и почему у рёва есть когти.
- Книги сохраняют людей живыми, - заметил Эдрик. - Хотя бы до выпускного.
- Живыми - да. Умными - нет, - Торвил достал сухарь, откусил, протянул второй. - Ешь. Кровь снаружи - полбеды. С кровью выходит и сила, ее нужно восстанавливать.
Эдрик взял. Сухарь был жёсткий, немного солоноватым и с тмином - такой грызут на постое, когда для разговоров про родину уже много выпито, а про женщин ещё слишком мало. Он откусил, и мир на градус стал менее враждебным: странная реакция желудка на философию.
- Я шаман, - сказал Торвил проще, без барабанов. - Тоже магия. Только в ваших книгах такого раздела нет - не потому что её нет, а потому что её неудобно вписывать в классификации. Я в нити мира не влезаю и на них не играю. Не мой инструмент. Скрипку тоже можно открыть топором, вопрос в результате и в количестве осколков.
Он покрутил в пальцах былинку, как указатель к невидимой карте.
- Шаманы - и ещё куча народа, которых у вас в учебнике нет или есть в графе «ересь, не читать без дозволения» - думают про равновесие. Всего вдосталь. Без перекоса. Для любой силы - противовес. Иначе качнёт так, что мало не покажется ни королям, ни жрецам, ни медведям, ни героям с перцем в кармане и дыркой в плече.
- Красиво, - сказал Эдрик. - А на практике?
- На практике мы не «играем» на струнах энергии. Мы разговариваем. У энергии есть воплощения - духи, сущности, хозяева места, как хочешь называй, если доживёшь. Там, где силы набирается достаточно, она собирается… во кого-то, с кем можно говорить. Не всегда приятно. Не всегда в рифму. Энергия не добрая и не злая. Может отозваться. Может плюнуть. Может игнорировать так тщательно, что позавидует твоя бывшая. Шаман знает, как не орать ей в ухо, не тыкать палкой и не обещать того, чего не сделает. Последнее, кстати, важнее магии. Духи это чуют. Люди - иногда.
Эдрик жевал сухарь и слушал. Под маской лицо оставалось камнем; под камнем шевелилось раздражение отличника, которому сказали, что дневник - не вся жизнь.
- Я вот с медведем тоже пытался говорить, - сказал он. - Он выбрал язык драки. Очень внятный диалект.
- Медведь в твоём случае - уже перекос, - кивнул Торвил. - На двух ногах или на четырёх - как пойдёт. Человек, который слишком долго сидит в чужой шкуре, однажды обнаруживает, что шкура уже срослась с ним. Ты его, слышал, перцем угостил? Чёрный юмор судьбы: щегол по последней моде города, страсть к дорогим тряпкам - и финал как на кухне у злого трактирщика. Приправа в морду и пинок под зад.
Эдрик хмыкнул - коротко, почти беззвучно.
- Контракт почти закрыт. Осталось добраться и объяснить… нужным людям, что Калиса нет. Зато есть зверь двух ростов с характером и плохой диетой. Одежду, боюсь, уже не носит. Мода на мех у него теперь врождённая.
- Вот за такие формулировки вас и держат, - Торвил щёлнул пальцем по фляжке, но не открыл - то ли берег, то ли уважал чужую голову без вина. - Сдашь - не сдашь, врёшь - не врёшь: не моё дело. Мой интерес в другом.
- В моей злобе, - подсказал Эдрик. - И таланте. Звучит как ярмарка. «Смотрите, редкий ублюдок, почти не битый, но немного заштопанный».
- Почти, - согласился Торвил ласково. - Наводка была точной. Я шёл на помощь, да. Немного опоздал к драке, зато успел к дырке - тоже не плохо. Ордену нашему… хотя «орденом» язык не поворачивается. Слово слишком нарядное. Есть группка людей, которым не всё равно, что в мире происходит. Почему - сами без трёх кружек толком не объяснят, а с тремя кружками объяснят так, что захочется выйти в окно. Но решение твёрдое. Странно, правда? Обычно твёрдые решения у тех, кому уже заплатили, либо у тех, кому уже нечего терять, кроме вшей и чувства собственной важности.
- А вам чем платят? - спросил Эдрик. - Сказками про баланс? Или духи сыплют монетой с неба, и вы только торбы подставляете?
- Иногда сказками. Иногда - тем, что утром можешь смотреть в ручей и не видеть там одну сплошную свою рожу полного дерьма, - Торвил усмехнулся. - Бывает, платят делом. Бывает - долгом. Бывает - тем, что тебя не бросили, когда медведь уже выбрал что откусить первым. Нам нужна твоя помощь. Не сегодня. Не «бросай всё, избранный, судьба мира в твоих дырявых руках». Иди по своим делам. Лечи плечо. Ешь кашу. Не лезь в чужой перекос без нужды - хотя я понимаю, что нужда у вас часто приходит в виде листа с печатью.
Он посерьёзнел на полтона - не театрально, по-рабочему.
- С тобой позже сами свяжутся. Как и в какой момент - решать нам. Большая просьба, Смотритель: не прирежь сразу нашего посланника. У нас люди нервные, редкие и все полезные. Жалко каждый экземпляр. Новых долго готовить. Старых жалко выбрасывать даже когда они достали.
Эдрик смотрел на него долго. Ветер шевелил траву на поляне. Пень под Торвилом, казалось, одобрял повестку дня - пням вообще свойственен консерватизм.
- Если посланник сунет нос без пароля и без ума, - сказал Эдрик, - я сначала спрошу. И уж потом буду решать резать или нет. Если с умом и юмором – поживет подольше. Хватит дипломатии?
- Роскошь, - обрадовался Торвил. - Прямо договор о дружбе народов. Можно на стену вешать.
- На стену не стоит. Вдруг кто-то увидит, ему тоже захочется, а предложения очень ограниченное.
- Заметил, - кивнул шаман. - Ещё совет, бесплатный, без духов и без предоплаты: плечо три дня не крути, если хочешь, чтоб рука пригодилась для вежливых жестов и невежливых. Травы в перевязи хватит до города. Если пойдёт гной - значит, твоя монетка упала не той стороной. Если температура - не геройствуй, найди лекаря. Героизм без лекаря - это просто долгое самоубийство с красивым названием.
- Утешил.
- Всегда пожалуйста. Я вообще добрый. Добрый - это когда предупреждаю до ножа, а не после.
Торвил полез в торбу снова, вытащил маленький свёрток - ещё сухарей, щепоть той же горькой травы в тряпице - и положил на пень ближе к Эдрику.
- На дорогу. Не благодари слишком тепло: у нас в группке от избытка благодарностей люди начинают зазнаваться и требуют поклоны.
- Поклоны не отвешиваю, спина уже не та, - сказал Эдрик. – Да и что бы ты счёл мой жест поклоном, мне нужно упасть на колени, а это перебор.
- Мне ближе к земле спокойней, это у вас там сверху дует, постоянно ветер в голове.
Тишина между ними на минуту стала почти товарищеской - той, что бывает у костра, когда враги ещё не назначены окончательно. Эдрик доел сухарь. Плечо жило своей жизнью, но уже не пыталось убежать отдельно от него.
- Торвил, - сказал он. - Если ваша группка про равновесие - запомните: я не гиря для весов.
- Да, не гиря, но рука, которая может убрать одну лишнюю - спокойно ответил шаман. - Весам неудобно, когда одна чаща тяжелее другой. Только не путай баланс с послушанием. Это разные песни. В одной поют про меру. В другой - про то, кому удобно, чтоб ты молчал.
- А духи? Они чью песню любят?
- Ту, где меньше вранья, - Торвил пожал плечами. - Враньё они слышат лучше многих. И мстят скучнее: не криком, а тем, что в нужный момент не приходят.
Эдрик кивнул медленно. Это он понимал - без учебника.
- Ещё вопрос. Наводка. Откуда вообще байки, что я верткий, как змея, и что семеро…
- …в жопу на удачу, - подсказал Торвил весело. - Откуда байки? Из тех мест, где люди пьют и считают чужие шрамы. Ты засветился не сегодня. Везучесть - штука скользкая. Семеро, конечно, могут поцеловать на удачу… но после медведя проверь, не перепутали ли они тебя с мишенью. Мишени тоже иногда выживают - для интереса и смеха богов.
- Боги пусть смеются в свою смену. У меня другая.
- Вот и иди расскажи им.
Торвил встал, отряхнул колени, посмотрел на поляну ещё раз - не как гость, как человек, который мысленно оставляет хозяевам места вежливый кивок.
- Не прирезать посланника сразу, - напомнил он. - И сам не сдохни по дороге. Нам ты нужнее дырявый, но тёплый.
- Тёплый я ещё, - сказал Эдрик. - Дырявый - временно.
- Все дырки временно, пока не станет очень постоянно.
Шаман махнул рукой без пафоса - как сосед через забор - и вошёл в лещину. Ветки качнулись и замерли. Ни вспышки, ни дыма, ни театрального «исчез». Просто человека не стало. Для Эдрика это было убедительнее фокусов: фокусы кричат «смотрите»; умение уйти - шепчет «не до вас».
Эдрик постоял на поляне ещё одно долгое дыхание. Потом другое. Птица наконец решилась и свистнула - глупо, звонко, о мирном.
Он проверил перевязь. Проверил клинки. Топор Калиса за поясом тяжелел и оттягивал ремень: руны на обухе молчали, но молчание у рун бывает красноречивее крика.
«Шаман. Духи. Треть реальности. Орден, который не орден. Помощь, которая приходит после драки», - разложил он по полочкам, как книги в библиотеке. - «Либо правда. Либо длинная разводка. В обоих случаях сначала - не сдохнуть. Потом - город. Контракт не сегодняшней ночью решаю. Сначала дойти».
Только тогда он поднял руки и снял маску.
Воздух ударил по мокрой коже лица сразу - лесной, горький, живой. Щекам было странно без кожи чужой роли. Эдрик повертел маску в пальцах: простая, нужная, уже чуть потёртая у края, где пот и спорные решения.
Мысли были спокойные. Не торжественные - рабочие.
Маска делала из него ответ на чужой страх и чужой заказ. Без неё он снова становился человеком, которому больно в плече, который хочет воды без тины и который до вечеров в «Золотой подкове» ещё должен дожить обычным лицом - таким, чтоб на воротах не спросили лишнего.
«Хватит на сегодня быть тенью, - подумал он. - Тенью быть удобно в лесу. В городе тень без лица - это уже повод для стражи проявить трудолюбие. Трудолюбивая стража - хуже друида: друид хотя бы разговаривает перед нападением».
Он вытер лицо сухим краем плаща, убрал маску во внутренний карман, плотно, чтобы не выпала и не «нашлась» чужими руками. Пальцы на мгновение задержались на ткани - привычка, ритуал, точка между работой и дорогой домой.
- Всё, - тихо сказал он поляне. - Представление окончено. Актёра просят не подыхать за кулисами.
Поляна, разумеется, не ответила. В этом было больше честности, чем в иных аплодисментах.
Эдрик двинул к основной дороге.
Лес после разговора казался другим - не добрее, но разборчивее. Он выбирал тропы, где грунт глушил шаг, обходил чащобу, в которой удобно устроить повторный урок про когти, и следил за ветром: где от него, где к нему. Рана под перевязью саднила тупо; иногда в глазах на повороте темнело - тогда он останавливался, дышал, ждал, пока мир перестанет качаться, как пьяная лодка, и шёл дальше.
Сухарь Торвила доел на ходу. Горькая трава из тряпицы - жевал, когда плечо напоминало о себе громче договора. Вкус был мерзкий. Мерзкий вкус он уважал: тот редко врал, в отличие от сладкого.
«Группка, которой не всё равно», - крутилось в голове с солдатским скепсисом. - «В народе таких называют либо святыми, либо идиотами, либо людьми, которым ещё не прислали счёт за услуги. Посмотрим, что пришлют мне. Главное - не прирезать сразу. Можно. Сразу - не единственный способ испортить знакомство. Есть же ещё “сначала послушать, потом ударить”».
Он усмехнулся самому себе.
Дорога вышла навстречу колеей, пылью и запахом конского навоза - аромат цивилизации, роднее ладана. Вдалеке скрипел воз. Ещё дальше лаяла собака, которой дали слишком много обязанностей и слишком мало мозгов.
Эдрик вышел на трак не героем из песни, а путником с бережным плечом и лицом без маски: запачканным, усталым, своим. Навстречу попался обоз - двое мужиков, бочка, моток холста. Глянули на его перевязь.
- Разбой? - спросил один, не останавливая лошадь толком.
- Любовь, - ответил Эдрик. - Она у меня когтистая.
Мужики заржали коротко, по-дорожному, и один сунул ему флягу на глоток - воду, не вино. Эдрик отпил, вернул, кивнул.
- До города далеко?
- До вечера дотащишься, если не ляжешь морой в кювет, - сказали ему. - И если любовь твоя когтистая сзади не бежит.
- Бежала. Я её приправил. Теперь она не любит острое и в целом южную кухню.
Ему пожали рукой - той самой солдатской краткостью, где «удач» не произносят, чтоб не сглазить - и обоз ушёл вперёд, оставляя пыль и чуть больше шансов.
Эдрик шёл в пыли по краю, чтобы не спорить с колёсами. Город сначала явился запахом: дым старого пожара, который ещё не выветрился из камня; рыба порта; кислое сусло; чеснок; речная сырость. Потом - дымком кузницы. Потом - тонкой ниткой свежего хлеба, и живот отозвался так искренне, что стало почти стыдно за все высокие мысли про баланс мира.
«Баланс баланса, а жрать хочется сейчас», - заметил он внутренним сержантом. - «Духи подождут. Желудок - нет».
Стенa города, ворота, стража с пиками и скукой. На воротах сегодня не трясли каждого - после недавнего огня и городской суеты поток был густой, и стража экономила рвение на тех, кто бежал или блестел. Эдрик не бежал и не блестел. Он прошёл, слегка придержав плечо, кивнул часовому привычным кивком человека «я тут живу, я слишком устал, чтобы быть интересным».
Часовой зевнул.
Внутри стен город бил по ушам нормальной жизнью. Кто-то орал. Кто-то торговался до хрипа, и без желания отдавать свои медяки. Кто-то тащил ведро. Кто-то матерился на подводу, застрявшую у поворота так основательно, будто она там родилась. После леса, ручья и медвежьей честности этот шум казался… правильным. Не безопасным. Правильным.
Эдрик свернул сразу на улицу, ведущую к таверне. Контракт ждал его. Вилка ждал слов про Калиса и и что с ним стало. Но сначала нужно было дойти, не развалившись, умыть кровь до вида «я бодрячком, покарябан только немного», дать плечу час тишины под крышей, а голове - перестать считать каждый куст за врага.
«Сначала город. Потом - встреча. Медведь подождёт в лесу своей очереди стать легендой для пьяных. Шаман подождёт со своим посланником. Посланник - если умный - тоже подождёт, пока я сниму сапоги».
Улица вывела его к знакомому кварталу. Вывеска «Золотой подковы» качнулась в вечернем воздухе золотым куском жести, который давно пережил и лучшие, и худшие шутки пьяниц. Из окон трактира лилось тепло, звон посуды, чей-то хохот - короткий, сытый.
Эдрик остановился у крыльца, положил ладонь на перила и только сейчас позволил себе почувствовать, насколько тяжёлым был день: от перца до ручья, от ручья до поляны, от чужих духов до своих дырок.
Он не улыбнулся широко - не тот рот, не тот вечер. Но угол рта дёрнулся.
- Дошёл, - сказал он вполголоса, себе и, может, тем, кто слушает равновесие мира без учебника. - Без маски. С плечом. С чужим топором. И пока без нового трупа в графе “ошибка на входе”.
В кармане лежала маска. За спиной - клинки. Под перевязью - чужая аккуратная работа короткого шамана. В голове - просьба, почти смешная в своей простоте: не прирезать сразу.
Эдрик поднялся по ступенькам в свет, шум и запах чужой еды. Город принял его без фанфар - как принимает тех, кто ещё нужен завтра.
Контракт, объяснения и медведь с дурным характером остались на ту сторону двери, где начинаются бумаги.
На этой стороне пока хватало другого подвига: не упасть до того, как снимут сапоги.
А это, как любил говаривать один старый солдат, уже половина победы. Вторая половина - чтобы сапоги потом нашлись.
Глава 8
327 год Четвёртой эры.
Утро в «Золотой подкове» пахло кислой капустой, дешёвым мылом и чужими решениями, которые уже успели выветриться из коридора, но ещё держались в матрасах.
Снизу доносился стук мисок, чей-то хриплый кашель и голос хозяина, который объяснял постояльцу, что «завтрак включён» не означает «завтрак съедобен». За окном Беррегард уже шевелился: копыта, скрип телеги, ругань водовоза, тонкий крик глашатая - столица просыпалась так, будто всю ночь её били и к утру она решила отомстить шумом.
Эдрик проснулся не от петуха и не от совести - от плеча. Шов ныл ровно и терпимо. Под повязкой было влажно. Не катастрофа. Напоминание. Он лежал на спине, смотрел в балки потолка и пытался вспомнить, в какой момент вчерашняя дорога превратилась в сон без героизма - с пылью в зубах, чужим обозом и тупым желанием дойти, не объясняя миру, почему мир ему должен.
Сон был рваный. Ручей. Маска. Шаман на поляне. Смех про «детские сказки Смотрителей». Потом - городские ворота, чужие глаза, решение не идти к Вилку сразу. Правильное решение, как теперь казалось: сначала сон, потом люди. Люди всегда требуют крови или отчёта, а отчёт - та же кровь, только на бумаге.
Комната была та же: скрипучая половица у двери, стол с кружкой, в которой ночь допила остатки «вина для порядочных», плащ на гвозде, мешок у ноги кровати. Рунный топор Калиса стоял у стены рукоятью кверху, будто стеснялся собственного прошлого. Маска лежала на столе отдельно - лицом вниз. После шамана носить её в городе казалось уже не осторожностью, а театром для нищих зрителей.
Эдрик сел. Плечо отозвалось тонкой горячей ниткой. Он выругался тихо, без творчества - утром творчество дорогое - проверил пальцами край повязки и решил, что жить ещё можно, если не бегать, не драться и не разговаривать с идиотами. На третьем пункте судьба, как всегда, имела особое мнение.
Он как раз собирался проверить, не прогрызла ли повязка дыру в здравый смысл, когда дверь открылась.
Без стука.
Разумеется.
В комнату боком пропихнулся Вилк - тот самый низкий человек с государственным резервом на животе, в шапероне и с лицом человека, который всю жизнь путал чужой порог со своим стулом. Он даже не замедлился на входе: просто уселся на край кровати так, будто кровать давно ждала именно эту задницу и слегка провисла от предчувствия.
- Ну надо же, - пропыхтел Вилк, оглядывая Эдрика сверху вниз. - Живой. Целый. Даже глаза на месте. Я уж думал, придётся писать отчёт: «исполнитель утрачен, аванс считать благотворительностью».
Эдрик смотрел на него так, как смотрят на внезапно возникшую муху.
- Вилк. Ты дверь с жопой не путай. В дверь постучать можно безнаказанно. В жопу - нет. И голову, раз уж на то пошло, тоже лучше держать отдельно: смешивать эти два органа у тебя, видать, семейное. А то войдёшь как-нибудь в совет - и непонятно, чем думать, чем сидеть и чем королю кланяться.
- О, заговорил. Значит, правда живой, - Вилк хлопнул ладонью по собственному колену и захихикал. - А то я по коридору шёл и думал: не принесли ли тебя в мешке. Но нет - сидишь. Дышишь. Материшься. Прямо песня для казначейства.
- Стучать тебя так и не научили.
- Стучат те, кому есть чего стесняться, - отмахнулся Вилк. - Я ж не в спальню королевы лезу. Хотя… между нами, туда иногда проще попасть, чем в кабинет казначея без бумажки. Но ладно, не будем о высоком до обеда - а то с голоду умру от морали. Давай по делу. Контракт. Калис. И почему от тебя несёт лесом, кровью и… - он принюхался, скривился, - дешёвым героизмом. Ещё бы штаны надел для встречи с представителем власти. Или у Смотрителей теперь парадная форма - «почти голый и слегка убитый»?
- У меня парадная форма - «живой», - сухо сказал Эдрик. - Редкая. Дорогая. В твоём ведомстве на неё, небось, даже статьи нет.
Эдрик молча наклонился, достал из-за ткани у стены топор и положил его Вилку на колени - не церемонясь, как счёт. Лезвие тускло блеснуло утренним светом. На металлических рунах застыла тёмная плёнка чужой истории.
Вилк перестал улыбаться.
- Это…
- Его. Калиса. Был человек - стал проблема с шерстью. Человека больше нет. Проблемы с шерстью в лесу хватает на две баллады и один плохой охотничий сезон.
Вилк провёл пальцем по обуху, будто проверял, не кусается ли правда. Потом медленно поднял глаза.
- То есть… жив.
- Медведь жив, - поправил Эдрик. - Ростом в два меня. Характер - как у тёщи после раздела наследства. Разум Калиса… - он пожал здоровым плечом и тут же пожалел. - Разум Калиса ушёл туда, куда уходят все, кто слишком долго играет в зверей. Я его «избавил». Как в бумаге. Избавил город от друида. Друид теперь жрёт кору и злится на ветер. Претензии к формулировке неси писцу, не мне.
- Совет будет в восторге, - прошипел Вилк. - Особенно когда этот «восторг» задерет половину патруля и трёх лесничих. Ты хоть понимаешь, что теперь у городского совета новая головная боль? Не контрабанда. Не фирит. А обезумевший зверь, который сильнее любого нормального медведя и при этом достаточно умный, чтобы не лезть на рогатину в первый же день. Его нельзя просто «добить ради отчёта». Его теперь надо… решать. А «решать» в совете означает три недели споров, две взятки и один несчастный случай, о котором все сделают вид, что не заметили.
- Можете поставить табличку, - предложил Эдрик. - «Осторожно, бывший коллега. Кусается». Или объявить заповедник. Люди любят заповедники: можно не решать, а гордиться.
- Да чтоб тебя… - Вилк потёр лицо ладонью. - Ты издеваешься.
- Я раненый. Мне можно.
Эдрик молчал уже серьёзнее.
В голове, между шумом крови в плече и голосом Вилка, вдруг всплыло другое - старое, из первой пыльной дороги, из главы жизни, которую он уже почти сдал в архив. Железнобокий. Тварь у тракта. Панцирь как кованая обида. Люди шептались, будто она жрёт путников, но путников она не трогала. Обходила. Смотрела. Дышала тяжело, по-звериному, и всё же в этой тяжести было что-то… человеческое. Не доброе. Просто узнаваемое. Будто внутри железной шкуры кто-то когда-то умел считать до десяти и стыдиться.
«Может, и он, - подумал Эдрик. - Друид. Ум ушёл. Осталась привычка не трогать тех, кто не враг. Остаток человека в звериной оболочке. Калис - наоборот: человек сгорел быстрее, зверь остался злее. Разные стадии одной болезни. Разные могилы на одном кладбище».
Мысль была холодной и бесполезной прямо сейчас. Но она легла рядом с топором - ещё один факт без удобной полки. Эдрик почти сказал вслух - и не сказал. Вилку про друидов и остатки разума было рано. Вилк думал монетами. Монеты думают желудком власти.
- Полную цену не дам, - отрезал Вилк, уже пряча топор, будто железо могло дать показания. - Контракт подразумевал…
- Контракт подразумевал избавиться от Калиса, - перебил Эдрик. Голос стал плоским, как монета после долгого оборота. - Калиса нет. Есть медведь. Медведь - не Калис. Калис не сидит на фиритовых нитках, не кроит чужие сделки и не шепчет «хозяину» на ушко. Значит, от него избавились. Точка.
- Ты мне тут…
- Нет, теперь я тебе тут, - Эдрик наклонился ближе. В глазах не было ярости - была та усталая наглость людей, которые уже заплатили кровью и не намерены доплачивать вежливостью. - Слушай внимательно, Вилк, потому что повторять я это не стану. Весь оборот фирита, который Калис держал в кулаке - грязном, волосатом и, подозреваю, не только метафорически - теперь ничей. Ничей - это временно. А временно в Беррегарде значит: городской совет успеет сунуть туда руку по локоть, пока другие ещё делают вид, что брезгуют.
Он говорил ровно, почти скучно - так грязь звучит убедительнее.
- Фирит - это не «камешки для учёных» и не «реагенты для алхимиков в чистых перчатках». Это кровь в порошке. Это чужие зависимости. Чужие долги. Чужие постели, куда этот порошок кладут вместо ласки, вместо силы, вместо «я ещё могу». Кто-то жует его. Кто-то прячет под язык. Кто-то мажет туда, куда в приличном обществе пальцем не показывают - и потом удивляется, почему совесть отвалилась раньше штанов. Фирит держит за яйца купцов, писцов, и чиновников. Кто контролирует фирит, тот контролирует, кто завтра встанет на колени - и кто останется стоять, делая вид, будто так и надо.
Вилк покраснел - то ли от правды, то ли от того, что правда была сказана вслух.
- Ты говоришь, как…
- Как человек, которому пытаются недоплатить за то, что он уже сделал, - кивнул Эдрик. - Совет получит очищенный рынок. Без друида. Без его «процентов», которые он, небось, собирал не только монетой - ещё и услугами, страхом и тем, что люди стесняются поминать на исповеди. Теперь эта грязь стечёт в ваши желоба. В казну. В карманы тех, кто умеет называть воровство «регулированием», а отъём - «лицензией». Появятся новые «смотрители складов», новые печати, новые друзья друзей. Кто-то внезапно станет благороднее. Кто-то - богаче. Кто-то - немножко мёртвым, если сунет нос не в ту дыру. И ты мне сейчас сидишь на чужой кровати, мнёшь пузо и ноешь, что медведь жив. Медведь в лесу. Фирит - в городе. Угадай, что для совета вкуснее? Шерсть - или порошок, от которого весь Беррегард иногда стоит на ушах и на других местах тоже?
Тишина постояла между ними, как третий гость.
Вилк сглотнул. Потом вдруг усмехнулся - криво, по-придворному, будто признал нокаутирующий удар.
- Сволочь ты, Эдрик. Грязная, циничная сволочь. Это мне в тебе и нравится.
Он полез за пазуху. Достал мешочек. Кинул на кровать - мешочек упал тяжело, со звоном, от которого даже плечо на секунду забыло ныть.
- Полная цена, - буркнул Вилк. - И чтоб ты подавился. Я к главному казначею. Ему - отчёт. Он уж… как положено.
Эдрик приподнял бровь.
- «Как положено» - это ты сейчас про феодальную лестницу, где каждый следующий выше тебя считает ниже себя разговаривать с теми, кто ниже тебя?
- Не умничай, - Вилк уже встал, одергивая одежду. Пузо подтянулось с достоинством человека, который считает жир признаком стабильности государства. - С королём каждый шнырь не разговаривает. Это тебе не деревенский сход, где можно крикнуть через забор и получить ответ коровьим навозом. Тут иерархия. Святое.
Он загнул пальцы, как будто читал проповедь в кабаке.
- Сначала я - главному казначею. Не «какому-то», а главному: у того печать тяжелее, и задница ближе к теплу. Казначей, если не обосрётся от собственной важности и не решит, что медведь - это метафора инфляции, донесёт до нужного придворного Герцога. Но только к тому, которому это выгодно услышать: невыгодную правду в Беррегарде обычно роняют в лестничный пролёт. Герцог, если не занят охотой, женой или чужой женой, донесёт до уха, которое имеет право стоять рядом с короной. А корона сделает вид, что сама догадалась ещё на прошлой неделе. Так устроен мир: чем выше задница, тем длиннее цепочка чужих ртов, прежде чем до неё дойдёт слово. И да помогут мне боги не встретить по дороге никого, кто захочет «уточнить детали» ценой моей печени. Или - что хуже - ценой моего завтрака.
Он уже был у двери, когда обернулся.
- И ещё. То, что ты вернулся целым… - Вилк поморщился, будто комплимент физически царапал. - Не привыкай. В следующий раз маги могут оказаться голоднее.
- Стучи, - сказал Эдрик.
- Мечтай, - ответил Вилк и вышел так же, как вошёл: без стука, пятой точкой судьбы вперёд.
Шаги утолстели, растаяли на лестнице. Где-то внизу кто-то ругнулся - видимо, государственный резерв Вилка снова не разминулся с чужим локтем.
Эдрик остался один.
Тишина после Вилка была особенной - как после человека, который уносит с собой половину воздуха и весь лишний шум. Мешочек он не стал пересчитывать сразу. Пересчёт - это когда боишься обмана. Сейчас он больше боялся, что тело решит обмануть его раньше казны.
Он встал. Голова на секунду качнулась - кровь перераспределялась с той хамской медлительностью, какой славятся раны. Снял то, что ещё оставалось от ночной рубахи: ткань присохла к краю повязки и отошла неохотно, с тонкой красной ниткой. Остался в одних штанах. Босиком. Пол был прохладный, чуть шершавый. Хорошо. Холод отвлекал от жара в шве.
В мутном круге зеркала - дешёвого, с пятном в углу, будто кто-то до него уже насмотрелся на себя и оставил грязь - мелькнул он сам: бледный, с торчащими волосами, с повязкой, которая выглядела как плохая расписка. «Жених, - подумал Эдрик криво. - Только для очень отчаянной невесты. Или для очень любопытной смерти».
Он ходил.
Не «разминался красиво», как в учебнике для тех, кто лечится под присмотром. Просто ходил из угла в угол, поднимал и опускал больную руку, пока мир не начинал слегка плыть, и тогда останавливался, дышал, ждал. Считал до восьми. До двенадцати. До того числа, после которого уже не геройство, а упрямство.
Шов кровоточил совсем немного - не ручьём, а упрямой точкой, которая ставила себя после каждого слишком резкого движения. На коже вокруг - желтизна синяка, карта вчерашнего леса. Грудь голая, в шрамах, не для портретов. Старый шрам под рёбрами - ещё из другой истории - белел спокойнее нового. Новое всегда орёт. Старое умеет ждать.
- Ну хоть монеты не сожрал медведь, - буркнул он себе. - Уже прогресс. Можно праздновать. Кружкой. Потом. Или бабой. Потом. Оба варианта требуют, чтобы руки слушались, а у меня пока одна работает, вторая - на больничном без жалования.
Он остановился у окна, глянул в щель ставен. Улица не несла откровений: тот же камень, те же спины, та же жизнь, которой нет дела до Калиса, до фирита и до того, что у одного Смотрителя под повязкой свербит история. Эдрик поймал себя на странном: после леса город казался слишком громким и слишком мелким одновременно. В лесу смерть хотя бы честная. В городе она часто ходит в шапероне и садится на кровать без стука.
Он как раз тянулся здоровой рукой к кружке - пустой, но привычной - когда дверь снова открылась.
Снова.
Без.
Стука.
Эдрик замер в пол-оборота, босой, полуголый, с кружкой в руке и лицом человека, который уже готов был поверить, что «Золотая подкова» - не гостиница, а общественный проходной двор с кроватями для декорации.
На пороге стояла Саэра.
Та самая - с рынка, с перцем, с глазами, в которых светло-ореховая пыль на солнце казалась корицей. Без фартука. В простом платье городского кроя, слишком аккуратном для случайного визита. Тёмные волосы собраны, но не строго - одна прядь всё равно делала то, что хотела. Она вошла, закрыла дверь за собой спиной и облокотилась так, чтобы её нельзя было открыть снаружи без её желания. Плечи ровные. Дыхание спокойное. Взгляд - сразу на него, на шов, на голую грудь, на босые ноги - и ни капли извинения за вторжение.
Эдрик моргнул.
Потом тихо, почти благоговейно выругался.
- Чудесно. Совсем чудесно. Это не комната. Это двор проходной. Сюда, видимо, можно входить по праву рождения, по праву пуза и по праву… - он обвёл её свободной рукой, - всего этого. Стучать в Беррегарде отменили указом? Или ручки на дверях теперь чисто для красоты, как совесть у сборщиков? Ещё немного - и я начну брать плату за зрелище. «Полуголый парень без рубахи, утренний сеанс». Очередь из Вилков и торговок.
Саэра не улыбнулась сразу. Сначала она просто смотрела - оценивала урон, как хороший торговец оценивает товар после дороги. Взгляд цепкий, без истерики. Плечо. Повязка. То, как он держит кружку - чуть слишком бережно для человека, который «в полном порядке».
- Смотритель Эдрик, - сказала она ровно. - Ты выглядишь лучше, чем должен. И хуже, чем притворяешься.
Слово упало между ними тяжелее мешочка с монетами.
Эдрик медленно поставил кружку. Пальцы на секунду сжались в кулак - и разжались. Привычка не бить гонца ещё жила, хотя гонец сегодня был слишком хорош собой для гонца.
- Повтори.
- Смотритель, - без давления, но и без страха. - Или тебе нравится, когда тебя называют иначе? «Подрядчик». «Человек Вилка». «Тот странный с перцем». Выбирай маску. Ты в них знаешь толк.
Он сделал шаг ближе - не угрожая, просто чтобы мир стал уже и правду было труднее прятать за дистанцией. Пол холодил пятки. Это отрезвляло лучше вина.
- Откуда.
- Откуда наглость или откуда сведения? - Саэра слегка наклонила голову. Сарказм у неё был тихий, дорогой, без рыночного крика. - Наглость - с рождения, спасибо, что заметил. Мать говорила: девочке на рынке без языка остаётся только грудь, а грудью цены не сбивают надолго. Сведения… Вилк знает. Рит знает. Значит, это уже не тайна. Это сведения. А конспиратор из тебя, если честно, очень хреновый. Ты оставляешь за собой след из вопросов, чужих кивков и людей, которые слишком вовремя оказываются «просто рядом». Маску в лесу носишь, а в городе ходишь так, будто мир обязан быть слепым из вежливости. Ещё и топор друида в комнате держишь, как сувенир с ярмарки. Мило. Домашний уют убийцы.
Эдрик коротко усмехнулся - без радости.
- Рит. Конечно. Рит всё видит, всё слышит и, подозреваю, всё продаёт по цене, которую сам считает честной.
- Рит не продаёт своих, - спокойно сказала Саэра. - Не всегда. И не всё. Он сказал, где тебя искать. И когда ты вернулся. Добавил, между прочим, что ты «врёшься в комнату, как барсук в нору, и лучше не стучать, если жизнь дорога». Я стучать и не стала. Решила проверить теорию.
- Вижу. За моралью, видимо. И за тем, чтобы застать меня без рубахи. Стратегично. В следующий раз предупреждай - надену хотя бы носки. Для приличия. Или не надену. Зависит от переговоров.
Её взгляд на секунду скользнул ниже - не стыдливо, не жадно, просто человечески - и вернулся к глазам. Уголок губ дрогнул.
- Если бы я хотела тебя смутить, Эдрик, я бы пришла раньше. Или позже. Сейчас ты и так выглядишь, будто тебя собрали из остатков хорошей идеи и плохого сырья. Сядь. Плечо у тебя орёт громче, чем рот.
- Я стою.
- Стой. Мне всё равно. Но если упадёшь, я не буду делать вид, что не предупреждала.
Она не отошла от двери. Спина - надёжный засов. Эдрик это отметил автоматически: не плен, а контроль выхода. Умница. Опасная. Или просто привыкшая разговаривать с людьми, которые бегают.
- Говори, - сказал он. - Раз уж вошла как налоговая в пост.
Саэра кивнула - будто приняла правила стола.
- Я из Круга Либра. Назвать нас орденом язык не поворачивается: ордена любят знамёна, уставы и могилы ровными рядами. Мы - люди, которым не всё равно, когда мир начинает крениться. Маги. Не маги. Торговцы. Писцы. Иногда - те, кого в лицо не стыдно показать. Иногда - те, кого лучше не показывать вовсе. Рит - наш. Не самый ласковый, но свой. Через него я и нашла тебя. Через Торвила - подтвердила, что ты не полный зверь. Хотя насчёт «полного» я ещё подумаю: голый по пояс мужчина с топором у стены оставляет простор для толкований.
- Шаман в лесу, - медленно сказал Эдрик. - Торвил. Тоже ваш?
- Тоже. Он заплутал. Говорит, духи его водили кругами - то ли проверяли, то ли сами напились росы. Ты, хвастался он, не зарезал посланника сразу. Уже прогресс. Для Смотрителя - так вообще почти святость. Мы уже хотели поставить свечку. Дешёвую.
- Я в хорошем настроении был. Кровь уходила, юмор оставался. И у него вид был не «убей меня», а «перевяжи и выслушай бред». Бред оказался полезнее некоторых приказов.
Саэра чуть смягчилась - не душой, голосом.
- Ты не почувствовал во мне магии на рынке. И сейчас, наверное, тоже не чуешь. Потому что я не тяну нити и не жгу воздух. Я… проводник. Умею перенаправлять энергию из артефактов наружу. Беру то, что уже запечатано, и даю этому дорогу - в удар, в щит, в чужую глупость, если надо. Сама по себе я для твоего чутья - пустая. Как жёлоб: пока по нему ничего не гонят, он просто есть. Можно на него сесть. Можно его стукнуть. Можно, прости за прямоту, использовать и для менее парадных нужд - от этого он магией не станет. Поэтому ты и решил, что перед тобой обычная девчонка с перцем.
- Обычные девчонки с перцем не блокируют двери лопатками и не называют меня Смотрителем до завтрака.
- Обычные, может, и нет, - согласилась она. - Я не обещала быть обычной. Я обещала быть полезной. Иногда это совпадает. Иногда - совпадает с тем, что мужчины смотрят на грудь и пропускают половину фразы. Ты пока смотришь в глаза. Зачёт. Или у тебя от кровопотери просто сил нет опуститься ниже.
- У меня от кровопотери сил хватает на грубость, - буркнул Эдрик. - На остальное - по усмотрению.
Эдрик молча взял со стула чистую тряпицу, смочил из кувшина, прижал к краю шва. Боль вспыхнула и стала терпимой. Капля воды сползла по груди - холодная, наглая. Он слушал. Слушал внимательно - так, как слушают люди, у которых за спиной уже один раз сгорел целый орден и которые теперь взвешивают каждое новое «мы».
- Артефакты, - продолжила Саэра. Голос стал чуть суше - как когда на рынке объясняют, почему цена не шутка. - Раз уж ты Смотритель и любишь книжки, которые описывают треть мира, как будто это весь ужин. Когда сила мага превосходит его внутреннюю оболочку - представь колбу - вода поднимается, давит, ищет щели. Можно сбросить давление. Можно лопнуть. А можно часть этой силы запечатать в предмете. Предмет становится артефактом: кусок чужой воли, чужого жара, чужого «я могу» в удобной форме. Клинок, кольцо, гвоздь, иногда - совсем глупая вещь, вроде ложки. Сила не гордится посудой.
Она чуть сдвинула плечо, не отходя от двери.
- Иногда… - подбирая слово без лакировки, - иногда силу высасывают всю. Досуха. Не «поделились». А выжали. Маг умирает - пустой, серый, как мешок после рынка. То, что остаётся в вещи, называют реликвией. Реликвия - это не «очень сильный артефакт». Это могила, которую носят в руках. Могила с характером. И могилы, Эдрик, любят выбирать, кого им ещё забрать. Они не верны. Они голодны. Разницу между артефактом и реликвией люди обычно понимают слишком поздно - когда уже нечем поставить подпись на завещании.
Он смотрел на неё.
Сначала - как на угрозу: расстояние, руки, дыхание, где клинок, где обман. Правая её ладонь пуста. Левая - тоже. Под платьем может быть что угодно, но стоит она слишком спокойно для человека с ножом наготове. Спокойствие бывает хуже клинка.
Потом взгляд, против воли, начал делать другую работу. Замечал не только опасность. То, как свет из окна ложится на ключицу и скользит ниже - к ямке на шее, где пульс бьётся ровно, без страха. Как при разговоре чуть напрягается шея. Как нижняя губа у неё чуть темнее верхней - глупая деталь, которую мозг зачем-то сохранил, будто от неё зависел исход боя. Как она говорит о смерти ровно - без сладости и без театра - и от этой ровности внутри у него, там, где обычно торчит колючий холод, вдруг шевельнулось что-то неосторожное.
Не вспышка. Не «хочу». Не солдатская жажда после боя, которая берёт первое, что не отпрыгнуло.
Скорее - тепло под старой золой. Будто тело, занятое болью и расчётом, на секунду забыло инструкцию и отметило: она здесь. Живая. Пахнет перцем и здравым смыслом. Слишком близко к правде. И от этой близости не хочется сразу бить или бежать. Хочется… слушать ещё. Глупость, конечно. Глупости после раны растут как грибы.
Он отвёл глаза к повязке. Слишком поздно: мысль уже села, тихая, как кошка на подоконник, и убиралась только когда хотела сама.
- Красивая лекция, - сказал он хрипло. - Зачем она мне?
- Потому что Хозяин, - ответила Саэра. И в комнате будто стало меньше воздуха. - Тот, о котором шептали Ларс и Калис. Мы знаем, кто он… нет. Плохо сказала. Мы знаем, чем он является. Имени нет. Лица нет. Для нас он - дыра, которая подписывает приказы чужими руками. Чернокнижник. Не «злой дядя из баллады», а человек - или то, что от человека осталось, - который давно решил, что мир удобнее держать за горло, чем за руку. На него работает сеть магов. Не всегда видимых. Не всегда глупых. Кто-то из них улыбается на рынке. Кто-то сидит в совете. Кто-то, возможно, пьёт с Вилком по праздникам и давится от смеха. Их ещё предстоит вытащить на свет. У Хозяина есть реликвия. Мощная. Она уже склонила чашу. Мир кренится - не сразу, не с громом, а так, как кренится стол, под который кто-то тихо подложил клин. Кругу Либра нужно… выровнять. А для этого нужен ты.
Эдрик коротко рассмеялся
- Я. Лучший из худших. Единственный Смотритель, который сейчас под рукой. Лестно. Прямо хочется расплакаться в мешочек с монетами. Или в твою юбку - как пойдёт.
- Ты не лучший, - честно сказала Саэра. Даже не уколола - просто положила факт на стол. - Ты доступный. И живой. Иногда этого хватает, чтобы начать войну, которую все боятся назвать войной. Лучшие дохнут первыми. Живые потом долго делают вид, что так и было задумано.
- Зачем мне это? - он развернулся к ней полностью, босой, в одних штанах, с кровью на свежей тряпице. Выглядел не героически - по-человечески зло. - У Круга Либра не хватит денег заплатить за такую работу. А у меня не хватит жизни её «потратить красиво». Я не спасаю миры. Я закрываю контракты. Иногда - людей. Реже - себе рот. Мир, который кренится, пусть кренится дальше: он и без меня умел падать на беднейших и орать, что так справедливее.
Саэра смотрела на него долго. Без жалости. С тем вниманием, от которого хочется либо ударить, либо отступить в тень. В этом взгляде не было «бедный мальчик». Было - «я вижу щель в броне и не стесняюсь в неё вонзить кинжал».
- Денег нет, - согласилась она. - Зато есть дыра.
- Что?
- Вот эта, - она чуть кивнула на него - не на шов, глубже. - Боль от утраты друзей. От ордена Смотрителей. Ты носишь её как достоинство. Спину держишь. Шутишь грязно. Берёшь работу. Иногда, небось, берёшь в постель первую, кто не спросит лишнего, - и всё равно просыпаешься с тем же холодом под рёбрами. Делаешь вид, что пустота - это стиль. Что ты такой вот цельный, сам по себе, без привязей. Но это не достоинство, Эдрик. Это дыра. Она жрёт тебя изнутри. Медленно. Аккуратно. Без спешки. И однажды, если дать ей время, сожрёт до конца - останется только человек, который умеет убивать и не умеет объяснить, зачем он ещё дышит. Я таких видела. Они плохо кончают. Или ещё хуже - хорошо для тех, кто их покупает.
Он хотел огрызнуться. Не вышло сразу. Слова попали туда, куда не должны попадать чужие слова - под рёбра, где обычно жили только его собственные ночные счета. Там, где имена друзей ещё не стёрлись до конца и иногда всплывали в самых идиотских моментах: над миской похлёбки, в запахе мокрого плаща, в чужом смехе на улице.
- Ты меня не знаешь.
- Я вижу достаточно, - тихо сказала Саэра. - Хозяин причастен к гибели твоего ордена. Как именно - мы не доскажем тебе в виде сказки на ночь. Не из жалости. Из расчёта: недосказанное острее толкает, чем готовая карта. Это ты выяснишь сам, если хватит злости и ума. Зато если разберёшься с ним… у тебя появится не «спасение мира» - мир, между нами, сам себя не всегда заслуживает. У тебя появится нитка. К друзьям. К тому, почему их нет. И, возможно, шанс сделать с этим что-то более взрослое, чем пить в одиночку и притворяться, что тебе всё равно. Месть - грязное слово. Правда - ещё грязнее. Но оба иногда греют лучше вина.
Эдрик молчал.
За окном улица уже набрала дневной гвалт: копыта, крики, чей-то смех, чей-то мат - Беррегард жил, как живёт столица, которой нет дела до чужих дыр. В комнате пахло водой, железом крови и - едва - специями, въевшимися в одежду Саэры навсегда. Перец. Корица. Рынок. Жизнь, которая продолжается рядом с могилами.
- Если я откажусь? - спросил он.
- Уйдёшь, - пожала она плечом. - Будешь брать контракты. Шутить. Гнить красиво. Мы поищем другого. Другого, скорее всего, не будет. Но это уже наша проблема. Не твоя. Свобода, Смотритель. Даже дыра её не отменяет.
Он хмыкнул.
- Ты плохо уговариваешь.
- Я не уговариваю, - Саэра наконец отошла от двери на полшага. Не открывая путь - просто меняя место. Стало чуть просторнее и оттого опаснее: пространство между ними теперь можно было заполнить чем угодно - ударом, поцелуем, глупостью. - Я предлагаю. А ещё… - её взгляд снова скользнул по его груди, медленнее, и в этом уже было не только «осмотр раны». Чуть тепла. Чуть наглости. Чуть той рыночной честности, которой стыдятся в храмах. - …я смотрю на тебя и думаю, что человеку с такой дырой внутри стоит хотя бы иногда подпускать кого-то ближе, чем клинок. Не обязательно до постели с первого раза - хотя, признаю, вид у тебя сейчас располагает к ошибкам. Не обязательно меня. Но, если честно, я не против быть в списке кандидатов. У меня руки тёплые. И перец я насыпаю честно. И двери, как видишь, закрываю на совесть. А ещё я не спрашиваю утром, «почему ты такой молчаливый», - я и так вижу, почему.
Эдрик почувствовал, как уголок рта предательски дёргается вверх. Плечо ныло. Под золой тепло стало наглеть.
- Это был флирт или вербовка?
- А почему или? - Саэра улыбнулась уже открыто - коротко, остро, по-рыночному умно. - В Беррегарде всё совмещают. Власть с постелью. Молитву с ножом. Казну с грязью. Я совместила предупреждение с комплиментом. Ты полуголый, я заперла дверь, мир кренится - если в такой момент не пошутить по-людски, можно окончательно стать реликвией раньше времени. К тому же… - она кивнула на его штаны, без стыда, - …если Смотрители и правда дают обет «только дело и никакой радости», ваш орден погиб не от врагов. Он умер от скуки. И от стояка, который некуда было деть кроме как в праведность.
- Ты сейчас оскорбила мёртвых, - сказал Эдрик, но голос предательски сел не на злости.
- Я оскорбила идею, что мёртвым нужен твой целибат, - парировала она. - Мёртвым нужна правда. Живым - иногда ещё и чужие руки на спине. Выбирай очерёдность сам.
Она протянула руку - не для рукопожатия. Ладонь вверх, спокойно. На пальцах - лёгкий след специй, который, наверное, не смывался никогда до конца. Эдрик смотрел на эту ладонь дольше, чем следовало. В голове мелькнуло совсем дурное и простое: какая она на ощупь. Тёплая или сухая. Жёсткая от весов или мягкая там, где не ждёт. Он оборвал мысль так, как обрывают фитиль - пальцами, быстро, до пожара.
- Круг Либра не требует клятвы кровью сегодня, - сказала Саэра. - Подумай. Плечо залечи. Деньги Вилка спрячь глубже, чем совесть. Глубже, чем ты прячешь всё остальное, - она глянула чуть вниз и снова вверх, уже с искрой. - А когда решишь, что дыра жрёт громче, чем ты готов терпеть… ты знаешь, где меня искать. Там же, где перец. На том же прилавке. С теми же двумя громилами с мечами за спиной, которые думают, что охраняют специи, а охраняют, в лучшем случае, мой зад от карманников. Или - если повезёт тебе и не повезёт моей репутации - снова за этой дверью. В следующий раз, может, даже стукну. Но не обещаю. Стуки - для нервных. Мы с тобой, похоже, оба уже нет.
Эдрик смотрел на её ладонь. Потом на глаза. Тепло под золой шевельнулось снова - осторожно, будто само боялось собственного веса. Он не взял руку. Но и не отвернулся. Между «взять» и «отвернуть» есть узкая тропа - на ней сейчас и стоял.
- В следующий раз стукни, - сказал он. - Или я начну брать плату за вход. Как за проходной двор. С каждого. С пуза - вдвойне. С корицы… - он чуть заметно кивнул ей, - …будем торговаться.
- Торговаться я умею, - мягко сказала Саэра.
- Знаю. Поэтому и опасаюсь.
Она тихо рассмеялась - низко, коротко, так, что в груди у него что-то неуместно отозвалось. Открыла дверь уже нормально, ручкой, и глянула через плечо. Прядь снова выбилась. Свет из коридора обрисовал щёку.
- За пузо Вилка я отдельно доплачу. Спокойного утра, Смотритель. И… постарайся не умереть до вечера. Мне будет обидно тратить на тебя такой хороший перец зря. И такой хороший… взгляд. Ты когда слушаешь, иногда забываешь быть каменным. Это тебе идёт сильнее, чем маска.
Она ушла. Шаги лёгкие. Коридор сглотнул их без остатка. Где-то дальше хлопнула другая дверь - чужая жизнь, чужие дела. «Золотая подкова» снова стала просто гостиницей, а не проходным двором для всех, кому мало стука.
Эдрик стоял босиком посреди комнаты, в одних штанах, с кровяной тряпицей в пальцах и мешочком монет на кровати. Плечо ныло. Дыра внутри - тоже, но чуть иначе: будто в неё впервые за долгое время попал не только холод, а сквозняк с запахом специй.
Он сел на край кровати, там, где ещё держалось тепло от чужого визита - сначала Вилка, тяжёлое и потное, потом совсем другое, лёгкое и колкое - и медленно, очень медленно усмехнулся самому себе.
- Двор проходной, - пробормотал он. - Контракт закрыт. Медведь жив. Совет богат. Король в цепочке ртов. Фирит потечёт в новые жадные дыры. А я… - он взглянул на дверь, - …я, кажется, снова в работе. Только теперь без бумаги. Без аванса. С дырой, которую мне ткнули пальцем. И с девчонкой, которая запирает выход лопаткой и говорит про постель так, будто обсуждает цену на тмин.
Он пересчитал монеты уже без злости - привычкой. Полная цена. Вилк, гад, сдержал слово, когда его прижали к грязи и выгоде одновременно. Эдрик спрятал мешочек глубже в сумку, глубже тряпок, глубже, чем совесть - Саэра была права в мелочах, а мелочи иногда кусаются сильнее громких слов.
Потом откинулся на спину. Потолочные балки молчали. За окном Беррегард орал, торговал, лгал и жил. Плечо саднило ровнее. Можно было спать. Можно было думать. Он сделал третье, самое глупое: представил на секунду, как она снова стоит у двери, и на этот раз он всё-таки берёт её ладонь - просто чтобы проверить, тёплая ли.
Глупость сгорела быстро. Но пепел остался тёплым.
Эдрик закрыл глаза.
В темноте под веками ещё стояла Саэра у двери - ровная, колкая, живая - и впервые за долгое время мысль о завтрашнем дне не была только про кровь и расчёт.
Только про кровь, расчёт… и чужой смех на пороге.
Этого, решил он, уже достаточно, чтобы утро считалось опасным.
И достаточно, чтобы не прогнать его сразу.
Где-то внизу снова закричал хозяин про завтрак. Эдрик, не открывая глаз, показал потолку средний палец - от имени всех раненых, всех недоплаченных и всех, кому утром входят без стука.
Потом всё-таки поспал.
Настороже.
Но - с уголком рта, который так и не выровнялся до конца.
Глава 9
327 год Четвёртой эры.
Вилк вышел из «Золотой подковы» так, будто гостиница лично оскорбила его достоинство, а лестница - ещё и его вес.
Утро уже расползлось по Беррегарду широкими пятнами: где-то блестела лужа, где-то пар над пекарней, где-то на углу глашатай сообщал новости, которых хватило бы на три войны и одну свадьбу. Копыта стучали по камню привычной скороговоркой. Где-то ругались извозчики. Где-то смеялась женщина - слишком звонко для приличия и слишком коротко для счастья.
Вилк поправил шаперон, подтянул пояс под пузом и зашагал к замку той особой походкой человека, который несёт не письмо, а неприятность, завёрнутую в отчёт. Неприятности в столице ценили: на них строили карьеры, браки и иногда - очень тихие похороны.
- Живой, значит, - бормотал он себе под нос, обходя лужу с достоинством. - Целый. Ещё и язык на месте. Ну надо же. Я уж думал, лес хоть немного научит его скромности. Лес, как всегда, оказался плохим педагогом.
В голове крутилось свежее: топор Калиса, медведь, полная цена, чужая наглость в одних штанах. Эдрик умел говорить так, будто правда - это монета, которую он уже укусил зубом и теперь швыряет на стол. С такими людьми казне жить трудно. Без таких - ещё труднее.
Замок Фариона I поднимался над городом не для красоты - хотя красоты хватало тем, кто любит камень, способный давить просто фактом своего веса. Стены помнили Нордрика. Дворы помнили шепоты после его костра. Окна смотрели на Беррегард так, как смотрит кредитор на должника: без злобы, с интересом к срокам.
Вилка у ворот знали.
Не любили - это отдельная статья. Но знали. А в Беррегарде «знали» иногда дороже, чем «уважали»: уважение требовало свидетелей, знание работало и без них.
- К главному казначею, - бросил он страже, не снижая шага. - По делу. Не по обеду.
Стража могла бы съязвить. Не стала. Утро ещё не набрало храбрости.
Внутренний двор уже жил своей утренней службой: кто-то нёс связку ключей, будто ключи могли оправдать всю жизнь; кто-то вёл под уздцы лошадь с вычищенной сбруей; кто-то спорил шёпотом у колонны - в замке даже ссоры предпочитали архитектурный антураж. Вилк шёл знакомым коридором, где камень был вытерт тысячами нужных и ненужных ног. На поворотах пахло холодной водой и чуть-чуть - печёным хлебом из нижней кухни. Дворец умел одновременно голодать политикой и кормить тех, кто ещё не вышел из милости.
У двери казначея он остановился, поправил шаперон, собрал лицо в выражение «я принёс пользу, не катастрофу» - и только потом постучал. Стучать казначею Вилк умел. Остальным - по настроению.
- Войди, - донеслось изнутри. Не «входи», не «да». «Войди» - как в книгу учёта.
Комната главного казначея Северина Олвика была небольшой - и оттого особенно опасной.
В больших залах власть растворяется в эхе. В малой комнате она садится напротив и дышит тебе в лицо дорогими благовониями.
Ковёр - толстый, восточной работы, с узором, в котором тонули шаги и чужие намерения. Стены обшиты тёмным деревом до высоты плеча, выше - гобелены: охота, корабли, урожай, всё как любят люди, которые урожай видят преимущественно в цифрах. На полках за стеклом - не книги для души, а фолианты для горла казны: реестры, печати, перечни долгов, аккуратно переплетённые так, будто долг становится благороднее, если его красиво перевязать.
Окно узкое, в свинцовом переплёте. Свет падал косо, золотил край дубового стола, тяжёлого, как чужая совесть. На столе - чернильница серебра, перо с идеально срезанным кончиком, печать на шнуре, два подсвечника, в которых воск даже таял как-то чище, чем в городе. В углу - низкий шкаф с замками. Замков было больше, чем требовала мебель. Вилк это понимал: в казне замки ставят не на дерево, а на чужие руки.
Пахло воском, сухим сандалом и металлом - тонко, почти незаметно, будто где-то рядом лежали монеты и вежливо напоминали о себе. На подоконнике стояла маленькая бронзовая статуэтка весов - не украшение, а характер хозяина, отлитый в металл. Чаши были пусты. Вилк всегда думал, что пустые чаши в кабинете казначея - самый честный символ государства: место под груз всегда готово.
Северин Олвик сидел прямо, будто позвоночник ему выдали вместе с должностью и запретили сгибать без акта. Человек лет пятидесяти, лицо сухое, борода коротко подстрижена, глаза светлые и без лишней теплоты. На пальцах - два кольца. Не для красоты: для печати и для того, чтобы мир видел, что красота тут тоже учтена в смете.
- Вилк, - сказал он. Голос ровный, канцелярский, из тех, что одинаково произносят «доброе утро» и «казнить на рассвете». - Надеюсь, ты пришёл не за добавкой к завтраку из дворцовой кухни.
- Пришёл с отчётом, господин казначей, - Вилк слегка поклонился - ровно настолько, чтобы не оторвать пузо от собственного достоинства. - Контракт управляющего города. Друид Калис.
Северин чуть приподнял бровь. Перо в пальцах замерло.
- Избавились.
- Избавились, - кивнул Вилк. - С нюансом.
В маленькой комнате слово «нюанс» прозвучало так, будто кто-то поставил на ковёр ведро с холодной водой.
- Говори.
- Друида больше нет. Человека - нет. Есть… медведь. Большой. Злой. Достаточно злой, чтобы у городского совета теперь болела не только голова, но и смета на лесничих.
Северин закрыл глаза на мгновение. Не драматично - расчётно. Будто прокрутил в уме три столбца: «было», «стало», «сколько это будет стоить».
- Разумеется, - тихо сказал он. - Разумеется, у нас теперь медведь. В этом городе даже победа умеет приходить с шерстью и аппетитом.
Он отложил перо, сложил пальцы домиком.
- Значит, так. Сегодня-завтра ко мне придут. Вежливо. С лицами патриотов. И попросят выделить деньги: наёмники, охотники, «люди, которые умеют», рогатины, приманка, компенсация вдовам на всякий случай. Кто-то обязательно скажет «для спокойствия горожан». Кто-то - «для престижа короны». Кто-то намекнёт, что медведь, оставленный без статьи расходов, может стать метафорой в чужой проповеди. Медведь не входил в наши планы. В наши планы входил порядок без лишней строки в книге. Но что есть - то есть. Казна умеет платить за чужие чудеса. Особенно когда чудеса уже произошли без её разрешения.
Он чуть наклонил голову, глядя на Вилка поверх невидимых цифр.
- Управляющий города будет доволен на треть. На треть - раздражён. На треть - уже готовит речь о том, что «он предупреждал». Это нормальная дробь для Беррегарда.
Вилк облегчённо хмыкнул - и тут же одёрнул себя. Облегчение при казначее - это почти растрата.
- Исполнитель жив. Полная цена… выплачена. Он был убедителен.
- Он всегда убедителен, когда речь о деньгах, которых у него ещё нет, - заметил Северин. - Или уже нет. Я знаю этот сорт людей: они возвращаются с раной и счётной книгой вместо сердца. Ладно. Медведь… Медведя внесём. Правду - частично. Частично - это тот сорт правды, который двор переваривает без рвоты. Расскажи то, что нельзя писать пером. Перо у нас нервное: оно иногда свидетельствует против хозяина.
Он уже тянулся к чистому листу, когда дверь открылась.
Без стука.
В Беррегарде это становилось стилем.
На пороге стоял человек, от которого комната внезапно показалась ещё меньше.
Верховный маг Эвиры, магистр Сайрик Холм, был высок так, будто его собирали из остатков копий: длинный, сухой, с узкими плечами и шеей, на которой кадык ходил, как поплавок чужой мысли. Тёмно-фиолетовое одеяние падало складками до пола, без лишней вышивки - роскошь мага была в том, чтобы роскошь не нуждалась в пояснениях. На худом пальце правой руки сияло золотое кольцо: широкий обод, знак Ордена верховных магов. Металл казался тёплым даже издали. Или это нервы Вилка уже начинали топить воздух.
Глаза у Сайрика были светло-серые, почти водяные. Смотрел он так, будто видел не лица, а фундаменты под ними - и уже прикидывал, какие подвести. Волосы пепельные, гладко убранные назад; на виске - тонкая линия старого шрама, похожая скорее на трещину в фарфоре, чем на боевую отметину. Магия земли, думал Вилк, видимо, тоже оставляет следы - только аккуратные.
- Северин, - сказал маг наклоном головы. Голос низкий, сухой, без спешки. - Вилк. Какая редкая удача. День ещё не начался, а запах отчётов уже здесь.
Вилк улыбнулся широко и почти искренне - как человек, который улыбкой проверяет, не отвалится ли голова.
- Магистр Холм. Рад, что мой запах узнаваем. Я как раз по делу. Контракт закрыт. Пришёл отчитаться.
- Отчитаться, - повторил Сайрик и вошёл. Шаги почти не слышались: ковёр любил таких гостей, а камень под ковром, возможно, любил ещё сильнее. - У тебя в голове, Вилк, одни отчёты и деньги. Как же это низко. Ничего высокого. Ничего великого. Ни одной мысли, которая поднялась бы выше чужого кармана и собственной… - взгляд скользнул по фигуре Вилка с академической точностью, - стабильности. Ты ходишь по дворцу, как ходят по рынку: трогаешь, прицениваешься, ищешь, где недовесили смысл.
Северин не вмешался. Казначеи любят чужие дуэли: чернила при них, кровь - нет. Он лишь чуть отодвинул печать, будто освобождая место для чужого тщеславия.
Вилк развёл руками.
- Высокие мысли - прекрасная вещь, магистр. Особенно для тех, кто не любит считать. Без таких, как я, вы бы все сидели у стены с чашкой и собирали гроши на новые высокие идеи. А мимо бы шли и - кто вежливо, кто с улыбкой, кто просто торопясь - желали бы вам скорейшего просветления где-нибудь подальше от проезжей дороги. Величие без монеты быстро начинает пахнуть холодным очагом и чужим терпением. А чужое терпение, сами знаете, продукт скоропортящийся.
- Ты путаешь цену и ценность, - сказал Сайрик.
- Я их не путаю, - учтиво ответил Вилк. - Я их разношу по разным сумкам. Так меньше шансов, что одна сожрёт другую по дороге.
Сайрик остановился у края стола. Длинные пальцы коснулись столешницы - легко, почти ласково. Дерево под пальцем, показалось Вилку, на миг стало тяжелее. Не скрипнуло - именно стало тяжелее, будто вспомнило, что когда-то было лесом и умело держать бурю.
- Мне многое известно о твоих делах, - сказал маг мягко. - О людях, которых ты кормишь работой. О лесе. О том, как ты путаешь пользу двора с пользой собственного кармана. О том, кого ты посылаешь туда, где канцелярия заканчивается, а отчёт ещё требуется. Ты думаешь, ты тень. Ты - скрип. Скрип слышно дальше, чем кажется.
Вилк почувствовал, как под шапероном становится теплее. Но отступать было рано: отступают те, у кого в запасе есть другой характер.
- А я и не скрываю своих действий, - сказал он почти весело. - В отличие от вас, магистр, и ваших… детских интриг при дворце. Вы их прячете. Старательно. С таким лицом, будто мир слеп от рождения и вдобавок дал подписку о неразглашении. А мир, между нами, зрячий. И сплетничает быстрее канцелярии. У сплетни нет печати, зато есть ноги. Все всё видят. Все всё понимают. Поэтому вы сейчас здесь, а не на совете короля - который, кстати, идёт. Вам не доверяют. Держат рядом, потому что вы умеете камешки друг на друга составлять. Вот такая забава. Красивая. Полезная в саду. На войне - как ваза на краю стола: стоит гордо, пока её не задели локтем истории.
Секунда тишины вышла плотной.
В этой секунде Вилк успел пожалеть за каждое произнесенное слово отдельно и все сразу хором. Он вдруг очень отчётливо услышал собственное дыхание и чужой воск в подсвечниках. Показалось даже - совсем чуть-чуть - что в стене за гобеленом шевельнулся раствор между кирпичами.
Пот выступил под воротником мелкой, предательской росой. Лицо, он чувствовал, слегка бледнело - та самая бледность людей, которые поняли: фраза получилась удачной и, возможно, последней. Магам такое говорить опасно для жизни. Кирпичи из стен, говорят, иногда вылетают сами - без злости, по закону тяжести и дурного характера кладки. А где гарантия, что не приземлятся именно на голову человека в шапероне? Стены в замке старые. Старые стены любят дисциплину. И не любят толстых критиков ордена.
Сайрик смотрел на него долго. Серые глаза не вспыхнули - наоборот, стали спокойнее, и от этого спокойствия Вилку захотелось стоять ближе к двери и дальше от вертикальных поверхностей.
Потом уголок тонкого рта дрогнул - не улыбка, скорее пометка на полях.
- Камешки, - повторил он. - Забавно. Земля слышит лучше, чем дворец. И запоминает дольше, чем казна. Ты сегодня храбр, Вилк. Или сыт. Иногда это одно и то же. Но ты прав в одном: сегодня мне действительно не место за столом, где решают чужие границы. Орден… сдержан. А двор любит, когда сдержанность выглядит как верность. Пусть выглядит. Витрины тоже часть силы.
Он повернул кольцо на пальце - медленно, одним движением. Золото моргнуло светом.
- И всё же, - добавил Сайрик почти ласково, - не стоит так часто проверять, насколько хорошо стены держат шутку. Иногда они держат. Иногда - возвращают.
Он повернулся к Северину.
- Я по другому поводу. Коротко. И без твоего… комментатора, если можно.
Вилк понял намёк быстрее, чем гордость успела воспротивиться. Он поклонился сразу двум опасностям - деньгам и камню - и попятился к двери, стараясь не показывать спине, насколько она теперь интересуется потолком.
- Контракт закрыт, - бросил напоследок, уже хрипловато. - Нюанс - в устной форме. Письменная вас слишком разочарует.
- Устная форма, - тихо сказал Северин ему вслед, - это когда правда ещё может передумать.
За дверью Вилк вытер лоб ладонью и тихо, почти благочестиво выругался - без грязи, одним только искренним желанием прожить до ужина и не сделаться сноской в трактате о случайном случае. Коридор дворца пах холодным камнем и чужим могуществом. Подметки сами ускорили шаг. Где-то далеко за толщей стен шла другая беседа - та, до которой Вилку по рангу полагалось дорасти тремя удачными смертями, одним чудом и полным отсутствием языка в присутствии магов.
- Камешки, - пробормотал он. - Ну Вилк. Ну язык. Когда-нибудь тебя похоронят под очень ровным фундаментом. С красивой плитой. «Здесь лежал человек, который умел считать и не умел вовремя молчать».
Он остановился у узкого окна, глянул во двор: там двое слуг несли сундук, а третий объяснял, почему сундук важнее их спин. Обыденность слегка вернулась в тело. Вилк отлип от подоконника, поправил пояс и, немного оживая от собственного страха, пошёл прочь.
Отчёты любили живых носителей. Особенно тех, кто ещё мог подписать, что «кирпич упал сам».
Совет шёл в малой зале южного крыла - там, где окна смотрели на внутренний двор, а не на город. Город отвлекал. Двор напоминал, кто тут хозяин даже лужам.
Зала была светлее казначейской комнаты и холоднее тронного зала: компромисс между мыслью и церемонией. На стенах - старые щиты домов, которые ещё не успели предать корону слишком явно. Очаг работал ровно. На длинном дубовом столе, помимо карты, стояли кувшин с вином, четыре чаши и ни одного лишнего свидетеля. Писца сегодня не звали. То, о чём говорили, ещё не желало становиться чернилами.
За столом сидели четверо.
Фарион I - без короны. Корона оставалась на подушке в тронном зале: тяжёлая, честная, неудобная для мысли. Король был молод, но уже не тот юноша, которого после костра Нордрика рвали на шёпоты. Лицо тонкое, собранное; волосы тёмные, гладко убранные. На нём - парчовый кафтан глубокого синего, почти ночного, с золотой нитью по борту и обшлагу. Ткань ловила свет так, будто ночь согласилась служить днём только для одного человека. На груди - цепь тонкой работы, без лишней тяжести: власть, которая не гремит на каждом шагу. На пальцах - два золотых перстня. Один - с печатью дома. Второй - просто красивый, и оттого ещё более политический.
Справа сидел герцог Гарет Роэн, главнокомандующий армией Эвиры. Шире в плечах, чем двое других вместе; борода короткая, аккуратная; взгляд солдата, который устал от карт и всё равно им верит. Парча на нём была тёмно-зелёная, под цвет старых знамён, золотая цепь толще королевской - не от хвастовства, от привычки носить вес. Перстень на правой руке был тяжёлый, с тёмным камнем: им, говорили, можно и документ припечатать, и висок неприятеля. Когда Гарет молчал, молчание всё равно имело строевой шаг.
Слева - герцог Милон Вейр: сухощавый, с острым носом и привычкой касаться цепи, когда думает. Одежды вишнёвой парчи, золото на пальцах тоньше, зато больше - три перстня, каждый с историей, которую он никогда не рассказывал до конца. Человек дипломатии в военном кресле. Умел улыбаться так, будто улыбка - это договор с маленьким шрифтом внизу.
И герцог Оррик Стен - старший из трёх, седина у висков, лицо рубленное, будто его однажды собрали заново после не удачной осады. Парча серо-синяя, цепь простая, перстень один. Говорил мало. Когда говорил - комната становилась тише без приказа. За его спиной стояли годы границ, и границы, казалось, иногда вставали вместе с ним.
На столе лежала карта. Юг был нарисован слишком спокойно для того, что собирались с ним сделать. Река Бреста извивалась чернильной лентой. Леса были зелёными пятнами чужого спокойствия. Прибрежная полоса Соларина выглядела на пергаменте невинно, как хлеб на чужом столе.
Фарион положил ладонь на край карты - не хватая, а удерживая мир от расползания.
- Рудники скудеют, - сказал он. Не громко. Короли не всегда нуждаются в громкости: им хватает того, что их слушают. - Не завтра. Не послезавтра. Но кривая уже не та, которую казначей показывает улыбкой. Жила, которая кормила Эвиру железом и спокойствием, становится тоньше. А южане каждый год поднимают цену на зерно и скот. Вежливо. С банкетами. С поклонами. С подарками, в которых всегда спрятана следующая цифра. И с глазами людей, которые знают, что нам деваться некуда: гор много, пахоты мало, зима честнее дипломатов. Если так пойдёт дальше, Эвиру ждут скверные времена. Не героические. Скверные. Это хуже: в героических хотя бы песни пишут. В скверных пишут только долговые книги.
Тишина согласилась первой.
Гарет Роэн сдвинул бровь. Цепь на груди чуть звякнула - тяжёлая, как чужое «нет».
- С Соларином у нас давние отношения, ваша милость. Не братство, но и не нож под плащом каждое утро. Договоры. Браки. Торговля по Бресте. Купцы юга пьют в наших тавернах, купцы севера спят в их портах. Если ударить, мы рвём не только границу - рвём привычку. Привычки в политике иногда крепче стен. Может, лучше смотреть на север - за гряду. На Вальдскарн. Там тоже хлеб. Там тоже гордость. И до них рукой подать, если не считать гор.
Милон Вейр чуть улыбнулся уголком рта:
- Рукой подать. Особенно если рука длиной в три тысячи мёртвых от снегов, осыпей и внезапной любви гор к обозам. Вальдскарн умеет встречать гостей. В основном - погодой.
Гарет не обиделся. Солдаты редко обижаются на географию: география бьёт без личных счетов.
- Горы можно пройти, - сказал он. - Не быстро. Не красиво. Но можно.
- Можно, - согласился Фарион. - Вопрос цены. И вопрос отданных душ.
Он покачал головой, и золотая нить на обшлаге коротко сверкнула.
- Через горы армию не провести так, чтобы она пришла армией, а не похоронной процессией с красивыми знамёнами. К весне дойдут те, кого не съели камни, голод и чужой юмор местных проводников. И главное - Вальдскарн единоверцы. Те же Семь. Те же храмы. Те же клятвы на тех же именах, произнесённые с тем же теплом в голосе и с той же готовностью забыть тепло, когда прикажут. Если мы ударим по ним, меня могут отлучить от веры. Не сразу. Не с громом. Тихо. Бумагой. Печатью. Словом, от которого в замке не пахнет дымом - только холодом.
Он помолчал, давая холоду дойти до слушателей.
- А дальше - всё, что служит при храмах Семи, вспомнит, кому оно служит на самом деле. Храмовые отряды. Деньги вкладов. Люди, которые вчера ещё целовали кольцо, а завтра назовут короля пятном на алтаре. Мне не нужна война, в которой мои же знамёна спорят друг с другом под одним небом.
Он провёл пальцем по карте, не касаясь севера - будто даже дерево карты могло обидеться.
- Глава храмов Семерых сидит не у нас. Он в соседнем престоле по линии веры, и ему послушны все пять королевств, когда речь о душе, а не о пошлине. Пошлину мы ещё можем оспаривать. Душу - уже нет: на душе слишком много свидетелей. Если он скажет слово - мы получим войну внутри собственного государства. Тогда нам точно не справиться. А если ударить по иноверцам… - палец остановился на юге, на Соларине, - то напротив. Священники могут поддержать. Могут дать слово на святую войну. Тогда к нашим знамёнам придут не только воины Эвиры. Вольные мечи. Отряды. Те, кто любит небо за то, что оно оправдывает трудный путь и ещё более трудную добычу.
Оррик Стен впервые подал голос. Говорил он глухо, без украшений - как человек, который долго смотрел на стены и научился у них краткости.
- Святая война - удобное одеяло. Под ним тепло, пока не посмотришь, из кого оно сшито. Юг не беззубый. И не слепой. Они тоже умеют звать своих богов по имени.
- Я не говорю, что мы чисты, - спокойно ответил Фарион. - Я говорю, что у нас мало чистых путей. Чистота - роскошь сытых лет. Нам не захватить Соларин целиком. Не проглотить. У нас не те пасти и не тот желудок, и не та длина дорог снабжения. Но прибрежные земли - богатая почва, хлеб, выпас - взять можно. Вместе с ними - речные торговые пути. Зажмём жилу. Не всю страну - горло торговли. И рано или поздно Соларин сядет за мир уже не с высоты ярмарки, а с высоты потерянного берега. Пусть оставят нам то, что мы удержим. Это не сказка. Это арифметика, которую понимают даже поэты, когда голодные.
Милон Вейр постучал перстнем по дереву - тихо, почти извиняясь перед тишиной.
- Есть ещё одно. При дворе Соларина - верховный маг. Не наш… садовый мастер камней, с позволения сказать. Иной профиль. Иллюзии. Сотворение предметов. По рассказам купцов и двух лазутчиков, которым я, к несчастью, склонен верить наполовину - а половина в наших делах уже много, - он может поднять иллюзию целого войска. Знамёна, копья, пыль, топот - всё, что заставляет сердце врага ошибиться раньше ног. И спустить с неба ливень стрел, которых не ковала ни одна рука. Стрел, которые после смерти исчезают, оставляя только дырки, панику и богословский спор.
В зале стало прохладнее, хотя очаг работал честно. Даже вино в кувшине, казалось, сделало вид, что ему лучше оставаться на месте.
Гарет Роэн медленно выдохнул.
- Если половина правда - это уже не половина. Это целая беда с скидкой.
Фарион кивнул.
- Знаю. И всё же выбора нет. Или мы подождём, пока цены доедят нас без единого знамени - тихо, по-домашнему, с пустыми мисками и полными жалобами, - или мы ударим, пока ещё есть, чем ударить. А насчёт магов… - губы короля сложились в улыбку без радости. - Ордену запрещено участвовать в войнах на стороне захватчиков. Они могут оборонять вверенную землю. Красивое правило. Очень удобное, когда земля уже вверена и никто не просит её расширить на милость кузнецов и пахарей. Наш придворный маг на совете сегодня не сидит - и правильно: от него в наступлении проку, как от витража в осадном шатре. Пусть складывает камешки. Пусть слушает стены. Стены иногда полезнее людей. По крайней мере, стены реже меняют сторону из тщеславия.
Гарет Роэн хмыкнул - коротко, по-солдатски.
- Вы сегодня жестоки к учёности, ваша милость.
- Я сегодня честен к голоду, - сказал Фарион.
Он встал. Цепь на груди тихо отозвалась золотом; парча глубокого синего шелестела, как знамя, которому ещё не выбрали ветер. Король прошёл вдоль карты медленно, глядя не на герцогов - на чернильные леса и берега, будто уже слышал там чужие шаги.
- Вам толкуют о магии, будто чудо - это вытащить войско из воздуха и стрелы из тумана. Будто сила - это умение обмануть глаз до смерти. Для меня настоящая магия - не сотворение чего-то из ничего. Из ничего сотворяют сказки и долги. Настоящие маги - кузнецы. Люди у горна. Те, кто берёт бесформенный кусок, упрямый, похожий на случайность природы, и вытягивает из него форму. Клинок. Грань. Баланс. Долы, в которых поёт воздух. Рукоять, которая обещает ладони честную работу. Искусство войны, которое можно взять в руку и не стыдиться веса. Что может быть прекраснее, чем видеть, как из руды рождается меч - с ясными линиями, с остриём, которое не спорит с миром понапрасну? Вот магия. Её не запретит орден. Её не развеет ветер. Её можно поставить в стойку и проверить на дереве - и на том, кто пришёл за твоим хлебом слишком уверенной ценой.
Милон Вейр склонил голову - почтительно, и чуть-чуть насмешливо, как человек, который ценит хороший образ даже в плохом решении.
- Тогда кузнецам Эвиры сегодня повышают чин до чудотворцев.
- Пусть, - сказал Фарион. - Чудотворцы хотя бы оставляют стружку, а не только сомнения.
Он обернулся к герцогам. Без короны он выглядел не слабее - только ближе к работе. Молодость ещё держалась в чертах, но глаза уже были из той породы, что считают не годы - потери.
- Нужно собирать войска. Ополчение - половина дела, и даже не лучшая: ополчение хорошо горит в речах и хуже держит строй под дождём. Мне нужны герцоги. Не только вы трое. Другие. Те, кто сейчас считает свои амбары, сыновей и охотничьи угодья и думает, что юг - это слишком далеко для его крови. После Нордрика нити стали тоньше, узлы - осторожнее. Я могу просить. От моего имени. И обещать приференции в случае успеха: земли на новом берегу, права на пристани, доли в речной пошлине, то, что люди любят сильнее стихов и почти так же сильно, как собственный портрет в чужой зависти. Сделайте это. Тихо. Без лишних барабанов, пока барабаны не понадобятся. Пусть сначала согласие станет фактом. Факты потом сами наймут музыку.
Гарет Роэн кивнул сразу - как человек, который уже слышал в словах марш и уже прикидывал, сколько повозок врёт нужно для похода.
- Сделаем. Кого звать первым - скажете отдельно, или доверите моему дурному вкусу к людям?
- Твоему вкусу к людям я доверяю больше, чем чужому вкусу к речам, - сказал Фарион. - Начни с тех, кому есть что терять на севере и есть что приобрести на юге. Это самый верующий народ.
Милон Вейр кивнул вторым - как человек, который уже слышал в словах торг и уже раскладывал улыбки по получателям.
- Я поговорю «случайно». У нас лучшие случайности происходят в заранее выбранных садах.
Оррик Стен кивнул третьим - как человек, который слышал в словах могилы и всё равно соглашался, потому что могилы иногда единственный честный выход из таблицы цен.
- Границы после такого мира будут чесаться долго, - сказал он. - Но чесотка лучше цинги.
- Сделаем, - повторил Гарет уже за всех.
Фарион снова взглянул на карту. Бреста блестела чернилами, будто уже была мокрой от чужого будущего.
- И ещё. Ни слова о «святой войне» вслух, пока храмы сами не произнесут это первыми. Мы можем надеяться на небо. Подталкивать небо локтем - дурной тон и плохая стратегия.
- Как прикажете, - сказал Милон. И улыбнулся так, будто уже знал, в каком саду небо любит, когда его «не подталкивают».
Совет закончился без молитв и без объятий. Чаши остались почти полными: вино сегодня было декорацией осторожности. В Эвире большие решения любили выходить сухими - так их труднее было петь слишком рано и слишком не тому хору.
Герцоги встали. Парча зашуршала тремя разными характерами одного и того же века. Золотые цепи коротко ответили свету. Фарион проводил их кивком - не холодным, не тёплым: рабочим.
Когда дверь закрылась, он ещё мгновение стоял над картой один и тихо сказал ей то, чего не сказал людям:
- Не подведи. Или хотя бы подведи не дороже, чем мы можем заплатить.
Потом вышел в коридор, где история уже начинала менять запах - с воска и сандала на железо, пока ещё невидимое.
Тронный зал встретил короля пустотой парадного покоя.
Свет падал из высоких окон столбами, в которых пыль танцевала, как мелкая знать: много движения, мало веса. Под ногами - каменные плиты, вытертые до тусклого блеска поколениями тех, кто приходил просить, клясться и иногда - исчезать из хроник. Трон стоял на возвышении: резное дерево тёмного дуба, сиденье под тяжёлой тканью, подлокотники, гладкие от чужих ладоней. Рядом, на подушке с вышитым краем, лежала корона - без хозяина, и оттого особенно громкая в своей тишине. Фарион не подошёл к ней. Сегодня голова и без золота была занята.
Его шаги отозвались под сводами короткой, одинокой дробью. Где-то в стороне шевельнулась стража - тень долга в латах, которые умели молчать лучше советников. Парча синего кафтана глухо блеснула; цепь на груди тихо звякнула один раз, будто напоминая: ты всё ещё король, даже когда хочешь быть просто человеком с картой и плохим сном.
Из-за колонны вышел слуга.
Не дворцовый общий - тот, особый, от покоев королевы: аккуратный, тонкий, с лицом, на котором вежливость держалась как вторая кожа, а под ней, возможно, жила третья - осторожность. Волосы гладко прибраны. Одежда тёмная, без герба, без лишнего блеска: люди королевы блистали отсутствием блеска. В руках - ничего. Пустые руки при таких поручениях значат больше писем: письмо можно перехватить, голос - только попытаться забыть, а это уже искусство.
- Ваша милость, - сказал слуга, кланяясь ровно, не низко и не высоко - точно в меру чужого брака. - Королева передала: она желала бы сегодня разделить с вами ужин. И ночь.
Фраза повисла в зале без украшений. Так и лучше: украшения тут были бы неприличны. В тронном зале даже нежность звучала как пункт протокола - и оттого становилась ещё хрупче.
Фарион остановился.
Секунду он смотрел не на слугу - на высокий цветной свет в окне, где витражный фрагмент ловил день и делал из него красное и синее. За стеклом - кусок неба над Беррегардом, чистый, равнодушный, совершенно не готовый быть знаменем. Мир продолжал быть красивым, пока люди внизу рисовали стрелки на юг и называли это необходимостью.
В голове само сложилось: берег; зерно; цены, растущие как сорняк в саду; иллюзии соларинского мага; кузнецы; цепочки герцогов; лица, которые ещё скажут «нет», и которые надо превратить в «да» обещаниями, землёй и тонким стыдом остаться в стороне. Всплыл и Сайрик Холм - высокий, фиолетовый, с кольцом ордена, - не как союзник и не как враг, а как правило, которое нельзя взять в поход. Всплыла королева - не лицом, пониманием отказа, которого ещё не произнесли, но которое явно сыграет свою роль.
Война не начинается кличем. Война начинается тем, что король перестаёт принадлежать собственному вечеру.
Фарион коснулся перстня с печатью - бессознательно, как касаются талисмана.
- Передай королеве, - сказал он наконец, и голос был мягче, чем слова, - что сегодня я не могу. Ужин… возможно, в другой день. Я ценю её… - он подбрал слово так же осторожно, как подбирают мост под армией, - внимание. Но ночь сегодня точно не моя. Все мои мысли заняты предстоящим походом. Пусть не ждёт у окна дольше, чем велит достоинство. Пусть не сердится дольше, чем велит любовь - или то, что при дворе называют этим именем в хорошие годы. Скажи это красивее, чем сказал я. У тебя лицо человека, который умеет переводить «нет» на язык цветов.
Слуга склонил голову. На лице не дрогнуло ничто - только веки, на долю мгновения.
- Будет сказано достойно, ваша милость. Королева поймёт.
- Королева поймёт, - тихо повторил Фарион. - Это самое страшное в умных жёнах.
Устало усмехнулся - себе, залу, эпохе.
- В этом доме даже отказ обязан носить парчу. Ступай.
Слуга ушёл бесшумно, растаял за колонной, как профессионал чужих желаний и чужих отказов. Стража снова стала камнем. Витраж продолжал жечь цветной свет в пустоту.
Король остался один посреди зала, без короны, с цепью на груди и с югом на изнанке век. Он сделал несколько шагов к трону - и не сел. Сесть сейчас значило бы принять позу, а поза без решения - уже театр.
Где-то в другом конце дворца казначей Северин Олвик выводил пером слово «медведь» так, чтобы оно меньше кусалось в ежемесячной сводке. Где-то маг земли Сайрик Холм слушал камень стен и молчал о том, чего орден не разрешал даже королю - особенно королю. Где-то Вилк, ещё бледный после собственных острот, уже наливал себе что-то крепкое в нижней харчевне для людей «почти при дворе» и проверял пальцами, на месте ли темя, не вырос ли там внезапный кирпич.
А в городе, который ещё не знал, что его уже слегка продали будущему походу, пекли хлеб, ругались на лужи, торговали перцем, чинили колёса и жили - шумно, плотно, до первого настоящего барабана.
Фарион поднял взгляд на корону.
Металл молчал так, как молчат вещи, пережившие больше хозяев, чем стоит считать вслух.
- Подожди, - тихо сказал он венцу и веку. - Сначала мечи. Настоящие. С горном и стружкой. Потом - ты. Ты всегда успеешь быть тяжёлой.
Он постоял ещё мгновение, слушая, как под сводами умирает эхо его шагов.
Потом поправил цепь, огладил край синей парчи - жест человека, который собирает себя обратно в короля, - и вышел из зала тем же ровным шагом, каким в Эвире ходят люди, когда история уже началась, а песни ещё не написаны.
За ним, на подушке, корона осталась ждать.
Она умела ждать.
В отличие от юга.
Глава 10
309 год Четвёртой эры.
Прошло два года с первой дуэли Талгалоса и Эдрика.
Два года - это не эпос. Это расписание, синяки и привычка вставать до восхода. Эдрик прочитал за это время стопку книг потолще собственного матраса и всё равно чаще оказывался во дворе, чем за столом. Книги объясняли, как устроен мир. Двор объяснял, как он реально бьет.
Утро: строй, холодный пол, голос дежурного магистра. День: лекции, где половина группы рисовала в конспектах ножи, а Эдрик всё равно писал - потом пригодится. Вечер: площадка. Песок. Деревянные клинки. Ссадины на костяшках, которые не успевали сходить. Иногда - короткая драка уже не по заданию, просто потому что кто-то сказал лишнее в очереди за похлёбкой. Младшая школа шумела всегда. Даже ночью: храп, шёпот, смех сквозь зубы, редкий всхлип после порки. Живое место. Грязное. Понятное.
Талгалос бил его регулярно.
Не со злостью - с методичностью человека, который точит инструмент и попутно проверяет, не треснул ли ученик. Бил учебным темпом, потом быстрее, потом с той короткой паузой, после которой новичок всегда ловит ложное облегчение и получает по рёбрам. Каждый раз Эдрик узнавал новую тонкость: как не подставлять висок, как не ловить чужой локоть грудью, как падать так, чтобы завтра ещё ходить на занятия, как не смотреть на клинок противника, если противник уже смотрит на твои ноги. И новые способы получить по голове. Список вырос. Гордиться было нечем, забывать - глупо.
Зарим на площадке бывал реже. Он не любил лишний шум и лишние синяки, зато таскал Эдрику мазь, воду и сухие замечания вроде «ты снова раскрылся слева» - тоном человека, который уже смирился, что друга не переделать, но фиксировать ошибки всё равно будет.
Посох, который за воротами школы становился копьём, Эдрик так и не освоил. Длинный меч - тоже. Дистанция чужая: либо рано входишь и получаешь древком по пальцам, либо опаздываешь и ловишь остриё там, где вчера была целая рубаха. В младшей школе оружие выбирали по руке, не по моде. Эдрик остановился на двух коротких клинках. Лёгкие. Короткие. В парной работе - быстро. Против кольчуги - слабый аргумент, против человека без брони - вполне достаточный. Кольчугу и прочий доспех магам брать запрещали: общий закон ордена магов и ордена Смотрителей. Нарушишь - не герой, а предмет разбирательства. Значит, противник, если дойдёт до дела, чаще будет в ткани, коже и собственной самоуверенности. Под это клинки и подходили.
Иногда после спарринга Талгалос кидал ему тряпку:
- Вытрись. И не геройствуй на длинной дистанции. У тебя другая работа.
- Какая? - сипел Эдрик.
- Тебе нужно быстро сблизиться, сократить дистанцию. В близи посохи и мечи неуклюжи, но на дистанции у тебя нет ни единого шанса. - Талгалос уже уходил
К закату, после очередного круга во дворе, они сидели на траве у зелёного лабиринта - того самого, что помнил их глупости лучше наставников. Талгалос, Зарим, Эдрик. Завтра - приём в старшую школу.
Талгалос лежал на спине, заложив руки под голову. Дышал ровно. На скуле темнел свежий след - не от Эдрика; сегодня он работал с кем-то ещё.
- Завтра, - сказал он в небо. - Наконец.
- Тебе не терпится, - заметил Зарим. Сидел поджав ноги под себя, спокойный, как мешок с песком, который уже принял форму пола.
- Мне не терпится выйти. Старшая - единственная дверь наружу, которую тут признают. Остальное - разговоры.
Эдрик крутил в пальцах травинку. Травинка не помогала.
- Вас не смущает, что оттуда никто нормально не возвращается? - спросил он. - Не «на отдохнуть». Не «рассказать, как там». Люди уходят - и всё. Как в колодец.
Талгалос повернул голову.
- Уходят учиться. Не на гулянку.
- В младшей слышно всё, - не унимался Эдрик. - Шутки. Мат. Кто кого кинул в лужу. Кто украл хлеб. Удары палки по чьему-то хребту - тоже слышно, и это хотя бы понятно: больно, значит, живо. А там - тишина. Ни голосов. Ни лиц у окон. Будто за дверью не школа, а склад, куда сдают людей без описи.
Зарим пожал плечами.
- Чему быть, того не миновать. От судьбы не скроешься бегом по коридору. Я уже набегался. Хватит.
- Ты смирился, - сказал Эдрик.
- Я устал спорить. Мир всё равно побеждает.
Талгалос сел, отряхнул ладони.
- Я не смирился. Мне просто надоело. Здесь потолок низкий. Там, за старшей, свобода. Хочешь принюхиваться? - Нюхай. Я хочу закончить и чтобы меня перестали считать мальчиком с деревяшкой.
- А если все заканчивается тем, что ты перестаёшь быть собой? - Эдрик отбросил травинку. - Люди не меняются за одну ночь. Не так. Не подчистую. У меня в голове не сходится.
- У тебя в голове редко что сходится, - без злости сказал Талгалос. - Поэтому тебя и бьют. И поэтому ты ещё жив: думаешь до удара и после. Завтра думай меньше. Иди ровнее. Старшая не любит лекции во дворе.
- Я не лекцию читаю, - упёрся Эдрик. - Я факт слушаю. Два года смотрю на то крыло. Окна глухие. Двор пустой. Никто не орёт, что опоздал на алхимию. Никто не спорит из-за пайка. Люди заходят - и будто их вычёркивают.
- Вычёркивают из младшей, - поправил Зарим. - Это не одно и то же.
- А откуда ты знаешь?
- Не знаю. Потому и говорю спокойно. Когда не знаешь, ор - самый бесполезный инструмент.
Талгалос хмыкнул.
- Зарим прав. Ор оставь на площадку.
Зарим достал из кармана сухую корку, разломил на три части, молча раздал. Жест был привычный, почти домашний. Корка скрипела на зубах - вчерашний хлеб, сбережённый «на всякий».
- Ешь. На пустой желудок паника громче.
- Я не паникую, - соврал Эдрик.
- Конечно, - сказал Зарим. - Ты просто заранее составляешь список всего, что пойдёт не так. Полезный навык. Завтра пригодится меньше, чем кажется.
- Мне не кажется, - тихо сказал Эдрик. - У меня не сходится. Люди не становятся молчаливыми за одну дверь. Что-то с ними делают.
Талгалос посмотрел на него прямо.
- Тогда и с нами сделают. И мы либо выдержим, либо нет. Третьего не дано.
Он сказал это без бравады - как про погоду утром: дождь будет, плащ бери.
Они сидели, пока двор пустел. Где-то хлопнула дверь. Где-то младшие ещё ржали над чужим падением - коротко, звонко, по-живому. Кто-то ругался у колодца. Кто-то напевал под нос грязную песенку без слов, одними согласными. За стеной старшей школы не было слышно ничего. Эдрик слушал эту пустоту дольше, чем следовало, и злился на себя за то, что слушает.
Лабиринт рядом дышал листвой. Ветер пригибал молодые ветки, и те царапали одна другую - единственный «разговор» с той стороны без людских правил.
Талгалос встал первым.
- Спать. Завтра без опозданий. Эллиан таких вещей не прощает даже любимчикам. А любимчиков у него нет.
- Спокойной, - буркнул Зарим.
Эдрик кивнул. Слова «спокойной» во рту не улеглись.
Он вернулся в свою комнату младшей школы последний раз. Собрал малое: смену белья, свои рукописи и привычку слушать. Спал урывками. Во сне бил его не Талгалос, а тишина: мягко, без замаха, просто накрывала с головой.
Утром магистр Эллиан стоял перед строем во дворе.
Воздух был сырой, ранний. Ученики выстроились не по росту - по привычке слушаться. Среди них стояли Талгалос, Зарим и Эдрик. У кого-то дрожали руки. У кого-то лицо уже сделали «служебным»: глаза открыты, рот закрыт.
Эллиан смотрел на них грустно и твёрдо - той смесью, которой смотрят на похоронах, а не на празднике. Обошёл строй взглядом один раз. Набрал воздуха. Медленно выдохнул. На выдохе, почти без звука, себе под нос:
- Пора.
Потом сказал громко - так, чтобы слышали все, без украшений и без паузы для эффекта:
- Пора. На той стороне вас встретит магистр Бран.
Дубовые двери старшей школы открылись с долгим сухим скрипом. За ними - кирпичный коридор, фонари на крючьях, свет ровный и скупой. Ни росписей. Ни лишних слов на стенах. Угнетало именно отсутствием попытки утешить.
Ученики вошли внутрь. Шаги сразу стали короче: помещение само задавало длину шага.
Магистр Бран ждал в узком проходе.
Средний рост. Сухой. Гладко выбрит. Седые волосы собраны сзади в короткий аккуратный хвост. На скуле, сползая к шее, тянулся старый ожог -заросший, но не спрятанный. Результат боёв; подробностей он не предлагал.
За спинами учеников без шума закрыли двери. В коридоре появились другие магистры старшей - лица незнакомые, возраст разный, взгляд один и тот же: оценивающий. Имен Эдрик ещё не знал.
Бран не поднимал голос.
- Много говорить не буду. Сегодня у вас начинается путь Смотрителя.
Всё. Без расшифровки.
Их развели по комнатам. Двери закрыли снаружи. Засов лёг тяжело, по-хозяйски.
Комната Эдрика была маленькой.
Узкая койка с тонким тюфяком. Письменный стол без ящика. Стул, который на одной ноге предательски гулял. Низкий деревянный сундук - пустой, пахнул пылью и старой щепой. Длинные узкие окна на внешнюю сторону школы - больше бойницы, чем радости для пейзажа. На подоконнике могло бы стоять зеркальце. Не стояло. Кружки тоже не дали. «Хоть кружку бы - перестукиваться», - подумал Эдрик и сразу же обозвал себя идиотом: перестукиваться тут, судя по тишине, не принято. Да и ответ, если придёт, может прийти не тому.
Вещи разрешили минимум.
Он подошёл к окну.
За стеной лежало короткое поле, дальше - лес. К вечеру солнце село за деревьями; лучи лезли сквозь ветки неравномерно. Часть света проходила. Часть умирала в листве. «Прямо как кандидаты», - отметил он сухо и отвернулся. Метафоры в такой комнате звучали дёшево.
Сел за стол. Постучал пальцем по дереву - глухо. Лёг. Встал. Прошёлся от стены до стены: семь коротких шагов. Считал кирпичи над койкой - двадцать четыре в ряду, рядов восемь до балки. Слушал коридор и не слышал почти ничего: редкий шаг магистра, скрип дерева, свой собственный пульс. Раз кто-то кашлянул за стеной - близко, в соседней комнате - и сразу замолк, будто кашель тоже был нарушением порядка.
Рукописи не оставили. Разговоров - тоже. Остались мысли, а мысли без дела быстро становятся врагами. Эдрик гонял их по кругу: Талгалос хочет свободы. Зарим - чтобы мир сам довел дело до конца. Сам он не хочет принимать решения. Понимание здесь, похоже, выдавали после печати, а не до.
Он вспомнил младший двор: лязг учебки, мат, запах пота и каши. Вспомнил лабиринт. Вспомнил, как два года назад Талгалос впервые уложил его так, что в ушах звенело, и как тогда казалось - это и есть предел боли. Глупость. Потолки, как выяснялось, пересматривают.
Ночь шла долго. Сон приходил клочками и уходил, не закрыв дверь. Под утро поле за окном посерело, лес остался чёрной полосой, и Эдрик уже не пытался искать в этом смысл. Смысл, судя по засову снаружи, теперь был чужой обязанностью.
Утром засов сорвали с тяжёлым грохотом.
Никто не вошёл.
Эдрик подождал, приоткрыл дверь. В коридоре уже торчали другие лица - те же, что вчера, только без улыбки на лицах. Глаза шире. У Талгалоса обычно ровное лицо сейчас было туго натянуто: челюсть сведена, взгляд не находит, куда встать. Не крик и не дрожь - сжатая готовность без команды, когда тело ждёт удара, а удара нет. Плечи чуть подняты. Пальцы размимаются и снова собираются в кулак у бедра, где вчера ещё висела палка. Зарим держался спокойнее, но пальцы у него бегали по шву рукава раз-два-три, раз-два-три. Эдрик кивнул им обоим коротко. Ответить кивком смог только Зарим. Талгалос лишь моргнул - слишком резко для него.
Вдоль комнат молча прошёл один из магистров. Старше Брана, лицо деревянное, шаг отмеренный. Не махнул рукой. Не скомандовал. Просто прошёл. Ученики, как по неписаному уставу, поплелись следом. Никто не спросил «куда». Вопросы в этом коридоре казались лишним весом.
Винтовая лестница вниз. Камень стёртый миллионами чужих подошв. Кто-то споткнулся - впереди шикнули без слов. Потом коридор снова, ниже и шире. Потом - большой обеденный зал.
Столы уже были накрыты.
Длинные доски, скамейки, миски в ровных рядах. Пар над кашей редкий. Хлеб нарезан. Кружки с водой стояли на местах - вчерашней «кружки для перестука» всё равно не вышло бы: слишком открыто, слишком много ушей.
В младшей школе еду брали сами, с раздачи, локтями и очередью. Там ор, толкотня, привычный голодный хаос. Здесь всё сделали до них. Это настораживало сильнее крика: когда за тебя решают даже про завтрак, дальше решений будет больше, и спорить о них будут уже без тебя.
Сели. Ели молча. Ложки стучали осторожно, будто громкий стук мог что-то вызвать. Кто-то пытался поймать чужой взгляд - и сразу прятал свой. Кто-то улыбнулся соседу по старой памяти - улыбка умерла на полдороге. Эдрик жевал автоматически. Каша пресная, хлеб плотный, вода с каким то странным привкусом. Именно это и бесило: нормальная еда в ненормальном порядке.
Зарим сидел через два места. Глянул на Эдрика, чуть двинул бровью: «жив». Эдрик ответил тем же. Талгалос ел быстро, без выражения, как в походе: загрузить тело, не дать мозгу лишней работы.
Никто из магистров за едой не стоял над душой. Это тоже не радовало. Значит, контроль здесь другого типа - не палкой по хребту, а правилом, которое уже внутри стен.
Под конец трапезы вошёл Бран.
- Встаём. Приём пищи окончен.
Кто-то запихивал в рот последний кусок хлеба на ходу. Никто не спорил.
- За мной.
Их провели лабиринтом коридоров - не путая, не объясняя. Повороты одинаковые, двери без табличек, свет фонарей ровный до тошноты. Старшая школа не обязана была быть понятной с первого дня. Эдрик пытался запоминать путь и к третьему повороту понял: запоминает не маршрут, а собственный пульс.
Круглый зал принял их холодом и железом.
Высота средняя. Купол не парадный - простой. Пол - каменные плиты со стоком по краю, как в местах, где иногда моют не только пол. По периметру - камеры. Вместо дверей решётки от пола до дуги перекрытия. Прутья толстые, без украшений, вмазаны в камень на совесть. Внутри каждой камеры: задняя стена, нары-доска, ведро, кольцо в стене на всякий непонятный случай. Камер было двадцать. Учеников - двадцать. Арифметика без утешений.
Магистры распихали каждого в свою клетку. За руки не тянули - подталкивали коротким жестом. Замки щёлкнули коротко, один за другим, по кругу. Звук похож на то, как закрывают оружейную.
Эдрик остался стоять. Пальцы сами легли на прутья - холод сразу впился в кожу. Через решётку напротив увидел чужое белое лицо. Слева, через одну, узнал Зарима. Талгалоса глазами нашёл правее: тот уже отошёл от прутьев и сел.
В центре зала стоял низкий подиум - плита выше пола ровно настолько, чтобы голос и лицо говорящего резали всем одинаково, сквозь железо, без мёртвых зон и без нужды кричать. Бран поднялся на неё без церемонии, поставил ноги удобно, как на плацу, руки за спину. Оглядел камеры по кругу - не театрально, а проверяя, все ли на местах. Кто-то вжался щекой в металл. Кто-то отошёл на шаг и всё равно остался в поле зрения: деваться было некуда. Свет падал сверху и оставлял на полу решётчатые тени - полосы на лицах, на руках, на полу у ног.
- Сегодня вы узнаете про Смотрителей то, что вам до сих пор не говорили, - сказал Бран. Голос ровный, чуть сиплый. - Мир не добрый. Маги - тоже. Это не новость. Новость в другом.
Он не ждал реакции.
- Почему Смотрителем становится не каждый? Почему нас мало? Почему младшая школа шумит, а эта - нет. Вы уже не дети. Детский статус с вас сняли вчера у двери.
В камерах переминались. Прутья холодили пальцы.
- У вас есть зачатки. Слышите то что другие не слышат. Чувствуете сдвиг в воздухе, когда рядом происходит что-то незримое. Кто-то списывал на нервы. Кто-то - на усталость. Это магия. Сырая. Её можно развивать и пойти в маги. Можно иначе.
Бран помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы дописать мысль.
- Любой силе нужен противовес. Не мораль. Баланс. Иначе всё сыпется.
Эдрик стоял у решётки. Рядом, в своей камере, Талгалос не лез к прутьям - сидел в углу на полу, голову опустив, руки на коленях. Слушал. Не показывал зубы. Зарим держался у решётки, лицо спокойное до неестественности.
- Чем маг отличается от Смотрителя, - продолжил Бран. - У Смотрителя сила запечатана. Вы выпьете янтарное зелье. После него - другой мир. Потоки сил читаются чище. Чужое действие и чужое заклинание чувствуете - раньше, чем у тот, кто его сотворят. Появляется зазор, в котором можно врезать, сбить, оборвать. Работа против магов и не только.
Где-то справа сорвался короткий всхлип. Бран не посмотрел.
- Цена высокая. Неделя. Не все неделю переживут. Сердце у некоторых не выдержит. Это не угроза. Это статистика.
Гул прошёл по кругу - низкий, грязный. Кто-то тихо зарыдал, уткнувшись в ладони. Кто-то начал мотать головой, будто торг ещё возможен. Талгалос не поднял лица. Зарим закрыл глаза на секунду и открыл снова.
- Янтарь бьёт по каналам. Магию в вас глушат. Зато чувство потока магии остаётся и острее, чем у тех, кто ею крутит. Острота идёт через боль. Сильную боль. Первую неделю глушить её нельзя. Ни трав. Ни отваров. Примете - боль станет вашей частью и останется с вами навсегда. Срежете сразу - и дар исчезнет, останетесь обычными. Нам обычные не нужны. Ордену - тоже.
Он сказал это так же ровно, как до этого про завтрак. Без злорадства. Без жалости.
- Неделя здесь. В этих клетках. Еда будет. Вода будет. Разговоры - если будут силы. Кричать можно, если кому-то от этого будет легче. Каждый должен столкнуться с этим один на один.
Бран переводил взгляд медленно, с камеры на камеру. Где останавливался дольше - там уже тихо плакали. Где скользил быстро - там стояли каменные.
- Кто не выпьет сам, тому поможем. Это не злость. Это наша гиря на весах мира.
Пауза. Никто не сказал «я против» вслух. Воздух и так был против. Кто-то шепнул молитву без имени бога. Кто-то сплюнул на пол своей камеры - жест бесполезный, но привычный.
- Сил вам, братья, - закончил Бран без подъёма. Не ждал ответа. Сошёл с подиума. Вышел боковым проходом. Спина ровная. Рубец на шее на секунду поймал свет фонаря.
Зал не сразу ожил. Сначала тишина, плотная, как мокрая тряпка. Потом - чужой всхлип. Потом - короткий удар кулаком о прутья. Потом снова тишина, уже нервная.
Другие магистры пошли по камерам.
По одной. Без очереди в коридоре - параллельно, быстро. Где-то решётка открылась, и человек взял флакон сам. Где-то флакон не взяли - тогда входили четверо, сажали на пол, зажимали нос, лили. Крики были короткие, потому что спорить с четырьмя в тесной камере бесполезно.
До Эдрика дошли без лишней театральности.
Четверо. Молча. Флакон: вязкая жёлтая жижа, тянется по стеклу. Запах резкий, аптечный, с металлической нотой.
Эдрик взял флакон. Пальцы не дрожали - он им это приказал. Желтая жижа медленно перетекла к горлышку. Один из магистров коротко кивнул: пей. Другой держал руку у пояса - не угроза, готовность. Третий смотрел на дверь. Четвёртый - на рот Эдрика, как медик на рану.
Вспомнил Зарима у лабиринта, корку хлеба и ровный голос: чему быть, того не миновать.
Вспомнил Талгалоса: единственная дверь наружу.
Вспомнил собственный вчерашний страх и обозвал его лишним грузом на короткую минуту.
Откинул голову. Выпил залпом.
Горько. Густо. Обожгло нёбо и пищевод не жаром - тяжестью, будто внутрь залили расплавленный янтарь и велели считать это выбором. Сглотнул до конца. Открыл рот и показал что зелье уже на пути в желудок. Вдохнул пустой воздух носом. Кивнул - зачем, сам не знал.
Флакон забрали. Решётку закрыли. Шаги ушли к следующей камере. Там уже препирались: голос сорвался, потом глухой звук борьбы, потом кашель и принуждённый глоток. Эдрик не смотрел. Своё только что случилось; чужое всё равно не отменить.
Сел на пол, спиной к камню. Сначала - ничего. Ровная секунда, две, три - как издевательство. Потом тонкая дрожь под кожей, будто по венам протащили струну. Потом боль пришла не ударом, а приливом: из позвоночника, из глазниц, из корней зубов, из затылка вниз к пяткам. Воздух стал плотнее. Фонарь за прутьями вспыхнул слишком ярко - края света резали. Чужое дыхание в соседних камерах стало слышно слишком хорошо: хрип, счёт, ругань сквозь зубы.
Он упёрся затылком в стену и решил дышать по счёту. До десяти. Потом ещё раз. На четвёртом круге счёт от боли отстал. На пятом он перестал считать числа и стал считать только вдохи: есть вдох - ещё жив.
Боль не была «огнём» и не была «льдом». Была неосязаемой - грубой, внутренней, без зрителя. Как будто в теле открыли все дверцы сразу.
Где-то слева закричали. Где-то справа глухо ударились о пол. Кто-то молился вперемешку с матом. Кто-то смеялся - коротко, нездорово, и оборвал сам себя. Талгалос в своей клетке молчал. Зарим молчал; только иногда слышался его тяжёлый выдох, ровный, как напильник и звуки извергания желчи желудка на пол камеры.
Эдрик тоже не стал орать. Берег силы. Дистанция длинная.
Он лёг на бок, потом снова сел: горизонтально боль собиралась под рёбрами тяжелее. Пот шёл холодный. Руки тряслись уже без спроса. В какой-то момент он поймал себя на мысли про двор, про два коротких клинка, про то, что против этой дряни клинок бесполезен - и от мысли стало смешно. Смех вышел один, лаем, и снова стал дыханием. Эдрик потерял сознание.
За решёткой прошёл магистр. Проверил глазами. Не вошёл. Не сказал «терпи». Терпение здесь подразумевалось в самом факте закрытого замка.
Неделя только началась.
Для Эдрика она уже растянулась в годы - не красивым словом, а простым фактом: минута перестала быть минутой, часы с потолка исчезли, и выключить это было нельзя. Оставалось держаться. В своей клетке. До следующего засовы или до того, как сердце скажет «да пошел ты».
Глава 11
Эдрик пришёл в себя через три недели после глотка.
Сначала - потолок. Серый, знакомый, с трещиной у угла, которую он зачем-то запомнил ещё в первую ночь. Потом - запах: сухая древесина, пыль, слабый металл от засовов в коридоре. Потом - тело.
Он лежал на узкой койке. Перед глазами всё плыло, будто комнату медленно качали. Рука сама нащупала край доски. Пальцы зацепились. Сел. Ноги опустил на пол.
Пол был холодный. Шершавый. Между плитами - серая пыль и тонкая трещина, в которой застрял чужой волос, не его. Это было хорошо: холод хотя бы имел адрес. Можно было держаться за него, как за поручень.
Рубаха на спине присохла. Ворот пах потом и чем-то аптечным - слабый призрак янтаря, въевшийся в ткань за те дни, которые он не помнил целиком. На запястьях - жёлто-синие следы, не от верёвки: от собственных пальцев, когда судорога заставляла вцепиться в себя.
Тело казалось ватным - не мягким, а чужим, набитым не тем материалом. Мышцы отвечали с задержкой. Колени дрогнули. В груди сидел ворох ощущений, которым он ещё не знал имён. Самое навязчивое было такое: будто падаешь во сне с кровати - желудок уходит вниз, внутри пустота и срыв - и одновременно ступни чётко чувствуют камень, вес, опору. Падение и покой в одном рёберном промежутке. Неудобно. Не выключить.
Эдрик упёрся локтями в бёдра, положил голову на ладони, закрыл глаза.
В голове поднялись три недели.
Не рассказом. Картинами.
Они вспыхивали на внутренней стене черепа ярко и бессвязно, как плохие фрески: кусок, обрыв, следующий кусок, и между ними чёрная затирка, в которой не было времени. Жуткая боль - не «где-то болит», а вся целиком, от корней волос до ногтей. Рвота с кровью: тёмный плевок в ведро, кислый запах, дрожь в кистях. Судороги, когда пол становится единственным аргументом, а зубы щёлкают сами. Чей-то крик за прутьями. Свой - тоже, возможно; голос в этих картинках не всегда подписывался именем.
И главное: будто это было не с ним.
Словно в клетку посадили другого человека с его лицом, прогнали через мясорубку дней, а потом вернули оболочку владельцу и сказали: носи. Воспоминания чужой жизни. Яркие. Ничьи. Его.
Ещё картина: ночь без времени, фонарь за прутьями размазан в длинную полосу, собственное дыхание свистит, как дыра в мехах. Ещё: кто-то в соседней камере стучит затылком о камень - размеренно, тупо, пока не затихает. Ещё: вода в деревянной кружке, и кружка выскальзывает из пальцев, и звук удара по полу громче крика. Ещё: собственный смех - короткий, чужой, без причины - и сразу стыд, и сразу снова боль.
Картины не выстраивались в неделю. Они лежали штабелем, и между ними не было «потом». Только вспышка и темнота.
В одной из картин -круглый зал. Двое тащат тело за руки и за ноги. Неряшливо, без почёта, как отработанный материал после смены. Лицо искорёжено. Изо рта - кровавая пена, уже густая. Магистры что-то говорят. Слов Эдрик не держал: звук в той фреске шёл без разборчивости, одним низким гулом.
В ворохе этих кусков всплыло другое лицо.
Талгалос.
Бледный. Безжизненный. Рот приоткрыт. На скуле - старый синяк, уже зеленоватый, с площадки, с той жизни, где ещё били учебным посохом и кидали тряпку «вытрись». Та же неряшливая пара рук и ног - и его несут так же, как предыдущего, без отдельной церемонии для сильных. Голова мотается. Пятка чертит по камню короткую дугу и оставляет тёмный след.
Эдрик в той фреске, кажется, стоял на коленях у собственной решётки. Кажется - держался за прутья. Кажется - пытался крикнуть имя. Звук в памяти обрывался раньше имени.
- Нет, - сказал Эдрик хрипло в ладони. - Этот боров не мог. Он здоровее всех тут вместе взятых. Он не мог… Он не мог сказать нам: пошли в жопу, парни, я на свободу.
Мысль крутилась и не уходила. Голова гудела так, будто внутри катались металлические шары: любой поворот, любой наклон - удар о стенку черепа изнутри. Боль была тупая, тяжёлая. Не криком. Счётом.
- И вот с такой болью нам жить? - проговорил он вслух. Голос сел. - Веревку в комнату не положили, случайно?
Никто не ответил. Комната была та же: узкая койка с продавленным тюфяком; стол без ящика, на нём - пустой глиняный кувшин и треснувшее блюдце; стул, который всегда чуть качался на левой ножке; низкий сундук с его скудным бельём; бойница вместо окна - узкая, с скосом наружу, из тех, что делают для стрелка, а не для вида. Подоконник стёрт локтями предыдущих жильцов. На внутренней раме кто-то когда-то вырезал короткую черту ножом и бросил.
За узкой прорезью - то же поле. Жёлто-серая трава. Край леса тёмной щетиной. Ветки качались редко, лениво. Солнце сквозь листву пробивалось неохотно; свет падал косо, рыжий, уже к закату, и пылинки в луче медленно шли вниз, как песок в чужих часах. День догорал без его участия.
В груди снова качнуло «падением». Эдрик выдохнул через зубы, дождался, пока ступни напомнят голове о том, что стоят на полу, и только потом разжал пальцы.
Он сидел, пока шары в голове не унялись хоть на четверть. Потом добрался до кувшина - вода тёплая, с привкусом глины, - сделал два глотка, остальное вышло мимо рта: рука всё ещё врала. Вытер подбородок рукавом. Лёг обратно. Сон накрыл сразу - не нежностью, а выключателем.
Утро, по ощущениям, наступило мгновенно.
Разбудил засов: тяжёлый сдвиг железа, короткий лязг, чужая привычка открывать чужие двери без стука. Эдрик сел. Мир качнулся и устаканился. Встал. Пошатнулся. Поймал спиной стену. Походка вышла пьяной, хотя во рту был только сухой привкус янтаря трёхнедельной давности - или память о нём.
Дверь поддалась неохотно, будто за три недели набрала веса. Он отодвинул её плечом и выглянул в коридор.
Камень. Фонари. Тот же ровный тусклый свет, от которого теперь не хотелось воя - хотелось спрятаться. Всё яркое обещало боль. Всё громкое - тоже.
Не сразу, но двери начали отворяться. По одной. По две. Из проёмов выходили люди.
Измождённые. Хуже, чем после месячной голодовки. Скулы острее. Глаза глубже. Движения осторожные, как у тех, кто заново учится носить собственное тело. У одного на виске засохший кровавый полумесяц - не рана от клинка, след от собственного ногтя. У другого руки обмотаны грязной полосой ткани: видно, грыз запястья или бил ими прутья, пока хватало сил. Никто не причёсывался. Никто не искал в чужих лицах врагов. На это ещё не было сил.
Одно из лиц принадлежало Зариму.
Эдрик не бросился. Ноги всё ещё были ватными, а старшая школа не место для сцен. Но грудь сжалась иначе - не падением, а узлом, который вдруг можно было развязать. Зарим. Живой. Тот же спокойный разрез глаз, только кожа серее, и губы потрескались до белых корочек. Ворот рубахи тёмный от пота. На шее - тонкая царапина, уже затянувшаяся. Плечи держал по-старому, чуть внутрь, как человек, который экономит место в мире и не лезет в чужой воздух без нужды.
На мгновение Эдрику захотелось сделать глупость: пересечь коридор в два шага, схватить друга за плечо, проверить - тёплое ли, настоящее ли, не очередная фреска в памяти. Вместо этого он только кивнул - коротко, по-солдатски, чуть резче, чем требовала вежливость. В кивке было слишком много: я здесь, ты здесь, не спрашивай пока остального.
Зарим кивнул в ответ. Уголок рта дёрнулся. Не улыбка. Расписка: оба на месте. Глаза на секунду стали живее - и снова ушли в привычную тишину.
Лица Талгалоса Эдрик не увидел.
Смотрел вдоль ряда дверей. Считал. Пересчитывал. Чужое плечо, чужой затылок, чужая походка - не он. Рыжий ежик- не он. Высокий тощий с синяком на скуле - не он. Пустой проём, из которого никто не вышел, смотрел обратно чернотой. Дверь там была отодвинута на ладонь, как чужой недосмотр, и за щелью ничего не двигалось.
По коридору прошёл магистр.
Не Бран - другой: высокий, сухой, с коротко стриженной сединой и привычкой ставить стопу беззвучно. Позже Эдрик узнает имя - Карел, - но сейчас это был просто человек в тёмном, без герба на плаще, с пряжкой, которая не звенит. Лицо гладкое, выспавшееся на фоне их серых рож. Кивок - не приветствие, команда. Пальцы чуть махнули вперёд, вдоль стены.
Ученики побрели за ним.
Молча. Без вопросов. Не разбирая пути. Как стадо за пастухом, да, - и это сравнение в голове Эдрика не было поэтическим, оно было точным: так идут те, кого ещё вчера ломали, а сегодня дали коридор и запах каши. Кто-то шатался. Кто-то шёл, касаясь стеной пальцами, считывая поворот по холоду камня. Фонари пахли копотью и старым маслом. Пол под ногами был вытерт до матовой полосы - годами одних и тех же маршрутов «комната - зал - комната».
Эдрик держался ближе к Зариму - не рука об руку, просто в одном радиусе. Радиус успокаивал лучше любых слов. Иногда их локти почти сталкивались. Никто не отходил первым.
Обеденный зал был тем же.
Длинные столы. Скамьи. Еда уже расставлена: каша гуще, чем в младшей, хлеб чернее, кувшины с водой, куски варёного мяса без праздничных специй. Пахло наваристо и пресно одновременно. Тусклый свет фонарей сейчас казался спасением. Солнечная полоса из высокого окна резала глаза; Эдрик сел спиной к ней.
Сели. Пересчитались взглядами раньше, взяли ложки.
Всего семь.
Семь.
Из двадцати.
Эдрик. Зарим. Рыжий с ежиком - Торн, если память из младшей не врала. Рядом с ним - низкий коренастый, имя всплыло позже: Берг, молчун, в младшей плевался на спор и редко проигрывал. Дальше - бледный длинный юноша с чёрными прядями, липнущими к лбу: Сенн; у него на парте всегда были ровные конспекты, а сейчас ложка дрожала так, что стучала о край миски. У противоположной кромки стола - Инг, короткая стрижка, ссадина на переносице, взгляд твёрдый и злой, будто злость держал его вертикально лучше каши. И ещё один, выбритый наголо, с веснушками и привычкой смотреть в стол:. Семь.
Считать умел не только Эдрик - это было видно по лицам: ужас не кричал, он сидел в глазах и в том, как руки медлили над хлебом. Кто-то шепнул число вслух и сразу заткнулся, будто цифра могла ударить по столу. Инг смотрел на пустые места на скамье - их никто не занимал, хотя места хватало - и жевала нижнюю губу до крови. Берг дул на кашу, поднося ее ко рту. Сенн тихо сглотнул и всё-таки начал есть, механически, как пишут под диктовку.
Ели молча. Вопросы боялись задавать не из дисциплины - из суеверия: вдруг голос снова запустит ту боль, что только что отпустила на короткой привязи. Еда в горло не лезла. Её втолкнули. Ложка за ложкой. Жевать. Глотать. Мясо было разварено до волокон, без соли поверх - или соль казалась лишней после янтаря. Хлеб крошился в пальцах. Вода пахла бочкой. Не потому что вкусно - потому что тело после трёх недель было дырявым мешком, и мешок требовалось хоть чем-то набить, если хочешь завтра стоять на ногах.
Эдрик поймал взгляд Зарима над кувшином. Зарим чуть наклонил голову к миске: ешь. Эдрик съел.
Чуть поодаль стояли шесть больших резных кресла.
Дуб. Тяжёлые. Не тронные - простые, но с характером. Изголовья украшали разные фигуры, вырезанные грубо и точно: волк с оскалом; раскрытая книга и реторта в одном венке; глаз в треугольнике линий; маска без отверстия для рта; клинок, уложенный вдоль спинки; и пустое гладкое изголовье без резца - самое неприятное, потому что оставляло место под смысл, который ещё не назвали.
Магистры не торопили.
Стояли в полутени у стены, смирно, без скрежета оружия и без наставнических нотаций. Ждали, пока доедят. Без спешки. Как люди, которые уже видели не один такой завтрак и знают: желудок после янтаря - отдельный противник, и побеждать его криком бесполезно.
Когда миски стали пустыми, магистры молча прошли к креслам и сели.
Глаза учеников застыли на них. Семь пар. Плюс дрожь в пальцах у кого-то на краю скамьи.
- Мы - магистры старшей школы, - начал Бран.
Голос тот же: ровный, чуть сиплый. Рубец на шее тянулся ниткой к вороту. Ожог на скуле в этом свете выглядел темнее. Седые волосы собраны в короткий хвост, как тогда, у клетки. Он сидел в кресле с волком на изголовье - или волк сидел над ним; с такого расстояния было всё равно.
- Меня вы уже знаете. Я Бран. Старший из магистров. Здесь - общий порядок, допуск к дисциплинам и то, что не входит в красивые названия предметов. Если коротко: я отвечаю за то, чтобы вы не сдохли глупо после того, как вас уже один раз не добили.
Он не ждал аплодисментов. Перевёл ладонь вбок.
- Рядом - магистр Хаген. Фехтование и физическая подготовка.
Хаген был широким в плечах, без жира. Лет сорока пяти. Лицо разрублено старыми привычками: нос когда-то ломали, левая бровь пересечена белым рубцом, пальцы рук в мелких шрамах - не парадных, от металла и чужих зубов. Волосы тёмные, коротко подстрижены. На поясе - пустые ножны без клинка: в зале с оружием не щеголяли. Смотрел на семерых так, как смотрят на сырой материал, из которого ещё неизвестно, что выйдет, но строгать уже пора. Кресло над ним несло клинок.
- Магистр Орсик. История и алхимия.
Орсик был суше и старше. Узкие плечи, длинные пальцы, очки в тонкой медной оправе - редкость, которая в старшей школе выглядела не слабостью, а инструментом. Борода коротко подстрижена, с проседью. На запястье - жёлтое пятно въевшегося реактива, не отмытое годами. Глаза спокойные, чуть насмешливые, без злости. Изголовье: книга и реторта.
- Магистр Ниэль. Чувство и основы работы с тем, что у вас теперь в груди.
Ниэль оказалась женщиной - единственной в этой шестёрке. Лет сорока. Лицо узкое, волосы пепельные, собраны узлом. Взгляд не жёсткий - точный. На шее тонкий шнур с маленьким тусклым камнем; камень не светился, просто был. Руки лежали на подлокотниках спокойно, но пальцы иногда чуть подрагивали - будто ловили сквозняк, которого в зале не было. Кресло с глазом.
- Магистр Карел. Этикет и политика.
Карел улыбнулся краешком рта - улыбкой человека, который знает цену улыбке и выдаёт её дозировано. Одет чище остальных: ворот без пятна, пряжка на ремне блестела умеренно. Лицо гладкое, лет пятидесяти, седина у висков уложена. Глаза быстрые. На пальце - простой перстень без камня. Изголовье: маска.
Пятое кресло с пустым изголовьем оставалось занятым человеком, которого Бран представил коротко:
- Магистр Вейн. Медицина, травмы, и то, что вы будете называть «после». Он вас уже видел. Вы его - не всегда.
Вейн кивнул. Лысеющий, плотный, с сумкой у ноги даже здесь. Руки мытые до сухой кожи. Молчал, как человек, которому слова на завтраке не входят в смету.
- Все мы поможем вам стать Смотрителями, - продолжил Бран. - Но не питайте больших надежд. К королям попадут лучшие из вас - и только после смерти предыдущего. Мест мало. Очередь нескончаемая, и она есть. Большинство уйдёт к мелким герцогам, в городскую стражу, на рыночные площади - ловить мелких фокусников и тех, кто путает публику с добычей. Это не унижение. Это работа. Там тоже режут. Там тоже врут. Там просто меньше золота, но и меньше риск.
Он помолчал. Кто-то из семерых сглотнул слишком громко. Сенн смотрел в стол. Инг - на волка над головой Брана. Берг сжимал кулак на колене и разжимал.
- Даже там мы блюдём долг. По окончании учёбы вы получите оружие, доспехи и маску. Оружие - под руку, не под моду. Доспех - лёгкий: нам нельзя то, что носят рыцари, и незачем греметь железом там, где работа тихая. Маска - артефакт. Её делают под вас. Похожих не бывает. Чужую не наденешь: либо не сядет, либо сядет так, что пожалеешь. Маска - лицо Смотрителя. Кто под ней - не должен знать ни король, ни торговец, ни шлюха в борделе. Имя снаружи - рабочий инструмент. Лицо - нет. Снимете маску без права - останетесь без работы потому что скорее всего вас убьют. Это тоже не угроза. Статистика.
Хаген хмыкнул - коротко, согласно. Карел чуть склонил голову, будто проверял формулировку на юридическую дыру и не нашёл. Ниэль не моргала.
Все сидели и молча слушали. Жевать было уже нечего, оставалось только не моргать слишком часто. Фонарь над столом трещал фитилём. Где-то в глубине школы закрыли дверь - звук дошёл глухо, как из бочки.
Скамья скрипнула.
Один из уцелевших - парень с рыжим ежиком, скулой в синяке и шеей в свежих царапинах - поднял голову. Звали его Торн. В младшей Эдрик видел его на задних рядах: тот спорил с наставниками чаще, чем писал конспект, и получал за это палкой ровно столько, сколько заслуживал, плюс немного сверху. Голос у Торна охрип, но не сел.
- Вот же суки, - сказал он не шепотом. - Вы могли дать им обезболивающее раньше. Пусть бы стали обычными. Но были бы живы.
Тишина сделалась плотнее. Зарим не пошевелился. Хаген чуть приподнял бровь - не возмущение, интерес. Орсик снял очки, протёр линзу краем рукава, вернул на место. Ниэль смотрела на Торна без жалости и без злости - как на симптом. Карел улыбку убрал. Вейн вздохнул носом.
Бран не повысил голоса.
- Каждый набор. И каждый раз одно и то же. Всегда находится идеалист, который говорит: вы могли их спасти.
Он опёрся предплечьями на колени, сцепил пальцы. Рубец на шее натянулся. Ожог на скуле не дёрнулся - неживой участок кожи не участвует в мимике.
- Отвечу: не могли. Вы выбрали этот путь. Ну или его выбрали за вас. Судьбу не обмануть каплей из аптеки. Первую неделю глушить боль - значит срезать дар и срезать смысл, зачем вас сюда тащили. Нам не нужны обычные. Обычные остаются за воротами и живут дольше. Это тоже выбор. Вы сидели в клетках уже после него. Кто-то пил сам. Кому-то помогли руками. Итог один: вы здесь не потому, что мир добр.
Торн открыл рот. Закрыл. Скула ходила желваком. Пальцы впились в край стола до побеления. Инг глянул на него - не поддержка и не осуждение, просто фиксация. Зарим смотрел на Брана прямо, без вызова.
- Мы чтим наших братьев, - сказал Бран всё так же ровно. - Даже тех, кто не прошёл. Они остаются нашими. Мы их помним. Не речами на площади. Списками, победами и тем, что делаем дальше. Имена не сжигают. Тела - так положено. Дальше - работа. Теперь вы должны понять простую арифметику: вас семеро. Всего семеро. Каждый выколачивает долг за себя и за того, кто лёг в круглом зале. Тринадцать долгов на семь спин. Считайте как удобно. Там, за стенами, нас никто жалеть не будет. Здесь жалости тоже не будет. Кто ждал иного- опоздал на три недели.
Он выдержал паузу ровно на один общий выдох.
- Занятия с завтрашнего дня. Сегодня - прийти в себя. Помолиться за погибших, если умеете. Отдыхать. Кто блевать после каши ещё не закончил - к Вейну. Вопросы по распорядку - после утренней переклички. Свободны.
Магистры встали без синхронности. Хаген прошёл мимо Торна и коротко, почти беззвучно, бросил:
- На площадке поговорим. Если доживёшь до площадки с таким ртом.
Торн не ответил. Пальцы у него дрожали уже не только от янтаря.
Эдрик вышел в коридор вместе с остальными.
Не ждал Зарима у двери - Зарим сам коротко поравнялся, молча. Молчание было плотным и нужным. У развилки, где фонарь мигал чаще других, Зарим всё же сказал:
- Ты стоял. В клетке. Я слышал, как ты дышишь.
- Ты тоже, - ответил Эдрик. - Дольше меня, кажется.
- Не думай об этом. Бесполезно.
Пауза.
- Талгалос… - начал Эдрик.
- Знаю, - сказал Зарим. И этого хватило. Лицо у него было спокойное, но слишком уже; спокойствие держалось на усилиях, как щит на вытянутой руке.
Разошлись по комнатам без объятий. Старшая школа не поощряла лишнего шума даже в горе.
Комната приняла Эдрика тем же узким холодом.
Он закрыл дверь, поставил засов - уже своей рукой - и сел на койку. Доски под тюфяком скрипнули знакомо. Потом встал. Подошёл к бойнице. Поле. Лес. Ветки. Низкое небо цвета старой жести. Ничего нового, и оттого ещё злее. На наружном откосе окна засохла капля смолы - или крови, уже не разобрать; чёрная точка, к которой тянулась пыль.
Талгалос.
В памяти он оставался целым дольше, чем в круглом зале. Широкие плечи. Методичный удар. Короткий кивок после спарринга вместо похвалы. Голос. На траве у лабиринта - руки под головой, скула с синяком, «мне надоело, здесь потолок низкий». Мечтал наружу. Мечтал, чтобы перестали считать мальчиком с деревяшкой. Делил сухую корку. Бил Эдрика регулярно и всё равно тащил его с площадки, когда тот не вставал с первого раза.
Самый крепкий из них. Боров. Здоровее всех вместе взятых. Сердце, которое должно было пережить янтарь из чистого упрямства. И вот - его тащат за руки и ноги, а боги, если они есть, явно имеют скверное чувство юмора: первым срезают того, кто держался ровнее прочих и хотел свободу громче остальных.
Эдрик вспомнил его лицо после смерти - в той рваной фреске памяти. Даже тогда, в белизне и неподвижности, на нём лежало спокойствие. Не улыбка. Не «герой». Спокойствие и какая-то упрямая уверенность, будто до последнего удара сердца Талгалос всё ещё собирался встать и потребовать дверь на улицу. Будто смерть для него - просто очередной низкий потолок, который надо пробить башкой.
Что дальше - Эдрик не знал. Семь человек. Пять лет, если верить слухам о сроке. Маска в конце. Долг за двоих. Голова всё ещё гудела. В груди всё ещё падало и стояло одновременно. Хотелось злиться на Брана, на янтарь, на орден, на себя - за то, что выпил сам и выжил. Злость была. Толку от неё - не было. Талгалос такие вещи называл бы лишним грузом на короткой дистанции.
Он положил ладонь на камень подоконника. Камень не утешил. Не обязан был. Под ладонью - холод, шершавость, выемка от чужого локтя.
- Талгалос, - сказал он в бойницу, тихо, без зрителей. - Ты свободен. О чём и мечтал.
Ветер с поля не ответил. Ветка стукнула о ветку и замерла. Это было искреннее.
Эдрик отошёл от окна, не вытирая глаз - вытирать было нечего, сухость жгла сильнее слёз. Лёг не раздеваясь, и уставился в трещину на потолке, пока сон снова не выключил комнату. Перед выключением успел подумать ещё одно, совсем короткое: завтра вставать. Расписание не спрашивает, кого вынесли.
Дальше пошли долгие пять лет.
Не эпосом - расписанием.
Подъём до рассвета. Вода до пояса из каменного желоба - ледяная даже летом. Строй в холодном коридоре: семь человек, потом иногда меньше на день-два, если Вейн оставлял кого-то в лазарете с температурой или сорванным плечом. Завтрак, который постепенно начал лезть в горло без боя. Каша гуще. Мясо чаще. Хлеб всё тот же чёрный. Отдельная диета для мышц: горькие отвары в глиняных кружках, коренья, запрет на дешёвое пойло, которое в младшей иногда протаскивали под полом. Кто нарушал - получал не мораль, а сутки без соли и двойную пробежку вокруг двора под взглядом Хагена.
Хаген работал с ними как с сырьём.
Песок двора старшей школы был серее младшего и жестче утрамбован. Стойки. Короткие клинки. Длинные. Шесты. Щиты. Удары по корпусу плоской стороной, потом уже без скидок. Падения. Подъёмы. Снова удары. «Быстрее». «Тише». «Ты снова открыл левый бок, Эдрик». «Берг, ты не камень, ты мишень, если стоишь так». «Игл - ниже центр. Торн - закрой рот и корпус». Синяки цвели и сходили. Потом цвели снова. К третьему году Эдрик перестал считать их отдельно: тело вело общий журнал.
Иногда Хаген ставил их против себя. Коротко. Без злости. Скорость у магистра была не молодая - привычная, что хуже. Эдрик ловил древком по пальцам, по рёбрам, по бедру. Вставал. Хаген кивал почти как Талгалос - почти - и бросал:
- Опять выжил. Хорошо. Завтра сложнее.
Вейн ходил между ними с пальцами на запястье, смотрел зрачки, нюхал отвар, коротко ругался, если кто врал про сон. Лазарет пах уксусом и сухой травой. На полке - банки с мазями, ряд сухоцветов, клещи. Вейн не утешал. Зашивал. «Кричи в тряпку».
Орсик ставил книги толще матраса.
История орденов - не сказки, а списки договоров, предательств и цен. Разборы старых рейдов: где Смотритель опоздал, где маг ушёл живым, где в городе потом горела половина квартала. Алхимия не «взрыв ради красоты», а соли, настои, распознавание чужого состава по запаху и цвету кромки, по тому, как капля ведёт себя на медной пластинке. Кабинет Орсика был узким, с высоким окном в решётке и запахом пыли, кожи переплётов и кислой серы. На стене - карта школы и окрестностей, вся в точках угля: старые инциденты.
Эдрик писал. Зарим писал больше и ровнее. Сенн писал идеально и бледнел, когда Орсик ставил вопрос не по конспекту. Торн спорил с датами и однажды получил тряпкой по пальцам - сухо, без театра. Игл запоминал имена казнённых лучше формул. Мило молча зубрил и сдавал лучше всех, кроме Зарима.
Ниэль учила доверять не байкам из басен, а слуху внутрь.
То самое чувство в груди - ворох, падение, чужая струна - разбирали по частям. Зал для её занятий был круглым, меньше камерного, без решёток: только скамейки по кругу и камень в центре, тусклый, тёплый на ощупь без огня. «Не лови всё. Отделяй сквозняк от шага». «Это не голос мёртвых. Это плотность». «Ты не маг. Ты - другой». «Сенн, ты опять тянешься в чужое - вернись к себе». Часами сидели молча. Часами шли по периметру двора и называли вслух, что изменилось в воздухе у колодца, у кузни, у лазарета, у помойки. Ошибались. Получали щелчок по лбу - Ниэль щелкала неожиданно жёстко для узких пальцев. Иногда - тихий окрик, от которого в висках вспыхивало знакомое эхо янтаря, уже не болью, а предупреждением.
К четвёртому году Эдрик научился ловить чужой сдвиг за долю до жеста. Не всегда. Со сбоями. После длинных дней - снова шары в голове, уже тише, уже «по делу».
Карел учил говорить меньше и слушать лучше.
Его комнаты пахли воском, сухим вином и бумагой. На столе - печати-муляжи, схемы рассадки, карта чужих гербов. Как стоять в зале, чтобы тебя приняли за мебель, пока не поздно. Как не отвечать на оскорбление, если оскорбление - приманка. Как читать стол: кто пьёт первым, кто молчит слишком удобно, кто смотрит на дверь, кто слишком часто поправляет манжету. Политика была грязнее выгребной ямы. Эдрику она давалась хуже клинка. Он запоминал правила как схему ударов: не любить, повторять. Зарим кивал и запоминал лица. Торн фыркал - и всё равно сдавал устные лучше, чем хотел признать: язык у него был злой и точный. Карел это заметил и не похвалил - просто стал ставить Торна «в гостя» на учебных приёмах, где надо было вывести собеседника на болтовню.
Бран появлялся внезапно.
Проверял. Ломал привычку. Ставил двоих в комнату и велел молчать до ночи - кто заговорит, тот на сутки к помойным бочкам. Выводил в лес за стену школы - коротко, без романтики - и бросал ориентир: «вернуться до вечернего колокола, не светясь». Лес за школой был чужой: гуще, с тропами без указателей, с запахом гриба и сырой коры. Кто «светился» - чужим шумом, чужим костром, чужим геройством - получал внеочередную проблему и отсутствие жалости. Один раз Бран поставил Эдрика и Зарима на ночной обход крыши: ветер, скользкий камень, двор внизу как тёмная миска.
Говорили о будущем: кто куда, кто к какому двору, кто не дотянет до маски. Говорили мало и всё равно слишком часто - по ночам, у бойниц, шёпотом, чтобы Карел не сделал из этого упражнение. Вспоминали ушедших: тринадцать имён. Не каждый день. Но достаточно, чтобы имена не стёрлись. Иногда Вейн приносил короткий список «для памяти» - без комментариев - и оставлял на краю стола в зале. Никто не клялся вслух. Просто читали.
Талгалоса Эдрик не вычёркивал.
Иногда после спарринга ловил себя на том, что ждёт удара «от старого друга» - методичного, с паузой - и удар не приходит. Пустота на площадке тоже учила. Иногда, моя кровь с костяшек, коротко думал: он бы уже встал и потребовал ещё круг. Иногда вместе с Заримом молчали сидя у стены отделяющей двор старшей школы от младшей - младшая школа шумела за стеной, как чужая деревня - и не произносили имя, потому что оно и так стояло между ними.
Чувство в груди перестало быть только падением. Стало азбукой. Странной. Неудобной. Иногда полезной. Колебания мира больше не били без разбора: их можно было разложить на «близко», «чужое», «пусто», «ложь», «железо», «живой страх». Не идеально. Со сбоями. С тошнотой после перегрузки. Но уже не как в первую ночь после янтаря - когда шары в черепе катались без смысла.
Пять лет - это много синяков. Много книг. Много коротких разговоров у бойницы. Много молчания вместо тех, кого вынесли из камер. Это Торн, который перестал орать на магистров вслух и начал орать точнее. Это Игл, у которого злость стала холоднее и полезнее. Это Берг, научившийся двигаться. Это Сенн, который всё ещё бледнел, но уже не ронял ложку. Это Мило, сдавший Орсику всё, кроме собственного взгляда в глаза. Это Зарим - тише всех и ровнее всех, с конспектами и редкой сухой шуткой, без которой Эдрику было бы хуже, чем без мази.
Школа шумела меньше младшей. Но внутри семерых шум всё равно шёл: рост, злость, долг, привычка жить дальше.
К концу пятого года Эдрик умел вставать до звонка без ненависти к полу. Умел держать два коротких клинка так, что Хаген иногда не ругался - только хмыкал. Умел не врать Карелу в глаза слишком заметно. Умел слышать чужой сдвиг в воздухе за долю до жеста. Умел есть горький отвар без гримасы. Умел молчать, когда молчание - часть работы.
И всё ещё, иногда, глядя в бойницу на то же поле и тот же край леса, коротко думал одно и то же - без молитвы, без запроса ответа:
Талгалос. Свободен.
Потом гасил мысль, как лишний фитиль, и шёл на вечернюю отработку. Дисциплина побеждала. Она всегда побеждала.
А пятью годами, уже близко, ждала маска.
Глава 12
327 год Четвёртой эры.
Неделя в «Золотой подкове» тянулась медленно, как мёд с ложки.
Плечо заживало. Шов стягивал кожу туго, но уже без жара. По ночам ныло - привычно. Днём Эдрик выходил в верхние кварталы Беррегарда: туда, где камень чище, а вонь реже.
Город здесь дышал иначе.
Улицы вились узкими лентами между двух- и трёхэтажных домов из серого и тёплого песочного камня. Фасады держали резные карнизы, ставни цвета вина и выцветшей зелени, кованые крюки для фонарей. После дождя стены темнели, как мокрая шерсть, и в лужах отражались окна - криво, но красиво. Между кварталами бежали ручьи и мелкие речки, спешащие к Берре. Через них лежали каменные мостики с низкими бортами: по бордюру можно было вести ладонь, и камень отдавал дневное тепло. Вода внизу звенела тонко, пахла тиной и железом с кузнечных стоков выше по течению.
Площади сидели по городу пятнами - как на шкуре кошки: то тесные, то широкие, то вдруг совсем крошечные, где едва развернуться двум телегам. На одной пекли хлеб до румяной корки и кричали цену так, будто от неё зависела вся жизнь. На другой рубили мясо: красные плахи, белые кости, запах жира и дыма. Дальше - лотки с сыром в тряпицах, бочонки с солёной рыбой, связки лука, как жёлтые гирлянды. А через два поворота уже шёл шёлк: тяжёлые рулоны, скользкий блеск, пальцы купцов, которые гладили ткань так, словно она могла укусить. Рядом - украшения под стеклом и без: медь, серебро, редкое золото, стеклянные бусы, что ловили солнце и бросали его в глаза прохожим мелкой дробью.
Эдрик ходил медленно. Не как турист - как человек, который считает выходы и привычки толпы. На углу аптекарь выставил банки с зелёным стеклом - в них плавали корешки и прочие травы, которые не посвященные считали обычными сорняками. Дальше женщина в белом чепце продавала иголки и нитки. Мальчишка гнал обруч - обруч стучал по камню, и звук был чище любого колокола.
Иногда, против воли, Эдрик просто смотрел. Беррегард умел быть красивым, когда не пытался кого-то убить. В верхних кварталах даже грязь держалась аккуратнее: её подметали к стенам, а не к лицам. С балконов капали герани. Где-то играла струна - плохо, но искренне. Стража на перекрёстке скучала так, словно скука была частью этого мира.
В самой «Подкове» настроение тоже сдвинулось.
Рит за стойкой кивал ему иначе. Не дружелюбнее - точнее. Взгляд короткий, тяжёлый, с уважением и с оглядкой сразу. Эдрик отвечал тем же. Оба понимали: каждый знает больше, чем положено трактирщику и постояльцу. Диалоги стали тонкими, как лезвие, которое ещё не показали, но уже держат в ладони.
- Плечо лучше? - спрашивал Рит, протирая кружку.
- Лучше, чем у тех, кто без плеча, - отвечал Эдрик.
- Рад за арифметику.
- А ты за стойкой всё так же слышишь половину города?
- Слышу то, что само просится. Остальное - не моё дело.
Укол. Не клинок - слово. И оба делали вид, что это просто разговор о погоде.
Эдрик по-прежнему не чуял в Рите магии. После Торвила и Саэры это уже мало что значило. Чутьё Смотрителя оказалось не всевидящим глазом, а инструментом с прорехами. Мысль неприятная. Полезная.
Детские сказки, крутил он в голове, поднимаясь по скрипучей лестнице. Вся «история» ордена - как мы записали треть мира и назвали это полной картой. Что же тогда магия на самом деле?
На этот вопрос отвечать было рано. А задавать - уже поздно: он сам влез.
Неделя шла лениво.
Утро - разминка у окна: круги плечом, пока шов не начинал тянуть предупреждением. Потом спуск, кивок Риту, выход. Полдень - тень под навесом какой-нибудь лавки, где продавали иголки или сушёную рыбу, без разницы. Вечер - возвращение, когда фонари ещё не зажгли, а небо уже отдавало медью. Сон. Иногда - без снов. Чаще - с ними.
Между этим - мысли обо всём и ни о чём. О цене на хлеб. О том, что Вилк слишком долго не приходил (хороший знак или плохой - ещё не ясно). О медведе Калиса: жив ли, ушёл ли глубже в лес, снятся ли ему шёлковые кафтаны. О маске в мешке: молчит, ждёт работы.
И среди них часто - она.
Не как цель. Не как рычаг. Просто образ: светлые волосы у виска, спокойный голос, запах перца и фиалок, взгляд, который не просит и не боится. Интерес без шкуры - редкая вещь. Хотелось знать, чем она занята сейчас: считает ли монеты, спорит ли с охраной о том, кто стоит слишком близко к полкам, пьёт ли воду, отвернувшись к окну. Без расчёта «что мне с этого». Просто потому что мысль о живом человеке теплее, чем мысль о заказе, и чище, чем мысль о мести - хотя месть никуда не делась, она просто на минуту отошла к стене, как усталый страж.
Это пугало сильнее Хозяина. Хозяин был работой. Саэра становилась… паузой, в которой хотелось задержаться. А Смотрители, застрявшие в паузах, обычно плохо кончали.
А следом - Хозяин.
Чёрная дыра в груди снова тянула. Кто он? Как связан с ночью, когда орден резали? Друзья, магистры, коридоры в огне - всё это не ушло. Оно ждало в темноте.
Сны приходили одной и той же дорогой.
Сначала запах: горящее дерево, мокрая шерсть, кровь на раскалённом железе. Потом звук - не крик даже, а скрежет, когда копьё ищет щель в щите. Резня. Копья. Пожар, который ест крышу быстрее, чем люди успевают назвать это «обороной». Солдаты в латах, как жуки: блестящие, тяжёлые, без лиц. Головы магистров на пиках - те самые лица, что ещё вчера ругали за опоздание к строю и за слишком громкий смех в коридоре.
Младшая школа. Магистры встали стеной перед учениками. Стена из мяса и долга. Под числом и сталью она легла. Не щадили ни детей, ни стариков. Кто-то пытался поднять учебный щит - учебный щит не держит удар стального оружия.
Старшая держалась дольше. Закрытые ворота. Забаррикадированные входы. Время - вот что они купили кровью: время, чтобы часть учеников и магистров ушла чёрным ходом, в лес, в ночь, с чужими именами.
Эдрик гнал лошадей двое суток. Предупредить. Дорога сыпалась под копытами. Он опоздал на ту бойню, которую другие начали одновременно в нескольких королевствах. Маги умеют такие вещи: один огонь - много искр.
Придворных Смотрителей сняли быстро, почти по списку. Ему повезло. Король сказал: «Жизнь за жизнь» - и отпустил. Не милость. Расчёт. Смотрители при городской страже и при герцогах выжили чаще: там убийство было менее организованным, а значит - дырявым.
Две мысли сплетались в одну: Круг Либра.
Кто они? - Саэра и Торвил, Рит.
Сколько их? Трое? Тридцать? Сколько глаз на нём сейчас?
Доверять?
Мотивы у «людей баланса» бывают разные. Одним нужен порядок. Другим - удобный порядок, в котором их дом стоит выше чужого. Третьим - чужой клинок без своего имени на рукояти: сделал грязь, вымыл руки, остался чистым в хрониках. Либра могла быть плотиной против хаоса. Могла быть ещё одной игрой при дворе, только в мягких перчатках и с красивыми словами про равновесие. Могла использовать его месть как топливо и выбросить, когда догорит.
Саэра. Торвил. Рит. Три точки. Из трёх точек уже рисуют треугольник - а треугольник легко превратить в капкан. Кто ещё смотрит? Лавочник на углу? Служанка с ведром? Вилк, который «не в курсе», но всегда в курсе?
Если Либра лжёт - он потеряет время. Если Либра говорит правду, хотя бы на наполовину - потеряет больше. Если говорит всё как есть - всё равно останется вопрос: зачем им именно он, последний удобный Смотритель, а не десяток тихих ножей из своих?
Ответ напрашивался неприятный: потому что Смотритель - это подпись. Кровь ордена на клинке читается иначе, чем кровь наёмника.
Он не обязан был верить. Но обязан был проверить. И держать запасной выход даже из самого красивого разговора.
Утром седьмого дня Эдрик спустился на первый этаж.
Кивнул Риту. Получил кивок. Связь без слов - странная, но уже работала: два человека, которые не друзья и не враги, а узлы на одной верёвке.
- На рынок, - сказал Эдрик тихо.
- Перец кончился? - так же тихо спросил Рит.
- Вопросы начались.
Угол рта у Рита дрогнул - почти улыбка, почти предупреждение.
- Не потеряйся между прилавками.
Эдрик вышел.
Воздух после «Подковы» показался свежее, хотя на деле просто был другим: меньше жира на сковороде, больше камня и конского помёта. Маршрут знал. От крыльца - вниз по центральной, где брусчатка вытерта полозьями телег до блеска. Мимо лавок с сукном: рулоны стояли как толстые часовые, купцы уже спорили с утра, будто ночь их не прерывала. Мимо пивца с вывеской кривого кабана. Через мост с вытертыми львами на тумбах: у львов морды гладкие от тысяч ладоней суеверных прохожих. Эдрик львов не трогал. Ему хватало своих ритуалов.
Дальше спуск к речному порту. Берра пахла илом, смолой, рыбой и мокрым канатом. Мачты качались, снасти пели тонко на ветру. Крики грузчиков били по уху коротко, по-деловому: «держи», «майна», «живей». Чайки дрались за потроха у причала, как придворные за ухо короля.
Мысли о Саэре шли рядом с шагами. Не мешали считать углы и спины. Не уходили совсем. Баланс, иронично подумал он - и не улыбнулся.
Она была там же.
Тот же прилавок. Те же двое громил по бокам - скучающие скалы с руками. Саэра взвешивала корицу, подняла глаза - и будто свет на площади стал ровнее.
- Смотритель, - сказала она без крика, для него. - Или сегодня вы просто любитель дорогого перца?
- Сегодня любитель ответов, - сказал Эдрик. - Если вы не против.
- Я против шума. Внутрь.
Прилавок был пристройкой к узкому двухэтажному дому цвета тёплой глины. Ставни - синие, чуть выгоревшие. На косяке - железное кольцо, блестящее от рук. Первый этаж: прилавок и склад. За занавеской цвета старого вина виднелись полки, мешки, глиняные банки с восковыми печатями, связки сушёных стручков. Пахло так густо, что Чутьё на секунду путалось: мир казался съедобным.
Узкая лестница вилась вверх. Ступени скрипели по-разному - Эдрик запомнил третью и седьмую.
Второй этаж был не богатым.
Комната светлая, с двумя окнами на площадь: одно глядело на мачты и блеск воды между корпусами судов, другое - на ряд крыш, где сушилось бельё, как флаги бедных флотилий. Под окнами - широкие подоконники из того же тёплого камня, что и снаружи; на одном выгоревший круг от горшка, давно убранного. Пол - тёмные доски, вытертые до матового блеска, без щёлей, куда любит прятаться грязь. Коврик у порога - простой, с геометрией, которая не кричала: синие и серые ромбы, нитки ещё крепкие.
По стенам - полки разной высоты. Книги в кожаных корешках, часть с потёртыми золотыми буквами, часть без названий вовсе - рабочие. Шкатулка чёрного дерева с медной застёжкой. Медный кувшин, надраенный так, что в бок можно было смотреться и не гордиться отражением. Связка сухих трав в полотняном мешочке. Маленькое зеркало в простой раме - не для красоты, для проверки лица перед выходом к людям. На крюке у двери - плащ цвета пыльной розы и лента для волос.
В углу - узкая кровать с покрывалом цвета морской волны; подушка одна, аккуратно взбитая. У стены - сундук с железными накладками, царапины на крышке говорили, что его не раз возили. На втором подоконнике - плошка с землёй и крошечными ростками: кто-то здесь не только продавал жизнь специй, но и растил её руками.
Воздух наверху был легче, чем внизу. Перец оставался внизу, как вежливый страж. Здесь пахло деревом, сухой тканью, фиалками и чуть-чуть - воском.
Посреди комнаты стоял круглый стол. Два стула с плетёными сиденьями. В центре стола - низкая ваза, в ней синие фиалки: живые, влажные, с запахом, который перебивал даже склад внизу. Свет падал на лепестки и делал их почти фиолетовыми.
- Садитесь, - сказала Саэра. - Чай будет позже. Сначала вы. Вы выглядите человеком, который неделю разговаривал со стенами.
- Стены тоже приятный собеседник
Саэра приподняла бровь.
- Запомним на потом.
Они сели. Фиалки стояли между ними - маленький синий факт.
- Хозяин, - сказал Эдрик без предисловий. - Что вам известно.
Саэра сложила руки на столе. Пальцы спокойные. Ногти короткие и аккуратно подстрижены.
- Чернокнижник. Появился… будто земля разверзлась и выплюнула. Без прошлого. А человека без прошлого не бывает. У Круга Либра на него - дыра вместо биографии. И этого достаточно, чтобы не спать.
- Зачем вам я?
- В этом мире всё имеет цену. Кто-то платит. Всегда. Войны, границы, осады - за чужую спокойную жизнь складывают головы те, кого потом не зовут к столу. Либра выбрала платить сама. Мы верим в порядок и равновесие. Хотим, чтобы страна и люди просто жили. Хозяин толкает всё в пропасть хаоса. Не красивыми речами - тихими сдвигами.
- Откуда знаете?
Саэра смотрела прямо.
- В наших рядах был один из его. Ты с ним знаком. Ларс.
Воздух в комнате стал плотнее.
- Ларс сказал, что Хозяина не предавал, - тихо произнёс Эдрик.
- А что он должен был сказать? «Я всё сдал вот этим, иди режь»? Он прятал следы до конца. Выгораживал нас.
- На него был королевский контракт, и он был маг. Тебе других аргументов обычно не нужно.
- Понимаю, - сказала она - То есть: ты понимаешь контракт. Но не все маги - мерзкие твари. В отаре бывает паршивая овца.
- Вопрос в соотношении, - ответил Эдрик. - У магов паршивых, по моей арифметике, большинство.
- Возможно. Это не повод резать всех без разбора.
- Я и не режу всех. Я режу тех, за кого платят. И тех, кто слишком близко стоит к огню.
Тонкий флирт скользнул под словами - не в лоб, а в ритме: она чуть наклонила голову, он чуть задержал взгляд на фиалках, будто они были безопаснее её глаз.
- Хозяин причастен к гибели ордена, - продолжила Саэра. - Как именно - не знаю. Знаю, что роль одна из главных. Главную… официальную… сыграл Смотритель Каел Дорн. Тот, что прирезал королевскую семью в Вальдскарне. Теперь там жуткий фанатик - глава храмов Семерых. Страна на молится и боится.
Эдрик кивнул медленно.
- Каел был спусковой скобой. Вопрос - кто взвёл арбалет.
- Вот, - сказала Саэра мягко. - Ты уже говоришь на нашем языке.
- Я говорю на своём. Иногда словари совпадают.
Она усмехнулась - коротко, без яда.
- Круг Либра просит не рабства. Просит клинка, который понимает цену.
- Сотрудничество, - сказал Эдрик. - Не служба. Я не ваш пёс и не ваш святой. Мне нужно имя и след до того, кто поставил орден под нож. Хозяин - дверь. Я хочу ключ. Если по пути вам станет легче дышать - ваш бонус. Если попытаетесь держать меня на коротком поводке - поводок обрежу. Вместе с рукой, которая держала.
Саэра не вспыхнула. Кивнула - как человек, который уважает границы.
- Принято. Сотрудничество. Обмен. Без ошейника.
- И без внезапных появлений в комнате, - добавил он сухо.
- Это уже не отчёт, - сказала она. - Это… протокол намерений.
Эдрик чуть улыбнулся - редкостью.
- Тогда запротоколируем ещё: я иду за правдой. Вы - за баланс. Пока дороги вместе - идём. Разъехались - без ножа в спину, если получится.
- Если получится, - повторила Саэра. - Минимум, без которого разговор бессмыслен.
Она чуть улыбнулась уголком рта.
- Вы боитесь красивых слов, Смотритель.
- Красивые слова хорошо маскируют истину, - сказал Эдрик. - Я предпочитаю видеть факты.
- Тогда вот факт: один Ларс. Один Каел Дорн. Один Хозяин без биографии. И ноль спокойных ночей у тех, кто считает.
- Принял.
Флирт держался в паузах - в том, как она поправляла фиалку пальцем, а он следил за жестом дольше, чем требует безопасность. В том, как оба делали вид, что стол между ними - только мебель.
- Если я доберусь до Хозяина, - сказал Эдрик, - я не обещаю привести его к вам живым для допроса. Обещаю попытаться вытащить из него нить. Дальше - как выйдет.
- Он нам и не нужен для допроса.
- Редко слышу такую разумность от людей с миссией.
- Мы не миссия. Мы упрямство, - сказала Саэра. - Миссии любят знамёна. Упрямство любит результат.
Он кивнул - почти с уважением.
Они ещё посидели. Разговор сполз на специи: сорт перца, влажность воздуха над Беррой, почему южный имбирь в этом году врёт цветом и как купцы всё равно врут громче имбиря. Саэра отвечала коротко, всё короче: таких бесед ей хватало внизу, у прилавка, где каждый второй считал себя знатоком. Эдрик заметил - и сменил тему на погоду у порта. Не спасло: погода у порта тоже оказалась «рабочим инструментом».
- Вы утомляете торговку лучше любого совета, - сказала она.
- Это мой скрытый талант.
Полдень припёк окна. Фиалки пахли сильнее. Пылинки плясали в луче, как мелкая охрана света.
Эдрик встал.
- Я пойду. Плечо ещё не для долгих речей.
- Идите. - Саэра тоже поднялась. - И… Смотритель.
На лестнице пахло перцем снизу и фиалками сверху. У двери на первый этаж, уже на границе лавки и дома, Саэра взяла его за руку - легко, без захвата - и поцеловала в щёку.
Тепло. Коротко. Как печать.
- Надеюсь, следующая встреча будет не только для деловых вопросов.
Эдрик застыл на полушаге. Мозг, привыкший к засадам, впервые за долгое время не выдал схемы.
За стойкой прилавка два громилы увидели это воочию. У одного челюсть словно сама собой тяжелела; у второго раздался короткий стук - зубы встретились с мыслью слишком резко. Брусчатка рядом, казалось, готова была принять ещё и их подбородки, если бы гравитация имела чувство юмора.
- Мам… - начал один и замолк.
- Работаем, - буркнул второй, краснея ушами.
Эдрик медленно выдохнул. Кивнул Саэре - уже не как Смотритель, а человек, которому только что усложнили жизнь простым жестом.
- Тогда… до неделового раза.
Он вышел на площадь. Солнце ударило в глаза. Порт шумел. Щека горела сильнее, чем плечо.
За спиной Саэра, наверное, уже вернулась к весам.
А в голове у Эдрика впервые за неделю две мысли не дрались, а шли рядом: Хозяин - как долг, и фиалки - как причина не сгореть по дороге к этому долгу совсем.
Он направился к «Подкове» длинной дорогой - не от трусости, от привычки не повторять утренний маршрут один в один. Плечо ныло ровнее. Щека ныла глупее.
На мосту с львами он остановился, оперся ладонью о тёплый борт и посмотрел на воду. Берра несла щепки, листья, чей-то оброненный платок. Город жил. Орден - нет. Хозяин - где-то между этими двумя фактами.
Рит, скорее всего, снова кивнёт. И снова поймёт слишком много. Вилк прибежит, когда запахнет деньгами. Саэра останется среди фиалок и перца - и среди людей, которых Эдрик пока не видел.
Сотрудничество. Не служба.
Он почти улыбнулся.
Почти - было точным словом. Точность он любил больше красивых финалов.
В «Подкове» пахло кашей и дымом. Рит поднял глаза. Кивок. Эдрик ответил кивком.
- Нашёл, что искал? - спросил Рит едва слышно.
- Нашёл, с кем искать, - так же тихо ответил Эдрик.
Лестница скрипнула. Дверь комнаты закрылась. За ставнями шумел Беррегард - красивый, извилистый, полный мостов и чужих глаз.
Эдрик сел на край кровати, коснулся щеки пальцем и коротко, без свидетелей, позволил себе одну глупость:
усмехнулся.
Глава 13
327–328 годы Четвёртой эры.
Свет лез в комнату через открытые ставни щедро и без церемоний. За окном лежала Бреста - широкая, ленивая, с мелкой рябью, которая ловила солнце и кидала зайчиков прямо в лица матросам на торговых судах. Суда резали гладь бортами, оставляя белые шрамы пены; где-то хлопал парус, где-то орал боцман так, будто река ему лично что-то задолжала.
Дом стоял во втором ряду прибрежной деревушки: камень, низкая крыша, двор, который не пытался казаться богаче хозяина. Сад цвёл без показной роскоши. Высокие яблони держали тень над лавками и травой; под ними пахло прелой корой, сладкой падалицей и чуть горьковатым цветом. Пчёлы работали громче людей. Между стволами просвечивала полоска воды - то синяя, то серебряная, в зависимости от того, как солнце решало сегодня выглядеть.
Второй этаж в этот день принимал гостя, которого деревня не должна была заметить.
Внизу, у плетня, лаяла собака и сразу затихла - будто сама поняла: не её собачье дело. Женщина с корзиной прошла по тропке к реке, не глядя на окна. В прибрежных местах так и живут: видят борта и паруса, не лица во вторых этажах. Рыбаки спорили о сетях. Пахло тиной, яблоком и дымом из низкой трубы. Мир был плотный, обыденный - и оттого удобный для тех, кто прячет в нём чужие королевства.
Комната была устроена под одного человека, без лишних свидетелей и без лишней мебели.
У дальней стены - стол из ясеня, широкий, потёртый локтями. На нём - свитки, связанные бечёвкой; пыльные книги в тяжёлых переплётах; чернильница с засохшим ободком; нож для разрезания бумаги, лезвие которого давно знало больше бумаги, чем мяса. Стул один, второй - для редких визитов, чуть менее удобный: хозяин не поощрял долгие посиделки.
Кровать узкая, солдатская по привычке, даже если годы уже позволяли мягче. У изголовья - сундук с железными накладками. На полке - кружка, миска, щепоть соли в глиняной плошке. Ни шёлка. Ни ковров, которые любят прятать шаги. Пол скрипел.
На стенах висела история - не семейная, а чужая, выбранная руками.
Картина слева: переправа войска через реку зимой, лошади по брюхо в чёрной воде, лица без героизма, только холод и работа. Рядом - совет при свечах: короли и писцы, перья, как копья поменьше. Дальше - пожар крепости, дым столбом, и маленькая фигура на валу, которая уже не успевает. Ещё одна - кузница: молот, раскалённая полоса, искры; под ней тонкой кистью подписано что-то стёртое временем. Рядом - карта материка без ярких красок: реки, хребты, границы, наколотые точками, будто уже сосчитанные. У окна - портрет без имени: женщина в тёмном платье, взгляд прямой, почти жёсткий; хозяин на него почти не смотрел, но и не снимал. На подоконнике - камень с берега, омытый до круглости, и пустая оболочка улитки: не коллекция, якоря памяти.
Минимализм человека, который однажды понял: вещи предают шум. Картины молчат громче.
Невысокий мужчина лет пятидесяти, крепкий, лысый, гладко выбритый, сидел за столом и вёл пальцем по строкам манускрипта. Не учился. Повторял. Буквы были старые, чернила выцвели до бурого, но голос под нос шёл ровно - как солдат перебирает устав, чтобы пальцы и язык не забыли порядок.
- …и сила без узды есть голод, а голод без меры есть зверь…
Дверь внизу открылась. Шаги по дереву - уверенные, без маскировки. Лестница скрипнула на третьей ступени, как всегда.
Хозяин дома не поднял глаз от текста.
- Ты сегодня раньше, чем я ждал.
В проёме показался Сайрик Холм - длинный, сухой, в тёмно-фиолетовом, кольцо ордена верховных магов тускло блеснуло, когда рука легла на перила.
- Решил прийти, пока солнце ещё показывает, куда идти.
- Сайрик. Без высокородных речей. Ты говоришь со старым солдатом. Неважно, какое у меня нынче «положение».
Сайрик чуть склонил голову - не поклон, скорее привычка двора, от которой трудно отвыкнуть.
- Хорошо.
Он сел на гостевой стул. Тот тихо обиженно скрипнул.
Мужчина перевёл взгляд с манускрипта на гостя. Глаза светлые, усталые, цепкие.
- Как там дела у нашего «королька»?
Слово «королёк» в Беррегарде произнесли бы шёпотом. Здесь его положили на стол рядом со свитками - как рабочий инструмент.
Сайрик усмехнулся краешком рта.
- Всё по нашему плану. После того как Ларс сжёг часть деревень - и, главное, посевы - разговоры о возможном голоде поползли то тут, то там. На рынках. В очередях у пекарен. В тех местах, где власть слышит хуже всего и боится сильнее всего.
- Фарион же понимает: потеря этих деревень в масштабах королевства - не катастрофа.
- Думаю, понимает. Но простолюдин считает животом, не картой. А рудники скудеют. Цены на южное зерно и скот ползут вверх каждый год. Фарион хочет оставить после себя легенды, не проклятия в песнях пьяных у ворот.
Мужчина откинулся на спинку.
- Поэтому он, подведя известный орган к носу, решил последовать твоему совету?
- Да. И думает, что это его идея.
- Так и работает правильное внушение. Донести волю и оставить человеку радость: «какой я умный, сам дошёл». Будто не жена напела, не советник, не тихий голос в нужный час.
- Работаем в лучших традициях ордена.
Лысый мужчина резко поднял ладонь. Не высоко - достаточно.
- Ордена. Я просил не упоминать при мне.
Сайрик наклонил голову ниже.
- Прошу прощения. Забылся.
На миг в комнате остались только река за окном да чужой сад: яблони шумели листвой, будто перешёптывались о гостях.
Лысый встал. По привычке размял спину - позвонки щёлкнули короткой очередью. Хрустнул пальцами. Подошёл к окну. Солнечные зайчики бегали по воде, по парусам, по чужим лицам.
- За тобой следили?
- Не думаю. Портал сюда спрятан в тайной комнате. Для двора я сейчас… да всем, по сути, всё равно, чем я занят. Так будет честнее сказать.
- Всем не важно, чем занят придворный маг?
- Да. Нас перестали воспринимать всерьёз. Опасности от нас внутри королевства не чуют. Считаются, когда чужое войско топчет границу. Тогда бегают, голосят, спрашивают моего мнения. А в остальном я - мебель. Стою на всякий случай. От пыли иногда протирают.
Мужчина смотрел на Бресту.
- Тебя это выводит?
- Безумно. - Голос Сайрика впервые потерял гладкость. - Не понимаю, почему королевствами правят эти… короли. По праву рождения? Потому что когда-то его мать легла с его отцом - и тот не всегда был предыдущим королём? Править должны те, у кого сила. Кто может вести стадо. Мы. Маги. Высшая ступень человека. Это «Фарионы» должны носить нам тапки в зубах и падать в лужи, чтоб мы прошли, не запачкав сапоги.
Хозяин тихо хмыкнул - почти добродушно, и оттого неприятнее.
- Знаешь, Сайрик… ходить по человеческим телам сложно. Они скользкие. Неустойчивые. Опасная дорожка.
- Опасная. Но именно ею мы и идём. Цель - Эвира. Дальше - больше. Скоро в каждом королевстве материка будут править маги. Первый шаг - Эвира.
- Эвира действительно первый шаг.
Сайрик подался вперёд, локти на край стола, осторожно, чтобы не сдвинуть свитки.
- Я очень рад, что я с вами, а не против.
- Ещё бы, Сайрик. - Хозяин не обернулся. - Сколько Фариону нужно, чтобы собрать войска и выйти на Соларин?
- Подготовка… год. Может, полтора. Дело небыстрое. Власти над герцогами у него нет - каждый сам себе хозяин, со своей землёй, со своей армией. Будет просить. Уговаривать. Где-то сулить. Где-то намекать на неприятности. Соберёт - двинется. Нам нужно ждать.
- А что с тем смотрителем? Который убил Ларса и Калиса оставил… с мохнатой жопой.
Сайрик пожал одним плечом.
- Не помеха. Обычный смотритель, каких раньше было много. Не стоит тратить на него время. И силы.
Мужчина наконец повернулся. Лысый череп блеснул в полосе света.
- Обычный не уберёт Ларса и Калиса. И он не просто прирезал - обхитрил. Смотритель с головой. Для меня это повод насторожиться.
- Мне им заняться?
- Нет. Мне интересно, что он умеет. Он может стать нашим союзником.
Сайрик приподнял бровь так, будто услышал плохую шутку в храме.
- Союз смотрителей и магов… Глупее только дружба зайца со стаей волков.
- Под стаей волков ты имеешь в виду нас - или смотрителей?
- Я разве оставил место для двоякого толкования?
Мужчина закрыл глаза на долю мгновения. Голос стал тише и тяжелее.
- Сайрик. Опять. Я устаю от твоих красивых конструкций. Сейчас глаза закрою - тебе дышать темно станет.
Сайрик замолчал. Кольцо на пальце перестало ловить свет: рука сжалась.
- …Существенная угроза, - выдавил он почти уважительно.
- Ждём. Сейчас мы просто ждём. Всем нашим передай: затаиться. Никаких лишних движений. Никаких «нас не заметят» городам. За смотрителем приставь кого-нибудь. Пусть смотрит. Следит. Куда ходит. С кем пьёт. С кем молчит. Потом подумаем, что с ним делать. Убить просто. Приручить - интереснее. А теперь всё. Иди.
Сайрик встал. Фиолетовая ткань шарахнула, как сухая трава.
- Как скажете, Хозяин.
Он ушёл так же, как пришёл: шаги вниз, дверь, пустота. В комнате снова пахло пылью книг и яблочным садом. Хозяин вернулся к манускрипту, нашёл прежнюю строку пальцем и продолжил бормотать старое - чтобы не забыть, кто он был, когда ещё носил другое имя и другой долг.
За окном Бреста несла чужие суда. Солнце било в воду. Деревушка жила своим утром: кто-то чинил сеть, кто-то кричал на мальчишку, кто-то не знал, что во втором этаже каменного дома решают судьбу королевств тише, чем режут хлеб.
Год.
Для Эдрика он начался без фанфар - с зажившего плеча, с мешка монет за два контракта и с редкого, почти неприличного ощущения: можно не считать каждый обед.
«Золотая подкова» стала привычкой. Не домом - привычкой опаснее дома, потому что к ней прирастают. Утром - скрип лестницы, запах каши и дешёвого пива. Рит кивал коротко; Эдрик кивал в ответ. Между ними по-прежнему лежало слишком много знания и слишком мало вопросов вслух. Иногда Рит ставил кружку жёстче обычного - «деньги любят тишину». Иногда Эдрик отвечал: «Тишина любит уши». Оба делали вид, что это про постояльцев.
Днем он уходил за стены города.
Там, где трава била по колено, а стража ленилась смотреть, Эдрик ставил чучела, тянул бечёвки, метал камни в цель, отрабатывал уходы, короткие клинки, дыхание после рывка. Пыль садилась на губы. Спина помнила школу. Шрам на плече - Калиса. Иногда, остановившись, он просто слушал поле: ветер, жаворонка, далёкий скрип телеги. Чувство в груди - та самая «азбука» - больше не орало без причины. Оно стало фоном. Как шум реки для того, кто вырос на берегу.
Раз в несколько дней за ним, кажется, слишком долго шла чужая тень - не маг, не стража: слишком аккуратная пустота в потоке улицы. Эдрик не устраивал спектакль. Менял маршрут. Заходил в переулок. Выходил к другой площади. Тень отставала или путалась. Он заносил это в память короткой меткой: «есть глаз». Не паниковал. Глаз - ещё не нож.
Вечерами - книги.
История королевств, сухие хроники войн, где победу красят, а голод прячут между строк. Алхимия: свойства солей, поведение растворов, почему одно горит, а другое только шипит. Он читал не для красоты. Читал между строк, где текст молчит. Туда обычно прячут важное.
И была Саэра.
Сначала - «дело»: лавка, перец, намёки, Круг Либры. Потом - маршрут, который ноги выучили раньше головы. Портовая площадь. Запах специй и реки. Два громилы, которые смотрели на него уже не как на покупателя, а как на погоду: бывает, приходит, уходит, лучше не спорить.
Иногда он заставал её за прилавком - спокойную, точную, с улыбкой, которую не купишь вместе с корицей. Иногда - вечером на набережной, когда Берра тянула к Беррегарду холод и чужие огни отражались в чёрной воде. Они шли медленно. Говорили о малом: какой перец врёт цветом, какой купец врёт весом, как чайки орут, будто заседают в совете. О большом - реже. Большое не любит набережных: слишком много ушей.
Эдрик часто приносил фиалки. Свежие, с коротким стеблем, с запахом, который в городе кажется почти неприличным - слишком чистым. Саэра принимала их без театра. Ставила в ту же простую вазу. Иногда проводила пальцем по лепестку, будто сверяла, настоящие ли.
Для неё это перестало быть заданием.
Она не планировала. Планы у Либры были на Хозяина, на чашу весов, на чужие войны. На человека с чёрной дырой в груди плана не было. А он смотрел на неё без маски - редкий вид смотрителя - и в этом взгляде не было «инструмента». Была усталость, злость, живая любопытность, и ещё что-то осторожное, как зверь, который не уверен, что его не ударят.
Саэра видела дыру - потому что носила похожую. Другая история, тот же сквозняк. Рядом с ним дыра не закрывалась чудом. Но иногда, когда он молчал и просто шёл рядом, ветер в этой дыре менял направление. Этого хватало, чтобы испугаться. И чтобы не отступить.
Эдрик ловил себя на мысли, что хочет знать, не «где сеть Хозяина», а поела ли она сегодня, не мёрзнут ли руки на ветру у прилавка, не слишком ли близко стоит к полкам очередной пьяный герой. Шкурного в этом было мало. Оттого страшнее: шкуру он понимал. Это - нет.
Тонкий юмор между ними жил в мелочах.
- Фиалки опять, - говорила она. - Меня скоро примут за сад, а не за лавку.
- Сад хотя бы не торгует перцем по цене целой деревни, - отвечал он.
Он усмехался. Она тоже. Громилы за спиной делали каменные лица и, кажется, страдали.
Вилк год не скучал - у Вилка скука считалась профессиональным провалом.
Он таскал чужие секреты и свои мешочки по одним и тем же маршрутам: казначейская лестница, задние двери, трактиры, где слово стоит дороже вина. Северин Олвик принимал его в кабинете среди красного дерева и тишины; Вилк отчитывался коротко, без поэзии. Цифры. Имена. Кто должен. Кто расплатился. Кто внезапно стал щедр к нужным вдовам.
Медведь Калиса - мохнатая головная боль - со временем оброс бумагами. Выделили деньги. Наняли охотников. Кто-то не вернулся. Кто-то вернулся без руки и с желанием сменить профессию. Зверя в итоге вытеснили глубже в леса, подальше от тракта; город вздохнул, совет забыл, Вилк поставил в уме галочку: «пока тихо».
Он собирал слухи о фирите - теперь уже «правильном», с невидимой уздой. Следил, чтобы чужие варщики не открывали рот шире положенного. Иногда появлялся в «Подкове», снова без стука, садился на чужую кровать из принципа и спрашивал Эдрика:
- Живой?
- Пока.
- Не люблю сюрпризы. Особенно живые.
- Тогда стучи.
- Стучать - это уже отношения, - фыркал Вилк и уходил, оставляя запах пота, духов, дешёвого вина и намёк, что двор ещё не закончил считать Эдрика инструментом.
В свободные часы - если это можно было так назвать - Вилк ел плотно, ругался с портным, подкупал писцов мелочью и большим обещанием, спал урывками. Улаживал мелкие дворцовые войны до того, как они дорастали до крови: кто сел не на тот стул, кто переспал не с тем или не той, кто забыл, что долг казне - тоже вид верности. Иногда, глядя на герб над воротами замка, думал о том, что королевство держится не на короне, а на людях вроде него: невидимых, потных, нужных. Мысль была утешительная и противная одновременно. Он оставлял её себе - как оставленный на ночь пирог.
Зимой он нажил себе новый жилет - ещё на один размер великодушнее к животу - и с гордостью повторял, что это «достаток», не пузо. Летом ругался на жару и на то, что в Беррегарде даже камни потеют. Жизнь шла. Война пока была чужим будущим.
Фарион год собирал войска так, будто собирал её левой рукой на виду и правой - в темноте.
Публично - укрепление застав. Забота о границах. Речи о мире, которые пахли железом, если стоять близко.
Тайно - приказы, разъезды, тихие грамоты герцогам. Где-то обещали долю в будущей земле. Где-то - списание долга. Где-то - взгляд дольше. Ополчение не трубили на площадях. Зерно оседало в амбарах «на голодный год». Лес валили «на ремонт мостов», а сухое дерево уезжало под полотном туда, где умные плотники уже думали об осадных машинах. Кузницы жгли уголь дольше обычного: подковы, наконечники, скобы - мелочь, из которой складывается не мелочь.
Всё было размазано по Эвире, как масло по чёрствому хлебу: тонко, повсюду, без единого кома, на который ткнёт шпион. Соларинские уши слышали стук, но не мелодию. Вальдскарнские - чуяли дым, но не пожар. Сайрик иногда стоял у стены в фиолетовом и давал королю ровно столько подтверждений, сколько нужно, чтобы король снова подумал: «это моя воля».
Герцог Роэн считал людей и подводы. Вейр морщился, но искал слова для «мирных соседей», которые скоро перестанут быть удобными. Стен проверял склады и молчал так, будто молчание - тоже приказ. Королева звала ужинать чаще, чем Фарион соглашался. Он отвечал походом, который ещё не начался, и ночь откладывалась вместе с совестью.
Год шёл.
В Беррегарде сменялись дожди и яркие недели. Яблони за стенами города цвели, сыпали лепестки, тяжелели плодами - и никто из простолюдинов не знал, что в прибрежной деревушке лысый человек повторяет манускрипты вслух, а придворный маг называет его Хозяином.
Эдрик жил между тренировкой и фиалками, между книгой и набережной. Саэра - между лавкой и чувством, которое не просила у судьбы. Вилк - между отчётами. Фарион - между легендой о себе и будущим проклятием, пока ещё не спетым.
Спокойствие было настоящим - и оттого тонким.
Как лёд на берегах Бресты в редкий мороз: держит. Пока не начинают ходить толпой.
А под льдом вода уже знала, куда пойдёт, когда треснет.
Эдрик однажды вечером, возвращаясь от Саэры с запахом перца на плаще и глупой теплотой у рта, где коротко касались губы щеки - в этот раз его, - остановился на мосту и посмотрел на реку.
- Год, - сказал он вслух, по привычке.
Река не ответила. Рекам незачем.
В «Подкове» Рит кивнул. Эдрик кивнул. Наверху, в комнате, маска в мешке лежала тихо - как зверь в спячке.
Где-то далеко Хозяин закрыл манускрипт.
- Ждём, - повторил он пустой комнате.
И год, закончив свой круг, не хлопнул дверью. Просто шагнул в следующий - уже тяжелее, уже ближе к шуму, в котором снова понадобятся клинки, лживые советы и люди, способные любить и резать в одном и том же дыхании.
Глава 14
328 год Четвёртой эры.
Лунный свет лежал на воде Берры тонкой дорожкой и дрожал от легкой ряби. Всплеск у свай. Скрип каната. Крик чайки, запоздалый для ночи. Тот же свет проникал сквозь открытые ставни второго этажа домика с пряностями - белый, холодный, безжалостно прямой.
Комната пахла тмином и её кожей. На столе - кувшин, кружка, остывшая свеча. Фиалки в вазе завяли на день раньше, чем следовало: Эдрик вчера принёс мало воды в стеблях, много - в намерениях.
Саэра стояла у стола полностью обнажённая и ничуть не стеснялась - так, будто ходить голой при мужчине было для неё так же обычно, как пересыпать перец. Свет ласкал грудь, бедро, линию талии, путался в чуть спутанных волосах. На полу валялась рубаха. На стуле - платье. В воздухе ещё держался запах кожи, специй и тёплого сна.
- Тебе налить воды?
- Нет, - ответил Эдрик. Он лежал на её кровати, прикрытый тонким покрывалом. - Не хочу.
- Ну как хочешь. А меня жажда замучила.
Она выпила прямо из кувшина, не наливая в кружку, которая стояла тут же. Горло дёрнулось. Капля сбежала по подбородку, она стёрла её тыльной стороной ладони - и быстрым шагом пробралась к кровати, запрыгнула под покрывало. Холодные ступни ткнулись Эдрику в лодыжку. Голову положила ему на плечо и стала слегка тыкать пальцем в грудь - будто проверяла: настоящий он или всё это ей только кажется.
- Как думаешь, так будет всегда? - задумчиво спросил Эдрик.
- Думаю, нет. Сейчас нам хорошо. Что дальше - известно только Семи. А учитывая наши… увлечения, вообще не факт, что мы долго проживём.
- Может, поменять увлечения?
- Хм. И чем ты займёшься? Ты же почти ничего не умеешь, кроме этого.
- Буду у тебя третьим охранником. Вместо двух.
- Ну нет. Я ещё не платила за защиту собственному мужчине. Так не пойдёт.
- А ты бы смогла оставить Круг?
- Нет. И не потому, что не хочу. Потому что считаю: так правильно.
- Убеждения иногда идут вразрез со здоровой логикой.
- Я женщина. О какой логике ты говоришь?
Она подняла голову, чтобы он видел глаза.
- Мы чувствуем тоньше. Не всегда можем разложить «почему» по полочкам, как вы - по картам и книгам. Но чутье редко врёт. Она как запах гари до дыма: ещё нет пламени, а уже знаешь - бежать. Женщина может ошибиться в цене перца. В людях - почти нет. А если ошибается - то громко и один раз, чтобы потом сто лет помнить.
- Хм. Забавно.
Эдрик смотрел в потолок. Балки. Тень от ставни. Под покрывалом было тепло так, как в походах не бывает: не от костра, от человека.
- Если Семеро и вправду слушают, - сказал он тише, - пусть хотя бы эту ночь не записывают в долг.
- Саэра… а откуда ты? Почему специи? За год я про тебя почти ничего не знаю.
- А ты и не спрашивал.
Пауза. Палец на груди остановился.
- Родом я из Орлезии. Восточное королевство. Вино, холмы, упрямство. Только у нас больше пыли на дорогах и меньше церемоний чем тут. Пятнадцать лет назад бежала с родителями от войны. Вот так и оказалась в Эвире. Родители на родине занимались специями. Я здесь сделала то же. Вот и живу.
- А где родители?
- Их нет. И давай не будем их трогать.
- Хорошо. А кто тебя учил… магии? Или как ты это называешь.
- Проводник. Бабушка. У нас это через поколение, по женской линии. Знания не записывают. Только рассказывают.
- А если будет внук, а не внучка?
- У меня будет внучка. Если доживу.
- Знания могут пропасть.
- А если хранить в записях - кто-нибудь когда-нибудь увидит. Тогда моим потомкам придётся жить как магам. Академия. Присмотр. Будущее уже расписано. И оно не радужное, поверь.
- Я думал, маги рады быть магами.
- Ты нас знаешь однобоко. Думаешь, всем, у кого есть способность, она нужна? Или они её хотели? Нет. Нас боятся. Сторонятся. Многие хотели бы жить обычно - без слежки и косых глаз. Мы этого не просили. Так вышло.
- По-моему, мы начинаем ссориться.
- Да. Картина маслом: магичка и смотритель спорят о происхождении магов после того, как полночи втирали друг друга в кровать.
- Думаю, на этом можно закончить и лечь спать.
Она молча положила голову ему на грудь. Он укрыл ей плечи покрывалом. За окном Берра шевелила лунную дорожку. Где-то далеко лаяла собака и затихла.
Утро пришло мягко.
Сначала - запах: корица из лавки внизу, речная сырость, её волосы. Потом - свет, уже не лунный, а тёплый, косой, с пылинками в полосе у окна. Где-то хлопнула дверь склада. Кто-то из охраны кашлянул во дворе.
Эдрик открыл глаза. Саэра уже смотрела на него. Не говорила. Просто смотрела - и уголки губ чуть поднялись. Морщинка у глаза, которую он за год выучил лучше карт Беррегарда. Он ответил тем же: молча, глупо, по-человечески. На миг можно было притвориться, что мир состоит из этого и больше ни из чего - без Хозяина, без масок, без Круга.
Потом она моргнула - и утро стало рабочим.
- Нам нужно к старому дубу, - резко бросила она.
- Зачем?
- Рит и Торвил будут ждать.
- Ты не могла сказать раньше? - с лёгким раздражением. Он понял сразу: спокойные дни заканчиваются.
- Ммм. Думаю, нет, - улыбнулась. - И пойдём разными дорогами. За тобой следят. Разные люди. Но постоянно.
- Знаю. Неряхи Вилка. Чтоб я был на виду и ничего не натворил.
- А я думаю, Вилк тут ни при чём. Пойдёшь сначала до «Подковы», потом…
- Я прекрасно знаю, как сбросить лишние глаза. Возле дуба? Во сколько?
- Полдень. Буду ждать.
Поцеловала в губы - коротко, по делу - и быстрым шагом ушла на первый этаж.
- У меня ещё работа. Не у всех есть сбережения на хорошую зимовку.
Эдрик остался один среди смятых простыней и запаха фиалок, которого здесь уже почти не было - только пряности и она.
Он оделся и вышел парадным.
Дорога до «Золотой подковы» была спокойной - специально. Хвост сбрасывать сейчас было рано: пусть смотрят, как приличный постоялец идёт к себе.
Центральная улица уже шумела. Пекари выставляли хлеб - горячий, с блестящей коркой. Вода в желобах блестела. Мальчишка гнал обруч и чуть не сбил монаха. Женщина с корзиной яиц ругалась на того, кто наступил на край юбки. Кто-то вёл осла. Из окна второго этажа вылили помои - вовремя: Эдрик уже прошёл.
Он шёл ровным шагом, не ускоряя, не оглядываясь лишний раз. Затылком чувствовал взгляд - один, может два. Не Вилк: Вилк следил бы жирнее и ближе. Чужие.
Про боли в плече Эдрик уже забыл. Год спокойствия оставил тело в форме, а голову - в привычке ждать удара не оттуда, откуда ждёшь.
В «Подкове» не было обычного кивка с Ритом, потому что самого Рита уже не было. Эдрик поднялся, переоделся. Привычное: плащ, кольчужная вставка на груди - лёгкий блеск звеньев, клинки спрятаны. Посмотрел на себя в мутное стекло. Снова смотритель. Не любовник с чужой кровати.
Задний выход Рита он знал: узкая дверь в переулок, где пахло помоями и мокрым деревом. Петлял между домами, дворами, низкими арками. Дважды остановился, будто поправляет ремень. Один раз зашёл в лавку и вышел другим проёмом. Когда Чувство и привычка сказали «чисто» - пошёл к дубу.
После вести о бешенном медведе сюда старались не забредать. Охотники обходили дугой. Дровосеки находили работу ближе к тракту. Поляна у старого дуба была тише города на целую жизнь: птицы здесь кричали реже, ветер - осторожнее.
Дуб был толстый, в два обхвата, с рубцами молний и чужими ножами. Эдрик на миг увидел медведя, перец, кровь на плече - и мотнул головой, стряхивая.
К полудню Эдрик увидел знакомые фигуры.
Торвил по привычке сидел, опираясь спиной на ствол - низкий, крепкий, шапка набекрень. Рит возвышался над ним, как коршун над добычей: тощий, бритый, глаза бегают. Саэра стояла между ними и что-то объясняла руками - резко, точно.
- И что за спор? - спросил Эдрик, подходя.
Торвил не поднял взгляда.
- Я знаю, кто близок с Хозяином.
- Да как ты это можешь утверждать! - размахнулся Рит. - Нет, ну скажи ему! Скажи, как ты это узнал!
- Мне сказали духи.
- Духи! Духи! Ебать их Семеро! А теперь скажи - кто.
- Сайрик, - спокойно произнёс Торвил.
Имя легло на поляну тяжелее топора.
Рит схватился за голову.
- И что ты предлагаешь? Пытать верховного мага королевства, потому что тебе духи так сказали? Торвил, ты рехнулся? Хотя чего это я спрашиваю. Ты рехнулся. Это факт.
Саэра вмешалась:
- У нас год не было зацепок. Торвил редко ошибается.
- Но ошибался, Саэра. Ошибался. У нас нет информации. У нас вообще нет ничего. Только голоса в голове этого лесного пня.
Эдрик слушал чуть со стороны - будто речь шла не о его шее.
- Этот «пень» пять раз выводил нас из-под удара, - сказала Саэра. - И Ларса. Ларса помог найти он.
- Да. С третьего раза. Ты понимаешь, что это безнаказанно не пройдёт? Если возьмём Сайрика - даже живым - при любом раскладе он уже не уйдёт тихо. А за убийство верховного мага на нас спустят всех собак. И мы будем весело постукивать пяточками, болтаясь на виселице.
- Твои предложения? - всё так же невозмутимо спросил Торвил.
- Искать. Собрать сведения. Быть уверенными. Если уж рисковать головой - только так.
- Я поговорю с ним, - резко вставил Эдрик.
Все три пары глаз повернулись к нему.
- Твои «разговоры» обычно заканчиваются резнёй, брызгами и оторванными конечностями, - процедил Рит. - Да и как ты к нему проберёшься? Он не мелкий подколдунок десятого разряда. Верховный маг. Из замка почти не выходит.
- Мне нужен тот, кто знает замок. Покои. Как туда попасть.
- Ой, дурак, - пробормотал Рит. - Такое чувство, что я один тут дружу с головой.
- Нет, не один, - сказала Саэра. - Но других зацепок нет. Если не можем доверять друг другу - что мы вообще тут делаем?
- Несём полный бред. Ну, иногда неплохо выпиваем, - процедил Рит.
Торвил всё ещё сидел. Взгляд пустой, в землю - будто увидел или услышал то, чего лучше было не слышать. Пальцы чуть подрагивали на колене и замерли.
- Рит, - задумчиво сказала Саэра. - Ты же ещё дружен с Мартой Кролль? Она всё ещё кухарка при дворце?
- Ты мне что предлагаешь? - Рит вытаращился. - Трахнуть её и между делом спросить, как пройти к Сайрику? Вот диалог будет.
- Рит. Для общего дела. Не жалей себя.
- Саэра. Ты её видела? Мне столько не выпить.
- Рит.
- Ладно. Выпить. Но…
- Никаких «но».
- Чувствую себя шлюхой.
- Ты не шлюха. Ты - шлюх, - безжалостно уточнила Саэра.
- Ну спасибо. Спасибо, друзья. Чтоб вас.
Эдрик почти улыбнулся - краем рта, по-солдатски.
- Мне не нужна постель Марты, - сказал он. - Мне нужны двери. Смены караулов. Где спит маг. Кто носит ему еду. Рит добудет рот. Я - сделаю остальное. Торвил - если духи вдруг передумают насчёт Сайрика, пусть скажут раньше, чем мне отрежут голову.
- Ты правда полезешь в замок? - Саэра смотрела прямо. - Не как гость. Как тень.
- Я год читал про стены. Вилк хвастался дырами в охране, когда пил. Рит знает кухню и двор. Сложим - получится щель.
- Или могила на троих, - буркнул Рит.
- На четверых, - поправил Торвил. - Я тоже.
- Духи редко передумывают, - буркнул Торвил. - Люди - чаще.
- Тогда люди пусть работают, - кивнул Эдрик.
Рит сплюнул в траву.
- Я схожу к Марте. Вечером. Если меня оттуда вынесут на щите - знайте: это вы виноваты. И напишите на могиле: «Он предупреждал».
- Напишем: «Он выпивал», - предложила Саэра.
- Ещё хуже.
Ветер шевельнул листву старого дуба. Где-то далеко, за поляной, город шумел своей жизнью - пек хлеб, считал монеты, не знал, что четверо у дерева только что согласились потянуть за нитку, на конце которой мог висеть весь Беррегард.
Эдрик посмотрел на Саэру. Она смотрела на него уже не так, как ночью. Ночью была женщина. Сейчас - Круг.
- Полдень кончился, - сказал Торвил и впервые поднял глаза. - Идите. Здесь долго стоять не стоит. Медведь не единственное, что слушает лес.
Они разошлись кто как: Рит - к городу, ругаясь под нос; Торвил - в чащу, коротко, без прощаний; Саэра - своей дорогой, бросив Эдрику только взгляд.
Эдрик остался на миг один под дубом.
Потом поправил плащ - чтобы клинки не звякнули - и пошёл обратно в Беррегард уже не любовником и не постояльцем.
Смотрителем, у которого снова появилась работа.
Глава 15
328 год Четвёртой эры.
Вечер. Через пару дней после встречи у дуба.
В комнате Эдрика на кровати сидел уже не Вилк.
Рит.
Он был другим гостем: длинный, сухой, локти на коленях, голова свешена, будто шея устала держать стыд. Говорил тихо, но чётко - как человек, который один раз выучил маршрут и боится забыть деталь.
- И за общим залом - коридор. Налево. По лестнице наверх. Там сразу покои Сайрика.
- Он всегда там?
- Нет. Днём гуляет во дворе. Или пропадает где-то в замке - стены глотают. Но лучше покоев места нет. Там он ночует. Там он злится. Там его можно поймать, если повезёт.
Эдрик слушал, стоя у окна. Ставни приоткрыты. Снизу - гул «Подковы», смех, стук кружек. Обычный вечер. Слишком обычный для того, что они собирались сделать.
- Как ты всё это узнал?
Рит поднял голову. В глазах - смесь гордости и желания провалиться сквозь пол.
- Эдрик, тебе лучше не знать. Я два часа слушал возгласы, будто раненая чайка пытается взлететь - и у неё не получается. И ощущал на себе эти… прыжки. Причём ощущал не только я, но и моя бедная кровать. Кровать теперь смотрит на меня осуждающе. Я ей сочувствую.
Эдрик ухмыльнулся уголком рта.
- Открою секрет. Возгласы чайки слышал не только ты. Добрая половина Беррегарда. У кого-то, говорят, кошки прятались под лавки.
- Какой позор. От такого стыда могу нажраться.
- Рит, не обманывай себя.
- Ну да. Точно нажрусь. Уже почти решил, чем.
Он шлёпнул ладонями по коленям - жест человека, который ставит точку и боится, что точка окажется запятой.
- Знаешь что, - продолжил Рит тише. - Она рассказала ещё кое-что. И это совпадает с нашей информацией.
- И что же?
- Фарион ушёл из столицы. Со своей личной гвардией. Прихватил рыцарей из города - почти всех, кого можно было выдернуть без скандала на площади. Осталась городская стража. И те, кто охраняет королеву. Надвигается война, Эдрик. В такое время Эвира мягкая изнутри. Думаю, этого и ждал Хозяин. Он знал.
Эдрик кивнул медленно.
- Может, ему известно то, чего не знаем мы?
- Думаю, ему известно многое, чего не знаем мы. И ещё то, что мы знаем, но не хотим признавать.
- Когда пойдёшь?
- Завтра. Завтра будет тот день.
- Главное, чтобы не последний.
Рит встал. Быстрой походкой - к двери, как человек, который уже нашёл, где в доме спрятан кувшин.
- Не умри там, - бросил через плечо. - Мне ещё стыд перед кроватью отрабатывать.
Дверь закрылась.
Эдрик остался один.
- Нужно готовиться, - сказал он вслух. Привычка.
Сборы заняли весь вечер и весь следующий день.
Время лучше подгадать на смену караула: стражники рассеяны, надеются друг на друга. «Не увижу я - увидит другой». В итоге не видит никто. Старая истина стен. Работает чаще, чем молитвы.
«Вспышку» собрал по старым чертежам. Ингредиенты - через Саэру: соль, кристаллы, колба с узким горлом. Когда держал стекло в пальцах, в голове всплыли Талгалос и Зарим - двор, лабиринт, синяки, смех. Лицо само собой потянулось в улыбку. Короткую. Настоящую.
Пару обычных бомб - лишними не бывают. Кошку с верёвкой - на пояс сзади. Клинки. Маска. Плащ. Кольчужная вставка на жилете - привычный холод на груди.
Солнце начало садиться за стены Беррегарда. Свет стал медным, потом грязно-розовым, потом просто тусклым.
Эдрик сидел на стуле. Маска в руках. Пустые прорези смотрели на него.
Старая привычка. Тихий голос:
- Пора.
Задний выход «Подковы». Узкий проулок. Стены дворца росли впереди тёмной грядой.
Ров. Вода чёрная, с запахом тины и старого железа. Подъёмный мост и кованые ворота с решётками - не его путь. Рит заранее положил доски в нужном месте: узкий, скользкий мостик для тех, кто не любит парады. Эдрик перебрался. Плащ скинул у стены, спрятал в нише. Надел маску. Металл прилип к лицу. Мир сузился до работы.
Смотритель.
На этом участке стены стражники играли в карты. Знали все - кроме сержантов. Короля нет. Рыцарей нет. Кого охранять? Королеву? У неё своя гвардия и своя прислуга. Чёткие указания на бумаге снова разбивались о человеческое разгильдяйство. Эдрик прошёл тенью. Двор. Мрак. Мало людей - меньше, чем должно быть в нормальный вечер. Чутьё кольнуло: слишком удобно. Он списал на войну и расхлябанность.
Окно основного зала. Балки перекрытия. Пыль, паутина, запах старого дерева и воска. Он двигался сверху, как привык: там, где взгляд стражи не живёт.
У входа в коридор - один. Кольчуга. Шапель. Меч. Миндалевидный щит у ноги. Глаза полуприкрыты. Дремота.
Эдрик спустился за ним.
Оглушить? Горшок железный на голове. Придушить? Очнётся быстро, поднимет шум. Убить?
Он не мясник.
Но для верности дела - иногда становишься.
Бракимара скользнула коротко, точно. Тепло на пальцах. Тело осело без крика - только железо тихо стукнуло о камень, когда щит качнулся.
Ещё одна жизнь на алтарь. Не богам. Не короне. Человеческим порокам: разгильдяйству стен, чужой войне, чужому плану, и его собственному решению дойти до двери. Кровь на камне темнела быстро. Эдрик вытер клинок о плащ мёртвого - чужой плащ, не свой - и пошёл дальше.
Лестница. Быстрый подъём. Остановка у двери.
Все чувства натянуты.
И - ничего.
За дверью пустота. Не тишина человека. Пустота. Будто комнаты нет.
Он приоткрыл створку.
Покои Сайрика были богаты до вычурности. Гобелены от пола до балок - охоты, короны, какие-то святые с каменными лицами. Тусклый свет масляных ламп. Стеллажи с книгами в тяжёлых переплётах. Большая кровать с пологом, тяжёлая ткань, кисти. Несколько манекенов: наряды мага - фиолетовое, чёрное, золотая нить по краю. Большой стол. На нём - изящный графин из дутого стекла причудливой формы и вино тёмное, как старая кровь. Запах благовоний и пыли дорогой бумаги.
Никого.
Эдрик спрятался за стеллажом у входа. Ждал.
Ждать пришлось недолго.
Чеканные шаги на лестнице. Злые. Дверь распахнулась с шумом - будто её выбили ногой. Сайрик ворвался высоким тёмным силуэтом, посох в руке, лицо искажено.
- Вот же сука! - кричал он на всю комнату. - Королевская сука! Как она могла мне отказать?!
Он прошёл к столу, схватил графин, не наливая - просто сжал горлышко, будто душил.
- «Я всё расскажу королю», - прошипел он, передразнивая тон, тонкий и ядовитый. - Да сдохнет скоро твой король там, на юге! Тогда посмотрим, как запоёшь! Ещё будешь умолять - а я нос воротить стану. «Фу, мерзость. Уберите».
Он ударил посохом по полу. Камень дрогнул - земля отозвалась магу даже в истерике.
Из-за стеллажа вылетела колба.
Вспышка съела комнату белым.
Сайрик машинально закрыл глаза предплечьем. Пока слепота опадала, у горла уже лежала холодная сталь.
- Привет, маг, - сказал Эдрик.
Сайрик дышал часто. Зрачки сузились. Страх и ярость мешались в одно.
- Пёс, который кусает кормильцев за руку. Глупый ход, смотритель.
- Кормильцев?
- Я один из главных в этом королевстве. Корона тебе платила - значит, служишь и мне.
- Логика хромает на обе ноги. Мне платили за убийство магов. Кому они служат - не моя забота. Поговорим?
- Убери пыряло - и поговорим.
- Для меня плохая идея. Так спокойнее. И ты сговорчивее.
- Не думаю.
- Ты и не умеешь. Короче. Мне нашептали: ты знаешь Хозяина. Хочу знать, кто он.
Сайрик чуть усмехнулся - криво, через сталь.
- А кто же тебе шепчет такие вещи? Что я знаком с этим человеком?
- Значит, всё-таки знаешь, что такой есть.
- Хм. Знаю.
- Конечно знает, - раздался голос из глубины комнаты. - Он ведь работает на меня.
Из тёмного угла вышел человек в алом плаще с капюшоном. Капюшон кидал тень на лицо. При тусклом свете разглядеть черты было почти невозможно.
Руки Эдрика опутала тень.
Не метафора. Живая. Осязаемая. Извивалась, как верёвки из мрака, тянула клинок от горла Сайрика. Маг выскользнул из объятий смотрителя, отшатнулся, хватая воздух и посох.
В голове Эдрика коротко и грязно:
Мне пиздец.
- А ты интересный персонаж, друг, - продолжал мужчина в капюшоне спокойно, почти ласково. - Ларс. Калис. Теперь вот до Сайрика добрался. Неужели тебе так помогает этот Круг Либры?
Резкий удар конца посоха - в солнечное сплетение. Воздух ушёл. Кашель вырвался изо рта. Глаза на миг залило слезами.
- Сука замаскированная! - истерически верещал Сайрик. - Ещё раз наставишь на меня железки - вгоню посох так, что через рот вылезет!
- Сайрик, - сказал мужчина в капюшоне ещё тише. - Разве я приказывал бить его?
- Нет, хозяин, но эта сука…
- Если я не приказывал - почему в моём присутствии ты позволяешь себе такое?
Тень просквозила по лицу Сайрика. На щеке остался кровоточащий порез. Тёплая струя спускалась по шее.
Ужас в глазах мага.
Ужас и у Эдрика - другой.
Ничего. Я ничего не почувствовал. Будто человека здесь нет. Заклинание тени - вслепую. Чутьё молчит.
Точно пиздец.
- Это последнее предупреждение, Сайрик. Не люблю, когда меня перебивают. И уж тем более - когда не слушаются.
- Простите, хозяин. Не повторится.
- Эдрик. Продолжим. Круг - я про вас всё знаю. И про тебя - многое. Ты был смотрителем в Скальдмарке. На другом конце материка. Холод, фьорды, короли с ледяными коронами. После той ночи бежал. И вот ты тут: перебиваешься заказами на магов и пытаешься скрыть натуру. Знаешь что? Хреново получается. Видимо, магистр Бран и Карел вбили в тебя не всё, что нужно.
Эдрик хрипло:
- Ты откуда их знаешь?
- Я многое знаю, Эдрик. Многое - но не всё. Что тобой движет? Почему ты здесь? Не думаю, что эти из Круга смогли заплатить столько, чтобы ты явился. А я многое сделал, чтобы ты явился. Как думаешь - почему стражи сегодня меньше, чем обычно? Твоё чутьё… то ли притупилось, то ли его затмило чувство собственной неуязвимости.
- Из-за тебя, - прошипел Эдрик. - Не стесняйся. Капюшончик сними. Покажи личико.
- А зачем тебе я?
- Мне сказали: ты один из основных уродов, виноватых в резне школы Смотрителей.
- Ты кого назвал уродом?! - заорал Сайрик. - Ты, пёс бездомный!
Посох снова полетел к Эдрику.
Брызги крови ударили в стену алым фонтаном. Сайрик упал перед Эдриком. В голове - сквозная дыра. Кровь с остатками мозга. Посох выпал из мёртвых пальцев и стукнул о ковёр глухо.
- Я предупреждал, - спокойно сказал человек в капюшоне. - Не люблю, когда перебивают. Или не слушают.
- Ты… ты просто убил своего? - выдохнул Эдрик.
- Во-первых, для всех его убил ты. А меня здесь вообще не было. Во-вторых - какой он мой? Ты мой ещё больше, чем он. Тебе не соврали: я основной. Я столкнул первый камень на могилу ордена.
Он скинул капюшон.
Гладко выбритое лицо. Лысая голова. Глаза - с той пустотой, которую Эдрик слишком хорошо знал по зеркалу после янтаря и после ночей без сна.
- Есть ощущение, что я тебя где-то видел, - сказал Эдрик удивлённо. Страха уже не было. Боишься, когда не видишь.
- Да. Но не лично. На портрете, возможно. Вам должен был рассказывать Карел. Я был смотрителем в Вальдскарне. Я - Каел Дорн.
- Ты кого хочешь обмануть? Думаешь, я дурак? Первое: Каел погиб там же. Второе: янтарное зелье не даёт нам колдовать, хоть предпосылки и есть. Третье: ты слишком стар, чтобы быть им.
- Смотрю на тебя и думаю: ты и правда дурак. Магистры рассказывали только то, что вам нужно было знать. И ничего лишнего. Мир не такой, как в их книжках. Вам пудрили мозги почти во всём. Во всём - кроме магов. Они истинная грязь этой земли. И я её от них очищу.
- Очистишь и уйдёшь в тень?
- Ты и правда дурак. Нет, конечно. Я буду править. Этими землями. И многими другими.
- Почему я ещё жив?
- Ты такой же, как я. Я виноват в том, что случилось с орденом. Исправить не могу. Но могу за них отомстить. Как и ты. Хочу насадить на пики голову каждого мага на этой земле.
- Ты просто ненормальный. Виноват ты - а резать хочешь других. Может, себе тоже голову открутишь?
- Я был лишь поводом. Не я - нашли бы другой. Они убили её. Убили мою Элинор. У меня на глазах. Я обезумел. Да. Но я - повод. Виноваты эти твари.
- Как ты можешь колдовать? Янтарное ведь…
- Янтарное вводят в организм. Есть и способы вывести.
Каел сделал шаг ближе. Тень на полу слушалась его, как пёс.
- Эдрик. Я пришёл не о жизни болтать. В честь памяти ордена дам тебе шанс. Ты со мной - или нет. Другого выбора не будет. Отсидеться в стороне не выйдет. Я пущу по этим улицам реки крови. Сейчас отпущу. Скоро приду за ответом. Лучше бы тебе к тому времени определиться.
Он пошёл к стене, где книжный шкаф отбрасывал широкую тень.
- И, Эдрик: ты убил Сайрика. Тебе бы отсюда ещё выбраться. Не разочаруй меня.
Шагнул в тень - и исчез.
В то же мгновение руки Эдрика стали свободны.
Маска холодила лицо. В комнате пахло кровью, вином и палёным от вспышки. Сайрик лежал у ног, как сломанная дорогая вещь.
Эдрик не стал проверять пульс. Какой пульс с такой-то дыркой в голове.
Выбираться пришлось быстро.
Он подобрал то, что мог унести без глупости, и вышел в коридор. Внизу уже голоса: нашли стража у зала. Металл. Топот. Крик «тревога!» покатился по камню, как шар.
Эдрик вверх не побежал - вниз, в боковой ход, в тень, которую ещё понимал. Чутьё снова работало на живых: шаги, страх, направление. На мёртвого мага и на исчезнувшего Каела оно по-прежнему молчало - и это молчание жгло сильнее раны.
Двор. Стена. Верёвка. Ров. Доски. Холод воды брызнул на сапог.
Город принял его шумом, который ещё не знал, что во дворце уже лежит верховный маг с дырой в черепе.
«Подкова». Задний ход. Рит за стойкой - глаза сразу поняли.
Эдрик прошёл близко, почти не замедляясь, и шепнул:
- Дуб. Все. Сейчас.
Не ждал ответа.
Вышел снова в ночь. Маска уже была спрятана за пазухой. Лицо горело от металла и чужого взгляда.
Каел Дорн.
Элинор.
Реки крови.
Выбор.
Дорога к старому дубу была знакомой. Под ногами - та же земля, где год назад бегал медведь, а люди обходили поляну дугой. Теперь обходить будут уже не зверя.
Эдрик шёл быстро.
За ним, в городе, поднимался шум.
А впереди, под дубом, ещё можно было сказать правду своим - пока правда не успела стать приговором.
Глава 16
328 год Четвёртой эры. Ночь.
Старый дуб стоял чёрным силуэтом на фоне ночного неба. Ветви раскинулись, как руки, которые слишком долго держали щит. Под ним поляна, где трава помнила медвежий топот и людскую кровь. Земля была сырая. Воздух пах прелой листвой, дымом дальнего города и железом. Эдрик ходил вдоль ствола, прислушиваясь к каждому шороху. Круг должен был собраться здесь. Маска лежала в мешке. Плащ ещё пах дворцовой пылью и чужой кровью. В груди чувство гудело ровно, без всплесков, как будто лес нарочно молчал.
Первым из чащи вышел Торвил. Низкий, крепкий, без оружия. Шёл так, будто земля сама подсказывала, куда ставить ногу. Подошёл близко и смотрел на Эдрика так, словно смотрел сквозь него, в то, что стоит за спиной у любого человека.
Оба молчали.
Сверчок затих. Где-то далеко тявкнула собака и оборвалась.
- Ты знал, кто он?
- Да.
- Почему не сказал?
- Так нужно. Я не всё могу рассказать. У меня есть договор. Я не могу его нарушить.
- Договор с кем, Торвил? С духами? Неужели договоры с ними дороже жизни друзей?
Торвил моргнул медленно, как человек, которому вопрос задали не впервые.
- Да. Да, Эдрик. И знаешь почему? Что может быть дороже человеческой жизни?
- Две человеческие жизни, - сухо кинул Эдрик.
- Да. Ты прав. Поэтому договор с духами дороже и тебя, и меня, и всего Круга. В этот договор включены жизни многих. И как бы ни было тяжело, я должен его блюсти.
Эдрик сжал челюсть. В голове ещё стоял запах покоев Сайрика и дыра в черепе. Хотелось кричать. Вместо этого он только кивнул - коротко, зло.
- Тогда хотя бы не смотри сквозь меня, будто я уже в списке «многих».
- Я смотрю, - тихо сказал Торвил. - Просто вижу ещё и то, что рядом.
К поляне уже подходили Рит и Саэра. Рит - длинный, быстрый, шапка набекрень, лицо красное от спешки. Саэра - плащ на плечах, шаг ровный, но пальцы на ремне сумки.
Все были в сборе.
- Что там случилось? - выпалил Рит. - Город просто на ушах стоит. Стража орёт, как на пожаре. У ворот замка очередь из любопытных и паникёров. Я еле выбрался, не врезавшись в патруль.
Саэра подошла к Эдрику ближе. Смотрела в глаза так, будто искала там ответы, которые словами не дают.
- Сайрик мёртв, - сказал Эдрик.
- Ты в этом уверен? - Рит схватился за голову обеими руками.
- Я не проверял пульс. Но его мозги мило растекались по полу из здоровенной дыры в голове. Если он не мёртв, то ему явно нездоровится.
Рит выругался тихо и грязно.
- Он успел что-нибудь рассказать, до того как ты его отправил к Семерым?
- Он нет. И убил его не я.
- Там был ещё кто-то? - голос Саэры дрогнул.
- Да. Там был он. Хозяин. И Сайрика убил он.
Листья над ними шевельнулись. Холод прошёл по поляне, хотя ветра почти не было.
- Но все думают, что ты, - продолжила Саэра. - Эдрик, за тобой начнётся охота.
- Пока нет. Меня никто не видел. Его тоже. Убийцу ещё нужно найти страже. Или козла отпущения. Смотря как у них пойдёт.
- Ты говорил с Хозяином? - спросил Рит.
- Да.
- Узнал, кто он?
Эдрик кивнул на Торвила.
- Торвил. Скажи им. Кто он.
Шаман слегка покачнулся. Перевёл взгляд на друзей. Глаза были пустые и ясные одновременно.
- Каел Дорн.
- А это что за хер с горы? - воскликнул Рит.
- Вы мне не соврали, когда сказали, что он причастен к резне Смотрителей, - сказал Эдрик. - Но вы даже не представляете, как попали в самую суть. Он и есть тот Смотритель, который устроил бойню во дворце. Он стал спусковой скобой.
- Твою же за ногу, - выдохнул Рит. - Погоди. Мы думали, он чернокнижник. А он Смотритель. Это ведь...
- Он нашёл способ вывести янтарное зелье. Каел управляет тенями. Я видел, как тень сделала дыру в голове Сайрика. И самое жуткое: я ничего не почувствовал, когда он колдовал.
- Так ты и нас не чувствуешь, - тихо сказала Саэра.
- Вы другое. В вас как таковой магии нет. Вы пользуетесь тем, что вокруг. А он сам был источником. И всё равно - пусто. Как будто человека нет.
- Про это нужно узнать. И желательно до следующей встречи с ним, - Саэра задумчиво посмотрела в небо между ветвями. Звёзды там были редкие, как дырки в старом плаще.
- Меня терзает один вопрос, - сказал Рит, ткнув пальцем в воздух. - Как ты ушёл? Почему он тебя не убил? Или ты теперь с ним? И он сейчас прихлопнет нас всех одним разом?
- Рит! - прорычала Саэра.
- А что Рит? Думай о людях всегда самое худшее - не ошибёшься. Особенно о тех, у кого клинки за спиной и маска в мешке.
- Он ещё не сделал свой выбор, с кем он, - влез Торвил. - Но он его сделает. И выбор будет верным.
- С чего это ты взял? Опять голоса в голове?
- Называй их как хочешь, Рит. Но они редко врут так, как врут люди. Сейчас мы можем только оставить его. Выбор он должен сделать сам. Приложим силы, чтобы понять, почему Эдрик не чувствует магию Каела. Это всё, что мы можем. Нам всем пора. Сейчас. Просто доверьтесь мне. Если не верить друг другу - зачем мы тут?
Он глянул на Саэру и улыбнулся уголком рта - редко и коротко.
- Если не верить, - повторил он, - то это уже не Круг. Это очередь к виселице.
Развернулся и побрёл назад в лес. Спина прямая. Шаг без спешки. Через десяток шагов его поглотила тьма между стволами, будто лес принял своего.
Рит с Саэрой молча кивнули друг другу.
- Не сдохни до завтра, - бросил Рит Эдрику.
- Не обещаю - отозвался Эдрик.
Рит хмыкнул и пошёл к городу. Саэра задержалась на миг.
- Я не спрашиваю сейчас, - сказала она. - Но когда спросишь себя сам - вспомни, что не все овцы паршивые. И не все ножи обязаны резать стадо.
Коснулась его пальцев - легко, как будто случайно - и ушла следом за Ритом.
Эдрик остался один.
Тишина ночи резала слух сильнее любого шума.
Эдрик сел у корней. Кора впивалась в спину. Холод полз от земли в кости. Где-то в чаще треснула ветка - зверь или ветер, не разобрать. Над поляной луна вышла из-за облака и снова спряталась, будто тоже не хотела выбирать сторону.
Мысли бегали, как бешеные.
Каел Дорн. Смотритель. Убийца королевской семьи. Первый камень на могиле ордена. И тот же человек, который говорит: очистим землю от магов. Насадим головы. Отомстим.
Эдрик сам хотел этого. Годами. После той ночи. После голов на пиках. После того, как гнал лошадей двое суток и опоздал. Пустота в груди требовала дела - и дело всегда находилось в виде заказа на мага.
Ларс. Калис. Сайрик - хоть и не его рукой. Список мог расти бесконечно. Каел предлагал реку. Не ручей. Реку крови по улицам.
И Саэра.
Фиалки. Набережная. Тёплый бок под покрывалом. Смех, когда он нёс ей воду, а она пила из кувшина. Проводник, не «тварь из учебника». Торвил, который перевязал плечо и говорил о балансе. Рит, который матерится и всё равно тащит доски к рву.
Не все маги заслуживают виселицы. В каждой отаре есть паршивые овцы. Это не значит, что стадо надо пускать под нож без разбора.
Каел сказал: ты такой же, как я.
Эдрик сжал кулаки, пока ногти не впились в ладони.
- Нет, - прошептал он дубу. - Не такой. Ещё нет.
Но «ещё» звучало слабо. Как обещание пьяного перед боем.
Он вспомнил пустые глаза Каела - ту же пустоту, что иногда ловил в собственном отражении. Вспомнил Элинор, которую не видел, но уже ненавидел за то, что её смерть стала оправданием чужой бойне. Вспомнил Брана: «долг за себя и за брата». Каел, выходит, решил платить долг чужими головами.
Если пойти с ним - Саэра станет «магичкой». Торвил - «магом». Полгорода, где кто-то просто родился с искрой, - теперь топливо для мести.
Если не пойти - Каел всё равно придёт за ответом. И реки могут потечь без Эдрика. Просто Эдрик останется на берегу смотреть.
Он встал. Ноги затекли. Дуб остался на месте - ему выбирать не надо.
- Потом, - сказал Эдрик ночи. - Сначала - не сдохнуть.
И пошёл к городу.
Дорога к стенам тянулась серой лентой. Роса холодела на сапогах. Вдалеке Беррегард уже не спал по-настоящему: на башнях дергались огни, у ворот слышались крики. Город на ушах - Рит не соврал.
Эдрик вошёл не парадным путём. Задние калитки, знакомые переулки, запах помоев и пекарни. «Золотая подкова» встретила скрипом двери и сонным Ритом за стойкой - тот только кивнул, не задавая вопросов глазами. Иногда молчание дороже слов.
Эдрик медленно забрёл в комнату. Устало сел на стул. Посидел. Снял клинки. Плащ. Переоделся в обычную одежду. Руки пахли металлом и потом. Маску сунул глубже в мешок, будто она могла сама рассказать городскому совету правду.
Через какое-то время на лестнице зазвучали торопливые шаги. Дверь снова распахнулась без стука.
На пороге стоял Вилк - потный, бледный. Не в городском неприметном. В одежде человека, который только что выскочил из королевских покоев. Пузо ходило ходуном. Шаперон съехал набок.
- Сайрик! Сайрик мёртв! - хрипом прошипел он.
Подбежал к столу, локтем пододвинул Эдрика и дотянулся до графина, без спроса налил в кружку воды и жадно влил себе в глотку. Капли потекли по подбородку.
- Нет, он конечно мразь был ещё та, - продолжил Вилк, отдышавшись. - Но убить верховного мага? И как убить? Там весь пол в содержимом его головы! Меня чуть не вывернуло наизнанку. Я видел рубки. Видел виселицы. Но мозги веером по паркету - это уже не работа, это заявление.
- Вилк, ты пришёл поделиться новостями?
- Нет. Я пришёл с контрактом. Нужно найти того, кто это сделал. Не убить - притащить на суд!
- Убили только Сайрика?
- Нет. Там нашли ещё стражника с дырой в шее.
- А ищете убийцу только Сайрика?
- Да кто там считает этих стражников? Таковы приоритеты.
Эдрик медленно поднял взгляд.
- Ну и мерзкие же вы.
- Эдрик, завали. Сейчас вообще не время и не место проповеди читать. Хочешь этим заниматься - добро пожаловать в храм Семерых. Иди там читай. Но без меня. Меня избавь от этой ереси. Люди не равны. Никогда и нигде. Даже на кладбище!
- Ты от меня-то что хочешь?
- Ты дурак, что ли? Я к тебе пришёл с контрактом! Как думаешь?
- Я за него не возьмусь.
- Причина?
- Ты дурак, что ли, Вилк? Я охотник на магов. Не тот, кто ищет их убийц. Для меня чем меньше магов - тем лучше.
Вилк ткнул пальцем в стол. Пот блестел на лысине.
- Эдрик, не выкобенивайся. Кроме тебя с этим никто не справится. Ты. Ты моя надежда. Не отбирай её у меня.
- Сделай контракт открытым. Кто приведёт - тот и получит деньги. Я постараюсь что-нибудь сделать. Но не обещаю.
- Ты понимаешь, что тогда энтузиасты похватают всех бездомных и будут тащить их к нам с криком: это он, мы точно знаем! Суд захлебнётся в этих разбирательствах!
- Лучше так, чем никак. Я всё сказал.
Вилк сглотнул. Потом выдохнул, как человек, которому продали гнилое мясо по цене свежего.
- Хм. Хорошо. Ну и язва же ты, Эдрик!
Испарился так же, как появился: быстро и шумно. Ступени под ним орали.
За окном уже серело.
Эдрик не лёг. Сидел у стола, упершись локтями в дерево, и пытался собрать мысли в кучу, как монеты после боя - грязные, липкие, все в одной горсти.
Каел. Тени. Живые. Осязаемые. Клинок ушёл от горла Сайрика сам, будто рука больше не принадлежала хозяину. Дыра в черепе - без замаха, без «чувства» перед ударом.
Эдрик закрыл глаза и полез памятью в полки школы. Классификация. Колдуны. Друиды. Чернокнижники. Кровь. Проклятия. Иллюзии. Стихии.
Теней не было.
Ни слова. Ни главы. Ни сноски на полях у Орсика. Ни пугающей байки Варгона под вино.
Он усмехнулся - криво, без радости.
- Одна треть мира, - пробормотал. - Чёртов Торвил. Как всегда прав. Книги Смотрителей - детские сказки с красивой обложкой.
Если Каел вывел янтарь, значит, каналы снова открыты. Значит, Смотритель может стать источником. Значит, всё, чему учили «навсегда», имело лазейку. И лазейку кто-то знал достаточно давно, чтобы Каел ею воспользовался.
Эдрик стукнул кулаком по столу - тихо.
Всплыла та ночь.
Лошади. Пена на мордах. Двое суток без сна. Запах гари за версту. Ворота старшей школы. Головы на пиках. Он опоздал. Всегда будет опаздывать в памяти - как бы быстро ни скакал.
Пустота в груди раскрылась, как старая рана.
И тут же - поверх неё - другое.
Саэра на набережной. Ветер треплет волосы. Фиалки в кулаке - глупый букет для человека с клинками. Её смех, когда он сказал, что перец дороже жизни. Её пальцы на его шве. Её «надеюсь, следующая встреча не по делу». Ночи, когда город за окном шёл своим ходом, а они не были Смотрителем и проводником - просто двумя людьми, у которых в груди дыры похожей формы.
Не может же всё это быть притворством.
Нет. Было настоящее. Тело не умеет врать так долго. Взгляд не умеет.
Если Каел зовёт в реку крови - Саэра в этой реке утонет первой не потому, что слаба, а потому что стоит слишком близко к Эдрику.
Он выдохнул. Плечи опустились.
Выбор ещё не сделан. Но направление уже зудело под кожей: не с тем, кто режет «своих» за непослушание и называет это местью за орден.
Солнце наконец поднялось над крышами. Луч ударил в щель ставни. Пыль в воздухе закружилась, как мелкая пехота без приказа.
Эдрик встал. Умылся холодной водой из кувшина. Посмотрел на дверь - ту самую, в которую все входят без стука.
- Сегодня, - сказал он пустой комнате, - хотя бы стучать научите.
Никто не ответил.
Зато снизу уже слышался голос Рита и звон мисок. Жизнь «Подковы» шла дальше - тупо, упрямо, по-солдатски. Как и надо, когда в замке на полу мозги верховного мага, а в лесу у дуба ещё не остыл чужой выбор.
Эдрик завязал шнурок на рубахе.
Каел придёт за ответом.
До этого момента оставалось время. Мало. Но оно есть.
И его следовало потратить не на то, чтобы стать чьим-то эхом.
Глава 17
328 год Четвёртой эры.
Длинные походные колонны тянулись по южной дороге так, что взглядом их было не охватить. Пыль вставала столбом и садилась на губы, на кольчуги, на гривы. Впереди шёл авангард - лёгкая конница, люди в кольчугах, копья. По флангам сновали разъезды: то скрывались за холмом, то выскакивали снова, махали флажками - «чисто», «пыль на горизонте», «деревня пуста».
Армия Фариона I шла войной.
На бумаге выходило красиво: четыре тысячи конницы, около двух тысяч лучников и арбалетчиков, две с половиной тысячи пехоты. На земле красивого было меньше. В одном отряде числилось сто - пришло восемьдесят. Кто-то не явился, прикрывшись больным. Кто-то заболел на второй день и остался в обозе, зелёный, как молодая крапива. Кто-то отстал у брода и «догонял», пока не нашёл удобный амбар. Списочная численность - это расходы казначея. Живая - всегда короче.
В середине колонны тащился обоз. Телеги, скрип осей, ругань погонщиков, запах лошадиного пота и сухого хлеба. Еда. Палатки. Стрелы вязанками. Бочки с дёгтем. Запасные колёса. И - самое важное - повозки с разобранными требушетами: брусья, канаты, металлические скобы. Большая война редко бывает «полем чести». Чаще это рытьё и закапывание, сбор и разбор машин, ночные караулы у частокола, утренний понос у половины отряда и вопрос, хватит ли гвоздей до следующей крепости.
Генеральное сражение армии выбирали редко. Такое называли судом Семерых: слишком много переменных. Не намокнет ли тетива после ночного дождя. Успеют ли разведчики заметить обход. Не уйдёт ли победившая конница грабить обоз, пока пехота ещё держит строй, - и не окажется ли к возвращению, что возвращаться некуда. Поход испытывал всех одинаково. Хворь не читала гербов. Король и копейщик могли умереть одной смертью - предварительно отдав порткам всё, что съели накануне, под хохот дизентерии, которой плевать на корону.
Поход готовили год. Фарион сделал всё, чтобы тайна держалась хотя бы до выхода войска: склады разбросаны, приказы рваные, герцоги получали куски карты, а не всю. Теперь тайна кончилась. Пыль её выдала лучше любого гонца.
Шли к южной границе Эвиры. У небольшой деревушки Бродовица должны были перейти реку по старому каменному мосту. Главное - чтобы войско султана Рашида не ждало их на том берегу. Если встретит - мост станет мясорубкой, а не дорогой.
Слишком много сил, денег и слов уже ушло в этот поход.
Герцоги привели людей за обещания: куски земли «когда возьмём», снижение подати «на три года», право первой руки на добычу. Каждый тащил свою выгоду в обозе рядом с сухарями. Пока цели полководцев совпадали, толпа была армией. Когда перестанут - станет стадом с знамёнами.
Король ехал в кольце личной гвардии. Доспех с позолотой - он не любил звенеть зря, но статус обязывал. Под забралом лицо было сухим, глаза - усталыми ещё до боя. Всё уже сделано, а сомнение всё равно глодало, как мышь сухарь.
-Погибнет много. В стычках. В штурмах. В походе без славы. Ради чего?
Ради процветания королевства? Нет. Тут о короне мало кто думает всерьёз. Идут, чтобы им и детям было сыто. Больше денег. Больше власти. Больше людей под рукой. Если это хоть как-то совпадает с тем, что нужно короне, - пусть думают, что хотят. Мне нужны берега и хлеб. Им - добыча. Пока дороги вместе.
К нему подъехал герцог Гарет Роэн - главнокомандующий по факту, даже когда на бумаге «всё решает король». Конь тяжёлый, плащ в пыли, лицо обветренное.
- Мой король. Разведчики докладывают: к мосту у Бродовицы войска султана ещё не подошли. Их пока не видно вовсе. Думаете, Рашид уже знает, что надвигается?
- Думаю, он умён и расчётлив, - ответил Фарион. - Если наша скрытность сыграла, он не успеет собрать всё так скоро. У султана тоже герцоги. Только зовутся иначе. И тоже торгуются.
- Всё благодаря вашей гениальности, мой король.
Фарион покосился на него.
- Хватит, Роэн. Ты прекрасно знаешь: ничего гениального тут нет. Это грязная необходимость. Идти на неё я вовсе не хотел. - Он кивнул на юг, где пыль была чужой. - Мы уже знаем, где разобьём лагерь после переправы. Где поить лошадей и людей. Как быстрее добраться до Сафирада. Первый город. Первый шаг.
- Конечно. Разведчики работают без устали. Двое уже не вернулись. Значит, работают хорошо, или сбежали.
- Чёрный юмор тебе к лицу, когда мы ещё не утонули в Бресте, - буркнул Фарион, но уголок рта дрогнул. - Нам сюрпризы не нужны. Если султан Рашид решится на открытую битву, место для неё должны выбрать мы.
- Это его земли. Он их знает лучше.
- Вот поэтому я и не хочу биться совсем впотьмах. Правильное использование местности - уже половина победы.
- А вторая?
- Воля Семерых. - Фарион помолчал. - И чтобы обоз не отстал на сутки. Без стрел боги не помогут.
Рядом держался герцог Милон Вейр - тоньше Роэна, глаза считающие.
- Мой король, обоз тянется. Требушеты на задних телегах. Если ударят в хвост…
- Прикрой хвост двумя сотнями лёгких, - сказал Фарион. - И скажи погонщикам: кто бросит брус ради скорости - сам потащит его на горбу. Машины нам дороже их удобства.
Оррик Стен, третий из ближнего круга, ехал чуть сзади, шлем на ремне у седла.
- А если у Бродовицы всё-таки встретят? - спросил он. - Мост узкий.
- Тогда не геройствуем, - отрезал Фарион. - Держим этот берег, строим второй переход ниже по течению, жжём их обозы, если найдём. Я не просто так собрал это войско, не для красивого жеста. Красивые жесты хоронят быстро.
Роэн кивнул - коротко, по-солдатски.
- Как прикажете. Только… люди хотят верить, что вы уверены.
- Пусть верят. Я буду делать так, чтобы их вера оправдалась. Это максимум, на который способен король в седле.
Мост у Бродовицы взяли на рассвете. Деревня встретила их пустыми окнами и запахом ушедшего хлеба: кто-то сбежал на юг, кто-то спрятался в погребах. Авангард проскакал на тот берег, развернулся полумесяцем, дал знак. Колонна потекла. Конь за конём, телега за телегой. Фарион стоял у перил, пока под мостом темнела вода, и считал не молитвы - минуты.
Султана не было.
На том берегу пыль стала чужой: другие поля, другие межи, другие имена у ручьёв. Эвира осталась за спиной. Впереди лежал Соларин.
До Сафирада добрались за две недели.
Мелкие стычки авангардов кончались победой то одной стороны, то другой. Обе армии несли потери - небольшие, но настоящие: без руки, без глаза, без возвращения к матери. Армия севера жгла и грабила деревни без стен, мелкие городки, где частокол скорее от волков, чем от войска. Намёк жителям был прост: султан вас сейчас не защитит - может, верность северу сытнее?
Верностью это назвать было трудно. Многие ворота открывались любой армии, которая подходила с умом и без лишнего огня у купеческих складов. Кому платить налоги - совету часто всё равно. Главное - не трогать купцов и тех, кто жонглирует клятвами, как ножами на ярмарке.
Сафирад встретил их иначе.
Город стоял на изгибе торговой реки, обнесённый системой рвов. Башни и бойницы отблескивали наконечниками. Больверк прикрывал ворота; подъёмный мост ещё держал пасть закрытой. Со стен ударили требушеты - камни летели чёрными точками и становились смертью, где падали. Рой стрел зашумел, как саранча. Лобовой штурм имел все шансы стать громким провалом и песней для вражеских бардов.
Фарион разбил лагерь за пределом пристрела - насколько хватило глаз инженеров и трусости здравого смысла.
В королевском шатре собрался военный совет. Жар от жаровни мешался с запахом воска, кожи и пота. На столе - песок, фигурки, угольный набросок стен.
- Мой король, - отрапортовал Роэн. - Требушеты соберём после того, как закопаем участки рвов и подтянем детали. Пока возить брусья под огнём - это кормить их камни своей кровью.
- Верно, - кивнул Оррик. - Только до нас дотянутся не только их лучники, но и их машины. Они уже пристреляны. Нам ещё предстоит. Может… договориться?
Фарион смотрел на угольную линию ворот.
- Может и получится. Может, заведём туда лошадь, гружённую золотом, и оно дойдёт до нужных людей. - Он поднял взгляд на Вейра. - Вейр. Займись. Тихо. Без героев. Герои в осаде дохнут первыми и дороже всех.
- Да, мой король.
- Мой король, - Оррик потёр переносицу. - С машинами и землёй мы как-нибудь. Но армию пугает их маг. Магистр Тахир. Говорят, иллюзии стен, дождь из сотворённых стрел. Люди уже шепчут, будто он из камня делает солдат.
- О нём уже позаботились, - сказал Фарион ровно.
- Мой король, я не…
- А тебе и не нужно, граф Оррик. - Голос короля не повысился, но воздух в шатре стал плотнее. - Делай рвы. Считай камни. Оставь Тахира тем, кто умеет считать другое.
Роэн молча переглянулся с Вейром. Вейр чуть наклонил голову: понял приказ о золоте и понял, что вопрос о маге закрыт. Оррик заткнулся - вовремя.
- Ещё, - добавил Фарион. - Караулы удвоить с южной стороны лагеря. Если Рашид ударит, пока мы носом в чужих рвах, я хочу знать об этом не по крику умирающих в лагере.
- Будет сделано, - сказал Роэн.
Осада длилась уже неделю.
В лагере кипела своя жизнь, в городе - своя.
На рассвете дымили костровища. Котлы булькали похлёбкой, в которой мясо вспоминали по слухам. Пекли лепёшки на камнях, поставленных у жара. Кузнецы били по гнутым наконечникам, ругались на сырой уголь. Кто-то точил меч и напевал неприличное про султанских жён - тихо, чтобы капелланы не услышали, или громко, если капелланы уже махнули рукой. Кто-то таскал вонючие вёдра. Священники Семерых ходили между рядами, мазали маслом лбы, шептали имена - иногда путали, и солдаты всё равно кивали: главное - жест.
Новая смена караула сменяла старую: глаза красные, шутки злые, ноги тяжёлые. В ямах, что рыли к рвам, люди становились одного цвета с землёй. Камни вражеских машин иногда долетали до переднего края - тогда кричали «лежи!», и кто не послушал, того заворачивали в плащ раньше срока.
Играли в кости у телеги с стрелами. Спорили, сколько простоит Сафирад. Спорили, вернутся ли до зимы. Спорили, правда ли, что король сам полезет на стену - одни верили, другие надеялись, что нет: мёртвый король плохо платит.
За частоколом лагеря пасли коней. Пахло навозом, дымом, страхом, который уже стал бытом. Город на горизонте молчал днём и огрызался ночью редкими факелами на стенах.
Все ждали. Осада - это умение ждать, не сожрав себя раньше врага.
Солнце ещё не встало, а по лагерю уже рвали глотки:
- Готовься! На коней! Стройся! Лучники - за мной!
Лагерь всколыхнулся. Но осадных башен не было. Лестниц в ряды не тащили. Конница при штурме стен - глупость, лошади скверно взбираются по камню. Значит, дело было не в лестницах.
Фарион стоял в первых рядах тяжёлой конницы - не в тылу «как положено королю на картине», а там, где его видели. Главный полководец. Залог и надежда. Доспех натёр плечи. Под ладонью у седла - привычный вес меча.
Он поднял руку. Шум спал не сразу - как море, которому приказали заткнуться.
- Воины! - голос сел на железный край, чтобы несли ряды. - Сегодня Сафирад падёт нам в руки, если вы верите не только Семерым, но и своим копьям. Я войду в этот город вместе с вами - не сзади, на свежей лошади после боя, а с вами. Как победитель. Как ваш король, который ест ту же пыль.
Кони пряли ушами. Кто-то глухо стукнул древком о щит.
- Ворота нам откроются - купец, сложивший ключи, платит данью, не горлом. Но они не открыли нам ворота - грабёж по закону войны: два дня. Два. Кто начнёт третий без приказа - ответит перед судом. Пусть платят по долгам те, кто держал стены против хлеба Эвиры.
Пауза. Вдох.
- За голову воеводы Сафирада - серебро из моей руки. Не из казны «когда-нибудь» - из моей. Принесёте - получите при всех. Семеро видят храбрых. Я - тоже. Вперёд!
Рёв. Не единый - рваный, человеческий, из тысяч глоток. Тяжёлая конница двинулась, прикрываясь щитами. Галоп набирали постепенно: земля дрожала, пыль вставала, строй вытягивался клином к северным воротам.
- Верьте мне! - крикнул Фарион. - И этот город упадёт нам в ладони, как спелый плод!
Его, скорее всего, мало кто расслышал - только ближайшие, да и те через звон лат.
Уже на подъезде к опускному мосту клин начал замедляться: в ров не прыгают даже герои с плохим воображением. И тут мост пошёл вниз. Цепи заорали. Ворота дрогнули и открылись пастью.
Лошадь с золотом нашла нужного человека.
Фарион влетел в город первым рядом. Завязалась рубка.
Улицы Сафирада, широкие для торговли, стали узкими для смерти. Стрелы звенели о доспехи, втыкались в щиты, искали щели. Кровь залила брусчатку - подкова скользила, конь плясал, кто-то падал под копыта и уже не вставал. Кричали на двух языках. Кто-то бросал оружие и падал на колени. Кто-то дрался до последнего, потому что ему уже нечего было терять.
Бой держался до полудня. Север вжимал юг к донжону и ворвались в него на плечах отступающих. Через время к Фариону вынесли голову воеводы - на пике, лицо уже не важно, важен - факт.
Фарион сидел в седле. Доспех и меч в чужой крови. Город взят. Первый шаг. Не последний.
Тяжело дышать. Адреналин бил в виски. В глазах плыло. Воздуха не хватало, будто латы стали меньше.
Он поднял забрало. Холодный воздух ударил в мокрое лицо. Оглядел своих: грязные, живые, опьянены победой.
Свист.
Стрела проскользила по шлему и рассекла щёку. С крыши ближайшего дома кто-то выбрал короля и чуть-чуть промахнулся - или Семеро сжалились, что одно и то же для летописей.
Кровь хлынула внутрь шлема, тёплая, солёная, потекла по шее под кольчугу.
- Король! Король ранен! Защищайте короля!
Толпа сомкнулась вокруг полководца щитами и спинами. Кто-то уже бежал на крыши. Кто-то держал его стремя, хотя он ещё сидел сам.
Фарион прижал перчатку к щеке. Пальцы покраснели.
- Город… наш, - сказал он хрипло. - Не… не зевать. Донжон. Склады. Воду.
Роэн уже орёт приказы. Вейр считает, кого посадить на ворота. Оррик орёт на лучников, чтобы прочесали кровли.
Так закончилась осада Сафирада.
Так по-настоящему начался поход севера: не пылью на своей земле, а кровью на чужой брусчатке - и тонким рубцом, к которому королю Эвиры ещё предстояло привыкнуть, видя его каждый раз, когда он будет смотреться в зеркало, и помнит, что победа имеет свою цену.
Глава 18
328 год Четвёртой эры. Сафирад. Неделя после взятия.
Юг пах иначе, чем север.
Не хвоей и сырой глиной - пылью, нагретым камнем, сладкой гнилью фруктов на солнце и дымом чужих кухонь. Воздух был гуще. Свет - злее. Даже тень под стенами донжона не охлаждала, а только прятала. На севере тень - отдых. Здесь тень - передышка между ударами жара, короткая, как глоток из фляги.
За стенами Сафирада холмы шли зелеными волнами. Оливы стояли серебристыми пятнами, не лесом - рощами, будто кто-то экономил деревья. Река у нижних ворот - широкая, ленивая, с желтоватой водой - несла тепло, а не холод горных истоков. На севере Берра кусала берега льдом по веснам. Здесь Нижняя Бреста гладила камень и пахла илом, рыбой и чужим мылом прачек.
Сафирад за неделю притерпелся к северянам так, как привыкает город ко всему, что нельзя выгнать сразу: к чуме, к налогу, к чужому флагу. На улицах снова открывались лавки - сначала робко, потом с расчётом. Купцы считали убытки в одной колонке и возможности в другой. Где вчера кровь, там сегодня скидка «для господ с севера». Дети уже не прятались при виде кольчуги - только смотрели дольше, чем следовало. Собаки лаяли на чужой запах и затихали, когда кидали кость.
По ночам ещё стреляли - редко, из окон, из-за угла. Днём город делал вид, что живёт. Между «ещё войной» и «уже пришли» лежала тонкая полоса, и Сафирад балансировал на ней босиком.
В донжоне было прохладнее. Толстые стены держали жар снаружи, как держат врага. Камень здесь был светлее эвирского - песчаник, впитавший века солнца. Центральный зал - высокий, с узкими окнами-бойницами, через которые свет падал косыми полосами на каменный пол. Пыль плясала в лучах золотой мошкарой. На стенах - южные ковры, ещё не снятые: геометрические узоры, синь и охра, цвета, которых на севере не делают из дешевизны красителей. В углу стоял кувшин с водой и миска с финиками - жест «мы не варвары», поставленный интендантом по приказу короля.
Личная гвардия Фариона заняла лестницы и переходы. Их щиты с северным гербом смотрелись на южных фресках как пятна грязи на шёлке - и всё же держали порядок лучше любых речей.
Фарион I сидел во главе длинного стола.
Не на троне - на тяжёлом стуле с резной спинкой, чуть откинувшись, одно плечо ниже другого, рука на подлокотнике. Поза говорила без слов: здесь хозяин не тот, кто вчера держал ключи. На щеке - шов шёлковыми нитями, розовый, ещё живой. Когда он говорил, кожа тянулась, и он это чувствовал, но виду не подавал.
Перед столом стояли двое.
Их приняли с почестями - не из любви, из расчёта. Три дня послов кормили, мыли, одевали. Чистые кафтаны цвета песка и тёмной крови, золотая нить по краю рукавов, пояса с пряжками, которые ловили солнце. Бороды ухожены. Сандалии новые - старые, дорожные, унесли слуги вместе с пылью Бресты. Им дали покои с окнами во внутренний двор, воду в кувшинах, стражу у двери «для безопасности», что означало: и охрана, и клетка.
Старший - сухощавый, с сединой у висков, глаза узкие, привыкшие взвешивать слова. Младший - шире в плечах, молчаливее, смотрел на швы Фариона чаще, чем на лицо.
- Ваше величество, Фарион Первый, - начал старший, кланяясь ровно настолько, чтобы не оскорбить ни своего султана, ни чужого короля. - Мы - послы великого султана Рашида ибн Карима ас-Солари, Владыки Нижнего Солара, Хранителя Южных Брод, Повелителя караванов от Бресты до Соляных Врат. Мы прибыли с миром, хотя мир уже нарушен.
Фарион кивнул чуть-чуть.
- Слушаю. С каким предложением?
Старший выпрямился.
- Для начала - не предложение. Вопрос. На каких основаниях вы вторглись на земли Соларина? Это нарушение торговых и мирных договоров, скреплённых печатями и клятвами. Мы такого не потерпим.
В зале стало тихо. Где-то капнула вода в кувшине. Страж у колонны переступил.
Фарион улыбнулся уголком рта - тем, что не тянул шов.
- Возможно, вы и правы. Договоры - бумага. Бумага горит. Процветание Эвиры для меня дороже клятв, написанных в сытые годы, когда рудники ещё пели, а зерно с юга шло по честной цене. С последствиями, думаю, справимся.
- Последствия, ваше величество, - мягко сказал старший, - бывают разными. Иногда это золото. Иногда - годы крови. Иногда - имя, которое дети учат как проклятие.
- Имена, - отозвался Фарион, - пишут победители. Проигравшие пишут прощальные записки.
Младший посол сжал челюсть. Старший не моргнул. Где-то за стеной крикнул часовой - по-эвирски, резко, и эхо ударилось о южный камень иначе, чем о северный.
- Мы требуем: немедленно выведите войско. Верните Сафирад. Выплатите компенсации жителям и торговым домам, чьи склады разграблены, чьи сыновья лежат в ямах за стеной.
Фарион повернул голову к окну. Свет пятном лежал на полу, доходил до края ковра, не решаясь дальше.
- Это невозможно, - сказал он спокойно. - Увести войско - значит признать, что год сборов, кровь у Бродовицы и мёртвые под этими стенами были ошибкой. Короли могут ошибаться. Признавать - уже роскошь. У меня другое предложение.
Он снова взглянул на свет на полу, будто читал там карту.
- Передайте великому султану Рашиду ибн Кариму ас-Солари: Эвира готова к миру, если он передаст нам во владение Зеленобережье - земли вдоль Нижней Бресты от Сафирада до Соляных отмелей. Пристани. Пошлины. Право ставить заставы. Право судить там по нашим законам тех, кто режет наших купцов. Река кормит оба берега - пусть кормит и казну, которая платит за этот поход. Тогда договоры можно писать заново. На новых условиях. И с новыми печатями - пока старые ещё не совсем истлели.
Младший шагнул вперёд на полступни. Старший остановил его взглядом.
- Зеленобережье - жила Соларина, - сказал старший тихо. - Вы просите не поле. Вы просите горло.
- Горло, - кивнул Фарион, - через которое вас кормили дорого. Теперь цена изменилась.
Тишина стала плотнее.
- Мы поняли ваши слова, - сказал старший. - Передадим их великому Рашиду ибн Кариму ас-Солари.
Они поклонились снова - чуть глубже, чем входили, - и ушли неспешной походкой. Золото на рукавах мигнуло в дверном проёме и погасло.
Фарион сидел ещё минуту, глядя на пыль в луче.
Потом встал. Позвоночник хрустнул. Щека дёрнулась.
Он прошёл в малую комнату при зале - бывшую канцелярию воеводы: стол, карта, кувшин с вином, уже тёплым. Дверь за ним закрылась. Два стража в полных доспехах встали у входа так, будто выросли из камня.
- Позовите герцога Хальдена Мора, - сказал Фарион слуге. - И никого, кроме него.
Герцог Хальден Мор явился быстро. Человек лет сорока, широкий, с рыжеватой бородой, коротко стриженной по походному. На поясе - пустая петля под меч: в малую комнату к королю с железом не входили. Он закрыл дверь плотнее, как велели, и повернул ключ.
Фарион сидел в кресле, разминая пальцами щёку у шва. От долгих речей рана ныла тупо, как зуб.
- Скажи, - прошипел он. - Наш вопрос по Тахиру. Улажен?
Хальден встал у стола, не садясь, пока не кивнут. Кивка не было.
- Почти, мой король. Тахир ещё жив. Но это ненадолго.
- Кого нанял?
- Некоего Брана. Говорят, был магистром у Смотрителей.
Фарион прищурился. Солнце из узкого окна легло ему на колени.
- И выжил после бойни? Интересный человек.
- Мой король… когда Тахир будет у своих богов, нам отправить Брана следом?
- Зачем?
Хальден повёл плечом, как человек, привыкший подчищать следы.
- Если его поймают - чтобы не поняли, чьё золото перевесило на чаше жизнь Тахира.
Фарион отнял руку от щеки. Посмотрел на герцога так, будто тот предложил чинить крышу соломой в ливень.
- Давай подумаем вслух, Хальден. Мы напали на Соларин. Человек - если его можно так назвать, - который одним присутствием мог перевернуть ход битвы, вдруг расстаётся с головой. Кто мог этому поспособствовать? Не расстраивай меня. Тут любой дурак с двумя глазами поймёт связь. Не трать на это силы и деньги. Мёртвый маг - уже ответ. Живой наёмник, который умеет убивать магов, - иногда полезнее мёртвого свидетеля.
- Хорошо, мой король.
- И ещё. Отправьте голову воеводы Сафирада с послами - Рашиду ибн Кариму ас-Солари.
Хальден моргнул.
- Для чего?
- Мы же должны показать, что настроены серьёзно, - сухо сказал Фарион
- Будет сделано.
- Ступай. И держи гарнизон в узде. Город уже почти дышит. Не дай нашим передушить его грабежом второй раз - нам ещё жить в этих стенах, пока идём дальше. Пьяный солдат с отрезанным ухом купца стоит дороже, чем кажется: он стоит нам ворот, которые завтра не откроют добровольно.
- Понял, мой король. Вино разбавим. Патрули утроим. Руки - кто без приказа полезет в дом - отрубим.
- Не отрубим сразу, - поморщился Фарион. - Сначала суд. Мы же цивилизованные.
Хальден хмыкнул - коротко, по-солдатски - и поклонился. Вышел. Ключ щёлкнул снаружи уже по-другому - стража снова на месте.
Фарион остался один. Провёл языком по внутренней стороне щеки, где шёлк колол. На столе карта Соларина: река, отмели, Сафирад отмечен углом ножа. Зеленобережье - полоса вдоль воды, тонкая на пергаменте и толстая в казне, если взять.
Он думал не о славе. Слава - для баллад. Он думал о зерне, о пошлинах, о том, что рудники Эвиры кашляют пустой породой, а юг всё ещё умеет кормить. И о том, что каждый день промедления - это серебро, уходящее в желудки четырёх тысяч ртов и ещё скольких - конских.
За окном кричала какая-то южная птица - резче северных, будто спорила с жарой. Фарион слушал и не узнавал голоса. Чужая земля даже в песнях птиц остаётся чужой.
В богатом доме бывшей гильдии купцов пахло иначе, чем в донжоне.
Жареное мясо. Хлеб с тмином. Вино, открытое слишком рано для серьёзных людей. Воздух был жирный, тёплый; одежда Оррика и Вейра впитала запах так, что его не выветришь до вечера.
Зал широкий, столы тёмного дерева, на стенах - весы гильдии в золотой краске, ещё не соскобленные. У дверей никого. Уши, которые греются от чужих разговоров, сюда не звали.
Граф Оррик Стен поднял серебряный кубок.
- Ну что, граф Вейр. За победу.
Милон Вейр чокнулся краем о край. Улыбка у него была тонкая.
- Это ещё далеко не победа, граф Оррик. Но первый шаг на пути к ней.
Оба рассмеялись - коротко, по-деловому - и выпили. Мясо отрывали руками, как в походе, хотя вокруг был шёлк и чистые миски.
- Первый шаг, - повторил Вейр, вытирая рот. - А дорога длинная. Жара тут пьёт воду быстрее, чем солдаты. Лошади потеют, люди злятся. Юг не прощает северной спешки.
- Пока нам по пути с Фарионом - идём, - сказал Оррик. - Земли, пошлины, добыча. Цели совпадают - армия едина. Разъедутся - останутся отряды с чужими знамёнами.
- А если пути разойдутся?
Оррик поковырял зубом волокно мяса.
- Тогда Фариону придётся рассчитывать на преданность личной гвардии и на милость Семерых. Гвардия любит жалованье. Семеро любят победителей. Остальное - песни.
Вейр наклонился ближе, хотя слушать было некому. Жар делал даже шёпот липким.
- Слаб наш король. Поговаривают - и с королевой тоже слаб. Я бы даже сказал: вял.
Оррик хмыкнул, налил ещё.
- Вял или нет - не проверял. У меня жена в Эвире следит за этим лучше любых шпионов: если б у короля был бастард, она бы уже пришила его к генеалогии из зависти. Но нет детей. Нет бастардов. Ни наложниц в открытую, ни слухов, которые обычно вьются сами, как мухи на мясо. Это… вызывает вопросы. Может, болеет. Может, клинок в ножнах держит из благочестия. Может, хочет стать последним в династии - редкое желание для короля.
- Он без конца твердит, какое королевство оставит потомкам, - Вейр ткнул пальцем в воздух, будто цитировал тронную речь. - «Для детей Эвиры». «Для тех, кто придёт после». Красиво. Пусто, если «после» некому приходить.
- Чтобы оставить потомкам, потомки нужны, - Вейр отрезал хлеб и намазал его чем-то острым, южным. - Для этого из королевы не вынимать нужно, а не восхищаться кузнецами. А он всё про мечи из руды, про грани, про «настоящую магию». Помнишь совет перед походом? Я уж думал, он кузнеца на трон посадит.
- Может, его больше будоражат кузнецы, чем девы.
Оррик рассмеялся так, что вино дрогнуло в кубке.
- В этом проклятом мире бывает всё. Но по крайней мере в таком он не замечен. Пока. А незамеченное - ещё не несуществующее. Пей. За первый шаг. И за то, чтобы второй не споткнулся о чужой кинжал. И за то, - он понизил голос, - чтобы Роэн не решил, будто армия слушает только его.
- Роэн слушает добычу, - сказал Вейр. - Как и мы. Разница в том, кто первый услышит, когда Фарион станет неудобен.
Они снова чокнулись. Металл по металлу - короткий, сытый звук.
За окном гильдейского дома кричал погонщик на языке, в котором северяне разбирали только ругань. Где-то били молотом по кривой подкове - южный металл пел иначе, выше, тонше. В углу зала муха тонула в луже вина и не торопилась умирать - жара учила даже мух терпению.
День тянулся, как расплавленный воск: медленно, прилипая к коже.
Все строили планы и пытались угадать планы союзников с большим рвением, чем замыслы врага. Нож в спину хуже копья в грудь: копьё видно, нож - только когда уже тепло течёт. В донжоне считали серебро. В гильдии - доли. В казармах - дни до жалованья. В домах местных - как пережить чужой порядок, не потеряв своё.
На улочки Сафирада понемногу возвращалась жизнь. Трупы убрали - сначала с мостовых, где кровь уже въелась в швы камня тёмными картами, потом из дворов, куда их стащили в первую ночь. За стеной, в глинистых ямах, копали могилы. Земля здесь была суше, тверже северной: лопаты пели коротко, звонко. Сжигать столько мёртвых было скверно: дров не напасешься, пальмы и олива - не строевой лес Эвиры, а вонь костров добила бы выживших быстрее стрел. Так что копали. Пот лил. Чайки с реки кружили, будто ждали ошибки.
Северяне морщились от солнца, стягивали кольчуги в тень, ругались, что вино здесь кислее, а вода - теплее крови. Местные - от чужого языка и чужих сапог на своих порогах. Рынок пах специями острее Беррегардского: перец, тмин, корица, что-то сладко-дымное, от чего у Эвирских носов щипало. Женщины в тёмных покрывалах скользили вдоль стен. Мужчины торговались жестами, когда слов не хватало. Где-то играла струна - тонкая, южная, не похожая на северную лютню.
Река у нижних ворот блестела шире, ленивее северной Берры - будто сама вода здесь не торопилась. На набережной сушили сети. Дети бросали камни в воду и спорили, чей дальше. Мир, сделанный из привычки, возвращался раньше мира, сделанного из договоров.
К вечеру обозы снова скрипели. Колёса, привыкшие к северной грязи, здесь пели по сухому камню иначе - выше, раздражённее. Запасы пополнили: зерно, сушёное мясо, южные бобы, вино, разбавленное до состояния «чтобы шли, а не пели». Раненые, кто мог стоять, вставали в строй и прятали хромоту, пока сержант смотрел. Кто не мог - оставался под надзором лекарей и под взглядом гарнизона, в домах с выбитыми дверями и свежими метлами.
Кузнецы правили подковы. Оружейники точили наконечники. Монахи Семерых ходил между костров и мазал лбы маслом тем, кто ещё верил, что масло помогает от стрел. Кто не верил - брал лишнюю тряпку на шею от солнца.
Фарион оставил в Сафираде небольшой гарнизон во главе с герцогом Хальденом Мором - человеком, который умел и убивать чужих магов чужими руками, и не задавать лишних вопросов вслух. Над башней подняли Эвирский стяг рядом с городским - на время, «пока не решится судьба Зеленобережья». Местные смотрели на оба полотнища одинаково: как на погоду, которую не выбирают.
На рассвете следующего дня армия вытянулась колонной на южную дорогу. Пыль встала столбом и зависла, не желая падать. Конские крупы блестели. Требушеты снова разобрали по телегам. Авангард ушёл вперёд серой лентой. Разъезды растворились в рыжих холмах. Обоз заскрипел, как старый зверь, которого снова погнали.
Фарион ехал в кольце гвардии. Шов на щеке пульсировал в такт шагу коня.
Послы не вернулись, думал он. Значит, Рашид ибн Карим ас-Солари будет воевать. Или тянуть время. На юге время - тоже оружие: оно пьёт казну быстрее северной зимы.
- Мой король, вы меня звали? - поровнялся Оррик, покрытый дорожной пылью до бровей.
- Да. Нужно понять, где армия Рашида. Нам нужно вывести их на сражение.
- Найдём.
- Не только их. Найди место, где мы их встретим. Времени мало. Казна не бездонна. Этим воинам нужно платить. Кормить. И их лошадей - тоже. Юг жрёт зерно и серебро без жалости.
- Да, мой король.
- И Оррик… - Фарион посмотрел на линию холмов впереди: рыжие, голые, с оливковыми пятнами, не похожие на зелёные хребты Эвиры. Там не было леса, в котором можно спрятать крыло армии. Там была открытость - честная и опасная. - Если услышишь, что Тахир всё-таки жив дольше, чем обещали, - доложи сразу. Мне не нужны сюрпризы из воздуха и иллюзий. И если послы Рашида вдруг вернутся с улыбками - не верь улыбкам. Верь обозам за ними.
- Будет сделано.
- Ещё. Роэну передай: конницу не рвать вперёд ради славы. Юг любит заманивать. Я не хочу узнать, каково это - быть гостем в чужой ловушке.
- Передам. Он будет недоволен.
- Пусть будет. Недовольный герцог лучше мёртвого.
Оррик отъехал к разъезду. Пыль закрыла его спину, сделала из человека силуэт, из силуэта - ничего.
Фарион поправил ремень перчатки. Кровь под шёлком на щеке снова напомнила о себе - тонкой, горячей ниткой. Он вспомнил свист стрелы, крышу, секунду, когда мир сузился до металла у виска. Выжил. Значит, Семеро ещё не поставили точку. Или просто стрелок дрогнул.
Позади оставался Сафирад - первый камень в фундаменте, который он собирался назвать наследием. Впереди - жара, река, чужие имена и свои сомнения, которые не лечатся победой.
Первый город пал. Первый шаг сделан.
Впереди была война, в которой договоры уже не стоили бумаги, а головы на пиках стоили больше печатей. Где союзник улыбается за вином, а враг считает дни по пыли на горизонте. Где король идёт впереди идеи о короне и иногда не успевает за собственной армией.
Так продолжался поход Севера - по чужой земле, под чужим солнцем, среди своих ножей и чужих копий, под крики птиц, которых на севере не знали, и под молчание холмов, которые знали слишком много армий до этой.
Глава 19
328 год Четвёртой эры. Беррегард.
Утром Эдрика разбудил крик чаек - резкий, голодный, будто кто-то рвал небо на полосы.
Он лежал в кровати Саэры, прикрытый тонким покрывалом. Комната ещё хранила ночь: тёплый запах кожи, фиалок и чуть-чуть перца, который всегда жил в этом доме. За открытыми ставнями блестела Берра. Вода лежала ровной серебряной доской, и чайки кружили над мачтами, споря из-за крошек, которых ещё не было.
Рядом ходила Саэра - полностью обнажённая, без тени смущения, будто нагота для неё была просто удобной одеждой утра. Волосы растрёпаны: пряди липли к вискам, одна упала на плечо. На щеке - след от подушки. Глаза после сна казались темнее и мягче. Она двигалась легко, босиком по тёплым доскам, и каждое движение было домашним, почти ленивым - и оттого ещё желаннее.
На круглом столе снова стояли фиалки. Свежие. Синие, как кусок неба, который кто-то срезал и поставил в воду. Рядом - кувшин, две кружки, крошки вчерашнего хлеба.
Последнее время Эдрик спал плохо. Мысли о выборе крутились в голове, как нож на точильном камне: скрежет, искры, и никакого покоя. Только в её объятиях что-то в груди отпускало - не объяснимо, не по правилам Смотрителя. Просто отпускало.
- Тебе налить воды? - как обычно спросила Саэра.
- Нет, спасибо, - как обычно ответил Эдрик.
Она улыбнулась уголком рта - привычка, ставшая ритуалом.
За окном город поднимался после ночной тишины.
Пристань ожила первой. Грузчики тащили бочки, ругаясь тихо и сочно. Купцы выставляли лотки: рыба в чешуе, ещё пахнущая рекой; связки лука; ткани, которые на солнце казались дороже, чем были. Мальчишка с корзиной угрей кричал цены. Женщина в платке спорила из-за меры соли, тыкая пальцем в воздух, будто мерила справедливость на глазок. Канат скрипел на свае. Где-то хлопнул парус, ещё не натянутый ветром.
Небо было ясным - ни облачка. Солнце уже грело камень. И всё же вдруг пошёл лёгкий дождик: тихий, мелкий, будто небо перепутало день. Капли монотонно стучали по крыше дома Саэры - успокаивающе, как чужой размеренный шаг за стеной. Воздух стал свежее. Пыль прибило. На перилах балкончика заблестели бусины воды.
Вся эта обстановка источала спокойствие так густо, что Эдрику стало не по себе.
- Есть ощущение, - сказал он, разглядывая её, - что это чудесное утро вот-вот перейдёт в отвратительный день.
- Почему ты так решил?
- У меня стойкое ощущение.
- Как говорил мой отец: ощущение - плод неуверенности.
- Или наоборот - уверенности, - процедил Эдрик.
Саэра наклонилась за кружкой. Солнечная полоса легла ей на спину, на изгиб талии, на бедро. Эдрик смотрел не как Смотритель - как человек, которому дали редкую минуту без войны в голове.
- Ты мне так и не рассказала, где твои родители, - продолжил он осторожно.
Голос Саэры сразу стал другим - суше, короче.
- Я не хочу говорить о них.
- Почему? Они живы?
- Я не знаю. И пёс с ними. Не хочу ничего про них знать.
- Странно. Это ведь родители, какие бы они ни были. Я вот хотел бы узнать, что стало с моими после того, как меня отдали в школу Смотрителей.
Саэра села на край кровати. Плечи напряглись. В глазах навернулись слёзы - она моргнула, но одна всё равно скатилась.
- Мои родители меня предали.
Она упёрлась взглядом в стену, туда, где висела простая полка со специями в банках - будничная, безопасная стена.
- Когда мы бежали из Орлезии… мы долго скрывались. Потом оказались здесь. Через какое-то время родители продали меня Хельмуту Грайсу. Торговцу специями. И исчезли.
Голос дрогнул, но она не остановилась.
- После продажи мне запретили называться полным именем - именем по праву рождения. Меня продали, как собаку. За гроши. Разве родители так поступают?
Эдрик молчал. Молчание здесь было честнее утешений.
- И что было дальше?
- Ничего героического. Я стала жить с Грайсом. Помогать в лавке. Он научил выбирать товар: где перец ещё дышит жаром, а где уже мёртвая пыль; где корица сладкая, а где горечь обмана. Научил торговаться - не криком, а паузой. Научил, когда стоит улыбнуться, а когда лучше замолчать и дать цене самой упасть в руку покупателя. Молчание, говорил он, иногда дороже слов.
Она сглотнула.
- Он не бил. Не ласкал. Кормил. Учил. Для проданного ребёнка этого… хватало, чтобы выжить.
- Ты говорила, родители занимались специями.
- Соврала. Я не знаю, чем они занимались.
Эдрик сел, натянул на плечи покрывало - не от стыда, от холода, который шёл не с улицы.
- Я помню восстание в Орлезии. Только-только приступил к должности королевского Смотрителя. Новости разлетелись по материку быстрее гонцов.
- Я старалась ничего не спрашивать. Не узнавать.
- Зря. Там произошло страшное. Одни маги восстали против других. Нам говорили - «захват власти». Сейчас понимаю: неизвестно, чего они хотели на самом деле. Историю пишут победители. Но факт остаётся: восстание захлебнулось. В амбициях. В крови. За отступниками пошла охота. Ловили везде. Убивали без суда. Заподозрили в помощи - виселица.
Саэра смотрела на фиалки.
- Я думала, это был переворот. Один король вместо другого.
- Не только короли. С королём идёт свита - те, кто кормится от трона. Уберёшь короля - не факт, что старые приближённые останутся у кормушки. С магами то же. А в Орлезии маги воевали с магами - это уже из ряда вон. Что ими двигало - до сих пор туман.
Она вытерла щёку ладонью.
- Саэра… Саэра Элен Варис, - тихо сказала она. - Так меня зовут. Полным именем. Которое нельзя было произносить.
Эдрик кивнул - принял имя, как принимают оружие: осторожно, с уважением.
- Саэра Элен Варис, - повторил он. - Скажу то, что считаю нужным. Прости, если будет больно.
Она не отвернулась.
- Если у тебя есть сила проводника, родители, возможно, тоже были с магической кровью. Если бежали - скорее всего, стояли на стороне проигравших. За ними охотились, как за зверями. Продать тебя Грайсу, запретить имя, увести след за собой… это не обязательно жадность. Это может быть спасение. Оставить тебя здесь под чужим именем и утащить погоню за собой.
Голос его стал совсем тихим.
- Думаю, это решение далось им тяжелее, чем тебе твоя злость. Родители тебя любили. Надеюсь, это хоть чуть-чуть закроет ту пустоту, о которой ты говорила.
Саэра поджала ноги под себя. Слёзы текли ручьями, капали на простыню тёмными точками. Эдрик встал, накрыл её покрывалом, обнял за плечи. Она дрожала - не от холода.
- Саэра, тебе воды налить?
- Да, - всхлипнула она.
Он налил. Она сделала два глотка и снова смотрела на фиалки.
- Это любимые цветы мамы. Папа дарил их каждый день.
Эдрик молчал. Слова здесь были бы грубыми, как сапоги в святилище.
- Я всё время винила их, - прошептала она. - Боялась правды. Боялась, что правда именно такая. Мне было проще думать, что меня бросили щенком, чем принять, что они отдали всё… чтобы я жила.
Он продолжал молчать - и держать.
Через какое-то время Саэра легла и укрылась пледом по самые глаза.
- Разве не пора открывать лавку? - спросил Эдрик, натягивая штаны.
- Сегодня людям придётся поесть пресное мясо и крупу, - глухо отозвалась она. - Переживут.
На лестнице послышались шаги.
Ступени, как всегда, предательски скрипели - каждая своим голосом. Медленно из проёма показалась голова. Торвил.
Он шёл медленно, будто нёс не тело, а чужой приговор. Лицо - как в последние дни - было изрезано сомнениями: морщины у рта глубже, взгляд не на человеке, а сквозь него, туда, где обычным глазам ничего не видно. Глаза шамана видели слой мира, который другим лучше не показывать. Он не смотрел на Саэру под пледом. Не смотрел на беспорядок утра. Смотрел на Эдрика - и будто на часы, которых нет на стене.
Внизу глухо спорили охранники лавки - явно пропустили «лесного» случайно и теперь искали, на кого свалить.
- Эдрик, тебе пора, - сказал Торвил. - Он ждёт в твоей комнате.
- Торвил, куда пора?
- К себе. Время выбора. Надеюсь, ты успел определиться.
Саэра приподнялась на локте.
- Я пойду с тобой. Не оставлю одного.
- Нет, - Торвил покачал головой. - Он должен пойти один. И сделать выбор сам. Так нужно.
Эдрик застегнул рубаху.
- Скрыться не получится?
- Нет. Он найдёт тебя везде. Ты ему нужен. Очень нужен.
- Зачем?
- Не могу сказать. Просто поверь.
Эдрик кивнул.
Одевался не спеша. Торопиться было некуда - и незачем. Надел простую городскую рубаху серого льна, тёмные шоссы, мягкие сапоги. Поверх - привычный плащ. За спиной, под плащом, легли бракимары: после встречи с Каелом в замке он больше не оставлял их «на потом». Маска осталась в мешке - на этот раз он шёл как человек, которому задают вопрос, а не как палач на работу.
Саэра смотрела из-под пледа.
- Вернись, - сказала она.
- Постараюсь, - ответил он и понял, как слабо это звучит.
Дорога до «Золотой подковы» будто растянулась вдвое.
Может, улицы и правда стали длиннее от утреннего дождя - камень блестел, лужи отражали куски неба. А может, это Эдрик шёл нарочно медленно: считал стыки мостовой, слушал, как скрипит вывеска у пекаря, как спорят двое из-за мокрой доски на мостках. Город вокруг жил обычной жизнью. Он - шёл к вопросу, от которого обычная жизнь может кончиться.
В голове крутились всего две мысли, и обе были тяжёлыми, как мокрый плащ.
Зачем он нужен Каелу?
И как остаться в живых, когда ответ уже готов - и этот ответ Каелу не понравится.
С выбором он определился ещё у дуба, в тишине, где ветки держали ночь. Но ужас от пустоты - от того, что Чувство не берёт Каела, как не берёт пустой воздух - накатывал тем чаще, чем ближе становилась «Подкова». Будто шёл не по улице, а по тонкому льду над чёрной водой: шаг есть, опоры нет. Магия, которую он привык чуять, как запах крови на ветру, здесь молчала. А молчание врага страшнее его крика.
Он поправил плащ. Рукояти бракемар коснулись поясницы - холодно, знакомо. «Валор», - мелькнуло. Эллиан. Пари. Юность. Всё это казалось сейчас письмом из прошлой жизни.
«Подкова» встретила запахом каши, пива и мокрой шерсти.
Внизу стучали кружки о столы. Кто-то смеялся - коротко, сыто. Кто-то ругался из-за пересоленной похлёбки. Горничная пронесла охапку дров. Пёс у порога чесал ухо. Жизнь шла, как вода в жёлобе: не спрашивая, кто наверху решает судьбы.
Рит стоял на своём месте - тощий, бритый, глаза-буравчики. Молча кивнул. Эдрик кивнул в ответ. В этом кивке было всё: «знаю», «осторожнее», «я тут».
И ни один из тех, кто снизу стучал ложкой о миску, не подозревал, что в комнате на втором этаже сидит один из самых опасных людей этого мира - тихий, как тень.
Эдрик поднялся по скрипучей лестнице. Остановился у двери. Вдохнул.
Открыл.
Каел Дорн сидел за столом напротив окна и смотрел на улицу сквозь чуть приоткрытые ставни. Свет падал узкой полосой на его руки - спокойные, сухие, с коротко обрезанными ногтями. Одет он был просто и дорого одновременно: тёмный кафтан без лишней вышивки, чёрный пояс, сапоги, в которых не стыдно ни во дворец, ни в кровь. Голова гладко выбрита. Лицо - то же, что Эдрик видел без капюшона: пустота во взгляде, которая не кричит, а ждёт. Спина прямая. Посадка - человека, который давно перестал суетиться, потому что суета - для тех, кого ещё можно напугать смертью.
На столе не было чашки. Только край ставни - и тишина.
- Заходишь без стука? - спросил Каел, не отрываясь от улицы.
- Это моя комната. Стучать должен гость, не хозяин.
Уголок рта Каела чуть дрогнул - почти улыбка.
Он повернулся, постучал костяшками по дереву:
- Тук-тук. Можно?
- Не смею отказывать.
- Эдрик, Эдрик… что ты тут делаешь?
- Живу. Комната как раз по карману.
- Я не про комнату. Зачем ты пришёл в Эвиру?
- Климат устраивает. Работа есть.
- За королевские деньги режешь магов?
- За любые. Мне не важно, королевские они или нет.
Каел кивнул - будто поставил галочку в невидимом списке.
- Мы с тобой очень похожи, Эдрик. Очень. Но не во всём.
- Объясни неразумному товарищу.
- Мы оба ненавидим магов и королей за то, что они сделали. Разница в том, что я их не простил. А ты… смирился.
Эдрик прикрыл дверь за спиной. Спиной чувствовал дерево - единственную твёрдую вещь в этой комнате.
- А я думал, разница в другом, - сказал он. - Я не хочу рубить головы без разбора. Если выжечь весь лес, хорошо не будет никому. С гнилью справляются, вырубая отдельные деревья, а не чащу подчистую.
- А зачем разбирать, когда весь лес уже прогнил? - Каел говорил ровно, почти ласково. - Выжги. На пепелище вырастет новый. Молодой. Без ошибок прошлого.
- Ошибки совершаются всегда.
- Да. Но в моих силах заставить молодую поросль их избежать.
- Заставить?
- А как иначе поступают с неразумными овцами? Разговаривать бесполезно. Только палка и дрессировка. Людям всегда нужен пастух. Они не любят брать ответственность. Всегда ищут того, кто скажет «делай так» и ответит за последствия. Не находят - придумывают. Вот тебе Семеро. Чем не выдуманные пастухи человеческого стада?
- Люди - не овцы.
- А овцы - не люди. И не знаю, кому обиднее.
В ту же секунду ремни на плечах Эдрика резко дёрнулись вниз.
Он обернулся взглядом - не телом: тонкая тень, как живая нить, вцепилась в рукоять бракимар и тянула, пытаясь вынуть клинок из ножен. Металл не поддался. Ножны держали, как держат только вещи, привязанные кровью и клятвой.
Холодный пот прошёл по спине.
Снова ничего. Ни толчка Чувства. Ни предупреждения. Пустота.
- Хм, - протянул Каел с лёгким интересом. - Так ты новый владелец бракимар Валора. Эллиан отдал? Похоже, увидел в тебе то, чего не видел никто.
- Брать чужое нехорошо, - пробормотал Эдрик. Голос не дрогнул - он запретил ему.
- Да. Крайне бестактно с моей стороны. Прощения просить не буду.
Тень отползла, растаяла у плинтуса, будто её и не было.
Эдрик стоял у входа, как вошёл: дверь за спиной, перед ним - человек, на которого даже косо смотреть опасно. Комната вдруг показалась тесной. Окно - ловушкой. Свет - соучастником.
- Ну? - Каел постучал пальцем по столу. - Подумал над предложением?
- Подумал. Я ненавижу магов. Но не все они виноваты в гибели ордена. Не у всех руки по локоть в крови. Я не хочу быть мясником, который пустит реки крови, даже если половина реки - кровь виновных. Другая половина - нет.
Каелу будто ударили по старому шраму. Глаза не вспыхнули - наоборот, стали ещё пустее.
- Невиновных тут нет, Эдрик. Когда виновные убивали Элинор, «невиновные» стояли и смотрели. Смотрели. Ничего не сделали. И после этого ты говоришь мне про невиновных? Таких нет. Надеюсь, скоро поймёшь.
- Мне жаль Элинор. И то, что ты пережил. Но твои действия подставили весь орден. Братьев перебили. У них не было шанса.
- Смотрители тоже не безвинные овечки. В школе от нас многое скрывали. Давали картину мира, удобную им. Зачем? До сих пор не понимаю. И да… из моего набора в старшую выжило трое. А из твоего?
- Семеро.
- Хм. Вас лучше кормили? Или вначале били сильнее? Как вас столько пережило янтарь?
Эдрик чуть усмехнулся - сухо, по-солдатски.
- Мы в младшей усердно травились алкоголем. Крепким. Видимо, привыкли глотать всякую гадость.
- Интересный подход.
Пауза повисла, как петля.
- Эдрик. Твой ответ.
- Я его дал, Каел. Я не стану твоим мясником.
Каел медленно кивнул - не согласием, фиксацией.
- Станешь. Когда переживёшь то, что пережил я. Саэра. Твоя Саэра.
Кровь ударила Эдрику в виски.
- Ты её не тронешь.
- Я? О нет. - Каел улыбнулся без тепла. - Когда всё начнётся, её порвут люди, которых ты зовёшь невиновными.
Он поднялся из-за стола. Подошёл медленно. Пол под ним не скрипнул - или Эдрику так показалось.
Эдрик прикрыл глаза на миг. Ждал: тень в груди, горло, голова. Ждал конца, как ждут удара, который уже замахнулся.
- Ну чего встал у прохода? - спокойно сказал Каел. - Подвинься. Дай пройти.
Эдрик в недоумении шагнул в сторону.
- В память о братьях. И о магистре Эллиане - что-то он в тебе разглядел, надеюсь, не ошибся, - Каел говорил тихо, почти по-человечески. - Даю последний шанс. Уходи из Эвиры. Уходи и не попадайся мне на пути. В следующий раз я тебя отодвигать не стану. Просто пройду сквозь тебя.
Он открыл дверь. Снизу ударил гул: смех, стук мисок, чей-то пьяный спор о рыбе.
- А там весело, похоже, - улыбнулся Каел. - Пойду поздороваюсь с Ритом. Ну и по делам.
На пороге обернулся.
- И надеюсь, Эдрик… это наша последняя встреча.
Шаги стихли на лестнице.
Эдрик остался один посреди своей комнаты - со ставнями, с запахом чужого спокойствия, с бракимарами на спине и с выбором, который уже сделан… и который только начал требовать платы.
За окном дождь без туч закончился. Солнце снова стало жёстким.
Внизу Рит, наверное, кивал опасному гостю так же коротко, как кивал ему.
А на пристани чайки всё кричали о голоде - будто ничего на свете не изменилось.