Read the book: «Сын Сибири: Ермак»

Пролог

Собаки замолчали в стане.

Старая Бике услышала эту тишину кожей. Ноги у неё к ночи всегда ныли, и третью ночь подряд она не могла уснуть: ходила вокруг ханской юрты, придерживаясь рукой за тёплый войлок, и бормотала себе под нос старые считалки. Стан стоял на высоком берегу Иртыша. Внизу чернела река с первой коркой льда, наверху дотлевали костры. Обычно в этот час псы грызлись из-за костей и лаяли на каждую тень. Сегодня они лежали молча, все до одного, положив морды на лапы. Смотрели в одну сторону, в чёрную стену тайги за санями.

— Что вы там углядели, сердешные? — спросила она шёпотом, точно надеялась на ответ.

Ближайший пёс покосился на неё, тонко заскулил и уполз под сани, волоча брюхо по снегу.

Бике перестала бормотать. Где-то у дальних юрт кашлянул дозорный и замолчал на полукашле. Ветра не было. В ноздри ударил запах мокрой шерсти.

Она открыла рот, чтобы закричать, и не успела.

Волки вышли из-за саней всей стаей. Они шли одной тёмной волной, без рыка и без воя, и от этой тишины было хуже, чем от любого шума.

Первый дозорный стоял у коновязи, опираясь на копьё. Волк прыгнул ему на грудь, и парень упал на спину, не успев поднять рук. Челюсти сомкнулись на горле. Дозорный булькнул багровизной и задёргал ногами. Второй волк вцепился ему в лицо и рванул. Вместе с лоскутом кожи отлетело ухо. Снег пропитался насквозь.

В момент поднялся вой по всему стану.

Юрты распахивались одна за другой. Мужчины выскакивали в одних рубахах, с саблями, с кольями. Волки валили их у самых порогов. Один воин рубанул зверя по хребту, тот взвизгнул и осел, но двое других уже висели у него на руках и тянули в разные стороны. Что-то хрустнуло, и воин завыл, точно сам был волком. Правая рука осталась у хищника в пасти, а из плеча била чёрная в темноте струя. Он ещё пытался ползти. Волк наступил ему лапой на спину и вырвал кусок бока. Дымящийся ливер вывалился на снег.

Женщина с узлом на руках побежала к реке. Серая тень догнала её у обрыва, вцепилась в ногу и поволокла назад. Татарка перевернулась на живот и закрыла собой узел, и волк принялся рвать ей спину. Она кричала, пока хватало дыхания, уходя в хрипение.

Бике не побежала. Она развернулась и, хромая, как могла быстро, пошла в юрту, к детям. Волки проносились мимо, обдавая её горячим запахом, но ни один не тронул. Это было страшнее всего остального, но времени думать об этом у неё не было.

Девочка спала на тёплой стороне, между двумя старшими братьями, подвернув под себя руку. Ей было пять зим. Бике подхватила её вместе с одеялом. Старший проснулся и сел на постели.

— Энкей1¹, а чего там кричат?

— Лежи, голубчик. Лежи тихонько и не вставай, слышишь?

Она отнесла девочку к задней стенке юрты, там, где за войлоком стояли гружёные сани, прикрытые шкурами. Подняла нижний край войлока, протолкнула девочку наружу, в узкую щель между полозьями и мёрзлой землёй, и сунула вслед одеяло.

— Слушай меня, ласточка. — Бике говорила быстро, прямо в ухо. — Что бы ты ни услыхала, не вылезай. Не плачь, никого не зови. Поняла?

— А ты?

— Я мигом, моя хорошая.

У входа в юрту уже стоял хан Едигер. Он вышел в одной рубахе и в волчьей шубе, наброшенной на плечи, босой, с обнажённой саблей. Ему было за шестьдесят, борода у него совсем побелела, но плечи держались прямо, как у молодого. Много лет хан был для своего народа тем, кто кормит и защищает. Давно Едигер не вынимал саблю из ножен, и рука от этого отвыкла.

Из темноты вышел Кучум.

Он был невысокий, широкоплечий, в тёмной шубе, без шапки и без оружия в руках. Волки шли за ним, как собаки на привязи. С их морд капали пенные слюни. Остановился в десяти шагах от Едигера и посмотрел на него спокойно, почти с жалостью.

— Здравствуй, Едигер.

— Ты пришёл в мой дом ночью, как вор…

— Зиму тоже никто не ждёт, мой друг. И всё же она, рано или поздно, приходит.

— Смеешь называть меня другом? Я усадил тебя у своего очага, Кучум. Ты ел мой хлеб.

— И хлеб был хорош. — Кучум кивнул. — Как и соболя, что ты каждую осень шлёшь в Москву.

— Это цена мира! — Едигер шагнул вперёд, и голос у него сорвался. — У московского царя людей больше, чем деревьев в тайге. Я кормил свой народ, а ты хочешь его погубить!

— Ты кормил с руки чужого царя. Он уже зовёт нашу землю своей. — Кучум говорил негромко. — Ты, Едигер, отдал степь за мех и за спокойные ночи. А мне теперь это всё расхлёбывать…

— Они придут и сметут нас, как сухую траву.

— Придут… Придут в любом случае. Только с тобой войдут в Сибирь хозяевами, а со мной получат только кровь.

— Ты убьёшь моих детей ради своей гордости!?

— Ради своей земли, — сказал Кучум. — Гордость тут ни при чём.

Едигер закричал и бросился на него. Сабля свистнула, и ближайший волк завизжал, схватившись за рассечённый бок. Кучум не сдвинулся с места, только поднял два пальца, и волки навалились разом.

Первый вцепился хану в бедро и повис. Второй прыгнул на спину и сомкнул челюсти на шее, у самого позвонка. Едигер рухнул лицом в снег. Он ещё рубил, не глядя, сколько хватало силы в руках, пока третий волк не вырвал у него пальцы вместе с рукоятью. Его начали рвать. Он кричал долго, и голос его уходил то выше, то ниже, и от этого крика у Бике подгибались колени. Снег под ним растаял от горячей крови и превратился в чёрную кашу.

— Проклинаю тебя, — сказал Едигер, когда уже не было мочи. Голос был хриплый и ясный. — Степь тебя не простит.

Кучум смотрел, как он умирает, и до конца не отвёл глаз.

Он вошёл в юрту. Бике слышала всё. Мать её закричала один раз, пронзительно. Шум, мальчишеский плач, глухие удары. Бике закрыла уши ладонями, но и это не могло помочь.

Когда Кучум вышел, на его шубе темнели пятна. Он вытирал руки о снег и казался уставшим.

— Бике…

Ханская вдова стояла у стены юрты и не могла пошевелиться.

— Я мальчишкой гостил в этом стане, — сказал он. — Ты пекла мне лепёшки с мёдом. Помнишь?

— Помню, дитятко. Ты тогда ещё знал, что такое сострадание.

— Я и сейчас знаю, вы просто пока этого не поняли. — Он вздохнул. — Где меньшая?

— Не ведаю.

— Она спала между братьями. Постель тёплая и пустая. Ты нянчила её с рождения. Скажи, где она, и умрёшь легко.

Бике подняла голову. Она вдруг перестала бояться.

— Легко помирает тот, кто не боится, Кучум. А страх сидит только в тебе. Днём бы пришёл, при людях, коли смел.

Кучум помолчал.

— Где-то я уже это слышал…

Он достал из-под шубы саблю, короткую, с широким клинком, и ударил один раз, наискосок, без замаха.

Голова Бике слетела с плеч и покатилась по снегу. Тело постояло ещё мгновение и упало на колени. Голова прокатилась мимо юрты, вокруг гружёных саней и остановилась у самой щели между полозьями, где, не дыша, лежала пятилетняя девочка.

Бике смотрела на неё, не мигая.

Девочка зажала рукавом рот и вцепилась зубами в ткань, пока на устах не появился вкус крови.

Кучум постоял над телом и пошёл по стану. Волки укладывались на снег и вылизывали лапы. Рядом, бледный, с берестяной дощечкой, шёл молодой нукер2² и вёл счёт.

— Вся ханская кровь?

— Жена, сыновья, брат с женой и детьми, сестра. Двенадцать душ, хан. Как ты велел.

— А было сколько?

Нукер замялся.

— Тринадцать, — сказал Кучум. — Меньшую дочь я не видел.

— Может, зверь унёс, хан?

— Мои звери не едят детей, пока я не прикажу. — Он помолчал. — Найдите её.

Волков пустили по следу. Они обнюхали все юрты, кружили у саней, дошли до реки и вернулись ни с чем, поджав хвосты. Кучум в первый раз за ночь нахмурился.

А девочка к тому времени была уже далеко. Она выбралась из-под саней, когда стан затих, и у задней стенки юрты её ждала женщина в оленьей шубе, из лесных, из тех, что приходили к стану менять меха. Женщина не сказала ни слова. Она взяла девочку на руки, прикрыла ей глаза ладонью, чтобы не видела тела, и пошла к тайге, ступая след в след.

Глава 1

— Браты, бабка у обоза нагадала, шо нынче кого-то из нас приберёт, — сказал Кольцо.

— Да эти ведьмы каждый божий день кого-нибудь хоронят. — Ермак не повернул головы. Он лежал на мокрой траве у края рощи и смотрел на городскую стену, которая проступала из тумана серым горбом. — Сколько ж ты ей отдал?

— С пятак.

Кольцо хмыкнул и растёр рукавом лицо. Он вообще был мужик весёлый, даже перед штурмом, и Ермак за это его терпел, хотя сам с утра бывал злой, как собака, которую забыли покормить.

— А мне, анафеме, до Рождества не дожить напророчила, — подал голос Мещеряк, лежавший чуть дальше. Он жевал сухарь и сплёвывал крошки в траву. — В воде, грит, сгинешь.

— Ты, Матвей, купался в последний раз, когда государь есчё под стол ходил, — сказал Кольцо. — Откуда тебе вода?

— Вот и я ей об том!

Атаман Ермак повернулся на бок и посмотрел на своих. В низине, за рощей, лежали четыре сотни казаков. Лежали тихо, без костров, с мокрыми от росы бородами. Они пришли сюда из-под Пскова. Две недели шли по чужим дорогам, ели что придётся и плевали на польские разъезды. Сегодня им предстояло взять город, который сам король считал неприступным.

К Ермаку, ползком, цепляясь локтями за корни, подобрался Богдан Брязга, чёрный от земли, с блестящими от возбуждения глазами.

— Ну?

— Батька, ворота бочками с песком подпёрли, а засов, говорят, гнилой совсем, они его второй год чинят, ей-богу! Немцев у ворот человек сорок, ляхи в казармах дрыхнут. На башнях по трое стрелков, остальные спят. А на стене один всю ночь ходит и песню тянет.

— Какую тянет?

— По-ихнему, батька. Про девку какую-то.

— Его и сниму первым. — Ермак поднялся на колени. — Матвей, твои к левой башне. Иван, ты со мной на ворота. Богдан, коней держи. Откроем ворота — влетаешь с конными и бьёшь тех, что из казарм повыскочат.

— А пленных как, атаман? — буркнул Мещеряк.

— Кто саблю оземь бросил, того можно и пощадить. А кто с дуру решит с казаками донскими рубаться, того и самого оземь надобно.

Туман начал редеть. На востоке небо стало серым, затем розовым, и на стене проступили зубцы и тёмные фигуры сторожей. Ермак перекрестился, сам не заметив этого, и сунул саблю в ладонь, чтобы рукоять легла плотнее.

— Айда, — вскрикнул басисто он.

Сто шагов по раскисшей траве, и каждый шаг отдавался в голове грохотом, как будто эти сапоги слышало всё Королевство Польское. Когда до рва осталось шагов пятьдесят, дозорный на стене наконец оборвал песню на полуслове, закричал и ударил в било.

Сверху щёлкнули арбалеты.

Казак справа, молодой, с рыжей бородкой, звали его Фома, вдруг споткнулся и сделал ещё два шага, держась за лицо. Между пальцев торчало оперение болта, а по подбородку текла чёрная кровь. Он упал на бок и стал скрести землю пятками. Ермак перепрыгнул через него, не сбавляя бега. Позади захрипели, и дальше застонали, закричали сразу в десяти местах.

Они перебежали ров по сброшенным лестницам и мостовым доскам. Пищали заревели с дальней башни, и казак рядом с Ермаком лишился половины головы. Брызги ударили Ермаку в лицо, он выплюнул сукровок и полез по лестнице.

Лестница тряслась. Сверху на него смотрела круглая рожа в шлеме, с рыжими усами, перекошенная от крика. Немец тыкал вниз алебардой. Ермак поймал древко левой рукой, дёрнул на себя, и немец, потеряв равновесие, перевалился через зубец и упал вниз, мимо Ермака, с долгим удивлённым криком. Что-то глухо хрустнуло во рву.

Ермак вылез на стену и сразу пригнулся. Над головой пронёсся топор. Он ударил снизу вверх, под подбородок, и сабля вошла в горло. Немец захрипел, схватился руками за шею. Из-под пальцев хлынуло, и Ермак оттолкнул его ногой.

На стене было тесно и скользко от крови. Кто-то падал, кого-то сталкивали вниз. Один казак упёрся ножом в глаз ляху, а тот уже вцепился ему зубами в ухо. Ермак видел, как на левой башне у Мещеряка кому-то разнесло голову, и тут же новый немец прыгнул на него сбоку. Ермак принял удар на клинок, дёрнул плечом. Сабля соскользнула по железу, и они покатились по настилу. Немец был тяжёлый, пах луком и кислой капустой. Он давил локтем на горло, и в глазах у атамана поплыло. Нащупал на поясе нож и ударил в бок, раз, другой, третий, пока немец не обмяк.

— Атаман! Ворота!

Кольцо уже был внизу, у створок. Он рубил засов топором, лицо у него было залито, левая бровь разорвана, и всё равно он скалился. Рядом с ним двое казаков откатывали бочки с песком. Один из них вдруг осел с арбалетным болтом в животе, тихо, как будто присел отдохнуть, и стал заваливаться набок. Кольцо перешагнул через него и сам откатил бочку.

Засов треснул на четвёртом ударе. Створки разошлись, и в проём ворвались конные, с визгом, с саблями наголо. Богдан Брязга шёл первым и рубил направо и налево.

Они растеклись по улицам. Ляхи выскакивали из казарм полуодетые, кто в рубахе, кто в одном сапоге, с саблями, с мушкетами. Их били на пороге. Одного, молодого, с едва пробившимися усами, рубанули поперёк живота. Он сел на пороге, придерживая руками распоротое брюхо, и стал просить по-польски, тихо и вежливо, чтобы ему дали воды. Никто не слушал. Мимо него пробегали казаки, и один наступил ему на руку.

Ермак ходил по улице с окровавленной саблей. Всё, что было вокруг, казалось ему далёким и нестрашным. Он уже много раз видывал такое. Мёртвые лежали вповалку, и чёрные ручьи текли между камнями мостовой к стоку. Из окон смотрели женщины, прижимая к себе детей. Где-то далеко, ровно и безнадёжно, плакал ребёнок.

К нему подошёл Мещеряк. Рука у него была обмотана тряпкой, левая щека рассечена до кости.

— Атаман, хлопцы месяц по грязюке шли, лютые як собаки. Дай хоть до вечеру дух отвести…

— С обозов сбирите сначала всё, только в хаты не лезайте. Посля делайте шо хотите.

— Не по-божески это, атаман.

— По-божески с ляхами у нас сроду не было, Матвей. — Ермак остановился и посмотрел на него. — Приказ атамана выполнишь, а посля делайте шо хотите. Только, чтоб к вечеру все на майдане стояли целые, а не лежали пьяные по погребам, когда их конница придёт. А бабу тронет хто — на воротах повешу.

Мещеряк сплюнул и ушёл. Кольцо подошёл следом, вытирая лицо рукавом, и покачал головой.

— Лютый ты дюже, батька.

— Я всегда таковой.

— Нынче особливо. Шо с тобой?

— Не выспался. — Объяснять он не стал.

С самого утра что-то тянуло изнутри, как больной зуб. Он думал, что пройдёт, когда начнётся бой. Бой начался и кончился, а зуб всё оставался.

К полудню сдался замок. Гарнизон рубили в коридорах и во дворе, быстро и без лишнего шума.

Ермак сидел на краю колодца посреди площади, чистил саблю пучком соломы и слушал, как за стеной кто-то молится по-немецки. Бургомистр, толстый человек с седой бородкой, стоял неподалёку между двумя казаками и повторял одно и то же слово, которое Ермак не понимал. Бургомистр заплакал, и его увели.

Кольцо подошёл, пошатываясь, весь в чужой крови, и сел рядом на край колодца.

— Двадцать три наших положили, — сказал он. — Девять тяжёлых. Фому помнишь, рыжего? Стрелой прямком у глаз.

— Добрый казак был.

— Пятак, — сказал Кольцо тихо. — Права твоя, батька, дурной я на всю свою грешную голову. Цельный пятак ведьме отдал!

Ермак бросил солому на землю и убрал саблю.

— Где хата коменданта?

— Вон тот дом, с красными ставнями. На кой он тебе?

— Казна там должна быть да бумаги. Наёмникам ляхи платят, стало быть, деньги держат близко. Надо поглядеть…

— Я с тобой, батька.

— Ты замок дочищай. Сбежит кто — полгода по лесам рыскать будем.

Кольцо пожал плечами и пошёл к замку.

В доме стояла тишина, и после площади она показалась Ермаку странной. Кто-то уже побывал здесь: на полу лежали осколки блюда, в углу валялся мёртвый ляшский сержант с надкушенным яблоком в кулаке. Ермак прошёл мимо. Пахло воском и какой-то сладкой травой. Он не сразу понял, что свечи горят, хотя на улице был белый день. Они стояли в нишах вдоль лестницы, все до одной зажжённые, и пламя не колебалось.

Наверху скрипнула доска.

Он поднялся до середины лестницы и остановился.

На площадке стояла женщина. Невысокая, в чёрном платье, в белом платке. Немолодая. Лицо у неё было спокойное, что не могло не пугать. Ведь внизу, в замке, ещё доканчивали последних.

— Пришёл, — сказала она.

— Сторонись, мать, — сказал Ермак. — Баб я не трогаю. Покои коменданта мне нужны.

— Нет твои то покои, и делать в них тебе нечего. — Она шагнула вниз. — И дома у тебя нет больше…

— Стой, где стоишь.

Она не остановилась. Шла медленно, ступенька за ступенькой, и смотрела ему прямо в глаза, не моргая. Ермак положил ладонь на рукоять и вдруг понял, что не может вытащить саблю. Дело было не в страхе. Просто пальцы не слушались.

— Тимофеевич, — сказала она тихо. — Ермак Тимофеевич. Я ведь тебя тоже ждала.

Отчества его в этом городе никто знать не мог. Так его не звали даже казаки, которые ходили с ним двадцать лет.

— Откуда ты…

Она вцепилась в его ворот обеими руками. Откуда у неё взялась такая сила, он не понял. Полячка дёрнула его вниз, и лицо Ермака оказалось у самых её уст. Он почувствовал запах воска и чего-то сладкого, как от гнилых яблок. Горячее дыхание обожгло ухо.

— Придёшь за землёй, реку найдёшь, — прошептала она. — Вечный покой в той реке обретёшь!

Он оттолкнул её. Даже не ударил, просто пихнул обеими руками. Женщина ахнула и взмахнула руками. Нога её соскользнула со ступеньки. Она покатилась вниз. Звук был глухой и короткий.

Стало тихо.

Ермак оцепенел на лестнице и слушал, как стучит в висках. Внизу, на каменном полу, лежала женщина в чёрном. Платок слетел, седые волосы разметались. Один глаз был открыт и смотрел в потолок, и ему показалось, что она улыбается.

За двадцать лет он зарубил столько народу, что давно сбился со счёта. Ни разу после этого он не крестился и не пил с горя. А сейчас стоял на лестнице чужого дома и не мог вложить саблю в ножны. Руки ходили ходуном.

— Атаман!

Кольцо вбежал в дом с саблей наголо и остановился.

— Это ещё шо такое?

— Упала.

— Сама шо ль?

— Бросилась. — Ермак сошёл вниз и обошёл её, не глядя. — Я пройти хотел, а она на меня. Не знаю, чаво ей…

Кольцо осторожно присел рядом, потрогал шею и перекрестился.

— Мёртвая. А шо ей надо было-то?

—Бормотала шо-то.

— По-ихнему?

— Да…

Он соврал и сам не понял зачем. Кольцо посмотрел на него снизу вверх, долго, но ничего не спросил.

— Добре, — сказал он наконец, поднимаясь. — Казну опосля сыщем. Айда отсюда.

В ту ночь они стояли лагерем на площади. Горели костры, на которых казаки жарили ляшскую свинину, пили трофейное вино и пели. Ермак спал плохо. Ему снился дом с красными ставнями, лестница и она, сидящая на нижней ступеньке. Платок был на месте, глаза закрыты. Она ничего не говорила, только шевелила губами. Он наклонялся всё ближе и ближе и ничего не слышал.

Утром Кольцо разбудил его и сел рядом на бочку.

— Ты ночью гутарил.

— Шо гутарил?

— Про реку шо то, чёрт его разберёшь. — Кольцо почесал свежий шрам на брови.

— Сон дурной видать.

— Вот и я так прикинул.

Ермак встал, натянул сапоги и пошёл к лошадям.