Read the book: «Капсула Шумлянского»

"Следует помнить, что спящая красавица была на сто лет старше принца. Она принадлежала к другой эпохе. "

Из предисловия к переводу,

Лондон, 1877 год

Альберт сидит на лавке, глядит на свои колени. Бледно-зеленая ткань выцвела и слегка лоснится. Под лавкой толкутся голуби, булькая и воркуя. Вправо и влево аллея тянется бесконечно.

Альберт поднялся, пошел. Птицы кинулись врассыпную. Солнце тронулось следом, прячась за фиолетовые стволы. Альберт блаженно поежился, ласково улыбнулся. У Альберта изнутри вырвались мысли о Лизе, и встречные устыдились его лица.

Женюсь! Слава Богу…– Он вытащил телефон, протер гладкий пластик, стирая свои отпечатки. Экран осветился. Он выбрал «Лиза». Нажал кнопку вызова. Дернул плечом. Выключил телефон и спокойно убрал в карман.

Лиза открыла глаза, а вокруг темно. Пошарила рядом руками – мокро и горячо. Тесно. Жмёт голову, плечи.

– Альтик! – хотела позвать, но звука не удалось. По рукам заструилось что-то приятно горячее. Распахнула глаза пошире – ни зги; глухо бормочут во тьме пузырьки.

«Где ты?» – хотела спросить, но вместо слов сдавленно прожурчала. Вывернулась, натужилась, коленками раздалась – в ответ полыхнуло красным, сдавило крепче. Лиза сосредоточенно извивалась. Концентрические движения мягких стен втягивали в неизвестность. Макушка уперлась в теплое, тело перекрутилось. Воспротивилась, раздалась локтями, в стенки уперлась крепче. Вместо свободы – напротив – не стало легче. Сдавило всерьёз. Захотелось кричать. Но звука не получилось, и Лиза рванулась всем телом, силясь собой разорвать мокрые стенки.

Протяжный нечеловеческий звук, прозвучав, будто стон железнодорожной цистерны, скомкал и смял ощущения Лизы уже окончательно.

Альберт Шумлянский – философ и мизантроп. Людей как-будто не любит, но девушкам делает исключение. Особенно если выпьет. Выпивать в силу занятий приходится часто. То зайдут "в гостёчки" социопаты и звякнут карманами дружно. То дедуля пришлёт бутыль сибирской настойки на травах. В общем, всякое довелось попробовать. У Альберта дома тепло. Девчонки на подлокотниках кресел – вырастают как будто опята, стоит зажмурить глаза после первой рюмки. Сами собой выпадают из шкафа пузатенькие стаканчики. Время скользит, как по маслу – как будто в арабской сказке.

Шумлянский живет в интереснейшем месте – в двухкомнатной мастерской, но использует не по назначению. В модных течениях жизни, если это понятно. Будто сами собой, приплывают с прибоем гостей в квартиру предметики и ложатся на полки легко, будто там исконно и обитали. Натурально, этакая музей-квартира. Место встреч моховитой богемы и свежей бамбуковой поросли.

И однажды упругим вечером в сладкой пене девчонок блеснула Лиза.

Удивленно глазами погладила пыльные стены, аккуратно присела на краешек стула. Нежными пальцами расплела длинную косу. Шумлянский старался увидеть, но форма ее груди скрывалась под свитером искреннего оттенка.

Пересел к ней поближе. Принюхался, присмотрелся.

Отодвинулась. Целомудренно юбкой накрыла колени, но рюмку уверенно в руки взяла. Выпила и не поморщилась. Альберт одобрил свой выбор.

В общем, с Лизой у них закрутилась игра.

Лиза тонула во сне. Вокруг волновалось море, но не воды, а древесных упругих крон. Дубы и баньяны, и мягкие шапки сосен росли, формируя лесную волну собой. Жухли и падали в грязь реликтовые гиганты, хрусткая зелень врывалась в низины и заполняла всё. Хозяйка Луна и владыка Солнце по кругу мчались над этим зеленым морем. Лиза доверилась лесу и утонула в нем.

Пейзаж задрожал пеленой, будто яркое покрывало, рассыпался на молитвенные флажки. Между цветных лохмотьев высунулось лицо умеренно бородатое, растянутое в улыбке. Лиза, что было сил, его оттолкнула прочь. Легко, по широкой дуге, как будто на карусели, на смену мужчине явились родные черты темнокожей женщины. К ней потянулась Лиза из самого живота, коснулась, и всё исчезло, как тело флага легко улетает за взмахом древка.

Лиза была неизменно разной, и потому Шумлянский откладывал окончательное на завтра. Думал привычно – завтра совру, что занят. “Лиза! Иди домой!”. И снова пойдут опята, совсем как раньше.

И однажды Альберт это вслух произнёс.

А Лиза в ответ засмеялась.

Поцеловались в прихожей чуть ближе к краешку рта, поболтали о том-о сём. Обсудили, как коротко щелкают часики. Безделушки блестели вдоль зеркала, из которого милостивый Король улыбался вместо привычного, пыльного Альберта.

Альберт вышел из парка и всё-таки позвонил.

«Лиза!» – розовощекая мама, смеясь, крикнула колобку в бирюзовом комбинезоне, стремительно прошуршавшему мимо Альберта.

Альберт сдержать улыбку не смог. В трубку шепнул: «Жди! Я иду!» и воспарил над вечерним городом, теряя чеки и фантики из карманов блаженно распахнутого пальто. Приземлился на третьей скорости, по ступенькам влетел, практически не касаясь, а дальше усеял одеждой маленький коридор. Пробился, втиснулся и прошептал «люблю» в сомкнутые ресницы.

Ресницы затрепетали.

Лиза сжалась вокруг него, вобрала, обхватила и вывернулась наружу, снежно-синей лазурью плеснула и гаснущей в небе искрой. Завернули, заправили плотный кокон из пуха, подоткнули со всех сторон и ушли в тепло.

Вдох причинил нестерпимую боль, глаза открылись с усилием. Люди огромного роста склонились к Лизиному лицу. Их взгляд демонстрировал страх, сомнение и тревогу, как будто Лизина жизнь почти подошла к концу.

– Что вы со мной сделаете? – попыталась вскричать Лиза, но осознала, что в горле клокочет желе. Звякнул металл – чуждо, коротко, жутко. Лиза колени прижала к себе, схватила крест-накрест себя за локти. Огромные люди в ответ обернули её чем-то вроде смирительного халата приятно-мягкого.

– Перестаньте! Опять? Вы кто? Прекратите! Отстаньте! – заплакала Лиза, уставшая от событий – Альберт! Где Альберт? – Слова выходили плохо, речь казалась тугой и невразумительной.

– Альтик! – крикнула, что было сил. Сквозь густую слюну в ее горле проклюнулся чистый звук, и большие фигуры зацокали и отошли. Отступила тревога в ответ на громкое Лизино «А-а-а-а!».

Свет мелькнул над глазами, тесно прижало лицом к чему-то теплому. Лиза закопошилась, стараясь освободиться, и ртом широко открытым за что-то мокрое зацепила.

Губы сразу же онемели. Сквозь первую сладость раскрылось солоноватое, горечь, кислое, снова сладость – Лиза, больше не думая, стала пить. С каждым глотком сведенные мышцы тела безудержно расслаблялись и унимались болезненные подергивания лица.

Покой пропитал Лизу. Лиза легко уснула, и во сне забыла стремительно, кем она прежде была.

Прошло три года. Альберт стал петь имя Лизы намного реже. Всё чаще молчал в ответ на ее звонки. Голос её утратил песцовый подшерсток нежный и лез желтизной чего-то, похожего на лису.

Альберт устал. Он был нежно привязан к Лизе, однако её лицо больше не призывало: «Пли!». Солдаты Большой Любви сдали победное знамя на гимнастёрки, простынки и носовые платки. Грозная пушка дремала в долине тайной, где перед этим азартно вела бои.

Альберт, как раз на углу Чайковского стоя, держал телефон возле уха и озабоченно хмурил лицо, когда поймал в отраженьях витрины простое чудо – движение красного платья сквозь летний зной. «Да, Лиза, конечно да! Отдыхай, я приду не скоро!» – торопясь и радуясь, выключил телефон. Замер, глядя через плечо. Догнал это платье и получил в ладонь тепленький локоток, запутался в красном подоле своим коленом. Ольга, вы меня помните? Да, Шумлянский Альберт. Было: картинная галерея… Именно! Да ну что вы! Тоже о вас вспоминал, буквально вчера…

Дальнейшее помнилось смутно. Лиза боролась отчаянно. В жажде освободиться вывихнула плечо и поплыла по волнам нестерпимых судорог к фазам короткого забытья. Страшная сила толкала, мяла, влекла. Ввинчивала макушку в отверстие узкое неприятно, как амбразура в каменной кладке. Истерзанным комом кожи и слабых костей тело ползло в неизвестность, не чувствуя сил шевельнуться, но чувствуя страх.

Ужас достиг апогея! В макушке тихонько щелкнуло.

Повинуясь давлению, Лиза, став неожиданно тонкой, выскользнула куда-то, как взбитые сливки из кухонного шприца.

Альберт погладил взглядом всплески безбожно красного, и не спеша завернул за угол. Нырнул в гулкое Питерское парадное, огляделся, добыл ключи из секретного углубления под дверями. Первое, что увидел, войдя домой —Лизины маленькие сандалии, косолапо составленные под вешалкой. Второе – Лиза, похоже, сидела без света – было совсем темно. Виновато-бодро туфли свои разбросал , выпростался из рукавов, бросил куда-то пиджак. Потирая руки прошлепал по коридору. Скрипнул дверью – Лиза! Ты спишь? (хорошо, если так)

Просунулся в темную щель и шагнул к кровати.

В сумраке комнаты мебель похожа на каменные массивы. Врываясь в окно, свет фонаря тратит силы на освещение рисунка паркета, чашки вчерашнего чая и скомканного носка. И, неловко взбираясь на край кровати, гладит колено и кисть руки, выступающие из одеяла. Пальчики – просто прелестны на фоне шелковой простыни.

Альберт опустился на пол рядом с кроватью, привычно сунулся носом в эту ладонь. Кисть, против его ожиданий, была холодной, не разогнулась навстречу дыханию.

Ой.

Лиза? Лиза!!!

Разметав подушки, вытряхнул тело из одеяла, из кокона нежных волос высвободил лицо. Подбородок с сухими губами скользнул под его ладонь. Лиза! Лиза! – тряс ее плечи, кричал, обвинял. Щелочки Лизиных глаз созерцали пустой потолок.

Отпустил ее, отступил на угол кровати, с ужасом и надеждой глядя в упор. Серебрились атласные лямочки нежной сорочки, волосы мягко струились вокруг головы. Тело Лизы лежало совсем спокойно, но сама она находилась уже далеко.

Двадцать четвертого декабря предыдущего года снег летел вдоль сухого асфальта, белой мукой набивался между холодных щечек камней, блестящих на спусках набережной. Крошево льда мирно лежало вдоль берегов, оставляя зеркальную гладь лентой посередине. Яркие пятна огней плавали в этой воде празднично и невинно. Лиза и Альберт, продрогнув во время прогулки, зашли к Ипполиту и Хлое напиться чаю. А после – пошли читать, в небольшую гостиную.

У Ипполита и Хлои, как повелось – хорошо и чисто. Хлоя грохочет на кухне, пища шипит на сковороде.

Альберт, что-то тихо под нос воркуя, садится в кресло, укрытое старой овчиной. Руку протягивает к маленькому графину. Блестящая капля скользит по стеклу и прячется между донышком и столом. Есть ли у капли свобода воли? Хочет ли бесполезно кануть в лужицу на столе? Беззвучно трясется пол, вибрируют в рамах стёкла оконные.

Кожу, сухую и тонкую, хочется снять, как кожуру банана. Хочется выбросить мозг, гремящий как внутренности матрёшки.

Альберт Шумлянский ведет по лицу рукой, глядя во двор. Люди входят в парадное – три ступеньки, а другие выходят обратно. Напоминает выдох и вдох. Этакая возня! Как же противны люди… Потные бороды, плотные животы. Стрелки на тонких чулках, мокрые взоры, рыхлые формы. Дети, которые не были результатом мечты.

На краю стола – похоронная урна. На крышке блестит завитушками имя Лизы – украшение горькой правды.

Альберт смотрит на урну, трогая пальцем ухо, и говорит :

– Думаешь, ты – однозначно лучше? Но это глупо. В сущности, ты – это только ты.

Черные кудри на зимнем ветру и глаза в слезах: женщина, на которую стала бы Лиза похожа, если б не умерла. Слова растворились в ветре – он молча смотрел, как шевелятся губы, но расслышать слова не мог (и не очень хотел), но кивнул. А значит, что-то пообещал. И теперь эта урна на этом столе означает, что он должен куда-то с ней ехать.

Должен, как все мы когда-нибудь будем должны.

Собственная оболочка стала ему тесна, мучительна. Он вскочил, рванулся в рабочую комнату, снова вернулся к урне и сел. Налил себе рюмку водки, поднес ко рту, но затем с гневным возгласом выплеснул в сторону мойки, нарисовав на полу мокрую загогулину. Метнулся в прихожую, обувь свою натянул, куртку накинул и к выходу кинулся, но споткнулся о Лизин сандалик, обрушился на пол и замер.

Спустилась ночь.

Ипполит, вернувшись из кухни, нажал на play, и из колонок донесся глухой рефрен, обрел бас, тихий вокал, и наконец перерос в музыкальную композицию, которая очень удачно …

Бессильно откинутый навзничь в малюсеньком коридоре Шумлянский увидел сон. Лиза была жива. Она отражалась в оконном стекле вместо лица Альберта. Сияла, смеялась, хмурилась и ругалась, а потом вдруг стала печальной, как будто ослабла. А потом взорвалась и исчезла – получилось не хуже, чем у упругого мыльного пузыря. Лохмотья Лизиной пены скользнули вниз и сгинули в синеве. Альберт понял, что едет в автобусе, сидя на мягком сиденьи. Кресла вокруг заняты все – в них медитируют одинаковые монахи. Вместо водителя – мальчик, лет примерно шести. Он через зеркало заднего вида подмигивает Шумлянскому, радостно и небрежно вращая руль.

Автобус несется, переливаясь ртутью, по горному серпантину. Монахи, не выходя из молитвенных поз, отклоняются от середины – вправо и влево. Шумлянский встает и идет к телевизору лобового стекла. Под колеса автобусу стелются тени – как будто слова по краю вращающейся пластинки. Альберт созерцает чернильные горы и линии электрических передач.

Пару кадров спустя луч автобусных фар освещает корову, стоящую посреди дорожного полотна. Выпуклый лоб и густые ресницы блестят. Альберт хватается за голову. Нервно кричат тормоза. Взвизгнули ветви по гладким бортам: автобус на полной скорости выпал с дороги к ласковым огонькам далеко внизу.

Альберт открыл глаза, прислушался – не показалось. Потёр ладонями кожу на голове, проковылял на затекших ногах, провернул ключ в замке. Огромной невнятной буквой в квартиру Шумлянского вдвинулся Ипполит.

– Здоров! Ты чего, собираешься уходить? – Кивнул вошедший на ноги Шумлянского, сбивая снег со своей меховой шапки. Шагнул в небольшую кухоньку. Одобрительно взглядом определил количество водки в графине, и опустился в кресло.

Шумлянский сдернул ботинки с ног, сел через стол от друга и мрачно уставился на пакет, стоящий под раковиной в углу. Тонко заныла фановая труба. Ипполит рюмку опустошил – за усопших не чокаются, пододвинул Шумлянскому пару, налитую до краев, но Альберт брезгливо дернул плечом.

–Ну, чего ты? Ольгу может быть позовем? – сказал Ипполит. Альберт скосил глаза на Лизин сандалик, по-прежнему воткнутый в коридор.

–Нет. – произнёс Альберт.– Слушай, я обещал Лизиной матери кое-что. Я отвезу Лизу в горы. В Тибет, в Дарамсалу, что-ли? Не очень помню. Она мечтала об этом, писала в своих тетрадях.

– Ого. Ну, и что? – Ипполит укоризненно звякнул стаканом. – Скажешь тоже. Дарамсала – особый город, в Химачале, на севере Индии. Там живет, например, несравненный буддийский лидер, избавляющий от вопросов и от забот. Да ладно, забей. Я налил тебе водки. Выпей, и все пройдет. И закури. – и ласково, умудренно пододвинул ногтём пачку Парламентских сигарет ближе к Альберту.

Шумлянский нервозно взглянул на стол. Сон ещё колыхался в нем, покалывали затёкшие ноги, глаза горели. Он вытер щёки, обвел воспалённым взором предметы, которыми так гордился недавно, и снова закрыл глаза.

– Мне только что снилось, что я в горах. Я ехал наверх в автобусе. Я видел в окно кусочек дороги и кузов грузовика, где тесно стояли худые люди и что-то беззвучно пели, но в глазах у них не было огонька. Как и упрёка, впрочем. – Альберт чуть-чуть помолчал, машинально взял рюмку и отхлебнул.

– Я бы не стал придавать значение снам. Зачем нам такие сложности? Лизу это сюда не вернет, а тебе принесет в лучшем случае новый сон. Бог, несомненно, мёртв… так говорил Заратустра. Поэтому стоит ли думать, что Лиза где-то живет? Тело даётся нам только однажды, и лучше всего если мы используем всё, чем можем вполне насладиться. – бархатно увещевал Ипполит.

Альберт молчал и смотрел в коридорную тьму.

– Чем ты там думаешь насладиться? Перемещаться легко, но путешествие – это пустая трата полезного времени. Ведь недаром…

– Я решил, и спора не будет. – срезал его Шумлянский.

Достал сигарету из пачки, и прикурив, не глядя бросил горящую спичку в сторону пепельницы. – В данном случае философия отступает перед требованием момента. Я просто хочу посмотреть на себя оттуда, как будто с другой стороны. К тому же, тут мне теперь —омерзительно.

–А! – Ипполит оглушительно хлопнул в ладоши. – Ну вот. Ты бы лучше подумал о том, отчего мимолетная женщина так тебя перегнула. Ты её, может, любил всерьез? Мне казалось довольно ясным, что ты собирался что-то менять. Она ведь очень хотела остаться с тобой.

Шумлянский уставился на светящийся между спиралей дыма профиль мудрого друга. Тот, как всегда, выглядел умиротворенным. Альберт знал, что внутренний мир, стиснутый в черной коробке в таинственной сердцевине невозмутимого Ипполита приглашается к диалогу безбожно редко. Хм. Запись внутренних голосов за минуты до катастрофы. Интересно было бы вскрыть, скажем, Лизину голову. Совершенно ведь… черт возьми, не ясно, с чего она вдруг умерла.

– Нет, я не сильно любил её. – выдавил Альберт. – Но было в ней что-то, что заставляло меня стыдиться своих желаний. Теперь её нет, но мне всё ещё стыдно, и с каждым днем становится все стыдней. – С отвращением закончил Шумлянский и потянул вниз воротник рубахи, который его как будто душил. – А этот мальчик во сне, в автобусе, за рулём – он смотрел на меня так мягко, такой был знакомый взгляд… Захотелось в ответ обмануть его, просто чтобы узнать, что будет. Как в детстве – кошке к хвосту жестянку старую привязать.

Беззвучно клубился дым, тоненько пела труба. Два графически безупречных тела, лежа в креслах у кухонного стола, летели в космосе вместе с планетой.

Раздался звонок. Входная дверь, которая оказалась не заперта, рывком распахнулась. На пороге сгустилась фигура жены Ипполита.

Мужчины враз встрепенулись.

– Ипполит! Я соскучилась! – прогудела Хлоя, вшагивая в прихожую и заполняя ее собой. – Альтик! Где тапки? Неси мне Лизкины!

Альберт чмокнул Хлою в румяную щёчку (вот же порода – как с гуся вода!). Порыскал по коридору, сунулся в кладовую, помедлил под дверью в спальню.

На старой, но все ещё крепкой двери кто-то когда-то изобразил вселенную-озеро. Альберт шутил, что она через замочную скважину наполняет комнату. Дверь, усыпанная соцветиями галактик, сулила гряду великих вершин. Девчонки, ведомые по коридору к мечте, неизменно смягчались, считая рисунок гарантией скорой награды.

С тех пор, как Шумлянский за этой дверью нашел неживую Лизу, звёзды приобрели пророческий ореол.

Он осторожно, бочком протиснулся внутрь, к выключателю. Зацепил обо что-то локтём. Шелестнуло, глухо тюкнуло в пол. Свет зажёгся.

Осветилась кровать безнадежно пустая. Под ногами у Альберта обнаружились тапочки с белыми лилиями. Рядом валялась упавшая с полки Лизина кожаная тетрадь. Наклонился, поднял и то и другое, вышел и плотно дверь за собой затворил.

Новое место казалось раем. Сначала Лиза спала, как после прогулки в лесу. Проснувшись, нашла свое тело мягким, радостным и приятным. Мельчайшие мышцы были расслаблены. Лиза не помнила в прежней жизни ни дня такого единства с собственным существом. В этом вельветовом забытьи круглые мысли ползли по мягким канавкам. В приятном тумане тихонько щелкнуло, как будто сработал затвор фотоаппарата. Появился фокус и резкость, и Лиза увидела заусенцы на пальцах, волосы на висках, щетинку у краешка рта. Лиза смотрит на Альберта. Он сидит в старом кресле, обнимаемый завитками овчины, а на лице его – царственная тоска. Из святой безмятежности Лиза рванулась к Альберту, силясь утешить его, обнять. Взбунтовались Лизины мышцы, не желая прощаться с покоем. С каждой секундой натягивались внутри бессмысленно злые, рвущие тело на части струны, сводящие ноги и руки в судорожные узлы. Боль в животе стянула все тело в колючий ком. Лиза вскричала, что было силы: «Альберт!», но получилось «А-а-а-ум!». В ответ на ее крики в кадре явилось улыбчивое лицо, и сладкая жидкость опять попала на губы. Краем памяти Лиза знала, что если что-то освобождает от боли, то вызовет привыкание, но было так сладко – не думать, просто закрыть глаза.

Родственный пряный запах клубится рядом, ладони скользят по коже, гладя каждый изгиб лица. Лиза мутно поглядывает вокруг. А вокруг – плавные переливы цвета. Струны, терзающие её тело, прячут жала и исчезают – так волны соленого океана впитываются в песок. Напевает смутно знакомый голос. Лиза ползет по бархатным мозговым канавкам. Нет, подождите… я не должна забыть: овчина, тугие кудряшки шерсти. Родной человек в тесной кухне, в кресле. И рядом кто-то другой. Кто он, и знаю ли я его? О чём они говорят? Я не помню имён. Это тревожит. Делает больно. Лучше забыть это всё.

Ла! Ма! Ама! А-а-а! ама. Ма-ма. Мама. Мама.

Лиза взглянула на Альберта. Тело его полулежало уютно на белом сиденьи дивана, а подбородок касался груди. Ипполит бросил Альберту на колени книгу и вышел в другую комнату. Лиза приблизилась к Альберту и опустилась на пол возле него. Уткнулась лицом в ткань на его плече. Ей временами казалось, что она готова отдать этому человеку слишком уж много, и ни одно его проявление не виделось ей чрезмерным. Звуки из туалета, запах зубов, складки кожи, и даже перхоть – всё это было ей мило и дорого. Всё это было родным, и оттого прекрасным необъяснимо. Не отрывая взгляда от книги, Альберт рассеянно опустил ладонь на макушку Лизы. Она благодарно вздохнула и заключила: мы с ним – одно. Мы подходим друг другу как лайковая перчатка и живущая в ней день за днём рука. Впрочем, тут же оговорилась она, это ещё не всё. Можно ли рассказать кому-то, как сплетаются отражения на лакированной дверце? Победитель выносит тело любимой из боя, воздев над собой как флаг. Как тряпичная кукла, в которую ласково проникает рука кукловода – одушевленная каждым движением пальца – она покоряется так. Бесстрашно летит в пространство, в которое рушатся стены комнаты, дома и мироздания. Мужчина ведёт свою шакти строго вперёд, крепко держа за локти, сквозь удивление и туман. Она делает неуверенные шаги к собственной сути, и от касаний ее ступней взлетают стайки колючих искр. Навстречу ей из молочной мути выступает незыблемая вершина, и воздух становится празднично-золотым. Изумленная радостью дэви в янтарных всплесках стремится к цели, чтобы коснуться собой снежного острия.

Вершина ей покоряется. Новая высота кружит голову, и дыхание становится будто бы ни к чему. Но несколько терций спустя женщина чувствует, что эта вершина была только первой ступенькой сияющей лестницы, и путь наверх уже невозможно остановить.

Лиза прижалась горячей щекой к мягкой ладони Альберта. Каким же невзрачным и скучным с виду бывает мужчина, знающий бесконечность!

Я, безусловно, счастливая – упоенно вздохнула Лиза.

Она устроилась поудобнее, открыла свою тетрадь и записала:

"Процессы поглощения и выделения чего бы то ни было телом и сознанием идентичны сами себе и всему мирозданию. Вдох и выдох, любовь и ненависть. Вращаясь на оси времени, «я» обращается к внутреннему реактору, производящему ток в теле или в уме. Залитые солнцем слияния рек, невидимые иголки, которые ищут в высокой траве прихожане забытых церквей.

Мы гуляем по парку.

Асфальт безупречно крепок под слоем лиственной шелухи. Ты идешь со мной рядом и говоришь, что реально то, что можно потрогать. Мы идем вшестером: я, какой себя вижу я, обнимающая того, каким я тебя вижу. Ты, каким себя видишь ты, обнимающий ту, которую видишь ты.

И двое реальных людей идут через желтые волны тоски, обнимая за плечи друг друга."

Лиза немного подумала и зачеркнула тоску.

Объявили посадку. Гурьбой топоча по трапу, людишки заполнили самолет. Пристегнувшись, Шумлянский простился с холодной Москвой за стеклом и закрыл глаза.

Взлетели.

Лиза-нежная появилась во сне практически сразу, как будто его ждала. Потянулась к нему, распростершись на лоскутках полей и дорог.

Лиза.

Белые плечи, ласковый профиль, пряди змеились до горизонта под округлым носом его самолёта. Лиза-сонная перевернулась во сне на живот, и ее волосы затянули Альберта в ночь. Альберт шёл по сельской дороге от города, вдоль фруктовых садов, спящих за каменными заборами. Мелкие камешки разбегались от его ног.

Альберт внутренне знал, что ищет ребёнка с глазами карими, и уверенно шёл вперед. Альберт очень устал, и едва волочил ноги. Он не мог оглянуться. Не мог повернуть назад. Мир тяжело лежал на его плечах, укутанных пледом колючим.

Он шел в темноте, свесив голову на уставшей шее, и потому не заметил корову, стоящую посреди дороги. Корова была большая и безучастная ко всему. Фары автобуса осветили ее опущенные ресницы, единственный (правый) рог и крутые бока. Взвизгнули тормоза. В пролетающем мимо окне Альберт увидел глаза человека, глядящего с изумлением на него.

Оцарапав бока ветвями яблони, автобус свернул с дороги и канул в ничто.

У мальчика (обладателя карих глаз) было три имени. Первое имя сказал Господь-Отец с просьбой запомнить вот что:

Те, кто тело освоил, но первое имя забыл, безнадежно увязнут в своей свободе.

Это мальчишка накрепко уяснил.

Мальчик родился, от сердца крича «Рам!», и всё улыбалось ему в ответ.

Второе имя дала человеку мать. Она назвала его Бачча. На время, пока не пришёл его папа, земной Отец. И оказалось, что «бачча» – слово, которое значит «малыш», а значит мама дала ему нежность.

Третье придумал папа: имя Бикрам, и оно было схоже с Первым, и мальчик разулыбался от радости. Старики говорят, что легко отличить счастливого от несчастного – те, кто помнит святое Имя, смеются над временем и не вязнут в его морщинах.

Бикрам понемногу свыкся с младенческим телом, которое он исследовал: трогал, натягивал и вылизывал каждый край, до которого мог достать. Вскоре тело стало привычным, и он просыпался в нём с каждым разом всё проще и всё уютнее.

Счастье скользит, как топленое масло. Бикраму уже четыре. Он ловко ныряет под мамину руку – туда, где тёплая грудь наполняет тугую ткань ее чоли. Мальчик прячется целиком в складках юбки сари, мама смеется и вертится, силясь его поймать, но малыш убегает, радостно хохоча.

Куры шуршат в кустах.

Мальчика привлекает колодец. В колодце – всегда луна. Она, наверное, прячется там, когда по небу в сияющей колеснице мчится сияющий Сурья. Сурья суров, но его езда сопровождает цветение планеты. Вода в колодце всегда чиста и очень холодная, потому что луна ведь сделана изо льда. Не зря же тает на небе она ночь от ночи?

– Луна живет в волосах у Бога по имени Чандрашекхара. Луна – это тоже бог, и имя ему – Чандра – так говорит мама, гладя Бикрама по голове. Бикрам убегает от мамы, топая и хохоча, и прыгает в лужу, и брызги летят веером. Бикрам смеётся беспечно, забыв о луне и о маме, как свойственно детям, избавленным от забот.

А сразу за домом от старой телеги – дорога через рододендроновый лес, бежит по мохнатой щеке холма в далёкие дали.

Самолет, содержащий Альберта, приземлился в Дели. Сойдя на звенящий трап и вдохнув полной грудью, Шумлянский чуть было не повалился навзничь. Густое и вязкое варево, которое тут называли воздухом, шевелилось и благоухало всеми мыслимыми грехами и их последствиями в веках.

Вторым сюрпризом являлся ковёр. Бесконечные мили ковра покрывали огромный аэропорт.

Шумлянский Альберт пришел в себя и несколько долгих секунд не понимал ничего. Прямо над ним, на потолке, глухо постукивал вентилятор. Из медленного мелькания прямоугольных коричневых лопастей сформировались и выбрали правильные места дверные проемы, картины на стенах, мелкая сетка окон и правила жизни в ашраме, которыми хвасталась каждая дверь и стена. Последними разлеглись на полу красивые туфли Шумлянского и чуть в стороне – ярко-малиновый чемодан.

Альберт рывком сел на постели.

Женщины не было.

Он с облегчением лёг на место – сидеть было лень. Восстанавливать прошлую ночь и день было трудно, как будто за время сна информация о событиях провалилась в глубокое подсознание.

В голове мелькали невразумительные обрывки: набриолиненные усы шофера, вывеска "money exchange" с оторванным уголком и шелестящие листьями пальмы во мраке внутреннего двора. Торопливый ритм колес чемодана по каменной кладке – как поезд, шумящий по шпалам, и писк невозможно живучего комара.

Дверь приоткрылась и в комнате появилась она. Спокойно сделала шаг направо. Скользнула за белую дверь (вероятно, в ванную), там пошуршала, позвякала и пожурчала. Снова вошла, остановилась по центру комнаты, в которой лежал Альберт, и прямо уставилась на него. Ее глаза оказались живыми, глубокими и внимательными, как у мамы. Волосы сильно блестели, будто она все утро старательно обрамляла лицо крупными прядями. Шею обхватывал шарф, удачно соседствующий с цветом лица. Что было ниже, Альберт понять не смог – предметы одежды один на другой наползали в художественном беспорядке. Однако, из-под текстильного хаоса выдавалась незаурядная грудь, а ноги… ноги, конечно, нуждались в том, чтобы быть воспетыми кем-то из тех, кто умеет петь.

– Пойдешь ли ты завтракать? – глядя на Альберта, произнесла она.

– Давай. Я оденусь и сразу спущусь. Ты ведь меня подождёшь? – безопасно-ласково муркнул Шумлянский, который к этому времени был готов на любую ложь, лишь бы коснуться этой фигуры. Лишь бы не упустить.

Фигура молчала секунду, посверкивая глазами, затем кивнула и вышла.

Шумлянский выпрыгнул из кровати. Обжигая босые ноги о мраморный пол ледяной, допрыгал до туфель, напялил как шлепанцы и поскакал в душевую.

Склоны гор торопятся вниз, задыхаясь от радости. Вплетаются ветви друг в друга, как будто косы красавицы. Блики солнца бегают по земле. Бикрам замирает, восторженно глядя на кроны рододендронов. Нет ни одной чешуйки, ни одного лепестка, ни одного отражения неба, которое не понравилось бы ему. Древесные руки, угли костра, светлые обещания рек. Нет сомнений, нет огорчений, нет прошлого.

Впрочем, …

Иногда наплывает воркующий в темноте перезвон сувениров на полочках в кухне, которую первое время мальчик видел во сне. Слышит пение водопроводной трубы, видит ровные строчки из слов незнакомого языка на страницах в толстой тетради. Шуршание ткани, клубочки пыли на деревянном полу из досок, уложенных плотно друг к другу и залитых сверху как будто воском, как никто не делает там, где Бикрам растёт. Лица, события, голоса, которые он не знает, изнутри застилают ему глаза, и весь день он вялый. Ему не хочется разговаривать и играть, чем он всерьёз беспокоит маму. Мама делает сладости – ладду, гладит по голове, непрестанно целует в лоб. Бикрам только хмурится и молчит, его что-то внутри терзает. Он старается вспомнить о чём-то важном, или чего-то ждёт.

– Мама, а что такое экзистенциализм? – Бикрам выговаривает сложное буквосочетание по слогам.

– Не знаю, бачча. Откуда ты взял это слово? – мама, спеша, вытирает руки о юбку сари, в надежде об этом поговорить.

– Так, просто… – шепчет мальчик и уходит на задний двор.

Мама с тревогой глядит ему вслед.

Неловкости с выяснением имени удалось избежать. Заполняя бумаги в ашраме, внизу, на ресепшене, стоя с фигурой рядом, Шумлянский взглянул через ее плечо и отсканировал данные паспорта. Анна Владимировна Косая. Место рождения: Краснодарский край.

– Куда ты теперь собираешься? – Аня облизывает губу. В белом сладком сиропе – долька соленого миндаля.

– Куда я еду? – Шумлянский проводит время, созерцая рисунок на скатерти. Один из округлых локтей Анны мешает продолжить узор. Так и не осознав, стоит ли говорит правду, Шумлянский вымолвил:

– В горы.

– Ты шутишь? – неожиданно громко воскликнула Аня Альберту в лицо. Посетители кафетерия, дружно блестя глазами, повернулись к Шумлянскому.

– Слушай, а может, к морю вместе рванём? – несколько мягче спросила она. – Ты не пожалеешь об этом!

– Чего я у моря не видел, – упрямо мотнул головой Шумлянский.

– В горах очень холодно, ты посмотри прогноз! – повела подбородком Аня, немного шире раскрыв глаза. – Я была однажды ранней весной в Манали и сидела на солнце в шезлонге, в ушастой шапке, в шерстяном пальто и в тёплых носках. Мне друзья говорили – ты рано едешь, но я никого не слушала, и билет взяла. Сложно было поверить, что там, в горах, другая погода. Я потом пожалела, но было поздно.

– Я в горы не просто так, а по делу. Меня там кое-кто ждет, – резанул Шумлянский чуть жестче, чем следовало

Анна заметно качнулась вперед. Лёгкая тень затмила её лицо. Впрочем, она с собой молниеносно справилась и дружелюбно произнесла:

– Что ж, ты успеешь еще. Послушай меня! Почему бы сейчас не поехать к морю? В Гоа, к примеру, девчонок полно, и такие красавицы – закачаешься! Я таких нигде не встречала. Купаться выходят, как будто готовы к танцам восточного живота. Отдохнешь и расслабишься там после Питера. А то там у вас этот вечный цугцванг. Знаю я. Может, поедем? Я так не люблю одна по вагонам индийским перемещаться. Всё равно ведь, к началу марта около моря всё прекращается, и в это же время теплеет в горах. Тогда и поедешь. – И Аня кивнула, дожевывая самосу.

– Цугцванг? – уточнил Шумлянский, чтобы хоть что-то сказать.

Пока Аня рассказывала о шахматах, он размышлял. Разумеется, верить на слово Анне Косой не стоило, ввязываться в интимную близость… это начать легко, но он знает, что будет дальше. Хотя, если вдуматься, взять ее как попутчицу это идея, близкая к гениальной. Дело в том, что спешить-то действительно ни к чему. Мастерскую он сдал внаём, денег вполне хватает. Когда доберутся до моря, он сразу уйдет. Если она незнакомцам так доверяет, то это ее дело. Ее личная жизнь.

Можно наврать, что у меня гепатит. К зубному сходил неправильно, было дело. – рассуждал Шумлянский. Она ужаснется, а я сделаю вид, что обижен ее отношением к заражённому праведно – я-то в этом не виноват – и немедля уйду. Она примется мучиться и отстанет.

Вуаля. Альберт на море один." – думал Шумлянский, перебирая деньги в бумажнике.

– Давай-ка я угощу тебя, милая. – Жестом Аню остановил.

Девушка вспыхнула, просияла. "Простушка" – подсознательно вымолвил Альберт, будто бы укусил. Сложно не будет.

За плечи ее приобнял, выходя из кафе, и небрежно бросил:

– Ну-ка, про Гоа побольше мне расскажи.

План дал трещину просто сразу. После первого часа Аня так надоела, что у Шумлянского напрочь пропал аппетит. Поразительно, что назойливость женщину превращает из волчицы в шпица, несущего за хозяином свой поводок. Конечно, ей было обидно. Но кому интересно мнение женщины, пойманной на крючок?

Купить билет до далёкого моря оказалось не так уж просто. Аня и Альберт кружили в ущельях зданий, увешанных гнездами проводов, перешагивая отбросы и уворачиваясь от попрошаек. Main Bazar города Дели липнет к телу, как тряпка, источающая горячий мед. Драгоценности и шелка на прилавках призывно сияют, рассыпаясь на ощупь пеплом и требухой. Если ты на базаре, то временами необходимо отскакивать в сторону, чтоб не стоять на пути отупевших от шума быков, бредущих по улицам города, праздно жующих на холостом ходу. Шумлянский, неблагодарно сопя через шелковый шарф, данный ему Анной, молчал, потому что не знал, которое из ругательств выпалить первым, и кому его адресовать.

В Дели всецело жарко, и это нельзя облегчить. К одиннадцати часам Шумлянский сымпровизировал Ане что-то о животе и сбежал. План был простой: передохнуть в отеле, но оказалось, что кондиционеры в городе Дели – тоже не те, что в нормальном мире, так что Альберт только насытил комнату влагой плохого качества, но облегчения от жары не получил. Однако, возникли сомнения о безопасности вдоха. Шумлянский решил принять ледяной душ. Разделся, включил. Вода потекла неприятно-теплая, Альберт решил умыться, подставил ладони, и вода в них как будто зашевелилась.

Взбешенный Шумлянский снова попёр наружу. Под ногами вонючий соус, в воздухе липкая пыль, неумолчный визгливый гомон. Тупая, немыслимая жара. Коленом случайно ткнулся на главной улице в человека, покрытого, судя по запаху, жидкими экскрементами, сидящего над открытым канализационным люком. Это было последней каплей. Ну, всё. Хватит! – решил Шумлянский. Я видел вполне достаточно.

Он выставил руку вбок, подзывая рикшу, уселся на скользкий диванчик и выпалил: Go as far as you can. Сунул водителю деньги, в рот – шоколадку, и откинулся на сиденье скользкое, в тень.

В моторикше все на виду – и водитель и пассажир. Рикша это повозка на трёх колесах с диванчиком и навесом, которая бодро мчится среди машин, и даже умеет на месте кружиться.

Когда такси добралось до шоссе с покрытием сносного качества, Шумлянский отвлекся от архитектуры и занял себя рассматриванием водителя. Тот был одет в простую рубашку белого цвета. Волосы выстрижены, умащены. Фигура в целом – чистая благодать, хотя кости широких плеч шуршат под рубахой от худобы. Кисти рук аккуратно сжимают руль.

Водитель на светофоре притормозил, отхлебнул прозрачную жидкость из пластиковой бутылки, которую вытащил из специальной выемки. Судя по цвету пластика, использовалась бутылка не первый год. Шумлянский несколько долгих секунд смотрел на дрожащую влагу. Затем через прямоугольное зеркало заднего вида, обрамленное пляшущей дискотекой иконок Лакшми, Ганеши и Шивы, наткнулся на взгляд.

Чёлочка над маслинами глаз. Сухие скулы, глубокие выемки на щеках. Лицо безмятежности, черт бы его побрал. О чем же он думает, тощий коричневый карандаш?

Водитель поймал взгляд Шумлянского, улыбнулся открыто и широко, и произнес:

– My name is Ganesh. Welcome, ji. India – very niсe?

А, Ганеш – это же ихний бог с головой слона, с трудом припомнил Шумлянский. Бог богатства и праздника. Просто смешно. И чему это он так рад? Богат несметно. Я мог бы купить и его колымагу, и его самого на первые доллары, которые по прилёту на рупии разменял – Шумлянский насупился, ничего конкретно не отвечая, и будто бы отрицательно головой покачал.

– I very much love my country. You? India first time? – с надеждой продолжил водитель, и просиял очами из-за худого плеча, и сплюнул под рикшу то, что показалось Шумлянскому осколками битого кирпича.

Ещё не хватало, подумал Шумлянский и буркнул:

– Индия, гуд, Ганеш. Инглиш ноу, сорри. – Развел руками для убедительности, закрыл глаза, показывая, что разговор по душам окончен.

Моторикша остановилась, Шумлянский вздрогнул, открыл глаза. Пока он дремал, вместе с пылью под ноги внесло этикетку, наверное от мороженого, с крупным зеленым призывом “ENJOY!”. Альберт прикрыл саднящие веки. Индия атакует нещадно, даже во сне.

– Lotus Temple! – Гордо сказал водитель, упершись жилистым пальцем куда-то вверх, будто бы в потолок повозки. И соскользнул со своего сиденья в гущу разнообразных транспортных средств.

Шумлянский расправил затекшие ноги и выбрался вслед за ним.

– Lotus Temple! – Снова сказал Ганеш, улыбаясь с гордостью архитектора. Белоснежный каменный лотос лежал на индийской земле, как в добрых ладонях, и стремился отвесно вверх - в небо, дрожащее от жары.

Задушенный в проводах серый, гудящий город с надеждой теснился к храму, но морская волна не в силах коснуться горных вершин. Выстроенный из белого мрамора геометрически верный лотос, незапятнанный грязной земной игрой (они говорят – лилой) в любую секунду готов унести в своей сердцевине тех, кто способен молиться, к просторам внутренней тишины.

Водитель помог пассажиру легко пересечь дорогу. Он взял Альберта крепко за локоть одной рукой, другую выставил непреклонно в сторону, и бесстрашно рванулся наперерез потоку гудящих машин. Благополучно достигли другой обочины. Ганеша Альберта отпустил и пообещал, что дождется его возвращения, и бесследно исчез в потоке бегущих индийских частиц.

Лотус темпл. Что ж. Больше похоже на стадион. – Решил Альберт. И все-же не смог бы скрыть даже и от себя, что чуточку впечатлен.

Поток посетителей тек по огромной зеленой поляне к храму, и процесс попадания внутрь был строго определен. Первым делом пришлось снять обувь. Шумлянский Альберт, недоверчиво игнорируя специально сколоченные для шлёпанцев полочки, сунул свои сандалии в сумку и взял с собой. Затем полагалось подняться к одной из стеклянных больших дверей, ведущих в храм, и ждать, когда наберётся группа из десяти человек. Шумлянский вспомнил начальную школу и злую молоденькую учительницу, Марию, кажется, Леонидовну. Она брала в руки веревочку, на которой, как почки на тонкой ветке, висел весь класс. Так она сопровождала детей в столовую, чтобы не растерять их на поворотах и лестницах.

Работник храма, похожий на юриста-выпускника, произнес речь. Среди прочего он донёс, что душа настоящего Храма находится там, где каждый общается с Богом, как заблагорассудится. Проповедей и служб в этом храме не предусмотрено, но текст абсолютно любой веры может быть спет хором, без музыки.

То есть, мы можем все вместе пойти внутрь и там… запеть? – Шумлянский был удивлён. – Неплохо. Может, поесть дадут? Я бы поел сейчас что-нибудь вроде куры гриль, сырных лепешек и риса карри.

Наконец, двери раскрылись. Шелестя босыми ногами, группа втекла внутрь и расселась по каменным лавочкам, обнимающим круглую сцену, и в центре – пустую трибуну с маленьким микрофоном.

Проделав огромный путь и встретившись в этой точке, люди, конечно, готовились получить что-то весомое, а не бессмысленный птичий щебет под обнимающим куполом тишины. Шумлянский отвлекся и стал размышлять. Если честно, насколько я помню, Церковь напоминает театр. Гражданин входит внутрь; смотрит вокруг и слушает; присутствует при незримых таинствах, и в результате выходит другим на ту же улицу, с которой недавно шагнул в “театральный” зал.

На дне Лотус Темпл копится тишина.

Лектора нет. Микрофон безмолвствует.

На лицах недоумение, тень озорства.

Что должно, простите, произойти?

Мы сидим. На скамейках. Под куполом свет. Все условия соблюдены.

Что дальше?

Где Бог?

Дурачьё. Телятки. Бельки. Зародыши альбатроса.

Разве в храмах есть боги? Храм это свинья-копилка. Фаллический символ, к которому припадают слезливые неудачницы, старики и те, кто не смог стать мужчиной самостоятельно. Хорошо ещё, нет здесь расшитых крестами священников.

Лиза, конечно, была романтичка. Эта вот мягкость, покорство. Причем именно так. Покорство – гибрид покорности и потворства. Прощение вечное и неземная любовь в глазах.

Так и жалил бы в эти невинно открытые скулы, полупрозрачную шею, тонкие съехавшие бретелечки.

Впрочем, теперь уж что, – дёрнул плечом Шумлянский. – Теперь-то она в красивой коробочке с бабочкой, в тайном кармане, и в чемодане, и на втором этаже в переулках на Мэйн Базар, в столице Индии Дели, а про названия дальше могу сказать, да незачем время терять.

Что толку теперь в бретелечках, ягодичках и ямочках?

Шумлянский очнулся и понял, что в зале совсем один, но в дальнем углу на скамье спит старик с белой щетиной на впалых щеках.

Храм, оказалось, уже выдохнул. Освобожденные прихожане резвились у небольшого фонтана снаружи. До нового вдоха осталось недолго – вдоль окон снова скопились тени тех, кто хотел войти.

Альберт собрался встать. Не смог, но не испугался. Он ощутил свое тело как оболочку, наполненную той же субстанцией, что и воздух. Так что, он просто сидел и молчал. Тугая пена людей, журча о своём, снова втекла в огромный зал и покрыла сиденья амфитеатра, как волна накрывает песок собой.

Наполненные страхами и ожиданиями, сидящие в храмовом зале люди не встретятся больше. Они пребывают вместе, сейчас у них общее будущее – остаться здесь и увидеть то, что скрывается за тишиной. Состояние понемногу становится одинаковым, люди уравнивают любовь, как сообщающиеся сосуды. Во славу равенства и единства стрелки часов растворяются на циферблате, и тогда – сначала по одному, а затем лавиной люди с места снимаются и устремляются к выходу.

Слегка одуревший Альберт вернулся к рикшам, нашел Ганешу в кучке таких же людей. Опознал по челочке и глазам, хотя никогда не думал, что в состоянии так вот сразу запомнить лицо мужчины.

– Сенк ю, Ганеша. Посибл го?

– Everything very possible, ji. This is india! * – сияя, чеканит Ганеш, указывает точёным пальцем в вечернее небо, и рубашка его светится белизной.

Robert Rich & Brian Lustmord "Synergistic Perceptions"

В дверь постучали. Альберт не пошевелился. Стук раскатился снова, из коридора раздался встревоженный голос Анны. Он произнёс:

– Альтик! Ты тут? Как ты себя чувствуешь?

Шумлянский добрёл до дверей и открыл задвижку. Затем вернулся к кровати и снова лёг.

– Эй, привет! – радостно воскликнула Аня, входя в комнату. – Как у тебя темно. Я сумела купить билеты! Завтра едем! Ты рад? Я устала. А где ты был? Я уже приходила два раза.

– Я ходил за лекарством. – наврал Шумлянский.

– Надо было мне позвонить, зачем ты так. Если плохо, лучше лежать и не шевелиться.

Она подошла к небольшому окну и открыла форточку. Шум перелился в комнату.

Альберт сказал:

– Слушай, закрой окно.

Бикрам впервые идёт посмотреть на богиню Кали. Мама и папа держат мальчишку за руки – так верней. Ведут по широкому коридору между домами, сквозь тучи зеленых мух, мимо ступеней, ведущих в подвалы а также куда-то вверх. Золотистые лики Богов улыбаются на прилавках. Запахи благовоний сплетают двойной узор и оседают на камни округлых стен небольшого храма, крепко обнятого толпой. Лица Богов, замурованных в каменной кладке, густо покрыты синдуром и втёртыми в камень ладду. Всюду, куда ни глянь, на земле – раздавленные бананы. Двери храма, сделанные из дерева, густо покрыты резьбой и пылью с потёками темно-красного.

Бикрам вместе с родителями идет на вход, и впереди широкоплечий парень дергает язычок колокола, висящего над дверями. Как будто убитый звоном, отвесно падает и лежит головой в порог. Семья Бикрама переступает босыми ногами, вежливо дожидаясь, когда же он встанет на ноги и пойдет.

Вошли. В центре круглого зала – алтарь, заваленный чудесами. Каждый принес что-нибудь в дар с собой. Даже Бикрам пришел не с пустыми руками, он принес ей сандал и гирлянду из желтых цветов. Лица людей, собравшихся в тесном зале, улыбаются Бикраму, который идет босиком к алтарю и смотрит в его середину.

Оттуда торчит огромная голова. Точнее, макушка, увенчанная короной, которая папе почти до бедра. Большое лицо выглядывает из пола, как из воды, так что видны золотые глаза и широкая переносица. Бикрам неотрывно глядит вперёд, и лицо у него на глазах выныривает из пола. Появляется яркий рот, за ним подбородок, шея, и далее. Сыплются вниз с исполинской груди сладости и разорванные гирлянды. Появляются плечи, за ними руки: в первой правой из них меч, во второй – страшно усатая, мертвая голова*. Капли крови с шипением прожигают гранит на полу, разбегаются трещинами. Величественная Богиня третьей рукой прогоняет страх, четвертой – благословляет к свершениям. Она поднимается на ноги, распрямляясь, подпирает крышу плечами и глядит золотистым взором на всё, что творится вокруг неё. У огромных ступней её все – одинаково слабые, ведь она управляет миром из этого алтаря.

Бикрам моргает и трёт глаза. Из пола, как прежде, торчит корона и верхняя часть лица.

Служитель храма выводит мальчика из оцепенения. Он подает Бикраму прасад*: воздушного риса в одну ладонь и два шарика ладду* в другую. Мальчик покорно благодарит и выходит прочь, вслед за мамой и папой.

Золотые глаза Кали-Ма провожают его.

Альберту неловко среди людей на обтянутой дермантином скамье. Напряженно посматривая вокруг, Шумлянский на всякий случай вежливо улыбается, потому что блестящие волосами индусы со всех сторон тесно жмутся к коленям его и плечам. Заполняют собой купе, вагоны поезда, туалеты, тамбуры и цветистые станции. Без малого тысяча триста миллионов. Это восемь нулей. Да как же их можно вообще сосчитать? На остановке в вагон проникла новая порция, несмотря на то что места в поле зрения были надёжно заняты. По полу в центральном проходе потоком ползли нищие, увечьями соревнуясь. Преданно глядя снизу, они просили денег у Альберта, как у потенциального богача. Шумлянский тихо сидел, напуганный этим прибоем.

Примерно в районе Агры в поезд вошел европеец, спокойно уселся напротив Альберта (индусы подвинулись), попивая коричневый чай из маленького бумажного стаканчика. Лицо, заросшее светлой курчавой шерстью, показалось Шумлянскому совершенно родным от того, что черты его не блестели оттенками баклажана. А может быть, потому, что Шумлянскому в поезде надоело, и с каждой минутой сильнее хотелось вскочить и бежать. Сначала в туалет, а потом уж куда глаза глядят.

– Альберт. – с радушием атаковал ладонью уверенного бородача.

– Morgan. – в ответ рокотнул вошедший, даже не улыбнулся, и решительно-хмуро взглянул в окно.

Так. Значит, вещи придется бросить – торопливо решил Шумлянский. Мне не хватит познаний в английском, чтобы объяснить ситуацию. Альберт, как будто в последний раз, представил себе содержимое чемодана, аккуратно разложенное по отделениям. Айпад, пауэрбанк, айпод, беспроводные наушники. В отдельном мешочке – зарядки и провода. Трусы и майки в кейсе на молнии, три разноцветных футболки из разных стран. Штаны любимые: цвета лаванды и цвета ёлки, и между ними завернутая в платок пудреница старинная, с перламутровым силуэтом раскрытой бабочки. Нет, чемодан без присмотра оставить нельзя. Что же делать?

Может, втиснуться в туалет вместе с поклажей? Стальная воронка набрызгает всюду – на ботинки, штаны, на чемодан. И руки помыть будет сложно.

Шумлянский уставился на европейца. Тот был, похоже, не в духе. Широкие брови, очки. Интеллигент, но не настроен общаться.

– Morgan! Хелло? Хау ар ю? – совершил Альберт очередную попытку.

Морган в ответ мигнул, и на этом всё.

Шумлянский не понял, что это значит, но точно понял, что помощи ждать нельзя. Он поднялся с места, повернулся спиной к проходу центральному, и чемодан потянул на себя. Сделал шажок назад, в кого-то спиной вмялся, вполголоса извинился. Оглянулся назад, и – наткнулся на Аню. Аня в ответ закатила глаза.

– О! Куда ты пропала, Аня? – обнял её Шумлянский, возвращая свой чемодан на прежнее место. – Сядь-ка сюда! Я скоро приду!

Аня нахмурилась.

– Сядь вот туда, с Морганом поболтай. – и Шумлянский вальяжно пошел по проходу. Девчонка не подведет.

Пожурчал. Вернулся вполне свободным.

Аня и Морган не разговаривали, но ощутили связь. Альберт собой нить внимания разорвал, как красную ленту.

Аня испепелила Шумлянского взглядом и прошипела:

– Слушай, ты мне сказал, что идешь в туалет, и исчез! Я как дура ждала тебя до последнего, думала что ты попал в неприятности. И ведешь себя, как ни в чем не бывало! Еще раз сделаешь так, и твое барахло полетит в окно!

– Не получится. – Мирно заметил Альберт, втискивая себя рядом с ней. – Ты наверно забыла. Тут на окнах решетки. Бессмысленный разговор.

И правда. Три прута поперёк оконной рамы визуально делили на части поток ландшафта, придавая вагону сходство с клетями для перевозки кур.

Аня решительно продолжала негодовать. Шумлянский бесстрастно смотрел, как ветер гонит по полу скомканную бумажечку от конфеты.

– Блин, ты меня даже не слушаешь! – крикнула Аня и стукнула Альберта кулачком. Она раскраснелась, стала приятней на вид, но дышала с трудом. Похоже, самостоятельно с гневом ей было не совладать.

– Слушаю, милая. С радостным удовольствием! – Заявил Шумлянский, закидывая свой локоть ей на плечо. Добавил, глядя в глаза убеждающе-нежно:

– Тебя я готов слушать вечно, даже до вечера. Хоть целый год. Даже когда уже ты состаришься. Как ты думаешь, сколько нам будет, когда наш ребенок впервые пойдёт?

Аня слегка зарумянилась. Было видно, что ей приятно, но стыдно за собственный радостный вид.

Морган нахмурился, глядя на диспозицию.

– Morgan, relax! She is my sister! – успокоил обоих Альберт, потирая свои ладони.

Аня нахмурилась, глядя на Альберта с непониманием. Пододвинулась ближе к Моргану, заворковала с ним.

Шумлянский блаженно забыл об обоих. Сонно моргая, поезд на части делил предзакатную синь, следуя по блестящим рельсам, сходящимся где-то вдали, через тысячу миль, в ласковом тёплом море.

....

Ночь принесла прохладу. Сначала прохлада была приятной. Потом начало отовсюду дуть, и немедленно захотелось в дневное тепло обратно. Пассажиры достали из сумок накидки – из шерсти, акрила, кхади. Самые хитрые обернули себя полотенцами – под затылок сзади, и узел под подбородком, над серединой груди. Или вокруг лица, как в Ростовской области делают бабушки на завалинке. А у индусов обычно большие усы, так что это выглядит гениально.

На полках спали люди по двое-трое, накрывшись кто чем, притулившись друг к другу коленями, спинами. Совсем незнакомые люди спали тесно и целомудренно, как пожилые супруги. Мусульмане накрыли своих дочерей и жён плотной черной материей, подвернули концы под пятки и под затылок, так что на полках лежали черные мумии, и с трудом можно было понять, с какой стороны голова. Тараканы, чертя непрерывный узор, шуршали по стенам и падали, и бесшумно скользили вдоль спящих спин.

Шумлянский оперся спиной на свой чемодан и вытянул ноги, чтобы никто не пристроился на его скамью. Время от времени выпадая из сонной одури, Шумлянский смотрел на женщину в огненно-красном сари, которая тихо сидела недалеко, на полу. Она выражала глазами всю скорбь неизвестных Шумлянскому тягот, демонстрируя вязкую, обвиняющую тоску, которую он был не в силах переварить. Он терпел, наверное, сто минут, а потом вскочил и сделал осмысленную попытку коленом эту женщину с поля зрения оттолкнуть, а потом даже деньги совал ей, но – тщетно. Она, в такт вагону покачиваясь, сожалела о чём-то, молча глядя в колени Альберта, отчего он вскоре прилёг обратно, взбешенный ненужными ожиданиями, и наконец ненадолго закрыл глаза. Короткое забытье сменялось мучительным пробуждением, будто рисуя пунктир, проводивший Шумлянского до рассвета.

После восхода солнца красное сари необъяснимо исчезло. Стало быть, вынесло ветром в открытую дверь, вместе с глазами и маленьким узелком вещей, на котором она сидела.

Толпа поредела, вся атмосфера сделалась посвежей. Деловито прополз под скамейками грязный мальчик, оставив по полу мокрые полосы, вымел мусор на общее обозрение, выпросил чаевой в ладонь.

Продавцы, бегая мимо с семи часов, гнусаво орали, не двигая ртом: "Гарам Гарам ЧАЙЯ". Чай продавали в разлив, как пиво, из бочонков с маленьким краном. Шумлянский в конце концов показал проходящему указательный палец. Продавец подошел. Шумлянский дал десять рупий и принял стакан картонный. Попробовал пару глотков. В стаканчике оказался пряный молочный мёд. Шумлянский выплеснул чай в окно, в грохочущую рассветом Индию.

Когда окончательно рассвело, стала скалкой накатываться жара. Альберт пил воду из пластиковых бутылочек, хмурил лицо, томился, считал часы. Аню довел до того, что она от беседы устала, осунулась и ушла в кабинку напротив, впрочем не спрятавшись окончательно.

Лучше держать её на виду, мало ли что.

На скамейке напротив гнездилась цветная толстуха. Доедала седьмое по счету кулфи (индийское Эскимо). На столике откидном громоздились самосы, тарелки с остывшим тали и пури-баджи, бананы и пачки OREO, и много чего еще. Сдабривая еду глотками попеременно чая и кофе, она методично жевала с отсутствующим выражением лица. Пустые картонки, обрывки и этикетки липли к подолу платья, как новогодняя мишура. Рядом с толстухой суетился мужчина (скорее всего, отец) взора не отводя от ее жующего рта. Повинуясь велению пухлой руки, он выпрыгивал из вагона и приносил ей на стол новые порции снеди. Так прибой выносит на берег мусор, цветные камешки и цветочные лепестки.

– Она будет доктором! – пояснил Шумлянскому гордый папа, потирая ладони. – Завтра экзамен сдаст, и у нашей семьи будет все хорошо. Она заработает деньги, мы залоснимся здоровьем и сразу же расцветем.

Степенная докторша величественно кивнула. Ее подбородок, измазанный шоколадом, предательски задрожал, как будто в приступе тошноты.

В сочетании с тяжкой жарой и муторным ритмом колес она доставляла Шумлянскому страшные муки.

Он развлекался тем, что воображал, как случайно толкнет на нее недопитый стаканчик чая. Мысленно лил шоколад на ее лицо. Интересно, пролезет ли сквозь прутья решетки ее голова? Интересно, если ее стошнит, наберется ведро?

Среди душного гомона, вскриков и стука колес, сквозь тугие горячие струи в открытых окнах прорвался голос, и Шумлянский мгновенно забыл о толстухе. Голос скрипел и бился в неровных нотах чего-то, похожего на гармонь. Он хрипел, надрывался. Драный, облезлый голос. Он выводил песню об Альберте, спящем в кресле на старой овчине в холодном доме, о теплых коленях Лизы и перламутровой чепухе.

Альберт поднялся, пошел на звук.

– Ты в туалет? – долетел до него голос Ани.

Шумлянский не глядя махнул рукой, продираясь между стоящих в проходе, чтобы догнать ноты волшебной песни. Отмахнулся от любопытных улыбок, наступил на культю кому-то внизу, извинился и замер, глядя прямо перед собой, в глаза поющей женщины.

Ему показалось, что черный взгляд ударил его как камень. Ему показалось: нищенка знает всё, до самого дна. Столько, сколько он сам не готов был увидеть в темнеющем зеркале. Столько любви и принятия даже мама ему не дала. На самом донышке Альберта обнаружилось странное: осколки летящего снега вдоль улицы и ледяная река. Слушай… Альберт и Лиза ступили на снег гладкими сапогами, радуясь пальцам, прижатым друг к другу в общей перчатке. Лиза в руках у Альберта: милая, гибкая Лиза. Смеется беспечно, в глазах ее бирюза. Недоверчиво-слабая, непобедимая Лиза. Тело рванулось к ней, вплавляя пряжку ремня в горячий живот, и пластилиновый ком под футболкой Альберта растаял, потёк по ногам.

Он наклонился, к Лизе приблизил лицо, и ее колени…

Ткань подкладки карманов штанов взмокла от рук. Он разжал кулаки и зубы.

Нищенка с банкой рупий гремела к выходу.

Рванулся, выбросил тело на вытянутых руках в открытые двери тамбура, в летящий жаркий пейзаж. Повисел снаружи (хохол волос беспокойно бился в макушку) пришел в себя, вернулся на место и сел. Подмигнул невозмутимому Моргану и веселой Ане. Достал зубочистку и посмотрел в окно.

В общем, как вышли из поезда, Морган придерживал Аню за кончики пальцев. Большую часть этих суток они провели как собаки, бегущие погулять: смотрели в окно, прижавшись щека к щеке, часами болтали, принюхивались друг к другу, блестели глазами. От сурового Моргана остались только очки, которые он тактично снял и убрал в чехольчик с красивой надписью. Аня и Морган, казалось, вполне сошлись: легкие рюкзачки, свежие лица, пружинистый вид. Шумлянский себя ощутил измятым и пыльным, ненужным с громоздкой своей поклажей. Но марку терять не стал: дал подзатыльник и рупий чумазому попрошайке, чтобы тот вез чемодан за ним по перрону. Шел как хозяин, попивая безудержно кислый Nimboo, поместив одну руку в карман расписных шорт. Причмокивал сладко, чуть-чуть замедляя шаг, чтобы не догадались, что он не имеет понятия, как ему жить дальше.

Аня решила дело в пользу витья гнезда. Села в такси, справа от молчаливого Моргана. Альберт выехал с ними.

Безвкусные занавески, стены альковного цвета, а на стене – неоновый крест и Иисус на кресте. Шумлянский припарковал чемодан посередине комнаты, миновал плетеное кресло, потрогал кровать. Хрустнул матрас, содержащий древесные стружки. В ванной комнате ровно текла вода. На кухне, напротив, было невероятно сухо. Холодильник, шнуром обернутый, спал. На столе не нашлось ни тарелки, ни вилки, ни ложки. В мойке блестели зазубрины маленького ножа.

Нда. Ну и ладно, должны же тут быть рестораны? Альберт подошел к входной двери, открыл её и завопил:

– Минибар!

Три полосатые свинки бросились врассыпную. Сидящий напротив двери индус по имени Джастин затряс затылком из стороны в сторону.

– Ты тут хозяин? – спросил по-русски Альберт.

– Ача, ача. – Ответил Джастин и сплюнул красное в пыль. Зубы его и язык были покрыты красным налетом, как у водителя рикши в Нью-Дели, который как будто жевал кирпич.

– Чего ты ача? – Передразнил Шумлянский, и тоже потряс головой. – Где минибар?

Индус улыбнулся, поднялся с места и двинулся в комнату Альберта.

Он вошел, распахнул занавески, закрыл в ванной кран и потрогал Шумлянскому чемодан.

– А, я понял. – Сказал Альберт. – Ладно, иди, обезьяна.

Джастин забрался на стул и покопался, что-то куда-то запихивая. Спрыгнул, отряхивая ладони, сияя от удовольствия. Фигура Христа на стене замигала цветами радуги.

– О. Спасибо. – Скривился Альберт. – Именно этого мне и надо!

В проеме сгустилась Аня.

– Альбертик! Воюешь? – и мягко Джастину улыбнулась. – Пойдем-ка, Морган уже в ресторане.

Альберт, тихонько сопя, натянул панаму и шлепанцы, через плечо сумку с деньгами повесил и двери закрыл на висячий замок слегка приржавевшим ключом.

Альберт и Аня медленно шли сквозь аллею песка, подпаленными солнцем пальмами густо уставленную.

Почва вздулась огромным бугром. Песок раскаленный, мелкий лез между пальцев, хрустел под пятками. Альберт сопел, мучительно лез вперед. Футболка прилипла к телу. Воздух казался соленым. Альберт готов был назад повернуть. Из-под очков вдоль щек текли горячие капли. Вселенная пропиталась солью. Небо, казалось, жгло, как угли через фольгу.

Аня шагала рядом, легко помахивая рукой.

– Как ты…– выпалил Альберт, и сразу увидел море.

Море лежит впереди, и оно никого не ждет. Волнуется, будто тонкое кружево платья на нежной груди девушки, танцующей самозабвенно, глядя в прозрачное небо, забывшее обо всём. Благосклонное море осознаёт, что Шумлянский прибыл, но равнодушно. Пересчитывает ракушки, камешки, крабов, чтобы порядок во всём.

Альберт смотрит на море. Море отводит взгляд. Море любит людей, ныряющих глубоко, чтобы стать хоть на время частью природы. Море катает в себе отражение солнца, как леденец. Тут и там скользят паруса счастливцев, допущенных до свободы. Море дрожит спиной, как кошка на четвереньках, обманчиво щурится в сторону.

Альберт спиной ощутил: скоро прыгнет и цапнет, но шевелиться не стал. Дышал еле слышно, совсем по-собачьи, глядя в холку огромной волны, величаво идущей к берегу.

– Хей, Морган! Ду-ду-ду-би-ду! – Вскричала Аня, смеясь, и море упало на место.

Альберт незаметно дыхание перевел, выпрямил спину, входя за Аней в прибрежный шек. Море мирно плескалось шагах в двадцати.

Хм, ресторан. Тоже мне. Размышлял Альберт, передвигая плетеное кресло в тень. Ладно, что же тут есть? Хм есть что поесть? Маленький каламбурчик.

Меню содержало такие пункты, как RUSSIAN SALAD, SHAKSUKA, TANDURI CHIKKEN. Проверив глазами всё, Шумлянский трусливо спросил potato salad, состоящий, как объяснили, из вареной картошки, местного майонеза и сваренного вкрутую яйца. Список коктейлей вполне впечатлял: sex on the beach, double sex, super sex и fire.

Аня и Морган болтали, пили молочный коктейль и манго палп, радовались друг другу. Альберт смотрел в песок. Ему было муторно. Тело грузно висело на позвонках, плечи томили тяжестью. Жгла не привыкшая к солнцу кожа. Море, соленое даже на вид, искрилось немыслимо далеко.

Солнце, вода и песок били в ладони друг друга до внутренней тишины. Душная тишина. В мерном рокоте волн шуршала тоскливо тростниковая "музыка ветра" под соломенной крышей шека. Напряженно блестел под крышей тугой пакет, отгоняющий мух. Футболка сохла на теле, соляные разводы по вороту сохранив.

Он дождался, чтобы в проеме кухни, занавешенном кисеей выцветшей занавески, мелькнуло ухо официанта, и крикнул:

– Дабл секс!

Аня и Морган уставились на Шумлянского. Вышитый блёстками Бог сиял со стены. Маленький мальчик в белом вынес коктейль из кухни на вытянутой руке, сияя улыбкой, но обходя Альберта по гладкой дуге, возможно чтобы придать торжественности.

Альберт подмигнул Ане и Моргану и глотнул. Волна коктейля вошла в утомленное тело. Рычаги тяжко сдвинулись, открывая присохшие шлюзы. Море запело громче, отчетливо цыкнул парень за стойкой. Аня резко стала значительно проще и красивее. Шумлянский прикончил коктейль, приподнял край футболки, подсунул под ворот, изобразив что-то вроде бикини, и выпятил белый живот с крупной родинкой возле пупка. Надвинул панаму на лоб, спустил очки с переносицы.

–Подруга моя! – капризно вытянув губы, мяукнул Шумлянский. – Ты обещала мне девочек! Где мои девочки?

Аня и Морган переглянулись.

– Официант! Дабл секс! – выкрикнул Альберт в сторону кухни.

– Альтик, ну ты полегче. Утро. Слегка придержи коней, чтоб силы остались кутить.

– Сил у меня во! – прихвастнул Альберт, раскинув руки по спинке дивана так широко, что даже раздался в плечах. Прихлебнул новую порцию и прищурился. – Может, ты на двоих согласна?

– Блин, ты чего? – обиженно отшатнулась Аня. Морган, ни слова по-русски не понимая, блаженно ел.

– А чего? Мы друзья! Почему бы нет? – И на Аню жалко смотреть. Она со стола берет пачку своих сигарет и косится на Моргана, который тоже закуривает, откинувшись в кресле. Видны ноги Моргана из-под края выцветших джинсовых шорт.

–Ну, дорогая. Ну что ты. Пойдем искупаемся в море. Вот что было предложено, милая леди. – С нажимом закончил Шумлянский. Аня вспыхнула и опустила глаза. Альберт оглушительно рассмеялся, расплескивая коктейль. – А ты что подумала? Ой, убила. Дурочка.. Может, была не против?– ласково потрепал ее по локтю. Морган скосил глаза на руку Шумлянского, соскользнувшую ей на спину. Аня и Морган – чистые дети с наивной шейкой и взором, давно заслужили такие шутки.

– Эх вы, туристы мои жалковатые… – Альберт взялся за донышко, грохнул пустым стаканом о сухие от солнца доски стола. – Ладно, пойду я сам.

Поднялся, пошел к воде, небрежно виляя бедрами. Прекрасный как греческий Бог. Море ворчало в прибой, как в усы. Волны боднули колени Шумлянского, волна отошла от его ладони. Он вспомнил неровные строки , которые видел в тетради Лизы.

"Море всесильно, однако оно не может отвергнуть пот на спине человека или его слова. Оно принимает всё, что в него попадет, катает в волнах белоснежные яхты и злой человеческий мусор. Море помнит дельфинов, медуз, смешных крабов и мелких рыб, китов и планктон как часть огромной своей натуры. Остальное идёт на сушу, как лишняя шелуха."

Бедная Лиза. Даже не поняла, что здесь, в этом Гоа, нет моря. Здесь океан – третий по площади и глубине на планете. Шумлянский с усилием вдвинул живот в волну. Вошел чуть поглубже, локти над кожей воды поднимая. На вот, облизывай, зверь. Никуда ты не денешься, знаю. Она говорила правду. А может быть, и врала.

Накупался, вернулся в шек, выпил ещё, выпил чаю. Аня и Морган давно ушли. Подремал, прикрыв краснеющее лицо панамой. Официант куда-то убрел, но вместо него за стойкой спала толстуха.

Альберт валялся в тени, в глубине шека, на мягкой лежанке. Рядом с его ногой, уютно свернувшись в песке, спала остроносая рыженькая собака.

Альберт пинал ногой ее время от времени, чтобы развлечься. Собака голову поднимала, сонно моргая светлыми человеческими глазами, и опять засыпала, безмятежная и простая.

Минуты тянулись медленно, мухи кружились вдоль липкой ленты. И мысли Альберта так же вились возле букв из тетради в кожаном переплете:

"А если б заранее знать что придется пройти через жгучие искры костра и не возродиться, снова и снова делать работу, не достигая цели – неужто хотел бы ты стать таким человеком? Полным жизни и очень довольным собой, и все-же безликим и мрачным? А если бы встать на краю и нырнуть – ударился бы о дно, или волна повернула и бросила бы, подхватила под голову и понесла по поверхности вдаль? Интересно, видно ли птиц в небе летящих, если смотришь из-под воды?"

Собака шумно вздохнула и подняла голову. Хмель почти что сошел, и Шумлянский тонул в меланхолической тишине, что ведет к философским выводам и откровенности.

– Слушай, ты прав, дружище. Наверное, с этим Лиза и умерла. Слишком уж много думала. – Невесело улыбнулся Шумлянский. Потрепал собаку за ухом босой ногой. Впрочем, тут же вытер ступню о песок.

За две недели в этот прибрежный шек новые люди приходили только однажды. Утром четвертого дня пришел пожилой француз. Альберт старался его побудить к контакту, но не преуспел. Француз методично сжевал "завтрак континенталь" и убрел вдоль прибоя, растворившись в шуршании волн без следа.

Альберт купался. Болтался без дела и загорал (старался со всех сторон). Подтягивал плавки повыше, подбирал покороче шорты на ягодицах. Лежал на боку, на спине, и стоял, и шел, и делал наклоны, мягко массируя шею. Игрался в песок с девчонками, муравьиные замки строил, пропуская струйки песка сквозь разжатые кулаки. Разок поиграл во фрисби с парой благородно-нескладных, как русские борзые, рослых немок невозмутимых.

Нескончаемый караван торговцев терзал Шумлянского. Особо старалась женщина Самсонита – неотвратимая, как рапира. Альберт вывернул наизнанку карманы, демонстрируя тщету ее усилий. Но она не отстала, стараясь запомниться, глядя ему в глаза, расспрашивала о жизни. Пыталась ступни ему массировать.

Он гнал ее, но Самсонита не уходила, и мало-помалу Шумлянский привык, что индийская леди в пыльном сари сидит на песке у его ног. Смирился с этим присутствием и даже слегка удивился, когда она встала, поправила платье, платок и ушла.

Этот день начался как прочие, но перед закатом явился парень. На белой футболке алела огромная запятая. Чуть пригнувшись, рывками попрыгал на мокром песке в центре шека. Повел головой, напружинив ноги, как волк, и замер. Глаза, скрытые за зеркальными стеклами, медленно обвели лежаки и диванчики. И уставились на Шумлянского. Расслабленный Альберт уже отдыхал от дневных трудов, блаженно глядя в разбавленный соком коктейль. Усы пришельца, переходящие в бороду подковкой, шевельнулись. Состоялся беззвучный обмен сигналами. Можно было сказать – любовь с первого взгляда, если бы речь не шла о мужчинах.

Молодой человек решительно двинулся к Альберту, выбрал стул и сел, закинув ступню на колено. В дыру на носу кроссовки было видно фрагмент среднего пальца. Тем не менее, выглядел парень великолепно. За спиной у него развевались воображаемые знамёна. Кудрявая капитель прически легко рифмовалась с бравым выражением лица. Альберт слегка приподнялся на локте, отсалютовал новому другу стаканом, хлебнул и прилег обратно.

Парень махнул толстухе, дождался коктейля, донышком звякнул о стол и выпил. Пересел поближе. Дал руку Альберту: я Григорий. Альберт пожал ладонь, удивляясь ее размеру. Она втекла ему в руку уютно, мягко, будто бы навсегда. Парень опять подмигнул.

– Так. – произнес он. – Ты тут давно?

– Честно – не помню. Недели две. – ответил Альберт. – А что? Кажется, только приехал.

– Есть время повеселиться?

– А то! – величаво кивнул Альберт.

Григорий поставил на стол бокал, покопался в кармашке, извлек мятую сигаретку, поднес спичку. Затянулся, немного помедлил, передал Альберту.

Альберт вдохнул, выдержал паузу и передал сигарету обратно. Жара откатилась, глухо обрушился океан. Медленно провернулся яркий фонарик на потолочной балке, поблескивая круглыми зеркальцами. Собака ушла. Над ведущими в сторону пляжа ступеньками видно было, как волны вплетают в небо косы песка.

Альберт поерзал на мягких подушках, поднял к себе ноги, чтоб дать больше места. Парень приблизился к Альберту. Тоненький трикотаж еле держался на мощных плечах. Плечи блестели,, как и колени. Парень курил серьезно, взатяг.

Шумлянский подумал: со стороны это странно. Мужчины в шеке, лёжа плечом к плечу, молча глядят в закатное море и курят. Бывает такое? Пару десятков минут назад я даже не знал что парень этот вообще существует, а сейчас ближе чем с кем бы то ни было года за полтора. А что если… Эта мысль ускользнула в песок под диван.

Искать ее было лень.

– Так. Ну, всё. – Григорий упруго вскочил, схватился руками за спинку кресла и отчеканил:

– Сегодня "Вест энд". Я приду к десяти. Охране скажи, что ты ко мне, пропустят. Можешь взять с собой даму. Адьё.

И ускакал.

Альберт пролежал еще час, поднял себя и побрел к дому.

Бикрам лежит в соленой воде. Ручки и ножки расслаблены, голова свободно откинута на тонкой шейке. Вода теребит ершик волос надо лбом, мягко подталкивает в затылок, пружинясь, блестит вдоль торса и рук. Ресницы слиплись – они тоже мокрые. Мальчик не раз открывал под водой глаза, чтобы увидеть рыб.

Бикраму нравятся рыбы. Он улыбается. Толстые, добрые рыбы блестят в полутьме, между слоями воды. Рыбы не любят зевак, любопытных взглядов и спешат укрыться от тех, кто ныряет к ним. Мама всегда говорит, что у рыб короткая память, подобная пузырькам.

Если рыбы уже забыли, что на них кто-то смотрит, они расслабляют хвосты и спокойно висят в воде. Рыбы не ощущают себя, пока жидкость вокруг не меняет температуру. Как люди не чувствуют воздух в комнате, или примерно так.

Бикрам играет, что к рыбам в гости пришел нескладный колдун-великан. Мальчик дрыгает под водой ногами, баламутит донный песок. Рыбки кидаются врассыпную в поисках тихого уголка.

Рыбы в этом очень похожи на нас, людей, но не ждут ничего, кроме Бога. Они знают что у всего на свете есть свой порядок, и соблюдают его беспрекословно. Если бы люди сподобились понимать их язык, они бы тоже узнали, каков порядок.

– Мам, а бывает что рыбы плачут? – Спрашивает Бикрам

– Нет, бачча. Рыбу кладут на доску, чтобы отрезать голову, рыба смотрит на человека и говорит: "Человек, ты не знаешь, в общем-то, сам себя. Я чувствую – ты хочешь съесть мое тело. Ты лезешь неловко по лестнице эволюции и находишься в самом начале. Я знаю, что это всё – не твоя вина. Я люблю тебя. Я прощаю. Но помни, что мир – это только слова."

Человек отчетливо видит – лежит на столе рыба, беззвучно разинув рот. Он думает "глупая рыба. "

Он видит сквозь ребра мясо, капает в мягкое сок лимона. "Могла бы (как я, например) выйти на сушу мильён лет назад!" – думает человек, протирая нож. " Что ж, рыба, таков твой путь. В будущем будешь умнее."

Бикрам выбегает на берег. Он закрывает уши и убегает туда, где проводит время складывая орешки и камешки в пирамиду, смеется. Грустнеет, снова смеется. Изображает птенца, смешно мельтешит в солнечных бликах.

Мама качает макушкой справа налево и улыбается. Чудный мой сын.

Шумлянский сел на песок. Постоянство волн, равномерность рокота из темноты, утешающее биение пульса прибоя почему-то его напугало, наверное от того что он сам причислил себя к изгоям. Толпы гуляк на берегу оказались надежнее, чем он сам. Глупее, мельче и проще. Но с ними можно было играть отвращением и заботой. Отвлечься от собственной драмы, иронизируя о непонятном для собеседника. Блеснуть красноречием, дескать, святые веруют в чудеса.

Надо встать. Но сил нет. Шумлянский прикрыл глаза.

Волны идут. Под закрытыми веками трутся мысли, шершавые как наждак. Вот. Пусть растет моё самомнение. Пусть сотрёт, как тряпка со школьной доски, всё, что было написано: океан, эту ночь, эту Индию и меня. Шумлянский бессильно откинулся навзничь на влажный песок. Верхний слой разломился яичной скорлупкой и Альберт очнулся в теплой матке собственной матери. Руки и ноги стянула горячая простыня, тесная будто доля предателя. Если бы он захотел шевелиться, он бы не смог. Но лежал, равнодушный к себе, как пустая бутылка. Черные пятна под веками обрели очертания мельничных жерновов, разошлись по оси, вдоль которой вращается бесконечность. Ячейки огромной терки, сходясь над его головой, точат Альберта с двух сторон. Ты не прав. Ты не прав. Не прав. Настойчиво шепчут они. Заткнитесь! Я прав, я здоров!, – пискнул маленький голосок в голове. Ты не прав, не прав. Отвалите! Я прав! Я не прав. Не прав. Я всегда… Альберт откидывается затылком, вминаясь в холодный песок. Тело медленно сдвинувшись с места идет по спирали: макушкой, в равнодушное небо ногами , и снова наоборот, совершая натужное сальто назад.

Тяжко ступая, явился Морган. Уселся немного более поодаль, чем сел бы хороший друг. Альберт вцепился взглядом в его плечи, в безмятежный немецкий затылок. Морган выглядел так, будто в жизни ни разу не думал. Будто родился когда-то давно и с тех пор сидел, глядя на океан. И жернова в голове, конечно, ему не страшны. Шумлянский решил говорить с Морганом. Морган, возможно, поймет.

Шумлянский собрал все силы за прожитых сорок лет, и истошно крикнул:

– Морган! Эй, Морган!

Морган не отвечал. Светился на фоне прибоя, полосатого будто зебра. Почему он безмолвствует ? Может, его здесь нет? Морган! Я шел целую жизнь к теперешнему моменту. Друг мой, я в полной беде! Ты можешь меня спасти! Морган! Любовь моя, tell me something. Скажи что-нибудь, тупица. Скажи, дуболом, каракатица. Глупый арийский рубанок, чертов католик, а ну, повернись ко мне! Я же тебя зову.

В ночной тиши Шумлянский с трудом разлепил рот и вышептал : Морган.

Морган тотчас посмотрел на Альберта и произнёс:

– I am going to take her with me.

Дурак, ты не слышал меня, закричал Шумлянский. Только не уходи! Морган молчал, омываемый волнами вечности. Медленно произнес каждое слово отчетливо и светло, как великую истину:

– Как тебе кажется, что важнее – сердце твое или разум?

Шумлянского вырвало.

Стало заметно легче. Мутновато глядя вперед, закопал свою рвоту в песок.

I am going go get some water, вымолвил Морган. Встал на ноги, стал расти. Уперся макушкой в небо, и небо хрустнуло. Земля задрожала от поступи Моргана, когда он уходил.

Альберт остался один. То есть совсем один. Быть одному – искусство. Очевидно , что Морган сюда не вернется. Дело в том, что вечности, может быть, нет. Страшно сказать, но похоже, есть только одна минута. Вот эта, прямо сейчас и здесь – почти что ад, растянутый до понятия "время". Надо взять себя в руки, подумал Альберт. Чем я хуже растения? Должен справиться сам. Как угодно. Как сложится. Я же гений, на самом деле. Он поднял свое тело, скрипящее сочленениями, вскинул с трудом непослушную голову на колени. Скрючился в позе сидячего эмбриона. Жернова, угрожающе что-то жужжа, охотно придвинулись к самым ушам.

Агония индивидуума. Рама Рама – слышно из храма, стоящего поодаль, на холме.

Альберт направил взор к горизонту.

Над морем в дымке – сияющий Бог, кажется Шива в нейтральной позе. Трезубец отчетливо виден, серп луны на кончике левой ступни, закинутой на колено. Змея над плечом безмятежного Бога в Шумлянского смотрит.

Кобра-кобра. Я – зебра.

Приём. Говорит Альберт.

Змея понимающе ржёт. Улыбка ее расходится широко. С зубов, находящихся в пасти, синий яд потоком течет и покрывает море до горизонта, будто глазурь. Плоский и острый, как лезвие гильотины, край глазури срезает Альберту голову.

Сполох летит вдоль воды.

Сидящее тело мягко валится на песок. Голова, перепрыгнув пунктирные пентаграммы, падает в сторону. Как хорошо. Без нее уже как-то легче, подумал герой и исчез.

Лиза пишет в тетради: время , чтоб быть серьезной.

Эта тетрадь должна быть дописана до момента, когда ты больше не видишь страха в себе. Упорно стремись в нутро. Интересно, как сочетание слов «лежать на диване» препятствует росту личности. Когда я читаю Учение, например Адвайту, я с любовью воспринимаю свет от ведущих … Но через час я снова в своём уме.

Писать , конечно, надо вручную. Я купила эту тетрадь, чтобы выписать мысли туда, чтобы ее нашли когда-нибудь после, в обломках нашей цивилизации.

Я хочу быть свободной от ограничивающей идеи, что мои слова имеют какой-то вес. Ибо это не так. Слова моей личности не имеют значения.

Только слова, создающие новый мозг, имеют вес. Вот сейчас я даю себе разрешение быть нелепой и глупой, делать ошибки. Я даю себе право быть женщиной, какая бы страшная я ни была. Я обещаю (хотя бы, себе) быть настоящей. И, по возможности, ежедневно. В любых обстоятельствах. Я верю, что личность моя испытала достаточно, чтобы остановить контроль. Я – мать себе, я решаю питать себя только парным молоком, потому что оно состоит целиком из любви.

Отныне я могу определенно сказать, чем я хочу заниматься. Я поднимаюсь с места, я снова сажусь на стул. Я беру на себя ответственность. Я умею платить за всё.

Я значительно проще, чем кажется. Я расслаблена как река, лежащая в берегах. Моя жизнь расцветает, так как я умею трудиться, умею и расслабляться.

Корону пусть носят другие, а у меня от нее болит голова.

Не ищи на улице стройные ноги, ищи любимые.Совершенно не помню, чьи это слова. Стоит спросить «почему человек так ведет себя?», и скоро поймешь на собственном опыте.

Масса тела того, чье сознание укреплено и стабильно, не уменьшается и не растёт…

НУ ТЫ, НЕУДАЧНИК

Кто это тут неудачник? Альберт разлепил глаза. Ровно над головой – крутые борта просмоленной рыбацкой лодки. Неяркое солнце блестит у кромки воды.

ТЫ – РАБ БОЖИЙ, сказали люди, похожие на рабов.

Так. Кто со мной говорит? Альберт с трудом приподнялся. Осмотрелся вокруг, машинально счищая с себя песок. В утренней дымке носились, кричали над рыбой птицы. Рыбацкие лодки одна за другой устраивались на отдых на берегу, завершив ночную работу. Рыбаки, доставая из лодки сети, беззлобно поглядывали на Альберта. Эти совсем уж черные. Жилистая худоба. Наверное, на коже у них не видна смола, которой они пачкаются, когда тащат лодку на берег.

День разгонялся. Медленно, будто поезд, который покинул станцию. Величаво снялись с мест ночлега коровы. Собаки, которые их охраняли всю ночь, блаженно светясь глазами, затрусили по утренним надобностям. Загудел рожок продавца мороженого, вышедшего на пляж чтобы срезать дорогу к городу по песку. День приближался рука об руку с солнцем. Становилось все жарче и краше, будто желтенький пятачок увеличивал громкость происходящего. Остро и неприятно пахли гирлянды водорослей, вытянувшихся вдоль ложбины, по которой лодка вползала на берег. В песке тут и там лежали рыбы, лишенные плавников, похожие на безвольных змей или неровные запятые.

ЭЙ ТЫ, СЫН БОЖИЙ, сказали люди, похожие на Богов.

Шумлянский сел.

Явилась бабушка в желтом сари. Старше лодок, такая же черная. Желтый и черный – сильный контраст. Подвернутая на манер рыбацких штанов юбка не скрывала ужасно кривые ноги. Между ними могла войти не то что бочка, а даже корова. Улыбаясь беззубым ртом, наклонилась к Альберту и надела гирлянду пахучих цветов ему на шею. Помедлила пару секунд, умиленно глядя в его лицо. Расхохоталась, ладонью хлопая по колену. Гирлянды цветов на ее локте бились, мотались в разные стороны. Бабуля залопотала что-то на собственном языке. Удивлено прислушалась к собственной речи, приложив кривоватый палец к губам. Махнула рукой: дескать, я так стара. Слова ничего не значат, сынок.

Скорее всего бабуля права, мутно подумал Шумлянский. Не то чтобы он ее понял. Ему просто хотелось ее поддержать. Может быть, ты – та самая женщина, с которой мне хочется согласиться. Ногти ее босых, лоснящихся черным ног были толстыми, белыми. Эти ногти видели в жизни всё. Почему-то ноги запомнились больше всего, но и они исчезли вместе с бабулей, как только она ушла.

Вот так. С цветами на шее, среди дохлой рыбы, как будто корова. – подумал Шумлянский. И эта мысль почему-то его успокоила.

Альбертик поднялся на ноги. Огляделся в поисках обуви. Ничего не нашел – видимо кеды унес Шива, как плату за победу над жерновами. Шумлянский салютовал дымке над морем, где видел вчера Махадева. Спасибо, брат! Это было весьма своевременно и профессионально. Босые ноги Альберта ступали мягко и нерешительно, но в прикосновении песка обнаружилась чистота. Ноги ощущались как новая вещь, а выглядели точь-в точь как старые. Мм. Очень старые. Не говори ерунды – скрипнул мозг. Недвойственность. Плотность объектов. Микро и макрокосмос.

Ай, отстань – отмахнулся Шумлянский. Пойду в ресторан. Может поесть дадут.

Он свесил руки вдоль тела и двигался к темному входу, ведущему в ресторан. Войдя, повалился на бамбуковую лежанку, спросил себе молока и коктейль из размолотых листьев мяты и лимонного сока, и сразу же задремал.

Лиза скользнула в тень, окружающую подушку под головой Альберта. Прикоснулась ладонью к его лицу. Альберт открыл глаза. Бирюзовое платье светилось в его радужке. Мягкие пальцы скрипнули по щетине, щекотнули по шее Альберта и замерли на груди, в середине. Потом передвинулись ниже пупка.

Его обожгло, из пальцев Лизы струилось тепло нестерпимое. Он повернул лицо и увидел женщин, стоящих за бирюзовой спиной. Первой стояла Ольга, в немыслимо красном платье. Наощупь, как помнил Шумлянский, это был натуральный шелк. За ее спиной толпились другие, и чем дольше он смотрел на них, тем больше их становилось.

Альберт, сдавшись жаркому ветерку, скорчился на боку, подтянув к подбородку колени.

Обессиленный, мягкий Альберт лежал на пустой кушетке, и зеленая занавеска гладила его по лицу.

…коктейль нагрелся, темная масса мяты осела и будто слежалась в плотный зеленый блин. Бокал сильно вспотел снаружи.

Альберт вытянул руку, за ней шею и губы, осторожно глотнул через бамбуковую соломинку. Из бокала, жужжа тяжело, взлетела большая муха. Ненависть придавила Шумлянского к лежаку.

Когда солнце село, Шумлянский выполз из ресторана, ткнулся справа налево, но не нашел ничего похожего на стоянку, где был припаркован его мотоцикл вчера. Достал свой ключ, вставил и повернул в первом попавшемся мотороллере Honda. Как ни странно, мотор заработал, хотя мотороллер был явно не тот. Были же синие ручки, припомнил Альберт. А тут – желтые. А впрочем, фиг с ним. Пожав плечами, уселся.

На пути к Сиолиму стоял кордон. Кого-то старательно били палкой. Альбертик счел нужным пойти в обход. Несся сквозь спящие улочки, аллеи и парки. Из темноты догоняли его собаки, блестя глазами и открывая от радости рот.

На перекрестке замешкался. Улицы расходились крестом в стороны. Аллея между шуршащих пальм показалась знакомой. Свернул и поехал уже не спеша. Надо же, как идентичны ночные улицы!

Сзади раздался треск. Нарастая, приблизился, тишину иссекая. Шумлянский прибавил газу. Треск не отставал. Выкрутил до упора ручку, сосредоточил внимание на асфальте и спустя мгновение вылетел к клубу Вест-Энд.

Следом за ним на парковку въехали три мотоцикла. С них сошли четверо полицейских и направились к Альберту.

Шумлянский решил сделать вид, что он ни при чем и невозмутимо вставил ключ в замок багажника и открыл его. В углубленьи нашелся объемный пакет. Сквозь слой целлофана отчетливо что-то белело. Это еще что такое? Мука? – мелькнуло у Альберта в голове, когда две руки уверенно опустились ему на плечи.

Снаружи соломенной хижины – мягкий песок, омывающий камешки входа, как будто прибой волны. Вокруг – деревья кешью. Плоды, распространяя кислый и пьяный запах, спеют и падают наземь, где их находят коровы, языком отделяя сочную мякоть фрукта от ядовитой креветки орешка. Между деревьев хромает индийская бабушка, ухмыляясь и бормоча на неведомом языке собирает упавшие кешью в подол необъятной юбки. Залитый солнцем мир, испещренный бликами сон. Здесь все нереально. И день, и утро, и чернильная ночь, где воздух звенит от бессонного океана, который ворочается у берега. Волны – живые, ласкают и бьют берег, бегут от людских забот. В черной воде нагие тела, звездная пыль и белый песок, скрипящий как снег. Крабы стремительно чертят свои пентаграммы на ровном песке и прячутся в норы, и волна смывает почти что все. Крабы снова бегут чертить, терпеливые труженики. Черная масса пальмовой рощи вдоль берега в некоторых местах светится теплым светом, и движутся неясные тени вокруг костров. Оранжевый шар шуршит, покачиваясь у самой высокой хижины, накрывая светом сидящих людей у стола. Люди молчат, глядя каждый в свою голову, созерцая прошлое или будущее. Настоящий момент тонет в вязком безмолвии.

Рома – живая копна торчащих волос и душистая борода – здешний хозяин. Наливает чай в тонкую чашечку со щербинкой. Голос у Ромы низкий, мягкий, просторный, как роскошный диван у камина.

– А я вот. Здесь уже десять лет. – сказал и сплюнул под ноги. – В позапрошлом году продал квартиру свою в Подмосковье, от бабки досталась. Я с семнадцати лет ждал, чтобы она померла. Померла – слава богу! Продал хату, приехал на море. Вот. Все деньги с собой привез. Закопал в саду (сложил в жестяную банку), думал – пускай хранятся, покуда решусь их вложить. Так надежнее. Думал, в горы поеду, отстрою баньку, буду гостей водить. Пивка бы, да веники, мёд гималайский – напарился, окунулся в снег. Чем не рай? А зимой буду оттягиваться на море. Скутер могу снимать, с хозяином хатки дружить. – Рома кивнул и потёр свою черную шею огромной ладонью с неровными траурными ногтями.

Шумлянский смолчал. Роман излучал равномерный сердечный свет. Чувствовалось, что с ним рядом обычно тепло, весело и опасно.

– И что ты думаешь? Вот. В один из дней приехал ко мне дружок, предложил кое-чем заняться. А я-то рад. – Роман помолчал, светло глядя в горизонт. – В общем, перекопали весь сад, но не нашли мою банку. То-ли ее кто-то стырил, то-ли я, лапоть, забыл куда закопал. Так и живу теперь. С соседями жить приходится – одному-то хатка не по-карману. Вадимка-то у меня свой, даже в душ со мной ходит. Да вот он идёт, гляди. Вернулся из города.

Между соломенных хат показалась фигура Вадимки. С лысой макушки свисали неровные плети дредов, как колбаски сырого теста. На глазах были солнечные очки, которые делали его мачо процентов на шестьдесят.

Шумлянский задумался, что он делает в этой компании. Горячий песок под задницей успокаивал нервы покруче транквилизаторов. Сколько я здесь? Вспоминал Альберт, с трудом возвращая мысль к конструктиву. Примерно дней пять – прикинул он, оценивая свои штаны. Штаны порвались на коленке, к тому же были уж очень грязными. Он встретил Романа той ночью, когда обессиленным выпал в оранжевый свет, пройдя сквозь черную ветряную полосу пляжа. Роман без слов его понял. Питание предоставил – печеный картофель, гамак, натянутый между пальм, и дружеское участие, проявляющееся в основном в бесконечной реке философии.

Вечер у клуба Вест-Энд, полицейские лапы, Григорий, стоящий в углу парковки уже вспоминались с трудом. Кажется, по-индийски беспечные полицейские сразу переключили внимание с покрытого потом Шумлянского на новую драку, которую создал Григорий или кто-то возле него. На неловких ногах Альберт отступил в темноту, истошно бежал, пока сердце не перекрыло гортань, оступился, взмахнул руками на свет приближающихся фар и через час очутился в соседнем штате. О трансфере помнил только одно: человек за рулем нагибался сильно вперед, так что Шумлянскому всё казалось что он едет один, но не может никак управлять.

Первые дни с Романом казались раем. Он поил Шумлянского травяным чаем, успокоительно похлопывал по плечу: "Бомба, Аль! Чего уж там, всё нормально." И без конца забивал трубку смесью, которая напрочь лишала слово "время" значения.

– Евреи считают, что время – это кольцо. – рокотал Иван, уминая крестьянским пальцем смесь в чашечку трубки. – А евреи знают, что говорят.

Слушать Романа было удобно, ответы были ему не нужны, и Альберт послушно утрачивал счет времени.

– Ведь вот я что говорю? Баба – ее берешь, если можешь осилить. – басил Роман, медленно клал трубку на стол и закладывал руки за крепкий затылок. – Зудит, чё-то хочет… Так бы, заразу, и драл. Любишь, но иногда уж прям никак не возможно. Я-то к людям совсем не привязываюсь. Я вот как: сейчас вижу тебя, ткнуть могу, обнять, а завтра уйдешь куда, я забуду что ты существуешь. Нет у меня в организме скучательной железы.

– Женщина, если рядом уже удержалась, становится чистым зеркалом, – Мечтательно продолжал Иван спустя какое-то время. – Если любит довольно сильно, сможет быть рядом, терпеть, стало быть, не-совершен-ства твои. И тут, если себя ненавидишь, то станешь злобным. А она тебя станет руганью изводить. А если знаешь уже, что к чему, тогда наступает дзен! – кивал Иван.

– А в поле трава по пояс, идешь, она хлещет тебя по ребрам, щекочет, а ты р-р-раз! – и валишься на неё, как пёс. Вот это – по мне.

Наговорившись, он поднялся  во весь свой немалый рост и ушел, покачиваясь, в заросли – медитировать. Шумлянский с готовностью умилился, глядя сквозь сеть белых соцветий на лешего в позе лотоса. А потом перевел взгляд в небо, звенящее между пальм, и забыл. Глаза расслабились, в голове стало блаженно пусто, и море считало что-то вроде секунд, только реже в пять раз.

Куклу с черным лицом зовут Кришна, другую – Парвати. Мама всегда говорит , что Парвати – жена бога Шивы. Он медитирует на вершине горы Кайлас, а Парвати уважает это, ведь муж ей мил. Когда он выходит из транса, ей хочется задавать вопросы. Парвати хочет, чтобы Шива ей всё объяснил, потому что делиться мудростью – высшая радость любви. Они оба – Боги, и беседа по этой причине находит отражение в мироздании. Облака – пытливые мысли Парвати. Тени скользят по лесам, двигая за собой природу, листья летят и течет вода, и люди бегут по земле.

Бикрам смотрит в черное личико Кришны. Он аватар – верховный Бог Вишну, рожденный у нас, в Бхарате, невиданным Человеком. Кришна – почти как Иисус, которого любят все. Но только Иисус страдал, а Кришна был всеми любим. Он пел и благоухал, как трансцендентная лилия. Кришна играл на флейте, и просто – играл, и люди назвали его игру Лилой. Односельчане носили его на руках, а он носил на своих руках множественные вселенные и холм священного Говардхана.

Бикрам берет в одну руку фигурку с черным лицом, а в другую – Парвати. Говорит тоненьким голосом:

– Кришна, послушай меня. Это я, Парвати. Я жена Натараджи, чей танец может разрушить всё. Я природа вселенной. Я сила, пронизываю собой реальность. Я шакти, я прана, и я пракрити.

И вот что я тут подумала. А что, если цивилизация развивается наоборот? В обратном порядке – от человека к амёбе. Человек современного мира создает бесчисленные сложности как воплощение идей индивидуализма и свободы воли. Рано или поздно он рушит жизнь и ревёт в беспокойной кроватке, терзая подушку, в первобытном порыве к идее внутренней простоты. Простоты, как спасения от безумия, захлестнувшего с головой. Человек неразумный не может сойти с раскаленных рельс, и к утру походит на слизня, дерзнувшего Бога учить людским законам. Он ползёт, обливаясь потом, по узкой траншее, оставляя по краю комья земли, руины дворцов и библиотек как свидетельство собственного величия. По обочинам следа дымится кипящая ртуть, или что-то вроде того.

Гордыня – это людская кровь, та центробежная сила, которая погружает зерно в утробу. Гордыня – это стена, растущая между невинным младенцем и всепрощением. Нерушимы границы воли, названные "я сам".

Безумие, беспощадно кромсающее ладони – тяжкий крест человечества. Сквозь миллиарды лет, в обратном порядке пройдя стадии эволюции вплоть до простейших, люди станут волной великого освобождения в супе из равных частиц, согласных на всё. Доверчивые, простые, они будут плавать в теплом грудном молоке чистой истины, говорящей, что свободы воли не существует. И тогда обретут настоящее счастье.

– Что ты бормочешь, Бачча? – спросила мама. Иди-ка сюда, покушай чапати и чатни.

– Нахи, мери мата, я вовсе не голоден. – Говорит Бикрам, и его глаза непривычно серьезны.

– Что с тобой, Бачча? – тревожится мама и целует его лоб, как делают мамы, когда любят.

Но мальчик мотает святой головой и жмурится, и странное выражение исчезает, и темные тени ресниц трепещут на чистых щеках.

Он смеясь убегает и солнечное пятно, соскользнув со спины мальчишки, остается лежать на циновке, там где две маленькие фигурки лежат, касаясь друг друга ушами и шепчутся ни о чём.

– Вот моя Танька, Бога ей в душу, так постоянно и делала. – неприязненно заявил Роман, заслоняя пальмы перед глазами Шумлянского. – Ляжет вот так, как ты, и мечтает. А дело кто будет делать? Я? Болтать-то всякий горазд. Что лежишь? Сделал бы что-нибудь, так глядишь полегчало бы. Лежит он, мечтает. Картошки сходил бы набрал, дров для костра. О деньгах бы подумал.

Шумлянский опешил, даже рванулся встать с гамака. Осмотрелся: отбой, проехали. Рома убрел между пальм, раздражённо ворча.

Альберт прилег обратно. Явился Вадимка, ввинтился в гамак к Альберту, почти на коленки влез.

– Ну, рассказывай! От ментов валил по какой причине? – с неприятной усмешкой осведомился Вадим. – От меня ни капли не утаишь, я и вшей у собак ловлю наощупь!

Так присутствие шебутного соседа впустило в рай неприятности. Речи Вадима богаты не были ни информацией ни душой, и к тому же привычка совсем не снимать солнечные очки вносила в беседы неприятно односторонний характер. Рассказывать, понял Шумлянский, Вадимке придется всё. Но так же он понял: готовность к дискуссиям прямиком ведёт к совместному сну и туалету, а неготовность – к тягостной неприязни.

И Альберт решился вернуться домой.

У Ани внутри спокойно горит свет, дверь заперта. Шумлянский побил кулаком, подергал ручку. Звякнул в окно. В комнате двинулась тень. Альбертик вернулся к порогу в надежде поймать хозяйку.

Дверь отворилась и свет ударил Альберту в лицо. Он рефлекторно зажмурился и не успел пригнуться. Шумлянский упал на землю, больно содрав щиколотку о низенькую ограду. Голос Моргана произнес спокойно:

– Grow up.

Дверь закрылась.

Шумлянский с трудом поднялся, присел на шершавые камни ограды. Вытер пыльной ладонью кровь на губе. Сплюнул. Дверь за спиной отворилась еще раз. Альберт неловко поднялся, поковылял прочь, не оглядываясь.

…

У Светы двое детей. Младшей Лии одиннадцать месяцев. Она еще не готова ходить, но ползает – на выпрямленных руках и ногах, как бегает по воде насекомое водомерка. Старшему сыну Светы – почти восемь, и это мальчик Кирилл, стремительно уходящий на нет.

Он грызет свои ногти, глядя в дисплей макбука. Водомерка Лия находится на полу, в той же комнате. Ее личико с тонкой кожей, не скрывающей вены на лбу, печально. Она думает о своем, совершая полу-круги, центром которых является брат. Светлана на кухне – курит, смотрит в окно. Сегодня в окне этом полдень, вчера был закат, но ей это, кажется, все равно.

Света грызет ногти свободной руки: большой палец, затем мизинец. У ее безупречной ноги, обутой в сандалию золотистую, плещутся небольшие картофелины и кукурузные початки – пакет на полу грузно сполз набок, бесповоротно утратив достоинство. Шумлянский курит, глядя на Свету, мечет пепел точно в помытую пепельницу. Пепел грозно шипит. Света молчит, прищурившись.

На белом платье прозрачные лилии. Солнце смело гладит Свету под платьем, и Альберт отчетливо видит следы укусов в районе подмышечной впадины. Размер зубов выдает авторство Лии. Света выглядит изысканно-равнодушной.

Она наклоняется, чтобы поправить застежку сандалий. Солнечный свет гладит ее по спине, и далее. Шумлянский протягивает руку, спеша повторить простое и чистое движение света. С макушки вдоль позвонков к округлостям ягодиц под тонкой тканью.

В доме слышны шаги нескольких человек.

– Света! ты здесь?

Не закончив движение, Альберт прячет руку в карман.

– Да! я на кухне. – И бровью не повела.

Входит девушка в сильно обтягивающем сарафане. Или как называется то, что имеет глубокий вырез, и длиной где-то до середины бедра? Привет, подруга! Привеет! – тянет она, приторно улыбаясь. Ткань сарафана, в которой прорезаны сотни отверстий, практически не скрывает кожу. Глаза и брови черны каджалом. Вспоминается разом ведьма, леса амазонки и мама. Мельком оценив Альберта, демоница делает шаг вперед и принимает в себя Свету. Та звучно целует ее почти что в рот, обнимает и гладит ласково по спине. Они стоят в дверях кухни, заслоняя собой проход, и выглядят совершенно чуждыми интерьеру. Брюнетка в темном в объятиях блондинки в лилейно-белом – это стоит того, чтобы на это смотреть. Однако спустя две минуты они все еще тихо шепчутся, и Шумлянскому становится не по себе. Он осторожно протискивается к выходу. Позади обнимающихся женщин дети обнаруживаются. Две девочки, лет по семь. А впрочем, кто разберет, сколько им? Блестящие пуговки глаз. Светины дети по-прежнему на местах. Кирилл, не теряя из виду экран ноутбука, хладнокровно хрустит печеньем. Из носа Лии, медитирующей на полу, величаво течет сопля. Лия не выказывает огорчения по этому поводу.

Альберт бочком протискивается к двери, хватает ключи от мотороллера и прыгает со ступенек в пыль. Две черных курицы кидаются у него из-под ног врассыпную, пригибаясь к земле как профессиональные фигуристы.

Погнал что есть сил, мимо большого баньяна через деревню, подле воды, к виадуку. Он слышал однажды как Морган рассказывал Ане об этом: за этим мостом другая земля. Индия разделена на штаты, которые отличаются друг от друга, как отличается, скажем, от Марса наша планета, Земля. Чаще всего, люди даже не говорят на одном языке, несмотря на то что являются близкими, как эти вот берега. Тонкая перемычка моста соединяет культуру и разум людей двух штатов – Гоа и Махараштра. Одежда, язык, стиль жизни, еда, пейзажи – все будет другим по ту сторону, все разделяет река . Хотя, поправил себя Шумлянский, это же не река, а backwaters, а значит, вода тут должна быть соленая.

Выехал в центр моста и затормозил, не реагируя на клаксоны. Слез с мотороллера, свесился с парапета. Несколько островов буйной зелени украшали чистое поле синей воды. Это же рай! Может быть, умереть? – Умиленно подумал Шумлянский.

Снова надел очки, уселся на мотороллер, рванул обратно. Зашел в магазин, решительно приобрел: зелени, фруктов, творожных десертов, сгущенки, печенья, свежего сыра. Немного поколебавшись, выбрал парочку чупа-чупсов. Поразмыслил минутку, добавил ещё один.

Света все так же стоит, ни жива ни мертва, около раковины. Демоница в коричневом испарилась. Пуговки тоже. Дети Светы остались на прежних местах.

Альберт вошел на кухню, вычислил мусор и вынес на улицу. Когда возвращался, мимо мелькнули белые лилии в облаке запаха натуральных духов и свежего табака.

– Света! Куда же ты? – крикнул Шумлянский.

– Только на пять минут – обронила она, стремительно удаляясь.

Четыре часа спустя Шумлянский, с недоумением и гневом, с рук на руки передал водомерку девчонкам, которые мирно шли мимо домика Светы, и пустился в погоню. Он нашел свою Свету танцующей на танцполе, в совершенно похабном виде в ближайшем неоновом ресторане.

После пары смягчающих оплеух (неприятно, но просто необходимо – иначе она кусалась и убегала) притащил свою Свету домой, пригрозил, что терпение исчерпала. Света сразу упала вниз, разметав безвольные руки в стороны. Лия сменила свой сестринский полукруг, прильнула к матери и укусила с целью добраться до молока. Света в ответ ни звука не издала.

Шумлянский прилег на кушеточку и уснул.

К рассвету Света восстала, взялась шарить в складках цветастого покрывала вокруг спящего Альберта. Альберт проснулся и осознал, что она ищет деньги.

Он поднялся молча и вышел из дома, ни разу не оглянувшись.

Шумлянский сидит в Арамболе, в маленьком ресторане. Прямо напротив него чей-то балкон, где люди ругаются друг на друга.

– Ты жертва, и дочку растишь соответственно. – Мужчина сморкается гневно, и гневно молчит.

– Кто ты такой, мучитель, чтобы меня учить? – Женский голос согласно ответному гневу звенит, как клинок, которым кромсают дерево в щепки.

Слышно, как голоса удаляются в глубь комнат, становятся неразборчивы.

Мягко звучит шансон.

Шумлянский молча прихлебывает вино, ставит бокал на стол и выходит в темнеющий переулок. Рассекая во мраке пустырь, он идет к своему дому. Он думает: я смогу это сделать. Я это смогу. Я такой.

Если Морган поймает меня, что мне делать? Откуда такая мысль? Что мне Морган? Я сильный, я умный и я живой. Он ударит меня еще, и тогда я ему устрою! Как он посмел мне врезать? Зачем? За что? Он меня даже не знает толком.

Шумлянский подходит к дверям своего домика и задумчиво ждет. Вдруг откроется дверь. Через несколько долгих секунд наклоняется, отодвигает коврик с надписью «welcom». На тонком слое песка невинно блестит ключ.

Шумлянский берет его и открывает замок.

Иисус, как и раньше, сияет цветами радуги. У Шумлянского на ресницах вскипает влага.

– Sir Albert! Pay for the house now! – слышит он голос снаружи, кипящий негодованием.

Альберт смеется:

– Don’t worry. I will. I will pay tomorrow. – и идет к чемодану, раскрытому на полу.

– You have to pay now! I Will hold on your things until you pay!

Джастин смело ныряет в дверной проём, тянет руки к открытому чемодану.

– Хрен тебе, обезьяна! – Вопит Шумлянский, как форменный мизантроп, и тянет к себе поклажу. В ярости оба рвут чемодан – каждый к себе. Побеждает в борьбе, разумеется, молодость – Джастин летит к стене и оглушительно падает. Вещи рассыпаны, бабочка на перламутре сломана пополам. Фракции тела Лизы на стуле и на полу.

Шумлянский хватает бумажник и пачку купюр просовывает между прутьев решетки, в окно.

Джастин с криком бежит во двор за цветными бумажками.

Альберт, уже торопясь, нервозно сгребает пепел, кое-как уминает вещи, покидает домик и в такси летит на вокзал.

В поезде он угрюмо спит, пристегнув замок багажа надежно – к металлической ножке стола.

Он в липком Дели. Дели кипит. Эй, мистер, купи слона! Куда же теперь идти, задает герой вопрос сам себе и не может ответить.

Он идет в туристическое агентство и покупает билет на автобус от Дели до первого места, которое кажется верным. Кажется, Ришикеш. Время, оставшееся до отправления, он проводит в лобби отеля, не желая соприкасаться с наружной средой. Тихонько сидит в углу на испачканном пылью стуле и прихлебывает масала-чай.

Нет причин для того, чтобы быть недовольным собой. – Думает Альберт позже, скользя лохматой щекой по стеклу автобуса изнутри. – Нет причин для того, чтобы быть недовольным чем бы то ни было. Слава богу, вышел оттуда целым. Стыдно, Лизу не уберёг ни живую, ни мертвую. Как меня ни крути, я похоже, умру собой.

Я вырвался. Смог стать сильнее. Я не заплакал. Бояться больше не нужно. И, как ни крути… и перегнувшись через сидящего рядом монаха, Альберт кричит водителю: Эй, господин! Завязывай по телефону базарить, лучше баранку крути.

– Вообще, путешествие выглядит сном, – рассказывает Шумлянский соседу. – Понимаешь, она умерла. Я привез ее пепел в Индию. Только зачем?

– Это нужно для роста духовного. Вы обретете спасение от сансары. – величаво кивает монах.

– Я между прочим, не порченый баклажан в Петербурге. Петербург-то, свами, не Дели отсталый, а столица России (по части культуры). Так вот, у меня там большие друзья. Шкловский – знаешь такого? А, что с тебя взять, святейшество…

Монах, не меняясь в лице, пьет из бутылки воду, затем аккуратно кладет свои руки ладонями вверх на колени.

–Таким, как ты, не понять меня. В вашем монашеском ордене вы ничего не знаете. Что ты можешь почувствовать, если ты пальцами женщины не ощущал?

Монах поднимает руку, стирает со своей переносицы частичку слюны, вылетевшую у Альберта изо рта.

– Я говорю , бросай свои медитации. Она умерла из-за веры в чудесное, из-за этого вашего Бога и умерла.

Никто ведь не понял, что с ней случилось на самом деле. Я сам не понял, а ведь я был так близок к ней, и скрыться она не могла. Я видел как ее рвёт, я видел ее прокладки. Я ругал ее, но она была лучшей из всех людей. А когда она злилась, прическа ее искрила, как у рассерженной кошки. Глаза горели вот так – Шумлянский обвел руками, по меньшей мере, прожекторы. – А ты говоришь мне – Будда. Какой там Будда, если женщина дома есть? Знаешь что милая дома ждет, и притом – тебя, и это такое чудо, что не хочется возвращаться, лишь бы подольше ждала и все время просила есть.

И позволяла мне все. Плакала, знаю, видел. Так что же? Женщина вынуждена принадлежать. Вот ты – вся такая, пропитанная искусством, тонкая, сладкая и пронзительная – а изволь быть служанкой и быть униженной, иначе нет смысла тебя содержать.

Так ей и надо. Пусть знает, что я свободный. Я даже рад, если ночью некого обнимать. Я могу в любую минуту добыть себе что угодно, стоит только разок пожелать. – Голос у Альберта дрогнул. Губы безудержно повело. Что со мной, испугался Альберт, судорожно хватая воздух. Не инсульт ли? Чтобы слабости не показать, продолжил: – Я ей много не объяснял, я молчал. Пусть сама понимает. Цветы ей несу, и платья новые есть, и о большем пусть не мечта… – Альберт согнулся к коленям и зарыдал.

Из немытых лохмотьев скукоженных, заскорузлых образов выглянуло лицо, будто бы ангела, с нежной отметинкой розового. Слюни скопились у Альберта в горлышке, жилы его напряглись, сфинктеры глаз напряглись. Рыдания рвались изнутри довольно неравномерно, сквозь напряжение мышц, и струйками капали на застиранные колени.

И чем ты меня взяла, зараза, ни кожи ни кости. – Давясь, выплевывал Альберт, отталкивая бутылку воды, которую предложил монах. – Я говорил ей: не приходи. Не надо. А если приходишь – не жди ничего, не жди. Фигня в награду! Если хочешь чего-то, лучше не приходи! Слышишь, НЕ ПРИХОДИ КО МНЕ! – надсадно крикнул Шумлянский и затих.

Трогал листву, которая, как в автоматической мойке машин, шекотала его с двух сторон. Стиснутый лиственным коридором Шумлянский застрял, протискивался. Рвался, ноги гребли вдоль земли, бессмысленно пялились прямо перед собой глаза, и всё Альберту казалось пустым, ненадежным и неотчетливым. Тщился прорваться, продраться, и выпал с шестнадцатого этажа – в пропасть, на дне которой блестела река.

Вздрогнул, очнулся. Оторвался от спящего рядом монаха. Темно, пассажиры сидят рядами. За окном спокойно плывут гималайские улицы. Шумлянский зевнул. В целом, как ни крути, ощущаю себя как дома, а большего мне не надо.

Автобус внезапно остановился.

А может, эта истерика смысл имела? Стыдно, эмоций своих не сдержал. Впрочем, я не увижу этих монахов опять. Что мне за дело. С кем не бывает…

Он повернулся к окну и покрылся мурашками – за стеклом замерзал старик, завернутый в плед, и смотрел Альберту прямо в глаза. Автобус тронулся и сошел с места. Фигура беззвучно скользнула мимо борта и бесповоротно исчезла в прошлом.

конец первой части "Капсула Шумлянского"

Полина Акулова (с)