Read the book: «Прощание с сюрпризом»

Глава 1. Наследство с сюрпризом

В первый рабочий день на новом месте я лежала в гробу. В добротном таком, красивом гробу.

Не подумайте ничего дурного: я не репетировала и не впала в уныние. Я пряталась. Гроб назывался «Комфорт-люкс, бук, шёлк-крепдешин» – так значилось на бирке, которую я обнаружила под подушкой, – а сама подушка оказалась такой мягкой, что я на секунду позавидовала клиентам.

– Нина Сергеевна, – прогудело над ухом, и венки на стенах слегка задрожали, – к вам пришли.

– Кто? – шепнула я, не открывая глаз.

– Бывший супруг. Интересуется, когда вы вернёте ему коллекцию виниловых пластинок.

– Скажите, что я в отъезде.

– Я уже сказал. Он спросил, не в том ли отъезде, откуда не возвращаются. Я ответил уклончиво.

– Правильно.

– Только имейте в виду, Нина Сергеевна: вы лежите в выставочном образце. Он стоит двести тридцать восемь тысяч. Если ваш бывший заглянет в зал и решит купить, вам всё же придётся вставать.

Обладателя баса звали Борис Фёдорович Анциферов, но весь город знал его как Бонифация, и откликался он исключительно на это имя. Когда-то Бонифаций солировал в областной опере, потом в опере случилось сокращение штатов, а бас остался при нём, и теперь он пел на панихидах. Пел так, что у вдов слёзы лились сами собой, а у конкурентов ныли зубы.

Позвольте представиться. Нина Сергеевна Пряникова, сорока четырёх лет от роду, а до прошлого вторника – лучшая тамада города Заречинска. Пятнадцать лет я вела свадьбы, юбилеи и корпоративы, а один раз даже развод, с шампанским, по обоюдному желанию сторон.

Работа тамады только кажется весёлой. На самом деле это работа наблюдателя. Сто человек сидят за столом, и каждому ты должна подсказать, что ему сейчас чувствовать: на свадьбе счастье, на юбилее гордость, на корпоративе любовь к руководству. За пятнадцать лет я научилась безошибочно отличать, когда человек чувствует, а когда только изображает.

Секрет прост: настоящая эмоция приходит вместе со словом, а поддельная опаздывает на полсекунды. Свидетельница говорит: «Я так счастлива за вас!», и улыбка догоняет её слова, как опоздавшая электричка. Я видела невесту, которая сияла при виде жениха и при этом прикидывала стоимость кольца. Видела гостя, рыдавшего от умиления, хотя на самом деле он был безнадёжно влюблён в невесту. Фальшь меня не обманывала никогда.

Обманула меня только собственная семейная жизнь.

Игорь ушёл в начале месяца, к Кристине, фитнес-тренеру, у которой, как выяснилось, есть всё, чего нет у меня: двадцать шесть лет, пресс и безлимитный абонемент. Вещей он забрал мало. Зато, уходя, вспомнил, что когда-то одолжил мне коллекцию пластинок, и с тех пор звонил с регулярностью налоговой инспекции.

Мне, конечно, очень хотелось утереть нос бывшему и тут же, феерично, выйти замуж за Артура Бубликова, например. Как тамада я понимала, что дуэт Бубликова и Пряниковой собрал бы аншлаг на любой свадьбе, даже без заготовленных конкурсов. Но жизнь лёгких сценариев не писала, и вместо звёзд эстрады ко мне настойчиво прорывался бывший муж.

– Нина, ты поступаешь некрасиво.

– Игорь, ты ушёл к человеку с прессом. Кто из нас поступил некрасиво?

Через неделю после этого разговора отошёл в мир иной мой драгоценный дядюшка Гавриил Матвеевич. Ему было семьдесят девять, он всю жизнь прожил холостяком и всю сознательную жизнь хоронил людей. Мне он оставил три вещи: похоронное бюро «Архангел», катафалк «Волга» по имени Царевна и записку из одной строчки. Я прочла её, перечитала, а потом спрятала в ящик комода, потому что там значилось: «Нинуша, ты справишься. Главное – смотри внимательно». Я решила, что дядя имел в виду бухгалтерию.

Продать бюро я собиралась в тот же день. Но нотариус, строгая Зинаида Павловна Жадина в очках на цепочке, зачитала пункт, который прятался в конце завещания мелким шрифтом, как сюрприз в детском шоколадном яйце: бюро может быть продано не раньше чем через полгода личного руководства. Если же наследница откажется, всё имущество переходит благотворительному фонду «Заречинский приют для бездомных кошек».

– Я люблю кошек, – честно сказала я. – Но не настолько, чтобы дарить им катафалк.

– В таком случае вам придётся работать, – ответила Зинаида Павловна Жадина тоном врача, который сообщает, что анализы, к сожалению, готовы, а консилиум собирать уже поздно.

Маме я рассказала за ужином. Антонина Львовна, бывший завуч, тридцать лет преподававшая в школе и до сих пор проверяющая мой дневник, которого у меня нет, пожевала губами и вынесла вердикт:

– Похоронное бюро – прекрасное место. Клиенты не прогуливают, не хамят и никогда не жалуются, что им задали слишком много.

– Мама, они не жалуются, потому что они…

– Вот именно, – сказала мама. – Идеальные ученики.

Покупатель на бюро, разумеется, нашёлся сразу. Руслан Ангелов, хозяин конкурирующей конторы «Похоронный дом Ангелов», позвонил на третий день и предложил сумму, на которую можно было купить разве что подержанный холодильник. Я пообещала подумать. Бонифаций, узнав об этом, побледнел и заметил, что Ангелов хоронит людей так, как лечат зубы: быстро, дорого и с двусмысленным посылом «при повторном обращении – скидка». Правда, добавил он, по небесной табели о рангах наш «Архангел» стоит выше «Ангелов», и это, пожалуй, наше единственное преимущество.

Бюро располагалось в двухэтажном особнячке с колоннами на улице Садовой. Над входом красовалась вывеска: «Архангел. Гавриил и сын». Сына у дяди не было никогда, и я спросила Бонифация, откуда он взялся.

– Для солидности, – объяснил тот.

Остальной коллектив состоял из Фёдора Семёновича, водителя Царевны, который ездил строго тридцать километров в час, потому что «мои клиенты не торопятся», и кота по кличке Аудитор. Кот достался мне вместе с домом. Огромный, серый, с обвисшими щеками и взглядом налогового инспектора, он имел привычку садиться на каждую бумагу, которую подписывали в бюро, и смотреть на неё с подозрением, как на сомнительную накладную. Дядя говорил, что так кот защищает бюро от мошенничества. Я пока не заметила, чтобы мошенничество пострадало.

– Он ушёл? – спросила я, по-прежнему лёжа.

– Ушёл, – подтвердил Бонифаций. – Оставил записку «Я ещё вернусь». Я, с вашего позволения, выбросил её.

– Молодец.

– Теперь можете вставать. Тем более что…

Договорить он не успел. Дверь в зал распахнулась, по паркету зацокали каблуки, и я, не успев даже сесть, оказалась в положении, которое в тамадской практике называется «гость пришёл раньше, чем накрыли на стол». Я выбралась из гроба, одёрнула пиджак и сделала лицо, которое берегла для самых трудных свадеб.

В зал вошла женщина, которую я сначала приняла за траурный номер глянцевого журнала. Высокая, лет тридцати восьми, в чёрном платье, сидевшем на ней так, словно его шили по мерке в день, когда горя ещё не было. Идеальная укладка. Идеальная шляпка. Идеальная тушь.

– Добрый день, – сказала она низким голосом. – Я Элеонора Лапшина. Мой муж, Валерий, скончался вчера. Я хочу, чтобы прощание было организовано по высшему разряду. Деньги не имеют значения.

Я много лет слушала прекрасную музыку: «Венский вальс», «Калинку», шампанское, льющееся в бокалы. Но «деньги не имеют значения» для владельца бюро, которому нужно продержаться полгода, звучит лучше любого оркестра.

– Примите мои соболезнования, – сказала я, и голос у меня получился такой, что даже Бонифаций одобрительно качнул головой. – Мы сделаем всё, чтобы проводить Валерия… простите, как его по отчеству?

– Андреевича. – Она достала платочек, аккуратно поднесла его к глазам и так же аккуратно убрала. – Валерий Андреевич Лапшин. Возможно, вы слышали: «Лапшин-Сан».

Я слышала. Весь Заречинск слышал. Сеть магазинов сантехники по всей области: ванны, унитазы с подогревом, привезённые прямо из Японии, душевые кабины, смесители с подсветкой. На рекламных щитах красовался сам Лапшин, бодрый мужчина с ослепительной улыбкой, в окружении бассейна, джакузи и подписи «Вода – это жизнь!». Слово «Сан» реклама объясняла то как «санитарный», то как японский знак почтения, в зависимости от того, кого спрашивали.

– Конечно, слышала, – сказала я. – Вы, должно быть, невыразимо страдаете.

– Невыразимо, – ответила Элеонора. Улыбка у неё опоздала за словом примерно на полсекунды.

Я насторожилась, но виду не подала. Вдова, которая страдает невыразимо и при этом накрасилась водостойкой тушью и подобрала шляпку под цвет туфель, это, вообще-то, ещё не преступление. Многие так держатся. Особенно в первые дни.

– Теперь о деталях, – продолжила Элеонора. – Гроб только закрытый. Валера не любил, когда его видят в неподобающем виде, даже после… Ну, вы понимаете. Никаких открытий, никаких прощаний у изголовья. Никаких фотографий. Вам привезут тело сегодня вечером, одежду я оставлю. Подготовьте всё, пожалуйста, сами. А завтра в два часа прощание в вашем зале, потом кладбище.

– Разумеется, – сказала я. – Желания вдовы для нас закон.

Она кивнула, положила на стол пухлый конверт и ушла так же, как вошла: на каблуках, с прямой спиной и без единого взгляда назад.

– Вот это женщина, – восхищённо произнёс Бонифаций. – Ни одной слезинки. Железная леди.

– Железная, – согласилась я. – Только вот слезинки-то никто не обещал. Я ни разу не видела, чтобы человек в горе так тщательно подбирал шляпку.

– Возможно, у неё такой способ переживать, – предположил Бонифаций.

– Возможно. – Я посмотрела на закрытую дверь. – А вы не замечали, Борис Фёдорович, что Лапшин, хозяин сантехнического империума, по слухам, всю жизнь боялся воды?

– Ещё как знал! – оживился Бонифаций. – По всему городу ходил анекдот: человек, который продаёт ванны, моется в тазике. Весь Заречинск смеялся. А в армии он, между прочим, вообще не служил: плоскостопие, мама, справка.

– Вот и я о том же, – сказала я. – Хотя, возможно, я просто ищу драму там, где её нет. Профессиональная деформация.

– Нина Сергеевна, – сказал Бонифаций, – вы у нас всего двенадцать часов на работе.

– Вот именно, – ответила я. – Пока не успела привыкнуть и окончательно деформироваться.

К вечеру на Царевне приехал Лапшин.

Фёдор Семёнович вёл катафалк со скоростью, которую я затруднилась бы назвать даже пешей, и остановился у чёрного хода ровно в тот момент, когда на улице стемнело. Молодой санитар в сине-зелёной куртке молча передал Бонифацию бумаги, молча кивнул мне и так же молча уехал на служебной машине. Бонифаций сказал, что в морге все такие: работа накладывает отпечаток на характер. Я ответила, что у меня тоже скоро наложит.

В подсобной комнате было тихо и прохладно. На столе лежал чёрный мешок, рядом на стуле висел костюм, который оставила вдова: тёмно-серый, дорогой, с галстуком цвета сливы. Аудитор уже сидел на коробке с запасными венками и смотрел на мешок так, как смотрит проверяющий, когда ему не нравится отчётность.

– Ну, приступим, – сказала я и почувствовала, как у меня похолодели руки.

Бонифаций, к моему облегчению, оказался профессионалом, который мог дать фору любому дипломированному танатопрактику из столицы. Он объяснял тихо и без лишних слов, как будто вёл репетицию. Мама позвонила в самый напряжённый момент и потребовала отчёта, надела ли я перчатки. Я шёпотом ответила, что надела.

– И не хихикай, – сказала мама. – Нервное хихиканье в таких случаях – признак непрофессионализма.

– Мама, я не хихикаю. Я работаю.

– Вот и работай, – сказала мама и положила трубку.

Мы сняли с покойного больничную простыню, чтобы одеть его в привезённый костюм. Я старалась смотреть только на то, что нужно, и разговаривала вполголоса, как в библиотеке. Лицо было спокойным и каким-то чужим, как бывают чужими лица на групповых фотографиях, когда человек на снимке вроде бы знакомый, а вспомнить, кто он, не получается. Я списала это на обстановку. Мы никогда не видели Лапшина вживую, только на рекламных щитах, где он улыбался так, как не улыбаются даже во сне.

Я взяла его руку, чтобы продеть её в рукав рубашки, и вдруг замерла.

На внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья, синел рисунок: якорь с обвитым вокруг него канатом и две выцветшие буквы под ним. Татуировка была старая, расплывшаяся по краям, из тех, что делают в молодости и носят всю жизнь. Из тех, что делают морякам.

Я посмотрела на Бонифация. Бонифаций смотрел на меня. Аудитор, не мигая, смотрел на татуировку, и в его жёлтых глазах читалось то самое выражение, которое бывает у аудиторов, когда в отчёте обнаруживают лишнюю цифру.

– Борис Фёдорович, – сказала я очень тихо. – У Лапшина была водобоязнь?

– Была.

– И в армии он не служил?

– Белобилетник. Плоскостопие, мама, справка.

– Тогда скажите мне, пожалуйста, – я повернула руку покойного так, чтобы свет упал на синий якорь, – откуда у него на руке это?

Бас Бонифация, способный заглушить оркестр из сорока человек, вдруг стал тонким, как флейта.

– Нина Сергеевна, – прошептал он. – А что, если это и не Лапшин вовсе?

Мы стояли в тишине подсобки, а на столе лежал человек в дорогом костюме, которого завтра в два часа дня должны были хоронить по высшему разряду, в закрытом гробу, без фотографий и без единого лишнего взгляда.

Кто он такой, мы не знали. Но одно я знала наверняка: вдова, заказывая прощание, ни разу не спросила, как я собираюсь его готовить.

Глава 2. Закрытый гроб

– Звоним в полицию, – сказала я.

– И что вы им скажете? – спросил Бонифаций.

Вопрос был хороший. Я стояла в подсобке с телефоном в руке, рядом на столе лежал человек в наполовину надетой рубашке, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы представить этот разговор целиком.

«Здравствуйте, у нас в похоронном бюро лежит покойник с татуировкой».

«Поздравляем. Это преступление?»

«Нет, но у него не должно быть татуировки».

«Кто вам это сказал?»

«Бонифаций».

«Какой Бонифаций?»

– Они посоветуют мне выпить валерьянки, – признала я.

– И будут правы, – вздохнул Бонифаций. – Документы из морга в порядке. Свидетельство о смерти есть, подпись есть, печать есть. Заказчица – законная вдова, которая платит и ни во что не вмешивается. Против нас якорь на руке. Якорь, Нина Сергеевна, это не улика. Якорь – это рисунок.

– А если он ошибся? – спросила я. – Если Лапшин в молодости тайком наколол себе эту гадость, а потом двадцать лет скрывал от жены и от всех?

– Тогда нам повезло: мы сэкономили на звонке в полицию.

Он был прав, и это раздражало. Я сфотографировала татуировку на телефон, с трёх сторон, при нормальном свете и при свете настольной лампы. Буквы под якорем расплылись так, что разобрать их было невозможно, но сам рисунок вышел чётким, как на открытке из порта. Потом мы закончили то, что начали: надели рубашку, застегнули пиджак, повязали галстук цвета сливы. Руки у меня больше не дрожали. Удивительно, как быстро человек привыкает к странностям, когда у него нет выбора.

– Хороший тамада знает одно правило, – сказала я, когда мы закрыли крышку. – Если на свадьбе начинается скандал, его не останавливают. Его наблюдают. Останавливать скандал – значит мешать ему развиваться, а ты должен понять, кто с кем и из-за чего.

– Мы не на свадьбе.

– Мы на прощании, Борис Фёдорович. Это тот же банкет, только без танцев и с более искренним составом гостей. Завтра в два часа к нам придут все, кто знал Лапшина. И я очень хочу посмотреть, как они будут себя вести.

Бонифаций помолчал. Потом сказал:

– Вы в дядю.

– В каком смысле?

– Он тоже любил смотреть.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но Аудитор вдруг спрыгнул с коробки, прошёл по столу, наступил на бумаги из морга и сел на них, как печать. Мы с Бонифацием переглянулись. Кот смотрел на нас так, словно хотел сказать: «Я ничего не говорю, но бумаги у вас странные».

* * *

Утром мама, которая обычно спит до девяти, пришла на кухню в восемь и сообщила, что едет со мной.

– Мама, это рабочее мероприятие.

– Я знаю. Я хочу посмотреть, как ты работаешь. Двадцать лет ты вела чужие свадьбы, а я ни разу не была. Ты не приглашала.

– Потому что ты бы выставила оценки тамаде.

– Я выставляла оценки всем, – с достоинством ответила мама. – Это называется «обратная связь».

Спорить я не стала, потому что знала: бесполезно. Антонина Львовна надела своё лучшее тёмно-синее платье, взяла сумку размером с небольшой чемодан и села на заднее сиденье такси с таким видом, словно ехала принимать экзамен.

К двум часам дня в нашем зале собралось человек семьдесят. Я стояла у входа и, по привычке, считала. Гости на похоронах удивительно похожи на гостей на свадьбе, только одеты солиднее и разговаривают тише. Каждый из них делает то же самое, что и за праздничным столом: смотрит, кто пришёл, кто с кем, кто как выглядит и кто сколько стоит. Вдовы в таких случаях обычно вызывают особенное внимание, и не зря: в каждом зале есть человек, которому интересно, кому достанется наследство.

Гроб, закрытый, блестящий, стоял посреди зала на возвышении, утопая в лилиях. Венок от «Лапшин-Сан» занимал полстены и сообщал серебряными буквами: «Любимому директору от коллектива». Рядом висел другой, поскромнее: «От друзей». Я посмотрела на ленточку. Почерк на ней был странно торопливый, как будто писали в спешке.

Элеонора вошла последней. На ней снова было чёрное, теперь с длинной вуалью, которая закрывала лицо ровно настолько, чтобы его нельзя было рассмотреть, и ровно настолько, чтобы все гадали, что за ним. Она прошла к первому ряду, села, положила руки на колени, и я поняла, что сейчас начнётся лучшее шоу моей карьеры.

Я шагнула вперёд и заговорила.

– Дорогие друзья, – сказала я, и зал затих, как затихает всегда, когда слышит хорошо поставленный голос. – Сегодня мы собрались, чтобы проститься с Валерием Андреевичем Лапшиным. Человеком, чья жизнь была связана с водой: он приносил её в дома тысяч людей. Он дал им возможность открыть кран и почувствовать, что в доме всё хорошо.

Где-то в середине зала кто-то всхлипнул. Надо же, подумала я. Водой попала. Я была довольна собой: пятнадцать лет тамадства не прошли даром. А вот в первом ряду не шелохнулись.

Бонифаций, стоявший у органа, который дядя когда-то купил и которого все побаивались, запел. Он начал тихо, почти шёпотом, и только на втором куплете позволил басу раскрыться. Вдовы в зале всхлипнули в унисон. Мужчины замерли. Кто-то в заднем ряду достал платок. Мама, сидевшая в последнем ряду с прямой спиной, записывала что-то в блокнот.

После Бонифация я объявила выступления друзей и коллег. Первым вышел мужчина лет пятидесяти пяти, грузный, в мятом костюме, с покрасневшим лицом. Он был похож на покойного, как бывают похожи родственники: тот же нос, тот же подбородок, только лицо старше и мягче.

– Я Аркадий, брат, – сказал он, и голос у него сорвался. – Валерка… Валерка, как же ты так?

Он не договорил. Он закрыл лицо руками, плечи его затряслись, и я заметила, что платка у него нет, а слёзы текут между пальцев. Настоящие, неуправляемые, некрасивые, такие, которые не умеют опаздывать. Я видела много слёз, но такие на свадьбах бывают только у отцов невест.

Я шагнула к нему, тихо предложила стакан воды и помогла сесть. Он вцепился мне в руку и прошептал:

– Вы не понимаете. Он был моим братом. Он звонил мне каждое воскресенье…

– Понимаю, – ответила я, и, к собственному удивлению, не соврала.

И вот тогда я увидела Элеонору.

Она плакала. Впервые за всё время, что я её видела. Вуаль слегка приподнялась, платочек лёг на щёку, и по лицу потекла слеза, красивая, как в рекламе туши. Беда была в том, что она потекла ровно через две секунды после того, как зарыдал Аркадий. Как реплика суфлёра, которую актриса забыла и теперь торопливо добирает, чтобы не выбиться из роли.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и объявила следующего выступающего.

Следующим был Константин Фролов, партнёр покойного по бизнесу. Высокий, подтянутый, с благородной сединой и голосом, которому хотелось верить. Он сказал, что с Валерием они прошли огонь, воду и кредиты, что таких людей, как Валерий, больше не делают, что «Лапшин-Сан» будет жить, потому что этого хотел бы Валера, и что он, Константин, сделает всё, чтобы память друга не пострадала. Он говорил пять минут, и зал, кажется, готов был аплодировать, но вовремя вспомнил, где находится.

Я наблюдала за ним внимательно. У него не было ни одной неловкой паузы, ни одной фальшивой ноты. Правильная мимика, правильный голос. Всё как надо. Только вот что странно: за пять минут речи он ни разу не взглянул на гроб. Ни разу. Люди, говорящие о друге над его телом, обычно смотрят на гроб. Невольно. Как актёры смотрят на партнёра, с которым играют сцену.

Что ж, возможно, ему тяжело смотреть.

В конце, когда все выступили, к Элеоноре подошла девушка лет двадцати пяти, худенькая, с заплаканными глазами и небрежно собранными в хвост волосами. Она что-то шепнула вдове на ухо, та сухо кивнула, и девушка, не попрощавшись ни с кем, быстро вышла из зала. Позже я узнала, что это Вика, секретарша Лапшина. Тогда я просто заметила, что слёзы у неё настоящие, а вот с Элеонорой они даже не поздоровались.

Мама в последнем ряду перевернула страницу блокнота.

* * *

Процессия на кладбище растянулась почти на два километра. Фёдор Семёнович вёл Царевну строго тридцать километров в час, не обращая внимания на гудки, и за нами скопилась вереница машин, в том числе рейсовый автобус, пассажиры которого, судя по лицам, считали происходящее личным оскорблением.

– Мои клиенты не торопятся, – сказал Фёдор Семёнович, когда мы тронулись.

– Но остальные-то торопятся, – заметила я.

– Остальные, Нина Сергеевна, рано или поздно окажутся моими клиентами.

Он говорил это с такой спокойной уверенностью, что возразить было нечем.

На кладбище было ветрено. Жёлтые листья срывались с берёз и прилипали к чёрным пальто, будто и они прилетели проститься. Могилу вырыли на новом участке, у самой дороги, между двумя свежими холмиками. Гроб стоял на траурных козлах, накрытых чёрным сукном, венки лежали рядом, родные стояли полукругом. Я следила за порядком: распределяла цветы, показывала, где встать, объясняла, когда бросать землю. Вдова держалась в стороне и смотрела на гроб, как смотрят на витрину, которую нельзя разбить.

Я на минуту отвернулась, чтобы забрать у Бонифация список слов для прощания, и в этот момент кто-то коснулся моего локтя.

Рядом стояла невысокая женщина лет пятидесяти пяти, в сером платке и старом пальто. Лицо у неё было усталое и какое-то стёртое, как у человека, который давно не высыпался. Руки – красные, натруженные. Она не смотрела ни на гроб, ни на вдову. Она смотрела на меня.

– Вы ведь заметили, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Я видела, как вы смотрели на него. Вы заметили.

– Простите? – Я старалась не менять выражения лица. – Вы кем приходитесь…

– Не важно. Вы заметили, что это не он. Я вижу. Вы единственная.

Мне показалось, что ветер на секунду стих.

– Послушайте, – торопливо сказала женщина. – Молчите. Никому не говорите. Ни полиции, ни родным, ни этому вашему… – она кивнула на Бонифация. – Молчите, иначе вы следующая.

– Кто вы? – спросила я. – Что вы знаете?

Но она уже отступала, пятясь в сторону аллеи, в толпу пожилых женщин, которые пришли на кладбище по своим делам и стояли, укрывшись от ветра за чужими спинами. Я шагнула за ней, но между нами встал Фёдор Семёнович с венком, потом Аркадий с платком, потом кто-то из коллег «Лапшин-Сан», и когда я вывернулась из этой толпы, серого платка нигде не было.

Я стояла, глядя на чужие спины, и слушала, как колотится сердце. Вот она, думала я, награда за профессиональное любопытство. Вот тебе, Нина, и полгода бюро.

– Нина Сергеевна, – тихо позвал Бонифаций. – Пора.

Я вернулась к гробу. Церемония шла своим чередом: кто-то читал молитву, кто-то плакал, ветер трепал ленты на венках. Гроб стоял на чёрных козлах, лакированная крышка блестела под бледным осенним солнцем. Я привычным взглядом окинула её, проверяя, не упало ли что-то, не сдвинулись ли цветы.

И замерла.

Когда мы привезли гроб на кладбище, крышка была идеально чистой: Бонифаций лично протирал её мягкой фланелью, а я проверяла, нет ли пылинки. А сейчас, прямо на уровне изголовья, на свежем лаке отчётливо виднелся отпечаток ладони. Большой, влажный, мужской, с чёткими линиями кожи. Кто-то прижал ладонь к крышке, подержал и убрал. И рядом с ладонью, на самом краю отпечатка, был виден полукруглый след тяжёлого перстня: широкая дуга с мелкой косой насечкой по ободу.

Я обернулась. Все стояли на своих местах. Вдова с платочком, Аркадий с опухшим лицом, Фролов с благородной сединой, Вика у дальнего дерева, прижимая к груди сумочку. Никто не шевелился. Все выглядели так, как выглядят люди на похоронах.

Но за те несколько минут, пока я стояла к гробу спиной, кто-то подошёл к нему вплотную и прикоснулся. И этот кто-то не хотел, чтобы его видели.

Глава 3. Люся из морга

Утром мама вручила мне оценочный лист.

Не подумайте, что я преувеличиваю. Это был настоящий лист в клетку, вырванный из школьной тетради, расчерченный по линейке на графы, с итоговой отметкой и рекомендациями. Антонина Львовна протянула его за завтраком с той же торжественностью, с какой тридцать лет вручала родителям табели.

– «Вступительное слово – девять, – читала я вслух, размешивая чай. – Музыкальное сопровождение – десять, Борис Фёдорович выше всяких похвал. Организация – семь: ветер, листья, отсутствие тёплых пледов для пожилых гостей. Поведение кота – три».

– Аудитор при чём?

– Он сидел на книге соболезнований, – строго сказала мама. – Гости пытались расписаться, а им приходилось аккуратно отодвигать кота. Непрофессионально.

– Мама, он живёт там дольше меня.

– Вот именно. Должен знать порядок.

Я допила чай и подумала, что, если бы мама узнала про якорь, оценочный лист у неё разросся бы до трёх страниц. Поэтому я ничего не сказала. Я вообще давно решила, что маму лучше держать в неведении как минимум до тех пор, пока не станет ясно, кого именно мы хоронили.

Фотографию отпечатка ладони я сделала вчера, между молитвой и первой горстью земли, притворившись, что поправляю лилии. Снимок вышел неважный: пальцы видны хорошо, а вот перстень расплылся в полукруглое пятно, в котором можно было с одинаковым успехом разглядеть и насечку, и глаз инопланетянина. Я посмотрела на него ещё раз, спрятала телефон и подумала: вот вам и конец карьеры тамады. Пятнадцать лет я выясняла, кто с кем, а теперь, похоже, придётся выяснять, кто кого.

Бонифацию я рассказала про женщину в сером платке ещё вчера. Он выслушал, побледнел, достал из кармана чёрный платок и долго вытирал лоб, хотя на улице было прохладно.

– Я же говорил, – сказал он наконец. – Якорь – это не рисунок.

– Вы говорили обратное.

– Я говорил так, потому что надеялся на лучшее. Теперь надеяться нечего. Нина Сергеевна, вам нужен кто-то, кто понимает в таких вещах. Врач. Лучше патологоанатом.

– Есть такая, – сказала я. – Люся.

Люся, Людмила Гордеева, была моей подругой с седьмого класса и работала патологоанатомом в городской больнице. Ростом она была метр пятьдесят пять, голос имела как у диктора областного радио, а аппетит как у грузчика, и объединяло всё это одно: Люсю невозможно было смутить.

– Пельмени, – сказала она вместо приветствия и села за столик пельменной «Уют». – Двойную порцию. С уксусом.

– Люся, ты до обеда не ела?

– Я до обеда резала. Трудный день. Рассказывай.

Я рассказала. Всё, от гроба «Комфорт-люкс» до отпечатка на лаке. Люся слушала, не перебивая, и методично поглощала пельмени. Я давно заметила, что у людей её профессии серьёзные разговоры лучше всего получаются за едой. Возможно, сказывается привычка не терять времени.

– Фото, – сказала она, когда я договорила.

Я протянула телефон. Люся увеличила якорь, поморщилась, увеличила ещё раз.

– Самодельная, – сказала она наконец. – Видишь, линии неровные, местами толще, местами тоньше? В салоне такого не сделают, там руку набивают. Это иглой и тушью, лет тридцать назад. По краям растекается. И вот тут, – она ткнула вилкой в экран, – видишь шрамик рядом? Видимо, была ещё вторая наколка, выведенная потом.

– Люся, ты можешь его опознать?

– По фотографии татуировки? Нинка, ты что. Я же не гадалка на картах. – Она отложила вилку. – Но слушай. Вскрытия у Лапшина не было.

– Как не было?

– А вот так. Причина смерти – острая сердечная недостаточность, заключение терапевта и врача скорой. Вдова написала заявление, что по религиозным мотивам просит тело не вскрывать. Закон такое допускает, если нет подозрения на насильственную смерть. Всё чисто, всё законно. Только чистота эта, Нинка, подозрительна, как вылизанная кухня у человека, который вчера устраивал пир. Обычно, когда мужчина в расцвете лет умирает дома, приезжает полиция и назначают исследование. А тут ни полиции, ни исследования. И религиозные мотивы у человека, который верил разве что в смесители с подсветкой.

– Кто оформлял?

– Шорохов. И всё за одну ночь.

Я уже знала, кто такой Шорохов: Дмитрий Павлович Шорохов, заведующий городским моргом, человек, о котором Люся говорила так, как говорят о погоде: много и без восторга.

– Двадцать лет, – сказала Люся, заложив в рот очередной пельмень, – я наблюдаю за этим человеком. Он медлителен, как твоя Царевна. Ты ему бумагу дашь, он будет читать её до обеда, потом ещё сходит к начальству, потом пойдёт пить чай. Все знают: у Шорохова документы делаются неделю. А тут за одну ночь: принят, оформлен, подписан, печать. И ещё, – она понизила голос, – по журналу Лапшина принимал Коля Тихонов. Наш санитар.

– Молодой, в сине-зелёной куртке? Он вчера привёз тело.

– Коля в Анапе, – сказала Люся.

– В каком смысле?

– В прямом. Он с прошлой пятницы в отпуске, на море. Вчера вечером я лайкнула его фотографию с пляжа. Он там с арбузом. Очень довольный.

Мы помолчали. Где-то на кухне заскрежетала сковорода. Официантка, зевая, прошла мимо с подносом. Обычный вечер обычной пельменной, в которой два человека пытаются разобраться в том, кто кого похоронил.

– Значит, кто-то использовал Колину фамилию, – медленно сказала я. – Записал в журнал не того, а привёз… неизвестно кого.

– Или Колю заменили на время, а фамилию в журнале оставили для порядка. Или Шорохов сам всё подписал, а Колю вписал, чтобы не вызывать вопросов. Вариантов куча, но все они мне не нравятся. – Люся вытерла руки салфеткой. – Я завтра посмотрю регистрационный журнал и опись вещей при поступлении. Вдруг найдётся что-то, что объяснит, кого привезли. И напомню Шорохову про его ночное усердие: пусть объяснит, как это он за одну ночь так расстарался.

– Люся, только осторожно.

– Нинка, я режу людей за деньги. Осторожность у меня в крови.

Она усмехнулась, но глаза у неё были серьёзные.

* * *

Вернувшись в бюро, я первым делом запустила кота в кабинет.

Не то чтобы это был научный метод, просто Аудитор всегда ходил по кабинету как по своей вотчине, а я хотела, чтобы он мне что-нибудь подсказал. Кот прошёл по ковру, вскочил на дядин стол, сел на пачку бумаг и посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Вот, я тебе уже всё показал».

Я вздохнула. «Нинуша, ты справишься. Главное – смотри внимательно». Дядя Гавриил знал что-то такое, чего не знал никто. Или просто любил красиво выражаться.

Кабинет был тесный, заставленный шкафами, с запахом старой бумаги и лакированного дерева. На столе громоздились счета, квитанции, заявления, образцы венков и одна фотография в рамке: дядя в молодости, рядом с катафалком, с видом человека, которому очень нравится его работа. Я села в дядино кресло и стала перебирать бумаги.

Главным сокровищем, как выяснилось, была толстая амбарная книга в коленкоровом переплёте, в которую дядя записывал все заказы, сколько себя помнил. Записи шли столбиком: дата, фамилия, вид услуги, сумма. Почерк был мелкий, ровный, аккуратный. Я листала страницы, щурилась, искала нужную дату, и вот наконец.

«Лапшин В. А. – гроб «Комфорт-люкс» 7, закрытая крышка. Заказ принят лично. Оплачено вперёд, наличными. Срок: «по звонку». Особые отметки: заказчик просил без квитанции».

А ниже, карандашом, торопливым почерком, которого я почти не узнала, было приписано:

«Странный заказчик. Следить».

Я перечитала запись. Потом посмотрела на дату. Заказ был принят пятнадцать дней назад.

Почти за две недели до того, как Валерий Лапшин «скончался от инфаркта».

Аудитор, сидевший на бумагах, смотрел на меня с выражением, которое можно было перевести только одним способом: «Я же говорил».

Я встала и прошлась по кабинету. Живые люди не заказывают гроб за две недели до смерти. Вернее, живые не заказывают гроб на «по звонку», то есть на тот момент, когда им сообщат, что пора. Это делают только те, кто знает дату. Либо сам Лапшин знал, что скоро умрёт, а это странно, потому что инфаркт, как правило, вещь внезапная. Либо кто-то другой знал за него.

А дядя Гавриил, человек осторожный и наблюдательный, записал на полях: «Следить».

Интересно, успел ли он последить?

Я закрыла книгу, прижала к груди и почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Где-то за стеной тикали старые часы. На подоконнике, в лунном свете, лежала тень решётки. Я вдруг ясно представила себе, что за мной кто-то наблюдает из темноты двора, и, глупо, но отошла от окна.

– Аудитор, – сказала я, – ты был на стороне дяди?

Кот зевнул и отвернулся, давая понять, что не обязан отвечать на вопросы, которые задаются слишком поздно.

* * *

Люся позвонила в половине второго ночи.

Я лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове все сегодняшние открытия. Телефон завибрировал так неожиданно, что я чуть не уронила его себе на лицо.

– Нинка, – сказала Люся шёпотом. Голос у неё был совсем не радиодикторский. Тонкий, сиплый, торопливый. – Ты одна?

– Одна, мама спит. Что случилось?

– Я в морге. Пришла пораньше, не выдержала. Полезла в архив за журналом поступлений. Его нет.

– В каком смысле нет?

– Нет папки. Вообще. Вся папка по Лапшину исчезла: журнал, опись, копия свидетельства. Я весь архив облазила. Полка пустая, а вчера утром она стояла на месте, я сама видела.

У меня пересохло во рту.

– Может, Шорохов забрал?

– Я ему звонила, – прошептала Люся. – Раз десять. Телефон выключен. Я ему домой звонила. Жена говорит, что он вчера вечером ушёл на работу и не вернулся. Нинка, он двадцать лет ни разу не пропускал ни одной смены. А тут пропал.

Я села на кровати. За окном шелестели тополя. Где-то далеко проехала машина.

– Люся, уходи оттуда, – сказала я. – Прямо сейчас.

– Да я уже ухожу. Только…

Она вдруг замолчала. В трубке послышался странный звук, то ли скрип, то ли шаги, то ли хлопок двери. Потом тихий, почти беззвучный вздох, и связь оборвалась.

Я набрала её номер. Гудки шли долго и ровно. Потом включился автоответчик.

– Люся, – прошептала я в пустоту. – Люся, отвечай.

Никто не ответил.

Глава 4. Следователь Вершинин

Люся перезвонила через сорок минут.

Все эти сорок минут я провела в состоянии, которое мама называет «метанием по квартире». Я обошла кухню, комнату, прихожую, выглянула в окно, проверила замки, села, встала, снова обошла кухню, и к моменту звонка успела вообразить себе всё: от похищения до встречи с инопланетянами.

– Нинка, – сказала Люся. Голос был тусклый, с хрипотцой, как у человека, которого только что вытащили из шкафа. – Я жива. Я в отделении. Приезжай, если хочешь.

– В каком отделении?

– В милиции, то есть в полиции. Никак не привыкну. В общем, приезжай.

Я натянула джинсы, пальто поверх пижамной кофты, оставила маме записку «Срочное дело, не волнуйся» и вызвала такси. Записка, конечно, была бесполезна: если что-то способно заставить Антонину Львовну волноваться, так это слова «не волнуйся».

Отделение полиции в три часа ночи выглядело так, как выглядят все казённые здания в это время суток: тусклый свет, запах хлорки и кофе, дежурный за стеклом, который смотрит на тебя, как на случайного прохожего, пришедшего не по адресу. Я назвала фамилию Люси, дежурный кивнул и нажал кнопку. Турникет щёлкнул. Я шла по коридору и думала: интересно, а по какой статье можно посадить человека за то, что он всю ночь смотрел в потолок?

Люся сидела в кабинете на жёстком стуле, закутавшись в чей-то китель. Перед ней стоял стакан с остывшим чаем, а напротив, за столом, сидел мужчина.

– Нина Сергеевна Пряникова? – спросил он, не поднимая головы от бумаг. – Садитесь.

Я села и принялась его разглядывать. Лет сорок пять, подтянутый, с острыми скулами и висками, тронутыми сединой. Галстук ослаблен, рукава рубашки закатаны, на столе кружка с чаем и долькой лимона. На лице было то выражение терпеливой усталости, которое бывает у людей, которым каждый день рассказывают неправдоподобные истории, и которые давно научились слушать до конца, чтобы потом с удовольствием разоблачить.

– Майор Вершинин, Сергей Игнатьевич, – представился он и наконец посмотрел на меня. Глаза у него были серые, внимательные, с лёгкой иронией. – Ваша подруга утверждает, что вы можете объяснить, зачем она в два часа ночи взломала архив городского морга.

– Я не взламывала! – подала голос Люся. – У меня ключи!

– У вас ключи от кабинета, Людмила Викторовна, – терпеливо сказал Вершинин. – А в архив вы попали через технический коридор, минуя охрану. Это, во-первых. А во-вторых, сработала сигнализация.

– Я ничего не трогала!

– Вы сняли с полки папку, которой там не оказалось. Если вы ничего не трогали, то какую именно?

Люся открыла рот и закрыла. Я поняла, что пора вмешиваться.

– Сергей Игнатьевич, – сказала я, – у нас очень странная история. Я понимаю, как это прозвучит, но прошу выслушать.

– Я слушаю всех, – ответил Вершинин. – Особенно по ночам.

Я рассказала. Опять всё сначала, от гроба «Комфорт-люкс» до звонка Люси. Про вдову, про Аркадия, про Фролова, про женщину в сером платке. Про татуировку. Вершинин слушал молча, не перебивая, и единственное, что выдавало его чувства, это дольки лимона: он методично отрывал от них мякоть и складывал на блюдце, словно строил маленькую пирамиду.

– Вы фотографировали покойника, – сказал он, когда я закончила.

– Только руку.

– Без согласия родственников.

– Я не знала, что нужно согласие.

– Нужно. – Он вздохнул. – Показывайте.

Я показала фото якоря. Он посмотрел, потом перевёл взгляд на снимок отпечатка ладони, потом опять на меня.

– Вы ещё и могилу фотографировали.

– Крышку гроба.

– Нина Сергеевна, – сказал майор, и мне показалось, что ему стоит большого труда сохранять невозмутимость, – давайте я вслух перечислю, что у нас есть. Человек с сердечным приступом. Закрытый гроб по желанию жены. Татуировка, которую вы нашли на теле и которой, по словам вашего сотрудника, быть не должно. Перстень на лаке, который вы разглядели на снимке и даже не уверены, что это перстень. Анонимная женщина в платке. И подруга-патологоанатом, которая вскрыла архив, потому что у вас было, пардон, нехорошее предчувствие. Вы понимаете, как это выглядит со стороны?

– Как история, которую невозможно выдумать, – ответила я.

– Как история, которую легко выдумать, – сказал он.

Я хотела обидеться, но он вдруг добавил совсем другим тоном:

– Вот только есть одна неприятная деталь. Дмитрий Павлович Шорохов, заведующий морга, пропал вчера вечером. Жена подала заявление. Мы ищем его с утра. Телефон выключен, машина стоит у дома. А его кабинет открыт, и в нём, судя по всему, кто-то рылся.

Мы с Люсей переглянулись.

– И вот это, – продолжил Вершинин, – настораживает меня гораздо больше, чем якорь на чьей-то руке. Но заметьте: я не говорю, что вы правы. Я говорю, что есть факты, которые нужно проверить. Проверять их буду я, а не вы. Вы – хозяйка похоронного бюро, единственный человек, видевший тело, и единственный человек, упоминающий татуировку. Если я захочу быть недобрым, то скажу, что у вас конфликт интересов.

– Какой?

– Вы наследница, которая не хочет держать бюро, а потому заинтересована в громком скандале. Или в чьих-то неприятностях. Вам это выгодно.

– Мне это не выгодно! – возмутилась я. – Мне это мешает спать!

– Вот и идите спать, – мягко сказал Вершинин. – Домой. И больше ничего не предпринимайте. Любители в таких делах обычно становятся не свидетелями, а потерпевшими.

Я встала. Люся встала тоже. Он проводил нас до дверей и, прежде чем открыть, вдруг спросил:

– Людмила Викторовна, а почему вы решили идти в архив именно ночью?

– Потому что днём там люди, – честно сказала Люся.

– Резонно, – кивнул майор. – До свидания.

* * *

На крыльце отделения было прохладно. Фонарь над дверью мигал, как маячок. Люся натянула китель на плечи и какое-то время молча смотрела на пустую улицу.

– Он мне не нравится, – сказала она наконец.

– Мне тоже.

– Но он хотя бы слушает.

– Люся, что на самом деле случилось в морге? Я же слышала шаги.

Люся вздохнула и села на ступеньку, прямо в пальто на голое платье.

– Я нашла пустую полку, – сказала она тихо. – Хотела уйти. И тут услышала: где-то в секционной открылась дверь. Я, Нинка, не трусиха, но в такие моменты ноги сами подгибаются. Я выключила телефон и спряталась в шкафу с халатами. Там, между прочим, очень тесно. Я простояла минут десять. Кто-то ходил по коридору. Медленно, не торопясь. Останавливался, что-то двигал. Потом открыл мой шкаф.

– Люся!

– Нет, не мой, соседний. Я услышала скрип двери, а потом… – она поёжилась. – Запах. Очень сильный. Дорогой одеколон, сладковатый, с табаком. Не такой, как у наших врачей, наши пахнут больничным мылом. А потом загудела сигнализация, человек выругался, и я услышала, как он убегает. А следом приехал наряд.

– Ты его видела?

– Нет. Только запах. – Люся потёрла виски. – И знаешь, Нинка, ещё вот что. Шаги были лёгкие. Человек в дорогой обуви. Не грузчик, не санитар. Кто-то, кто привык ходить по ковролину.

Я села рядом. Мы сидели на ступеньках и молчали, как сидят люди, которым только что удалось выбраться из чужой беды, и которые не знают, радоваться или бояться.

– Поехали, – сказала я. – Ты ночуешь у нас.

– У вас мама.

– Мама будет рада. Она любит, когда в доме что-то происходит.

* * *

Маму мы застали на кухне.

Антонина Львовна не спала. Она сидела за столом в халате и очках, перед ней лежал лист ватмана, исчерченный линиями, стрелками и колонками, а в руке она держала красный фломастер с выражением, которое я помнила ещё со школьных времён: так она смотрела на ученика, который пытался списать контрольную.

– Садитесь, – сказала она вместо приветствия. – Чай в чайнике. Людмила, ты бледная, съешь бутерброд.

– Мама, – осторожно начала я, – ты, наверное, не поняла…

– Я всё поняла. Ты ушла ночью, оставив записку «не волнуйся». Это третий раз в твоей жизни, когда ты пишешь такую записку, и все три раза за ней стояла очень неприятная история. – Мама отпила чай. – К тому же я подслушивала.

– Что?

– Вчера вечером. Ты говорила по телефону с Людмилой, я стояла за дверью. Тридцать лет работы в школе приучили меня к педагогической бдительности. Без неё не узнаешь, кто рисует на парте.

Я открыла рот, но слов не нашлось.

– Вот, – мама кивнула на ватман. – Я составила таблицу. Подозреваемые, мотив, возможность, алиби. Вдова – хладнокровная, есть мотив: наследство. Брат – эмоциональный, но это ничего не значит, эмоциональные убивают чаще. Партнёр – подозрителен тем, что ни разу не посмотрел на гроб. Секретарша – неизвестно. Заведующий – пропал, то есть либо убийца, либо жертва. Женщина в платке – кто-то, кому нужна помощь.

– Мама…

– Я не закончила. Рекомендации. Первое: не ходить по ночам одной. Второе: всё записывать. Третье: не доверять никому, кто говорит красиво.

– Это про Фролова?

– Это про всех, – сказала мама. – Но про Фролова в особенности.

Люся захихикала, потом расхохоталась, потом закрыла лицо руками и долго не могла остановиться. Я поняла, что у неё просто отпускает нервы. Мама, не прекращая изучать ватман, подала ей стакан воды, и я в который раз подумала, что, если бы в нашем городе существовал конкурс на лучшего следователя, первое место взяла бы учительница на пенсии.

* * *

К одиннадцати утра, когда я, невыспавшаяся и злая, сидела в кабинете с очередной чашкой кофе, в дверь постучали.

– Можно? – спросил Игорь.

Мой бывший муж стоял на пороге с видом человека, который очень не хочет быть здесь и при этом очень нуждается. Он похудел, постригся и зачем-то надел новую куртку, явно молодёжную, с каким-то спортивным принтом на груди.

– Игорь. Я же сказала Бонифацию…

– Он сказал, что ты в отъезде. Я решил подождать.

– Я вернулась.

– Вижу. – Он потоптался. – Нина, ну не злись. Я на минуту. Во-первых, пластинки.

– Во-вторых, деньги, – сказала я.

Игорь смутился.

– Кристине скоро день рождения. Я хотел оплатить ей годовые курсы повышения квалификации, но денег не хватает, а у тебя теперь… – он обвёл рукой кабинет, – свой бизнес.

Я долго смотрела на него и вдруг поняла, что не злюсь. Совсем. Мне стало даже немного смешно. Человек пришёл к бывшей жене просить деньги на подарок новой. Причём пришёл в похоронное бюро. В этом была какая-то своя, высокая поэзия.

– Игорь, – сказала я, – тебе известно, чем я сейчас занимаюсь?

– Ну, хоронишь кого-то…

– Вот именно. У меня здесь такие дела, что твоя Кристина с её курсами… – я не закончила, потому что в дверь вошла мама.

– Игорь, – сказала Антонина Львовна с интонацией, которую я знала слишком хорошо. – Какая приятная неожиданность.

Игорь побледнел. Он всегда её побаивался.

– Антонина Львовна, здравствуйте…

– Не нужно церемоний. Вы пришли за пластинками и за деньгами. Мы дадим вам и то и другое, но не бесплатно. Вы помогаете нам с венками. Нужно перенести тридцать штук в кладовую, потому что у нас завтра новый заказ.

– Мама…

– Нина, не мешай. Игорь, это называется «общественно полезный труд». Вам полезно.

Игорь, бормоча что-то, отправился таскать венки. Мама проводила его взглядом и сказала шёпотом:

– Вот видишь. Мужчина должен быть занят делом.

Через час Игорь, вспотевший и обиженный, стоял посреди зала с последним венком и вдруг сказал:

– Кстати, Нина, а Лапшин, это который «Лапшин-Сан»?

– Да. Ты его знал?

– Я не знал. Но партнёра его знаю, Фролова. Он у нас в клубе. По вторникам и пятницам, стабильно. Очень приятный человек, всегда платит вперёд.

– Вперёд? – переспросила я.

– Ага. За год. Говорит, так удобнее.

Я посмотрела на маму. Мама посмотрела на меня. Вперёд платили всё: гроб, абонемент, наверное, и жизнь. Мы одновременно подумали об одном и том же и одновременно решили промолчать.

– Спасибо, Игорь, – сказала я. – Деньги получишь. Пластинки тоже.

– Правда? – удивился он.

– Правда. Только больше не приходи.

* * *

Вершинин появился в бюро в половине третьего.

Он вошёл без стука, как входят люди, которые привыкли, что двери открываются. Одет был в тёмную куртку, под мышкой держал тонкую папку, а на лице сохранялось то же выражение терпеливой иронии.

– Нина Сергеевна, – сказал он. – Поговорим наедине.

Мы прошли в кабинет. Аудитор, лежавший на подоконнике, открыл один глаз, оценил вошедшего и снова закрыл, давая понять, что допрос возможен, но без его участия.

Вершинин сел, положил папку на стол и открыл.

– Сегодня утром, – сказал он, – в районное управление пришло письмо. Анонимное. Я хочу вам его показать.

Он достал лист бумаги, отпечатанный на принтере, и положил передо мной. Текст был короткий, в несколько строк. Я прочла, и у меня похолодели руки.

«Хозяйка бюро «Архангел» Н. С. Пряникова вмешивается в расследование смерти В. А. Лапшина и распространяет ложные сведения. Ей известно, что в гробу лежит не Лапшин. Обратите внимание на неё».

Я подняла глаза.

– Это написано не вчера, – сказал Вершинин. – Письмо пришло в управление сегодня утром, но зарегистрировано ещё вчера вечером, в восемнадцать сорок. Вы пришли ко мне только ночью.

– Значит… – начала я.

– Значит, – тихо закончил он, – кто-то знал, что вы знаете, ещё до того, как вы успели мне об этом сказать. Кто-то наблюдает за вами, Нина Сергеевна. И этот кто-то очень хочет, чтобы я поверил, будто проблема не в Лапшине, а в вас.

Глава 5. Вдова

– «Не предпринимайте ничего», – процитировала я на следующее утро, стоя перед зеркалом в прихожей. – Так сказал майор.

– Правильно сказал, – кивнула мама, поправляя мне воротник. – Ты и не будешь ничего предпринимать. Ты будешь предлагать услуги.

– Это одно и то же.

– Это совершенно разное, Нина. Предпринимать расследование опасно и незаконно. А предлагать клиенту дополнительный сервис – законная коммерческая деятельность. В твоём положении она к тому же необходима: полгода ты обязана руководить бюро, и клиентов надо удерживать.

В её логике была та неотразимая педагогическая чёткость, против которой я не выигрывала ни разу в жизни. Мама вложила мне в сумку блокнот и красный фломастер, добавила зонтик («на случай, если придётся быстро уходить») и проводила до двери строгим взглядом, как провожала первоклассников на линейку.

Наша идея, которую мы с Бонифацием придумали накануне вечером, называлась «Пакет «Память – всегда с вами»». Я сама сочиняла название и была им страшно горда. В пакет входили: благодарственные открытки гостям («Спасибо, что были рядом»), организация поминального обеда на девятый и сороковой день, венок в подарок, консультация по памятнику и, по желанию, выезд Бонифация с пением на годовщину. Бонифаций, прочитав проспект, долго молчал и наконец сказал, что такое, пожалуй, можно продавать. Я почувствовала профессиональную гордость. Всё-таки пятнадцать лет тамадства не прошли даром: любой человек, которому нужно что-то продать, рано или поздно становится тамадой.

Главное же заключалось в том, что «послепохоронный сервис» давал мне законный повод позвонить в дверь Элеоноры Лапшиной. А дальше, как любила говорить моя бывшая свекровь, «разберёмся по ходу пьесы».

* * *

Лапшины жили в посёлке «Сосновый бор», в двадцати минутах езды от города. Посёлок был из тех, где забор выше дома, а в каждом окне висят жалюзи с видом на чужое благополучие. Я вышла из такси у ворот с табличкой «Частная территория» и позвонила в домофон.

– Слушаю, – сказал чужой женский голос.

– Добрый день. Это Нина Пряникова из бюро «Архангел». Я хотела бы поговорить с Элеонорой Викторовной. Насчёт дополнительных услуг.

Домофон помолчал. Где-то в глубине участка тявкнула собака.

– Минутку.

Ворота медленно разъехались. Я шла по дорожке, вымощенной светлым камнем, мимо идеально подстриженных туй, и думала, что дом, к которому ведёт такая дорожка, не может принадлежать человеку, страдающему невыразимо. Невыразимо страдают обычно в домах с облупленной краской и тараканами, где есть о чём поговорить с соседями. А тут всё было вылизано до бессмысленности: белый фасад, стеклянные двери, два кадки с самшитом у входа. Дом выглядел как рекламный проспект, в котором забыли поселить людей.

Дверь открыла Элеонора.

В доме она была одета не в чёрное, как я ожидала, а в тёмно-серое, почти графитовое платье. Волосы убраны, лицо без косметики, то есть почти без косметики, я профессионально отметила тон и тушь, но в целом вид у неё был усталый и подобающе печальный. Если бы не то, что я видела накануне, я бы поверила.

– Нина Сергеевна, – сказала она. – Какая неожиданность. Проходите.

В прихожей было прохладно. На стене висело огромное зеркало в раме, под ним стоял столик, а на столике красовалась ваза с единственной белой лилией. Лилия уже начала вянуть. Я отметила это про себя: лилии, значит, стоят с похорон.

Мы прошли в гостиную. Я говорила на ходу, по-деловому, не давая себе времени на сомнения. Рассказала про «Пакет «Память»», вручила проспект, объяснила, что девятый день принято отмечать в узком кругу, что мы берём на себя всю организацию, что Бонифаций споёт, что закуски будут тематические, что кофе, чай и выпечка… Элеонора слушала, держа проспект двумя пальцами, как слушают официанта, перечисляющего блюда, которые вы не заказывали.

– Очень мило, – сказала она, когда я закончила. – Но я пока не решила.

– Конечно. Я понимаю. Горе…

– Вы ведь знаете, – перебила она, – что после всего произошедшего я чувствую себя совершенно разбитой. Врачи настаивают на отдыхе. Возможно, я уеду на несколько дней.

– На девятый день? – удивилась я.

– Я не считаю нужным следовать таким традициям слепо, – сказала Элеонора. – Валера этого бы не хотел.

Вот тебе и раз, подумала я. С кем же она собирается отмечать? Отпуск на девятый день, вдова, которая «не считает нужным»… Это было настолько неприлично с точки зрения любого сельского соседа, что я даже заподозрила, не проверяет ли она меня. Но лицо Элеоноры оставалось невозмутимым.

– Разумеется, решение за вами, – сказала я. – Тем не менее позвольте оставить проспект. Если передумаете…

– Непременно.

В этот момент в дверь позвонили.

Элеонора слегка нахмурилась и поднялась.

– Прошу прощения.

Она вышла в прихожую. Я услышала, как открывается дверь, и женский голос, негромкий, торопливый, почти испуганный, произнёс:

– Элеонора Викторовна, вот документы из офиса, вы просили… Я, простите, не хотела беспокоить, но Константин Львович сказал…

– Положи на стол и уходи, – холодно сказала Элеонора.

– Я только…

– Вика, я сказала: положи и уходи.

Пауза. Шорох бумаги. Затем Вика, очевидно, положила. Я сидела с проспектом в руке и изо всех сил старалась казаться человеком, который не слышит. Через минуту в дверях гостиной мелькнула знакомая худенькая фигура с хвостом и красными глазами. Вика шагнула к выходу, подняла голову и вдруг увидела меня.

Она остановилась.

В её взгляде было такое выражение, какое бывает у ребёнка, который вошёл в комнату и увидел, что там сидит тот, кого он больше всего боится. Не злость, не неприязнь, а именно страх. Она побледнела, прижала к груди сумочку и, не сказав ни слова, исчезла в прихожей. Хлопнула дверь.

Вернулась Элеонора. Лицо у неё было по-прежнему ровным, но в уголке рта появилась тонкая складка.

– Секретарша Валеры, – сказала она, опускаясь в кресло. – Очень эмоциональная девушка. Переживает.

– Понимаю, – ответила я.

Вопрос про Вику тянул меня, как крючок, но я понимала, что сейчас не время. Я улыбнулась, поправила волосы и спросила самым невинным тоном:

– Элеонора Викторовна, простите, могу ли я воспользоваться… э-э-э…

– Второй коридор налево, – сказала она, не поднимая глаз.

* * *

Вообще-то я никогда не считала себя авантюристкой. Я боялась высоты, не выносила острого, не водила машину и с детства панически опасалась преподавателей физкультуры. Но у каждого тамады есть одна особенность: он умеет входить в чужую жизнь на цыпочках, улыбаясь и ни на секунду не теряя из виду все двери. Это не шпионаж. Это профессиональная деформация.

Я пошла по коридору медленно, как ходят люди, которые ищут туалет и слегка стесняются. Справа висели фотографии: Лапшин с Элеонорой на пляже, Лапшин с Элеонорой на яхте, Лапшин с Элеонорой в горах. Обычные, счастливые, глянцевые. На всех фотографиях Лапшин стоял на берегу или на палубе, но ни на одной не было воды. Я остановилась. Смешно, но сейчас я заметила то, чего раньше не видела: на каждом снимке он держался подальше от кромки. Пляж, но в шезлонге. Яхта, но в рубке. Горная река, но на мосту. Даже на свадебном фото, сделанном, судя по всему, на набережной, он стоял спиной к реке.

Интересно, подумала я. Может, водобоязнь у Лапшина была вполне настоящей.

Второй коридор налево оказался длиннее, чем я ожидала. Ванная находилась в самом конце, а по пути справа была приоткрытая дверь. Я не собиралась заглядывать. Честное слово. Но дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель виднелся край чемодана.

Я бросила взгляд вправо и влево. В коридоре никого не было. Из гостиной доносился негромкий голос Элеоноры, которая, по-видимому, разговаривала по телефону. Я толкнула дверь локтем, тем самым жестом, каким в юности вскрывала сундуки в бабушкиной деревне.

Это оказалась гардеробная, размером с мою комнату. По стенам стояли шкафы, зеркала, вешалки. А посередине на полу, на аккуратном белом коврике, стояли два чемодана.

Один женский, светло-бежевый, с золотыми замочками. Второй мужской, коричневый, кожаный, тяжёлый, с биркой аэропорта на ручке. Оба были открыты. В бежевом лежали льняные платья, лёгкие, светлые, шляпа с широкими полями, солнцезащитные очки, крем для загара и два купальника, один из которых ещё висел с ценником. В коричневом аккуратными стопками лежали рубашки, шорты, сандалии и мужские плавки.

Траур, как известно, диктует чёрный цвет. Но не льняной. И уж точно не купальник с ценником «Sale, скидка 40 %».

Я стояла, глядя на льняные платья, и меня вдруг бросило в жар. Мужской чемодан. Мужские плавки. Вдова, которая «не считает нужным» отмечать девятый день, а вместо этого собирает два чемодана для тёплого климата. Один из которых рассчитан не на неё.

Из гостиной донёсся звук шагов. Я отпрыгнула от двери, вжалась в стену и машинально сделала вид, что изучаю фотографию. Шаги замерли в коридоре, возле поворота. Потом послышался негромкий, почти ласковый голос Элеоноры, совсем не тот, каким она говорила со мной:

– Я знаю, что тебе скучно. Я знаю. Потерпи. Осталось девять дней.

Тишина. Потом:

– Нет. Никому. Только когда всё закончится.

Я затаила дыхание. Где-то щёлкнула зажигалка. Кто-то на том конце провода сказал что-то, чего я не расслышала, и Элеонора тихо, невесело рассмеялась.

– Я тебя тоже.

Шаги удалились. Щёлкнула дверь гостиной.

Я стояла в коридоре, не чувствуя ног. Руки вспотели. В голове билась одна мысль: осталось девять дней. До чего? До девятин оставалось всего четыре. Значит, речь не о поминках. Речь о чём-то другом. О том, что должно закончиться. О «только когда всё закончится».

Я вернулась к ванной, для правдоподобия включила воду и подержала руки под струёй. Из зеркала на меня смотрела бледная женщина сорока четырёх лет с глазами человека, который только что увидел чужую тайну. Я вытерла руки, поправила волосы, выпрямила спину. Тамада, сказала я себе. Ты тамада. Улыбайся.

В гостиной Элеонора сидела в том же кресле с той же ровной спиной. Телефон лежал рядом, экраном вниз.

– Всё в порядке? – спросила она.

– Да, спасибо, – ответила я как можно спокойнее. – Очень приятный дом.

– Благодарю.

– Тогда позвольте откланяться. Если решите, что «Пакет «Память»» вам подходит, позвоните в любое время.

– Непременно, – сказала Элеонора.

Она проводила меня до двери. Я уже вышла на крыльцо, когда вдруг услышала за спиной:

– Нина Сергеевна.

Я обернулась. Элеонора стояла на пороге, опираясь на косяк, и смотрела на меня чуть дольше, чем нужно. Я поняла, что она наблюдает за моей реакцией.

– Вы ведь приехали на такси? – спросила она.

– Да.

– Будьте осторожны на дороге. Здесь, знаете, бывают… странные люди.

И закрыла дверь.

* * *

Я вышла за ворота и остановилась. Дорога была пустой, поселок молчал, только далеко, за соснами, лаяла собака. Я достала телефон и вызвала такси, стараясь не делать резких движений. Руки дрожали. На экране высветилось: «Машина будет через семь минут».

Семь минут. Я прислонилась к столбу и попыталась привести мысли в порядок. Мужской чемодан. Бирка аэропорта. «Осталось девять дней». «Только когда всё закончится». Чья-то скука, которую нужно потерпеть. Человек, которому не звонят. Человек, которому нельзя звонить.

Такси подъехало быстрее, чем обещали: старенькая белая «Лада» с шашечками на крыше. За рулём сидел пожилой водитель с усами, в клетчатой кепке, и слушал по радио что-то из шансона. Я села на заднее сиденье и назвала адрес бюро.

– Из «Соснового»? – спросил он, трогаясь. – Богатые дома. Я туда часто езжу.

– Да, – сказала я, глядя в окно.

Мы выехали на шоссе. Я откинулась на спинку и закрыла глаза. Хотелось одного: оказаться в своей кухне, рядом с мамой и чайником, чтобы никто не задавал вопросов. Но через несколько минут я заметила, что водитель то и дело поглядывает в зеркало заднего вида.

– Что-то не так? – спросила я.

– Да нет, – сказал он. – Просто машина за нами.

– Какая машина?

– Серый внедорожник. Тонировка, номеров не видно, грязью залеплены. Едет от самого посёлка.

Я обернулась. Позади, метрах в пятидесяти, действительно шёл тёмно-серый внедорожник с чёрными стёклами. Он держал дистанцию ровно и аккуратно, не приближаясь и не отставая, как тень.

– Может, совпадение, – сказала я, хотя голос у меня дрогнул.

– Может, – согласился водитель. – Только, знаете, я обратил на него внимание ещё когда ехал к посёлку за вами. Он тогда стоял у ворот, у третьего дома от того, куда вы заходили. Стоял с утра, с самого утра, я мимо ехал часа три назад. А как вы вышли, тронулся.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

– Вы уверены?

– Двадцать лет в такси, барышня. Такие вещи не забываются. – Он помолчал, потом добавил тише: – Если хотите, могу свернуть в переулок, попробуем оторваться. Только, думаю, он не отстанет.

Мы ехали молча. Впереди, за поворотом, показались огни города, серый внедорожник по-прежнему шёл следом. Я смотрела на него в зеркало и думала о том, что Элеонора была права: на дорогах и правда бывают странные люди. Но странным было другое. Тот, кто сидел за чёрным стеклом, ждал меня у ворот ещё до того, как я позвонила в домофон.

Он знал, что я приеду.

Глава 6. Брат

Серый внедорожник проводил нас до самого бюро.

Всю дорогу я сидела прямая, как школьница на экзамене, и старалась не оглядываться. Водитель такси, которого звали Виктор Палыч, что он сообщил мне на третьем светофоре, вёл машину с видом человека, который давно мечтал оказаться участником погони, но до сих пор не представлялось случая. На повороте к Садовой он даже попытался сделать резкий манёвр, но «Лада» не поддержала его боевого настроения и только жалобно скрипнула.

– Сейчас остановится, – бормотал он, глядя в зеркало. – Или не остановится. Или остановится, но не сразу.

Внедорожник остановился. Не сразу: он сбросил скорость за два дома до бюро, плавно прижался к обочине и заглушил двигатель на противоположной стороне улицы, прямо напротив наших колонн. Тонированное стекло не опустилось, никто не вышел, ничего не произошло. Машина просто стояла и смотрела. Так, наверное, смотрит хищник, которому некуда торопиться.

– Вам лучше зайти внутрь, – сказал Виктор Палыч и, подумав, добавил: – Сдачи не надо.

Я расплатилась, вылетела из такси и влетела в бюро с такой скоростью, что дверь хлопнула, а венки на стенах дрогнули. В зале стоял Бонифаций и перекладывал ленты на свежем заказе. Он обернулся, окинул меня взглядом и, не задав ни одного вопроса, положил ленты на стол.

– Что случилось?

– Там машина. Серая. Следила за мной от посёлка.

Бонифаций подошёл к окну, осторожно отодвинул занавеску и посмотрел. Внедорожник всё так же стоял у обочины.

– Фёдор Семёнович! – позвал он негромко.

Водитель Царевны, который всё это время сидел в каморке и читал газету с кроссвордом, появился в дверях. Он был человеком немногословным и мало что замечал, но, когда Бонифаций произнёс слово «машина», спокойно положил газету, снял с гвоздя монтировку и двинулся к выходу.

– Фёдор Семёнович, не надо! – ахнула я.

Но он уже вышел. Я прилипла к окну. Фёдор Семёнович шёл через дорогу к внедорожнику, не торопясь, размеренно, с монтировкой в опущенной руке, и шёл он ровно так, как ездил: со скоростью тридцать километров в час. Он не прибавил шагу даже тогда, когда двигатель внедорожника завёлся. Он продолжал идти. Внедорожник медленно тронулся, объехал его по дуге, как объезжают неожиданное препятствие, и скрылся за углом. Фёдор Семёнович остановился посреди улицы, посмотрел ему вслед, потом на монтировку, потом на нас.

– Номеров не видно, – сообщил он, вернувшись. – Грязью залеплены. Но грязь свежая. Чистая машина, а номера нарочно забрызганы.

– Фёдор Семёнович, вы герой, – сказала я.

– Я клиентов не боюсь, – скромно ответил он. – А эти, считай, ещё живые.

Вечером я пересказала маме всё, что видела в доме Лапшиных. Антонина Львовна слушала, не перебивая, и красным фломастером добавляла в таблицу новые строчки. К концу рассказа на ватмане появились два чемодана, девять дней, серый внедорожник и слово «Вика» с тремя вопросительными знаками. Мама обвела слово «девять» дважды и сказала тоном учителя, вынесшего приговор:

– Кто-то ждёт. Кто-то, кому скучно. Значит, он сидит взаперти. Или прячется.

– Мама, ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать. Я говорю только то, что следует из таблицы. – Она поправила очки. – Завтра тебе нужно поговорить с братом.

– С каким братом?

– С Аркадием. В таблице он идёт вторым, сразу после вдовы. Эмоциональные люди – самые ненадёжные свидетели. Они говорят много, но самое главное забывают.

* * *

Аркадий Андреевич Лапшин работал часовщиком.

Это я выяснила у Люси, которая, как всякая патологоанатомка, знала всех жителей города с профессиональной подробностью. Раньше, рассказала она по телефону, Аркадий был главным инженером «Лапшин-Сан», но два года назад громко уволился после скандала с братом. Теперь сидел в будке у центрального рынка и чинил часы, что, по мнению Люси, было очень символично: «Он теперь единственный человек в городе, у которого есть время».

Будка называлась «Часы. Ремонт. Быстро» и стояла между ларьком с шаурмой и киоском, где продавали семечки и чехлы для телефонов. Внутри было тесно и пахло машинным маслом. На стенах висели десятки часов всех сортов, от огромных настенных до крошечных дамских, и все показывали разное время. Аркадий сидел за верстаком в коричневом фартуке, с лупой в глазу, и, когда я вошла, не сразу поднял голову.

– Минутку, – сказал он. – Тут пружина.

Я терпеливо ждала. Часы над его головой пробили половину пятого, часы справа показали без десяти три, часы слева шли в обратную сторону, то есть, скорее всего, были сломаны.

– Что у вас? – спросил он наконец, сняв лупу. И тут увидел меня. – Ой, это вы. Из бюро.

– Здравствуйте, Аркадий Андреевич. Простите, что без предупреждения. Я принесла часы.

Я достала из сумки дядины часы, старые, золотистые, с потёртым ремешком, которые нашла в ящике стола. Они остановились много лет назад, и я на всякий случай взяла их, когда мы с мамой придумывали повод для визита.

Аркадий взял часы осторожно, будто младенца. Повертел, поднёс к уху, зачем-то понюхал.

– Старая «Ракета», – сказал он с нежностью. – Хороший механизм. Пружина лопнула, но это поправимо. Оставите?

– Оставлю.

– Через неделю будут. – Он положил часы на верстак. – Вы не за этим пришли.

Я вздохнула.

– Не за этим.

– Садитесь. – Он пододвинул мне табуретку. – Только чаю предложить не могу, кипятильник сломался. Зато могу предложить карамельку.

Я села. Аркадий достал из ящика карамельку в полосатом фантике и протянул мне. Тёплую, слегка размякшую, с запахом детства. Я взяла и вдруг поняла, что не знаю, с чего начать.

– Я хотела сказать, что мне очень жаль, – выговорила я наконец. – Мне не хотелось тревожить вас в горе…

– Вы меня не тревожите. – Он грустно улыбнулся. – Я всё равно ни о чём другом не могу думать.

Его пальцы, толстые, обветренные, с чёрными каёмками от масла, теребили край фартука. На правой руке я заметила перстень. Тяжёлый, серебряный, старомодный, с квадратным тёмно-красным камнем и косой насечкой по ободу. У меня в груди что-то неприятно ёкнуло.

– Красивый перстень, – сказала я как можно спокойнее.

– Отцовский. – Аркадий поднял руку, посмотрел на камень. – Отец заказал два одинаковых, когда мы с Валеркой закончили школу. Мне и ему. Сказал: «Чтобы вы никогда не забывали, что вы братья». Мы, конечно, забывали.

– И Валерий…

– Валерка свой носил не снимая. Даже в бане.

Я почувствовала, как замерло сердце. Тяжёлый перстень с насечкой, оставивший след на лаке гроба, принадлежал одному из двух братьев. Но на теле, которое мы с Бонифацием одевали в подсобке, не было никаких украшений. Ни колец, ни цепочки, ни часов.

– Аркадий Андреевич, – осторожно сказала я, – когда вы видели перстень Валерия в последний раз?

Он задумался.

– В то воскресенье. За неделю до… ну, вы понимаете. Мы сидели у него, пили чай. Я ещё пошутил, что он мог бы и снять эту махину, а то, когда машет руками, звенит, как люстра. А что?

– Нет, ничего.

– Постойте. – Он выпрямился. – Вы что-то хотите сказать? Я же видел, вы ещё на похоронах на меня странно смотрели.

– Я на всех странно смотрела, – честно призналась я. – Профессиональная привычка.

– А, – сказал Аркадий. – Как у следователя.

– Скорее как у тамады.

Он посмотрел на меня удивлённо, потом неожиданно засмеялся, и смех этот, коротенький, хриплый, тут же перешёл во что-то другое. Он отвернулся, снял с верстака тряпку и принялся вытирать руки.

– Простите, – пробормотал он. – Я не могу… Всё время кажется, что он сейчас позвонит. Он же каждое воскресенье звонил. Двадцать лет. Даже когда мы с ним… даже когда не разговаривали.

– Вы ссорились? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Аркадий не ответил. Часы на стене пробили шесть, хотя по остальным было без четверти.

– Вы про скандал, – сказал он наконец. – Про него вы, наверное, уже слышали. Весь город слышал.

– Я только слышала, что он был громким.

– Громким, – горько повторил Аркадий. – Да. Это было на сорок дней маме. Сидели за столом, человек тридцать. Валерка встал, сказал красивый тост. А я вдруг вспомнил, что накануне узнал: он заложил мамину квартиру. Без моего ведома. Под кредит для бизнеса. Квартира была на двоих, я там прописан, мама там умерла, и он взял и заложил её, как вещь.

Я молчала.

– Я встал и сказал ему всё. При всех. Я кричал, что он предатель, что он мне больше не брат, что… – Он остановился. – Я сказал: «Чтоб тебя земля не приняла». Представляете? Такое брату. На поминках матери.

Я представила. Мне стало не по себе.

– И теперь, – продолжал Аркадий, глядя в никуда, – теперь его приняла. А я стоял у гроба и думал: это я. Это я так сказал.

– Аркадий Андреевич…

– Вы думаете, я его убил, – тихо сказал он. – Все так думают. Я знаю. Я слышал, как за спиной шептались. «Тот, что кричал на поминках». «Тот, кому ничего не досталось».

– Вам ничего не досталось?

– По завещанию всё Элеоноре. Я не против. – Он пожал плечами. – Мне ничего не нужно. Я же… мы с ним помирились, понимаете? Через полгода. Он приехал ко мне сюда, в будку. Сел вот на эту табуретку, где вы сидите. Сказал: «Аркаш, я дурак». Я сказал: «Я знаю». Мы обнялись. С тех пор он звонил каждое воскресенье. А за неделю до смерти позвонил среди недели.

– В среду? – переспросила я, вспомнив записи в амбарной книге.

– В среду. Вечером. Голос у него был странный. Я подумал, что выпил. Он сказал: «Аркаш, ты у меня один. Что бы ни случилось, помни: я тебя люблю».

Я замерла.

– И что вы ответили?

– Я ответил: «Что это на тебя нашло?» А он засмеялся и повесил трубку. – Аркадий вытер глаза рукавом. – Я тогда не понял, почему он так говорит. А потом он умер.

Наступила тишина. Часы продолжали тикать, каждые по-своему.

Я смотрела на этого грузного мужчину в коричневом фартуке и понимала, что все мои подозрения, вся мамина таблица, все логические построения рассыпаются в пыль. Такие слёзы не подделываются. Такой человек не организовывает убийство брата и не инсценирует чужую смерть. Он просто очень любил и очень поздно помирился.

Но при этом в его показаниях было что-то, что мне не давало покоя. Вернее, чего в них не было.

– Аркадий Андреевич, – сказала я, – я хочу задать неудобный вопрос. Вы подходили к гробу на кладбище? В самом конце, когда все отошли?

Он удивился.

– Нет. Меня вообще от него отводили. У меня была истерика, вы сами видели. Меня Элеонора под руку держала, а потом этот, Фролов, подхватил. Я и шага не мог сделать.

– Значит, вы не прикасались к крышке?

– Я даже близко не подходил. А почему вы спрашиваете?

– Просто проверяю.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Потом вдруг подался вперёд и спросил очень тихо, почти шёпотом:

– Вы думаете, что с ним что-то не так?

Я молчала. Молчание тянулось, как пружина, и в какой-то момент я поняла, что оно само по себе ответ.

– Значит, вы тоже думаете, – выдохнул Аркадий.

– Что значит «тоже»?

Он встал. Подошёл к двери будки, выглянул наружу, прикрыл её. Вернулся и сел напротив меня, так близко, что я чувствовала запах масла и карамели.

– Нина Сергеевна, – сказал он. – Я расскажу вам одну вещь. Я никому не говорил. Ни следователю, ни Элеоноре. Но вы на похоронах подали мне воду и не сказали «держитесь». Вы единственная, кто так сделал.

– Я слушаю.

– Когда Валерка позвонил в среду, он сказал ещё кое-что. Я тогда не придал значения. Он сказал: «Если вдруг со мной что-нибудь случится, ты знаешь, где искать. Помнишь, где мы с тобой в детстве прятали конфеты?»

– И вы помните?

– Конечно. – Аркадий усмехнулся, и усмешка вышла кривой. – Мамин шкаф в спальне. Задняя стенка, вторая полка снизу. Она отодвигается. Мы с Валеркой так прятали всякую ерунду. А теперь я думаю: он там что-то оставил. Второй комплект бумаг.

– Каких бумаг?

– Не знаю. Но Валерка в последние месяцы ходил как в воду опущенный. Говорил, что у него две бухгалтерии. Одна для налоговой, вторая для себя. Что у него есть документы, которые могут посадить… – Он замолчал. – Кого-то могут посадить. Я не спрашивал.

У меня пересохло во рту.

– Вы были в квартире?

– Вчера. Ездил. – Аркадий сглотнул. – Замок поцарапан. Свежие царапины, блестящие. Я не открывал, испугался. Но понимаете, Нина Сергеевна, если кто-то там уже побывал…

– Значит, кто-то ищет то же, что и вы.

– Значит, – тихо сказал он. – И я боюсь, что он уже нашёл.

За окном будки зашумел рынок, загудела машина, где-то рядом торговка закричала про свежие яблоки. Аркадий встал, снял фартук и повесил его на гвоздь. Руки у него слегка дрожали.

– Я не могу идти один, – сказал он. – Я не трус, но там… там всё мамино. И если что-то случилось, я этого не выдержу. Поедемте завтра? Вдвоём? Вы ведь не просто так пришли.

Я смотрела на него. На тяжёлый перстень, на красные от слёз глаза, на аккуратно повешенный фартук. Часы на стене показывали все возможные времена, кроме настоящего.

– Поедем, – сказала я.

Он кивнул и протянул мне ещё одну карамельку, не глядя, машинально, как протягивают утешение.

Я развернула фантик. Внутри, вместо конфеты, лежал маленький ключ с красной ниткой. Аркадий, заметив мой взгляд, побледнел.

– Это не моя… – прошептал он. – Я не клал.

Глава 7. Мамина квартира

Аркадий позвонил в шесть утра.

К счастью, я уже не спала. Я вообще спала плохо в последние дни: стоило закрыть глаза, как передо мной возникал то якорь, то отпечаток ладони, то два чемодана с бирками. Сегодня к этому набору добавился ещё и маленький ключ с красной ниткой, который лежал на тумбочке рядом с телефоном и, казалось, смотрел на меня с упрёком.

– Нина Сергеевна, – сказал Аркадий сдавленным голосом. – Я всю ночь не спал. Я вспомнил.

– Что вспомнили?

– Откуда ключ. Нитка. Красная нитка. Это мамина. Она вязала красным мулине, когда мы были маленькие. Она привязывала нам ключи к шее, чтобы мы не потеряли. У меня был синий, у Валерки красный. – Он помолчал. – Этот ключ от Валеркиного ящичка. Он прятал его под подоконником в детской. Мы там хранили… ну, всякое. Я и забыл, что он существовал.

– Значит, ключ принадлежал Валерию.

– Да. Но я не понимаю, как он оказался у меня в конфетах.

– Вы клали конфеты в ящик сами?

– Я. Но ящик не запирается. Кто угодно мог подойти.

Я посмотрела на ключ. Тонкий, потемневший, с нитью, выцветшей до розового. Кто-то аккуратно положил его в фантик, завернул, подогнал размер и оставил в ящике часовщика. Кто-то, кто знал, что Аркадий раздаёт посетителям карамельки. Кто-то, кто хотел, чтобы ключ нашли.

– Аркадий Андреевич, – сказала я, – встретимся через час у подъезда. Я привезу свидетеля.

– Какого свидетеля?

– Пока не знаю, – честно сказала я.

* * *

Свидетеля я нашла быстро. Вернее, свидетель нашёл меня.

– Ты едешь в квартиру вдвоём с посторонним мужчиной, который, по моей таблице, занимает второе место в списке подозреваемых, – сказала мама за завтраком. – Без подстраховки. Нина, я тридцать лет работала в школе, и я знаю, чем заканчиваются такие истории.

– Чем?

– Двойками.

Мама встала, достала из сумки блокнот, нашла номер и протянула мне телефон.

– Звони майору.

– Мама, он сказал ничего не предпринимать.

– Вот именно. Ты предпринимаешь. Значит, необходимо его уведомить. Это называется «поставить в известность». Если ты его уведомишь, а он не ответит, вся ответственность будет на нём.

Логика была безупречной. Я набрала номер Вершинина, прослушала шесть гудков и оставила сообщение на автоответчике: «Сергей Игнатьевич, это Нина Пряникова. Сегодня в десять я поеду с Аркадием Лапшиным в квартиру его матери по адресу улица Почтовая, дом четыре, квартира двенадцать. Думаю, вам стоит знать. Перезвоните».

– Вот и прекрасно, – сказала мама. – Теперь ты не самодеятельность, а сотрудничество со следствием.

Люсю брать не стали: у неё была смена. Зато она одолжила мне небольшой цифровой фотоаппарат и велела снимать всё подряд, «как на вскрытии, только без крови». Я положила фотоаппарат в сумку рядом с блокнотом, красным фломастером, зонтиком и ключом. Получился странный набор для похода в чужую квартиру: словно я собиралась не на расследование, а на ботанический факультатив.

* * *

Дом на Почтовой был из тех, что строили в конце шестидесятых: пятиэтажка из серого кирпича, с облупленными балконами, с детской площадкой во дворе и бабушками на лавочке. Подъезд пах сыростью, борщом и кошками. На стенах красовались надписи разных эпох, от «Вася + Оля» до «Ремонт стиральных машин, звонить по вечерам».

Аркадий ждал у входа. Он был в том же коричневом пальто, что и на похоронах, только без шапки, и на голове у него торчали седые вихры. Руки он держал в карманах.

– Пойдёмте, – сказал он тихо.

Мы поднялись на третий этаж. Лестница скрипела под ногами, на площадках стояли велосипеды, коляски, мешки с картошкой. Дверь в квартиру двенадцать была обита коричневым дерматином, местами порванным. Рядом висела эмалированная табличка: «Лапшины».

Аркадий достал ключ, остановился и долго смотрел на замок. Я наклонилась и увидела царапины. Свежие, блестящие, тонкие, будто кто-то возился с отмычкой. Но замок, видимо, выдержал.

– Они не смогли открыть, – сказал Аркадий. – Или не стали ломать.

– Или у них был ключ, – тихо добавила я.

Он поднял на меня глаза.

– У кого мог быть ключ?

– Не знаю. У вас? У Валерия?

– У Валерки был. Но Валерка мёртв.

Я промолчала.

Аркадий повернул ключ. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась с протяжным скрипом, и изнутри пахнуло тем особым запахом, которым пахнут квартиры, где давно никто не жил: пылью, старой бумагой, выветрившимися духами и чем-то едва уловимым, тёплым, домашним, как хлеб.

– Заходите, – прошептал Аркадий. – Только тихо. Мама не любила, когда шумели.

* * *

Квартира оказалась маленькой и очень уютной. Я сразу поняла, что здесь жила женщина, которая умела беречь вещи. В прихожей стояла тумбочка с вязаной салфеткой, на стене висело зеркало в деревянной раме, а вешалка была завалена пальто, которые, судя по всему, никто не трогал с момента смерти хозяйки. В комнате стоял сервант с фарфоровыми слониками, диван, покрытый клетчатым пледом, и шкаф с зеркальной дверцей. На подоконниках цвели герани, высохшие, жалкие, но ещё не окончательно умершие.

Аркадий прошёл по комнате медленно, как ходят в музее. Остановился у серванта, взял в руки фотографию в рамке. На снимке двое мальчишек лет десяти и двенадцати сидели на качелях и щурились от солнца. Тот, что постарше, держал младшего за плечо. Оба улыбались.

– Это мы, – сказал Аркадий. – Мне двенадцать, Валерке десять. Отец фотографировал.

Я не нашла, что ответить. Поэтому молча достала фотоаппарат и сделала снимок комнаты, потом прихожей, потом серванта. Аркадий не возражал.

– Ну что ж, – сказал он наконец, отставляя фотографию. – Шкаф.

Мы подошли к шкафу в спальне. Он был старый, тяжёлый, с резными ножками, с запахом нафталина. Аркадий открыл дверцу, отодвинул висевшие платья, присел и потянул за скрытую планку.

Задняя стенка послушно отъехала.

За ней оказалась ниша: аккуратная, сухая, размером с небольшую тумбочку. И она была пуста.

– Пусто, – выдохнул Аркадий. – Там всё было. Я помню. Там лежала жестяная коробка. А сейчас…

Я наклонилась. В нише не осталось ничего, кроме слоя пыли, в которой отчётливо виднелся след от прямоугольной коробки. И ещё пары других следов: отпечатки пальцев, смазанные, явно в перчатках. Кто-то не просто забрал содержимое, но и провёл рукой по стенкам, проверяя, не осталось ли чего.

Я сфотографировала нишу с трёх сторон.

– Они опередили нас, – тихо сказал Аркадий. – Значит, всё. Значит, я не успел.

– Подождите, – сказала я. – Вы говорили, что там у вас было два тайника.

– Что?

– Вы сказали: «Мы с Валеркой так прятали всякую ерунду». А ключ у нас от ящичка под подоконником. Если тот, кто был здесь, искал в шкафу, он мог не знать про подоконник. Ключ-то мы получили не от него.

Аркадий медленно поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

– В детской, – прошептал он. – Вторая комната. Мы там спали вдвоём. Подоконник в детской. Под ним доска отодвигается.

Мы почти бегом прошли в маленькую комнатку, заставленную коробками и старой мебелью. У окна стоял узкий подоконник с облупленной краской. Аркадий опустился на колени, пошарил снизу и нащупал доску. Та поддалась с тихим щелчком.

В нише, совсем небольшой, лежала жестяная коробка из-под печенья «Юбилейное». Ржавая по краям, с выцветшим рисунком. На боку выступал маленький замочек.

– Ключ, – сказал Аркадий.

Я достала ключ с красной ниткой. Он подошёл идеально. Замок щёлкнул, крышка откинулась.

* * *

В коробке лежала толстая папка.

Я вытащила её двумя руками. Тяжёлая, обтянутая коричневым картоном, с завязками. Внутри оказались десятки листов: договоры поставки японского оборудования, платёжки, выписки со счетов, какие-то таблицы с цифрами, аккуратно подшитые в хронологическом порядке. Аркадий, как инженер, понимал в них больше меня. Он быстро пролистал, и лицо его медленно менялось.

– Это двойная бухгалтерия, – сказал он наконец. – Смотрите: здесь поставщики. Все якобы японские. Я двадцать лет заказывал у японцев оборудование и этих названий ни разу не слышал. Одна и та же подпись на всех договорах. И адреса: не существуют. Это фирмы-однодневки. А вот деньги, которые через них проходили. Суммы, которых нет в официальных отчётах. Миллионы.

– Чьи подписи?

– «К. Ф.», – он ткнул пальцем в уголок договора. – Вот, вот и вот. На каждой странице.

– К. Ф.? Фролов?

Аркадий задумался.

– Может, Константин Фролов. Или Кирилл Фомин, у нас прорабом такой работал. Или кто-то другой. Инициалы ничего не доказывают.

Я перелистнула страницу и остановилась. В нижнем углу каждого документа стояла ещё одна подпись, аккуратная, бухгалтерская, с закругленным росчерком: «Г. Неделин».

– Кто такой Неделин? – спросила я.

– Гордей Андреевич. Главбух «Лапшин-Сан». Тихий человек. Всю жизнь с цифрами, как с детьми. Месяца два назад уволился, уехал к сестре в деревню. Так все говорили.

– Два месяца назад?

– Или около. Я не следил. – Аркадий потёр лоб. – Нина Сергеевна, вы понимаете, что это такое? Тут всё. Вся схема. Если это попадёт к следователю, кого-то посадят. Надолго.

Я аккуратно сложила листы, завязала тесёмки и вдруг услышала за дверью тихий скрип.

Мы замерли.

В квартире было тихо. Скрип повторился: кто-то осторожно ступал на лестничной площадке. Медленно, не торопясь. Я услышала, как кто-то остановился у двери, постоял и пошёл дальше. Вниз.

– Соседи, – прошептал Аркадий.

Но я уже подошла к глазку. Лестничная площадка была пуста. А вот запах, лёгкий, едва заметный, сладковатый, с нотками табака, висел в воздухе, будто человек только что прошёл мимо.

– Аркадий Андреевич, – сказала я очень тихо, – нам нужно уходить. Сейчас.

Мы вышли, заперли дверь и стали спускаться. На втором этаже нас остановила маленькая сухонькая старушка в вязаной кофте, которая стояла на пороге, опираясь на палку. Глаза у неё были цепкие, как у ворона.

– Аркашенька! – воскликнула она. – А я-то думаю, кто это ходит. Ты, что ли?

– Баба Зина, – растерянно сказал Аркадий. – Здравствуйте.

– Здравствуй, здравствуй. Я как раз из окна выглядывала. Вчера тоже кто-то поднимался. Вечером, часов в восемь. В ботинках таких, дорогих, скрип у них особый. И духи. Ох, духи, как в парикмахерской! Я на лестнице чуть не задохнулась. Думала, ты, а это чужой. Лица не видела, он в шляпе был.

– Высокий? – спросила я.

– Высокий. И статный. Походка важная, барская. – Баба Зина прищурилась. – А вы кто будете?

– Подруга, – сказал Аркадий.

– Ага, – старушка кивнула, явно не поверив. – Ну, смотрите. Дом у нас тихий, но чужих не любит.

Мы выскочили на улицу. Я прижимала папку к груди, Аркадий тяжело дышал. На лавочке у подъезда сидели те же бабушки, и все разом повернулись, как по команде. Я опустила глаза и быстро пошла к остановке.

* * *

Телефон зазвонил, когда мы уже почти дошли до угла.

Звонил Вершинин.

– Нина Сергеевна, – сказал он без приветствия. Голос у него был жёсткий, собранный, совсем не такой, как вчера. – Вы сейчас где?

– Возле дома на Почтовой. Мы были в квартире, нашли…

– Потом расскажете. Сейчас слушайте меня внимательно. Вы одна?

– С Аркадием Лапшиным.

– Хорошо. Отправляйтесь прямо в бюро и никуда не заходите. Я вышлю машину.

– Что случилось?

В трубке повисла короткая пауза.

– Шорохова нашли, – сказал Вершинин. – Мёртвым. В его собственном гараже. В машине, двигатель был включён. Предварительно: несчастный случай. Отравление угарным газом.

У меня закружилась голова. Я остановилась, привалилась к стене и сказала:

– Несчастный случай?

– Предварительно, – повторил он. – Но меня интересует другое. Вы оставили сообщение на моём автоответчике. Кто, кроме вас, знал, что вы сегодня едете в эту квартиру?

– Аркадий. Моя мама. Бонифаций, наш сотрудник. И вы.

– То есть четверо.

– Да.

– Значит, – тихо сказал Вершинин, – кто-то из этих четверых сказал кому-то ещё.

Я посмотрела на Аркадия, который стоял в нескольких шагах и растерянно вертел в руках пустой фантик. Потом на папку, которую сжимала у груди. Потом на окна третьего этажа, где за занавеской мелькнуло что-то белое, может быть, лицо бабы Зины, а может быть, чьё-то другое.

– Майор, – сказала я, – тот, кто был в квартире вчера, пользовался дорогим одеколоном. Сладкий, с табаком.

– Откуда вы знаете?

– Мне сказали.

Он молчал так долго, что я подумала, что связь оборвалась.

– Нина Сергеевна, – произнёс он наконец, – у Шорохова в карманах нашли только одну вещь, кроме документов. Маленькую, очень аккуратную.

– Какую?

– Карамельку в полосатом фантике.

Глава 8. Партнёр Фролов

Папку я спрятала в гробу.

Не подумайте, что это было навязчивой идеей. Просто когда ты возвращаешься в бюро с документами, из-за которых, возможно, уже убили человека, вопрос «куда деть» встаёт ребром. А в нашем здании было очень мало мест, куда никому не придёт в голову заглянуть. Сейф в кабинете дяди Гавриила открывался за пять минут даже с моими способностями к взлому. Шкафы были перерыты ещё при жизни хозяина. Подвал, закрытый на висячий замок, вызывал у меня подозрение, потому что дядя явно хранил там что-то, о чём не стоило спрашивать. А вот выставочный образец «Комфорт-люкс, бук, шёлк-крепдешин» стоял посреди зала на виду у всех и в то же время был неприкосновенен: кто же полезет под подушку к покойнику, которого нет?

– Нина Сергеевна, – простонал Бонифаций, когда я объяснила ему идею, – в гробах клиентов мы документы не храним.

– Это не гроб клиента. Это образец.

– Образец всё равно гроб.

– Он и не против, – сказала я. – Гробы не жалуются.

Бонифаций открыл рот, закрыл, покачал головой и отвернулся с выражением человека, который понимает, что спорить бесполезно. Мама, которая сидела в углу с ватманом на коленях, прокомментировала:

– Идея хорошая. Главное – не забыть, где спрятала. Я, когда прятала контрольные от завуча, однажды две недели искала.

Но прятать оригинал без копии было бы глупо. Поэтому вечером мы с мамой устроили в кабинете настоящий копировальный цех. Я фотографировала каждую страницу Люсиным аппаратом, мама светила настольной лампой и проверяла, чтобы не получались блики. Строго говоря, Антонина Львовна делала всё то же, что когда-то делала на уроках: следила, чтобы ученики не списывали друг у друга, только теперь списывала я, а объектом была двойная бухгалтерия.

– Сорок три страницы, – подытожила мама, когда мы закончили. – Теперь понятно, откуда у них нервы. Столько денег, и все в чужих карманах.

– Мама, а может, отдать всё Вершинину?

Она посмотрела на меня поверх очков долгим педагогическим взглядом.

– Нина, ты веришь человеку, у которого в управлении пропадают письма?

– Письмо не пропало. Оно пришло.

– Вот именно. Пришло анонимное письмо, которое кто-то отправил тебе в минус. А потом кто-то узнал, что ты едешь на Почтовую. Из четверых, кто знал, один – майор.

– Он же следователь…

– Следователи, – строго сказала мама, – такие же люди, как и учителя. Среди них бывают всякие. Подождём.

Я хотела возразить, но вспомнила серые глаза и терпеливую иронию, с которой Вершинин слушал мои рассказы. Он не был похож на человека, способного продать ключ к делу. Но и человека, которому можно довериться, я в нём пока не видела. Просто потому, что никому в этой истории пока доверять было нельзя. Даже собственной интуиции.

Оригинал мы уложили в гроб, под шёлковую подушку, а сверху для верности положили свёрнутый плед. Через полчаса туда же забрался Аудитор. Он обошёл гроб кругом, оценил обстановку, запрыгнул внутрь, улёгся на плед и посмотрел на меня с выражением, которое можно перевести только так: «Я теперь охраняю. Не беспокойте».

– Молодец, – сказала я.

Кот зевнул и закрыл глаза.

* * *

Вершинин пришёл в половине четвёртого.

Я ждала его. Ждала с тех пор, как услышала в трубке про карамельку. Всё утро я репетировала в уме разговор, выстраивала ответы, придумывала, что сказать и о чём умолчать. К тому моменту, когда он переступил порог кабинета, я чувствовала себя как школьница перед экзаменом по предмету, которого не знает.

Майор выглядел усталым. Под глазами у него залегли тени, рубашка была помята, а на лице появилась лёгкая щетина. Он сел напротив, положил перед собой блокнот и, не здороваясь, спросил:

– Нина Сергеевна, расскажите, что было в квартире.

Я рассказала. Почти всё. Про шкаф, про пустую нишу, про следы пальцев на пыли, про бабу Зину, про высокого мужчину в шляпе и дорогих ботинках с запахом парикмахерской. Я даже описала подоконник в детской, правда, умолчав о том, что за доской что-то лежало. Вместо этого сказала, что доска «была на месте, но, кажется, трогали».

Вершинин слушал, записывая. Когда я закончила, он отложил ручку и спросил:

– И это всё?

– Всё.

– Нина Сергеевна, – сказал он мягко, почти ласково, – у вас лицо человека, который очень хорошо умеет врать на свадьбах.

– Я не вру!

– Вы недоговариваете. Это другое. – Он чуть улыбнулся краешком губ. – Но ладно. Вернёмся к этому позже. Сейчас о карамельке.

Он достал из папки маленький пластиковый пакетик. Внутри лежал фантик, полосатый, бело-красный, слегка помятый, с выцветшей надписью «Ласточка».

– Такие карамельки перестали выпускать лет пятнадцать назад, – сказал майор. – На складах остались считаные единицы. В городе их можно найти, насколько мне известно, только в одном месте.

– В будке Аркадия, – тихо сказала я.

– Именно. Он раздаёт их посетителям. Я проверил.

– Сергей Игнатьевич, Аркадий не убивал Шорохова!

– Я этого не говорил. Я говорю, что у Шорохова в кармане лежала карамелька, которую мог дать ему только один человек. Или тот, кто получил её от этого человека. Или тот, кто украл её из ящика. – Он пожал плечами. – Вариантов много. Но Аркадию Андреевичу придётся ответить на несколько вопросов. Он уже в отделении.

– Вы его арестовали?

– Пригласил. Пока. – Вершинин помолчал. – Между прочим, в ночь, когда пропал Шорохов, у Лапшина-старшего нет алиби. Он был дома один.

Я хотела сказать, что у человека, который плакал над гробом, не может быть алиби на убийство, потому что такое просто не приходит в голову. Но поняла, что это звучит наивно.

– Кто-то хочет, чтобы подозревали Аркадия, – сказала я вместо этого. – Специально. Это же очевидно. Карамелька в кармане, в квартире чужие следы, на гробе перстень, похожий на его. Всё сходится слишком красиво.

– Красиво, – согласился майор. – Поэтому я и пришёл к вам, а не сразу к нему в камеру.

– То есть вы ему тоже не верите.

– Я никому не верю, Нина Сергеевна. Это профессия. – Он встал. – Но мне кажется, вы знаете больше, чем говорите. И когда решите рассказать, звоните в любое время. Даже ночью.

Он дошёл до двери, остановился и обернулся.

– Кстати. Этот ваш кот, он всегда лежит в гробу?

– Он охраняет.

– От кого?

– От всех, – честно сказала я.

Вершинин посмотрел на гроб, на кота, на меня. Потом тихо хмыкнул и вышел.

Я не выдержала и выдохнула только тогда, когда за ним закрылась входная дверь. Мама, выглянувшая из соседней комнаты, коротко резюмировала:

– Отличная оценка. Тройка с плюсом. Вранья было много, но хотя бы не теряла лица.

* * *

К пяти часам в бюро стало людно, как на свадьбе.

Первым пришёл Руслан Ангелов.

Я услышала его раньше, чем увидела. Половицы в зале скрипнули так, словно по ним шёл не человек, а небольшой слон. Потом до меня донёсся запах. Сладковатый, густой, с нотками табака, он заполнил комнату так плотно, что на секунду у меня закружилась голова.

Я вышла в зал. В дверях стоял высокий мужчина лет пятидесяти, статный, широкоплечий, в кашемировом пальто и фетровой шляпе. Он держал в руках перчатки и осматривался с видом полководца, входящего в завоёванный город. Ботинки у него были начищены до зеркального блеска и, надо сказать, скрипели не хуже дверных петель.

Я почувствовала, как у меня холодеют руки.

Высокий, статный, в шляпе. Барская походка. Дорогие скрипучие ботинки. Сладкий одеколон с табаком.

– Нина Сергеевна, – сказал он бархатным голосом, целуя мне руку. – Руслан Ангелов. Мы, кажется, разговаривали по телефону.

– Помню, – сказала я. Голос у меня прозвучал на удивление ровно.

– Счастлив познакомиться лично. Вы, по слухам, прекрасно справляетесь. Вся область обсуждает прощание с Лапшиным. Редкий случай, когда тамада превращается в церемониймейстера. Прелестно.

– Благодарю.

– Однако, – он чуть понизил голос, – я пришёл не только с комплиментами. Мне кажется, вам нужна помощь. Бюро старое, перегруженное, окружённое… странностями. Я не хочу показаться бестактным, но в последнее время здесь происходят события, которые могут повредить репутации.

– Какие события?

– Ну, – он развёл руками. – Следователи, слухи, исчезновения. Вы сами понимаете.

Я смотрела на него и думала о том, что мама, вероятно, была права: все сходится слишком красиво. Высокий мужчина в шляпе, заинтересованный в том, чтобы я как можно быстрее продала бюро. Человек, которому очень выгодно, чтобы вокруг «Архангела» шли скандалы.

– Я готов сделать вам щедрое предложение, – продолжал Ангелов. – Вдвое больше прежней суммы.

– Вдвое от холодильника? – спросила я.

– От холодильника с морозильной камерой, – невозмутимо ответил он. – Я человек щедрый.

Из-за стойки послышался сдавленный кашель. Бонифаций, стоявший с ведром воды, поспешно отвернулся.

– Я подумаю, – сказала я.

– Подумайте. Только недолго. – Ангелов надел шляпу. – Такие бюро, как ваше, теряют стоимость очень быстро, если вокруг них начинается шум. Ваш бизнес уязвим, Нина Сергеевна. А у конкурентов, знаете ли, бывают глаза.

Он склонил голову, улыбнулся так, что ямочки пробежали по щекам, и вышел. Бонифаций подождал, пока хлопнет дверь, поставил ведро и сказал:

– Вылитый человек из описания бабы Зины.

– Вы тоже заметили?

– Запах, Нина Сергеевна, такой, что у меня в глазах темнеет. Я его знаю. В «Похоронном доме Ангелов» все сотрудники ходят в сладком. Говорят, хозяин требует.

– Значит, все сотрудники пахнут одинаково?

– Значит, – задумчиво сказал Бонифаций, – одеколон можно купить. А вот шляпа…

– Шляпа тоже.

Мы помолчали. Потом мама, выглянувшая из двери кабинета, сказала:

– Записываю: Ангелов. Мотив: бизнес. Возможность: любая. Алиби: неизвестно. Подозрительность: высокая.

– Мама…

– Я не говорю, что он убийца. Я говорю, что он удобный подозреваемый. А удобные подозреваемые, Нина, часто бывают неудобными.

* * *

Второй гость появился в семь часов вечера, когда я уже собиралась закрывать бюро.

Константин Львович Фролов вошёл без стука, как входят люди, которые привыкли чувствовать себя везде дома, и остановился на пороге, улыбаясь. На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука и идеально отглаженное пальто. Седина в волосах казалась тщательно уложенной. В руках он держал небольшой букет белых хризантем.

– Нина Сергеевна, – сказал он тихо. – Простите за поздний визит. Я не мог не зайти.

Голос у него был именно такой, как я запомнила: глубокий, спокойный, с той особой интонацией, которая заставляет верить каждому слову. Я вдруг заметила, что от него не пахло ничем. Ни одеколоном, ни табаком. Только лёгкий, почти неуловимый запах мяты и кожаного салона дорогого автомобиля.

– Проходите, Константин Львович.

– Это вам, – он протянул цветы. – Вы прекрасно провели прощание. Я давно не слышал таких слов о Валерии. «Человек, который приносил воду в дома». Это прекрасно. Он бы оценил.

– Спасибо. Я старалась.

– Я видел. Вы работаете с душой. – Он сел в кресло, которое я ему предложила, положил ногу на ногу. – Я пришёл по делу. Вернее, по просьбе Элеоноры. Вы ведь были у неё на днях?

Я напряглась.

– Была. Предлагала услуги.

– Я знаю. Она рассказала. «Пакет «Память»», девятый день, выезд Бонифация. Очень трогательно. – Он улыбнулся. – Элеонора, бедная, пока не может принять решение. Ей трудно. Но я считаю, что девятый день обязательно нужно отметить. Валерий заслужил.

– Конечно.

– Я хочу взять организацию на себя. Вернее, оплатить. Все расходы, любой масштаб. Скажем, человек пятьдесят, в вашем зале. Кофе, закуски, музыка. Всё по высшему разряду.

– Константин Львович, это очень щедро…

– Это долг, – мягко сказал он. – Друг был для меня больше, чем партнёр. Я обязан. К тому же Элеонора, вероятно, уедет, и кому-то надо позаботиться о достойном прощании. Я её уговорю остаться, если потребуется. Ради Валерия.

Я смотрела на него и не находила ни одного изъяна. Ни фальшивой улыбки, ни запоздалой эмоции. Всё было безупречно: голос, мимика, интонации, даже лёгкая грусть в глазах, которая не слишком бросалась в глаза, но чувствовалась. Если бы я не видела накануне, как он ни разу не взглянул на гроб, я бы поверила каждому слову.

– Хорошо, – сказала я. – Девятый день пройдёт здесь. Я всё организую.

– Благодарю. – Он достал из внутреннего кармана визитку и положил на стол. – Если что-то понадобится, звоните. Любое время. Кстати, если захотите посмотреть личные вещи Валерия для оформления стенда, фотографии, награды, я могу открыть его кабинет. Ключ у меня.

Он положил на стол маленький ключ. Серебристый, с гравировкой «ЛС».

– Кабинет на Парковой, второй этаж. Приходите завтра в десять. Я буду на месте.

– Благодарю, – сказала я. – Обязательно.

– И ещё. – Он встал, поправил пальто и, уже у двери, обернулся. – Я слышал, сегодня вы были на Почтовой. Милая квартирка. Вы что-нибудь там нашли?

У меня похолодело внутри.

Я старалась сохранить невозмутимое лицо, но почувствовала, как холодеют кончики пальцев.

– Откуда вы знаете про Почтовую? – спросила я как можно спокойнее.

– Аркадий сказал, – легко ответил Фролов. – Он звонил утром, искал поддержки. Бедняга совсем растерян. Мы немного поговорили.

– Аркадий?

– Да. А что такое?

– Ничего, – сказала я. – Просто удивилась.

Он улыбнулся, кивнул и вышел. Когда за ним закрылась дверь, хризантемы на столе, казалось, стали пахнуть слишком сильно.

Я стояла, глядя на серебристый ключ, и слушала, как колотится сердце. Аркадий звонил утром? Утром мы были вместе. Мы поехали на Почтовую вместе, он не выходил из моего поля зрения ни на минуту. Единственное время, когда он мог позвонить, это ночью. Но Фролов сказал «утром».

Я достала телефон и набрала номер Аркадия. Гудки шли долго. Потом в трубке раздался усталый голос:

– Алло.

– Аркадий Андреевич, это Нина. Простите за поздний звонок. Вы звонили сегодня Константину Фролову?

Пауза.

– Фролову? Нет. Я вообще никому не звонил. Я весь день в отделении сижу. Телефон мне вернули пять минут назад, а с утра он был у них.

– С утра?

– Они проверяют звонки. А что?

Я смотрела на цветы, на ключ, на визитку, лежавшую на столе, и чувствовала, как в голове медленно складывается картина, от которой хотелось закрыть глаза.

– Ничего, – прошептала я. – Просто проверяла.

Я нажала отбой и долго стояла в пустом зале, пока кот, лежавший в гробу, не приоткрыл один глаз и не посмотрел на меня так, будто хотел сказать: «Я же говорил».

Глава 9. Настоящий покойник

– Ничего не пить, – сказала мама, застёгивая на мне пальто. – Ничего не подписывать. Ничего не брать из рук. И если предложат конфету, отказывайся.

– Мама, это офис, а не детский сад.

– Тем более. В офисах самые опасные конфеты.

Она вручила мне зонт, блокнот с красным фломастером и термос с чаем. Бонифаций, стоявший у двери, деликатно кашлянул и объявил, что Фёдор Семёнович подал Царевну к подъезду.

– Мы поедем на катафалке? – ужаснулась я.

– А на чём? – удивился Бонифаций. – Такси вы вчера уже использовали. К тому же Царевна вызывает уважение. Никто не станет задавать вопросов человеку, который приехал на катафалке.

– Почему?

– Потому что боятся услышать ответ.

В этом была своя логика. Я села на заднее сиденье, которое пахло лавандой и старой кожей, и Царевна тронулась со скоростью тридцать километров в час. За окном проплывали утренние улицы, торопливые прохожие и один грустный голубь, который посмотрел на нас с таким сочувствием, словно мы везли его лично.

– Мои клиенты не торопятся, – напомнил Фёдор Семёнович, заметив, что я смотрю на часы.

– Я не клиент.

– Ещё нет, – ласково ответил он.

* * *

Офис «Лапшин-Сан» занимал целое здание на Парковой: стеклянный фасад, бетонные колонны и огромная витрина на первом этаже, в которой плавали рыбки. Над входом красовался лозунг, который я уже видела на рекламных щитах: «Вода – это жизнь!». Рядом висел огромный портрет Лапшина: тот самый, бодрый, улыбающийся, на фоне бассейна. Теперь он был перевит траурной лентой. Я посмотрела на ленту, на улыбку, на бассейн и подумала, что ирония судьбы иногда бывает слишком откровенной.

Когда Царевна подкатила к парадному входу, охранник, сидевший за стойкой, вскочил с места. Вероятно, решил, что мы приехали за ещё одним сотрудником.

– Я к Константину Львовичу, – сказала я, выходя. – Мы договорились.

– А… да… проходите, – пробормотал охранник, не сводя глаз с катафалка.

Фролов ждал меня на втором этаже. Он стоял в коридоре у двери с табличкой «В. А. Лапшин. Генеральный директор» и улыбался так, словно мы с ним старые друзья.

– Нина Сергеевна, – сказал он. – Вы пунктуальны. Мне это нравится в людях.

– Тамады всегда приходят вовремя. Иначе праздник начинается без нас.

– Совершенно верно. – Он достал ключ. – Прошу.

Дверь открылась бесшумно. Кабинет оказался огромным, светлым и до странности безликим. Стеклянный стол, кожаное кресло, белые стены, на которых висели дипломы и фотографии. В углу стоял диван, возле окна шкаф с наградами, а на самом столе красовался небольшой декоративный фонтанчик: стеклянная чаша, по краям которой стекала вода.

– Это подарок партнёров на юбилей компании, – объяснил Фролов, заметив мой взгляд. – Валерий его терпеть не мог. Говорил, журчит. Просил выключать. Вечно забывали.

Он нажал на кнопку, и фонтанчик затих. Я смотрела на стеклянную чашу и думала, что хозяин самой известной в области сети сантехники не мог выносить звук воды. Это было уже не смешно. Это выглядело как приговор.

– Вот, – сказал Фролов, подходя к стене с фотографиями. – Это наш юбилей. Десять лет компании. Вот Валерий с губернатором. Вот открытие нового магазина в Заречинске. Вот корпоратив на природе. Если захотите использовать что-то для стенда, я готов выбрать вместе.

Я подошла ближе. Фотографий было много, десятки, а может, сотни. Лапшин везде улыбался, везде стоял в центре, везде был безупречен. И на каждом снимке, как я теперь знала, он держался подальше от воды.

– А это кто? – спросила я, указывая на групповой снимок. На нём человек тридцать стояли в три ряда на фоне берёзовой рощи, в рубашках с закатанными рукавами, с бумажными стаканчиками в руках.

– Наш коллектив, – сказал Фролов. – Корпоратив, три года назад. Шашлыки. Вот Валерий. Вот Аркадий, он тогда ещё работал у нас. Вот наши юристы. А это главбух, Гордей Андреевич.

Он ткнул пальцем в третий ряд. Там, скромно пристроившись с краю, стоял худой мужчина в очках, в клетчатой рубашке, с неловкой улыбкой человека, которого уговорили сфотографироваться. Лицо у него было тихое, незаметное, с глубокими складками у рта. Закатанные рукава открывали худые предплечья, но на фотографии разглядеть на них было нечего: руки были повёрнуты в сторону, а снимок был мелким.

– Неделин, – прочитала я подпись под фотографией. – Где он сейчас?

– Уехал. Устал, попросил отпуск, потом уволился. У него сестра в деревне, в Кузьминках. Тихий человек, всю жизнь с цифрами. – Фролов улыбнулся. – Без него, конечно, трудно, но что поделаешь.

Я кивнула и перевела взгляд на полку, стоявшую рядом с фотографиями. Там, в ряд, выстроились одинаковые флаконы из тёмно-синего стекла с золотыми этикетками: «Юбилейный. К десятилетию «Лапшин-Сан»». Их было не меньше десятка, некоторые запечатаны, некоторые открыты. Я подошла ближе, и в нос ударил тот самый запах: сладковатый, густой, с нотками табака.

Я почувствовала, как у меня на секунду потемнело в глазах.

– Красивые флаконы, – сказала я как можно спокойнее.

– Это корпоративные подарки, – отозвался Фролов. – Валерий заказал на юбилей эксклюзивную партию. Каждому партнёру и ключевому сотруднику. Больше двадцати штук. Он был очень щедрым человеком. Отдарился по-королевски.

– Значит, у всех он есть?

– У всех, кто был рядом в тот день. У меня, у Руслана Ангелова, он тогда ещё дружил с Валерой, у Аркадия, у нескольких сотрудников. – Фролов подошёл и взял один из флаконов. – Я, правда, не пользуюсь: у меня аллергия. А вот другие пользовались. Запах, согласитесь, запоминающийся.

– Согласна, – тихо сказала я.

Вот тебе и красная селёдка, подумала я. Запах, который мы считали уликой, оказался подарком на юбилей. Двадцать человек, минимум. Любой из них мог стоять вчера на лестничной площадке. Я почувствовала что-то среднее между облегчением и досадой.

Зазвонил телефон. Фролов достал его из кармана, посмотрел на экран и нахмурился.

– Прошу прощения, Нина Сергеевна. Рабочий звонок. Я на минуту.

– Конечно.

Он вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Я осталась одна в огромном кабинете и слушала, как за стеной его голос становится всё тише.

Надо сказать, что у тамады есть одно редкое достоинство: он умеет за три минуты запомнить всё, что видит в комнате. Я стояла спиной к столу и смотрела на отражение в стеклянной дверце шкафа, а сама тем временем мысленно прохаживалась по кабинету. Письменный стол. Ящики. Настенный календарь у окна, тот самый, большой, с фотографиями водопадов, про которые, я готова поклясться, Валерий Лапшин никогда не мог бы сказать, что они ему нравятся.

Я повернулась к календарю.

Большая часть дат была пуста. Но одна, в следующую пятницу, была обведена красным маркером. А рядом, карандашом, чьей-то торопливой рукой, было написано: «Вылет. Не забыть паспорта».

И ниже, совсем мелко: «Э. – в последний момент».

Я смотрела на эту запись и чувствовала, как у меня холодеют пальцы. Пятница через девять дней. Вылет. Паспорта. Элеонора, которой скажут в последний момент.

Из коридора донёсся звук шагов. Я отвернулась от календаря, одёрнула пальто и, когда дверь открылась, уже стояла у окна с самым безмятежным видом.

– Простите, – сказал Фролов. – Проблема с поставщиками. Так на чём мы остановились?

– На фотографиях.

– Ах да. – Он подошёл, но остановился чуть ближе, чем нужно. – Нина Сергеевна, я хотел бы вас кое о чём спросить. Неофициально.

– Слушаю.

– Вы были в квартире на Почтовой. Вы ведь что-то нашли?

– Пустой шкаф, – сказала я. – И следы пыли.

– Но Аркадий утверждает, что там было что-то важное. Документы. Валерий хранил их в тайнике. – Он говорил мягко, почти дружески. – Понимаете, это собственность компании. Если они попадут в чужие руки, пострадают люди. Сотрудники, акционеры. Я не хочу пугать, но речь идёт о многих судьбах.

– Константин Львович, – сказала я, – если бы я что-то нашла, я бы, разумеется, сказала вам. Но там действительно было пусто.

Он смотрел на меня несколько секунд. Глаза у него были светло-серые, добрые, внимательные. Потом он улыбнулся.

– Конечно. Просто хотел уточнить. Вы не обижайтесь.

– Я не обижаюсь.

– Тогда вот. – Он протянул мне конверт. – Здесь аванс за организацию девятого дня. Расчёты потом, когда будет смета.

Я взяла конверт. Мама наказывала ничего не брать из рук, но отказаться было бы странно. Мысленно попросив прощения у Антонины Львовны, я положила конверт в сумку.

– Благодарю. Девятый день пройдёт достойно.

– Не сомневаюсь, – сказал он. – Я очень на вас рассчитываю.

* * *

Вечером в бюро было тихо.

Бонифаций разбирал ноты, мама склонилась над ватманом, на котором теперь красовалась цепочка стрелок, соединявшая все имена, а Аудитор, как обычно, лежал в выставочном гробу и охранял папку. Я сидела в кабинете и записывала в блокнот всё, что запомнила: фотографию, флаконы, календарь, Неделина.

Неделин. Тихий человек, главбух, уехавший к сестре в деревню Кузьминки. На каждой из сорока трёх страниц в папке стояла его аккуратная подпись. Он был единственным человеком, который мог объяснить, что означают все эти фирмы-однодневки, все эти суммы, все эти «К. Ф.». И его, кажется, никто не искал.

Телефон зазвонил в девять вечера.

– Нинка, – сказала Люся. Голос у неё был сиплый, сдавленный, но возбуждённый. – Ты сидишь?

– Сижу.

– Тогда слушай. Я весь день копалась в ориентировках. У нас в морге каждую неделю приходят списки пропавших без вести, чтобы сверять с неопознанными. Я подумала: если у твоего покойника есть татуировка, значит, его кто-то ищет. Должен искать. – Она кашлянула. – И нашла.

– Люся…

– Неделин Гордей Андреевич, пятьдесят четыре года. Пропал четырнадцать дней назад. Заявление подала сестра, Ольга Андреевна Неделина, из деревни Кузьминки, в районном отделе. Она написала, что брат должен был приехать к ней на выходные и не появился. Телефон выключен, на работе сказали, что уволился. Вот приметы. – Я слышала, как шуршит бумага. – Рост сто семьдесят два, худощавый, очки, вставной зуб слева. И вот: татуировка на левом предплечье. Якорь с канатом, под ним инициалы «ГН». Служил на Северном флоте, наколол в молодости, иглой.

У меня перехватило дыхание.

– Люся, ты уверена?

– Я не могу быть уверена, пока не сверят по зубам и отпечаткам. Для этого нужна эксгумация, а её может назначить только следователь. Но я готова поспорить на обед, что на руке у твоего покойника были именно буквы «ГН», которые ты не смогла разобрать. – Она помолчала. – Нинка, это он. Это Неделин.

Я сидела, вцепившись в телефон, и чувствовала, как из комнаты уходит воздух. Неделин. Худой человек в очках, с неловкой улыбкой, которого я сегодня видела на групповом снимке в третьем ряду. Тот самый, чьи руки были повёрнуты в сторону, чтобы на фотографии не разглядеть якоря.

– А сестра? – спросила я. – Где сейчас сестра?

– В том-то и дело, – сказала Люся. – Дежурный в районе рассказал: она приезжала в город три дня назад. Подала заявление, а потом ещё часа два ходила по больницам, спрашивала, не привозили ли мужчину с якорем на руке. Дежурный запомнил. Маленькая, говорит, женщина, в сером платке, руки красные, натруженные. Плакала тихо, почти беззвучно. Сказала только, что у брата в жизни никого, кроме неё, и что она чувствует: случилось что-то дурное.

Я закрыла глаза. Перед моим внутренним взором встала кладбищенская аллея, ветер, жёлтые листья на чёрных пальто и усталая женщина в сером платке с красными от работы руками, которая тихо сказала: «Молчите. Иначе вы следующая».

Она знала. Она не видела лица, она не открывала гроб, она даже не подходила близко. Но она знала. Потому что приехала искать брата и увидела, как хоронят чужого человека под чужим именем.

– Нинка? – встревожилась Люся. – Ты меня слышишь?

– Слышу, – прошептала я.

Я открыла глаза и посмотрела на стол. На нём лежал блокнот, в котором я несколько часов назад записала: «Г. Неделин. Подпись на каждой странице». Неделин, который мог бы объяснить каждую цифру в папке, спрятанной сейчас под шёлковой подушкой в гробу «Комфорт-люкс». Неделин, которого убили, а потом положили вместо Лапшина в дорогой костюм цвета сливы, чтобы похоронить по высшему разряду.

Единственный человек, способный объяснить эти бумаги, лежал в земле на новом участке кладбища, у самой дороги, под чужой фамилией и чужим именем.

Я поняла, что дело уже вышло далеко за пределы нашей комедии с закрытым гробом. Кто-то не просто подменил тело. Кто-то убил человека, чтобы он молчал. И этот кто-то сейчас, скорее всего, сидит в безупречном костюме, благоухает мятой и улыбается так, что хочется верить каждому слову.

Из соседней комнаты донеслись мамины шаги. Антонина Львовна вошла в кабинет, посмотрела на моё лицо и, не говоря ни слова, отложила ватман.

– Кто? – спросила она тихо.

– Неделин, – сказала я. – Тот, что в гробу. Это главбух.

Мама села рядом. Помолчала. Потом взяла красный фломастер, подошла к ватману и медленно, аккуратно, не торопясь, вписала в самый центр таблицы одно слово.

«Убийство».

Глава 10. Тормоза у Царевны

Вершинину я позвонила в семь утра.

К этому времени я уже провела бессонную ночь, съела три бутерброда, проверила все замки в доме дважды, а мама, не вынеся моего хождения по кухне, вручила мне стакан тёплого молока и сказала: «Сядь и позвони. Пока не позвонишь, не успокоишься».

Майор ответил после второго гудка, словно ждал.

– Пряникова?

– Сергей Игнатьевич, я знаю, кто лежит в гробу Лапшина.

Трубка помолчала.

– Продолжайте.

Я рассказала. Про Люсину ориентировку, про заявление сестры, про якорь с инициалами «ГН» и про главбуха Неделина, который «уехал в отпуск» две недели назад, а на самом деле, похоже, не доехал. Про женщину в сером платке я тоже упомянула, опустив только одну деталь: папку, которая спала в выставочном гробу под кошачьей охраной. Вершинин слушал молча, лишь изредка переспрашивая даты.

– Это можно проверить, – сказал он наконец. – Заявление должно быть в районном отделе. Я позвоню туда сегодня же.

– Я еду в Кузьминки, к сестре, – сказала я.

– Вы не поедете.

– Уже еду. Фёдор Семёнович подаёт Царевну.

В трубке послышалось что-то похожее на стон.

– Пряникова, вы понимаете, что за вами уже следят?

– Понимаю. Поэтому еду не одна.

– А с кем?

– С Фёдором Семёновичем и монтировкой.

Вершинин помолчал. Потом произнёс с обречённой интонацией человека, которому в очередной раз не удалось воспитать свидетеля:

– Во сколько выезжаете?

– Через десять минут.

– С какой скоростью вы едете на вашем катафалке?

– Тридцать километров в час.

– Тогда я вас догоню через двадцать минут, – сказал он. – Любая машина в мире догонит.

* * *

Фёдор Семёнович вёл Царевну так, как вёл всегда: руки на руле в положении «десять и два», спина прямая, взгляд устремлён вдаль. За окном проплывали серые октябрьские поля, жёлтые перелески и одинокие деревенские заправки. Я сидела на переднем сиденье, потому что Фёдор Семёнович объявил, что на заднем «ездят только клиенты», и с опаской смотрела на дорогу.

– Вы, Нина Сергеевна, не волнуйтесь, – сказал он, не поворачивая головы. – Тридцать километров в час – это скорость философская. Успеваешь подумать.

– О чём?

– О жизни. О смерти. О том, что в них общего. – Он помолчал. – Я сорок лет вожу людей. Сначала на «скорой», потом на маршрутке, потом на катафалке. И знаете, что я понял? Чем быстрее едешь, тем меньше видишь. А когда едешь медленно, замечаешь, что вокруг красиво.

Я посмотрела в окно. Мимо проплывали бурые поля, по которым тянулись тонкие нити дыма, стоги сена, ржавые остовы тракторов. И действительно было красиво: тихой, осенней, немного печальной красотой.

– Вы гениальный философ, Фёдор Семёнович.

– Я водитель, – скромно ответил он. – Но иногда это одно и то же.

Километров через пятнадцать дорога начала спускаться. Впереди виднелась долина, по дну которой вилась речка, а через неё перекинулся старый бетонный мост. Склон был длинный и довольно крутой. Фёдор Семёнович по привычке нажал на тормоз, чтобы притормозить на спуске.

Педаль мягко ушла в пол.

Он нажал ещё раз. Результат был тот же.

– Нина Сергеевна, – сказал Фёдор Семёнович тем самым голосом, каким сообщают о небольшой неприятности на кухне, – держитесь за ручку.

– Что?

– Тормоза не отвечают.

Я вцепилась в ручку над дверью. Царевна, словно почуяв неладное, медленно, но упорно набирала скорость. Тридцать пять. Сорок. Сорок пять. Склон уходил вниз, и мост, серый, узкий, с бетонными ограждениями, приближался с пугающей размеренностью.

– Ручник, – пробормотал Фёдор Семёнович и потянул рычаг. Машина вздрогнула, но не остановилась. – Не берёт. Так. Тогда передача.

Он переключил на понижающую, и двигатель взвыл. Стрелка спидометра чуть дрогнула и остановилась на пятидесяти. Фёдор Семёнович сжал руль, прищурился, оглядел дорогу, а потом аккуратно, плавно, без малейшей паники повернул налево, прямо с дороги, в сторону убранного поля.

Царевна послушно съехала с асфальта, закачалась на кочках, прошла метров тридцать по стерне, и вдруг мы оба увидели впереди огромный, аккуратный, золотой стог сена. Фёдор Семёнович чуть подправил руль, и катафалк мягко, торжественно, с тихим шелестом вошёл в стог носом. Сено сомкнулось над капотом. Двигатель чихнул и замолк.

Наступила тишина. Где-то вдалеке каркнула ворона.

– Приехали, – сказал Фёдор Семёнович.

Я сидела, вцепившись в ручку, и не могла разжать пальцы. Сердце колотилось так, что казалось, его слышит водитель. Только через минуту я осознала, что жива, что катафалк цел, что вокруг пахнет свежим сеном и что Фёдор Семёнович смотрит на меня с самым невозмутимым видом.

– Вы в порядке? – спросил он.

– Кажется, да.

– Ну и слава богу. – Он вытер ладонью лоб. – Знаете, если бы я ехал, как все нормальные люди, со скоростью восемьдесят, сейчас бы мы с вами беседовали не здесь.

– А где?

– Там, – он кивнул вверх. – У тех, кто не торопится.

Я неожиданно засмеялась. Смех вырвался сам собой, нервный, судорожный, перешёл в икоту, потом в слёзы. Фёдор Семёнович терпеливо дождался, пока я успокоюсь, достал из бардачка бутылку воды и протянул мне.

– Пейте. И не расстраивайтесь. Царевна сама виновата: давно просила ремонт.

– Вы думаете, это случайность?

Он посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом.

– Нина Сергеевна, я сорок лет за рулём. Тормоза не отказывают сразу и полностью. Они изнашиваются. А здесь, – он вылез из машины, присел у переднего колеса, потом заглянул под днище, – вот.

Я выбралась следом. Фёдор Семёнович показывал на тонкий резиновый шланг, тянувшийся вдоль оси. Он был перерезан. Аккуратно, чисто, почти до конца, так, чтобы сначала тормоза работали, а потом, на спуске, внезапно отказали.

– Кто-то хорошо знал, когда мы поедем, – сказал Фёдор Семёнович. – И куда.

* * *

Вершинин приехал ровно через двадцать минут, как и обещал. Его служебная «Нива» вылетела на спуск, затормозила у обочины и остановилась рядом с перекошенной Царевной, воткнувшейся носом в стог. Он выскочил из машины, окинул взглядом катафалк, сено, меня и Фёдора Семёновича, и на секунду на его лице мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Не ирония, не терпеливая усталость, а самый настоящий страх.

– Живы? – спросил он.

– Живы, – сказала я.

– Ранены?

– Нет.

– Вы что-нибудь трогали?

– Шланг, – сказал Фёдор Семёнович. – Вон там. Я только пальцем.

Майор присел на корточки, заглянул под днище, посветил фонариком, потом достал из кармана пакет и осторожно, двумя пальцами, отделил кусочек резиновой трубки. Поднялся, отряхнул колени и посмотрел на меня серыми глазами, в которых больше не было ни капли иронии.

– Перерезан, – сказал он. – Специально. Я верю вам, Нина Сергеевна.

– Как приятно, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Я говорю серьёзно. Кто-то пытался убить вас. Или, как минимум, напугать так, чтобы вы отказались от поездки. Вопрос в том, почему именно сейчас. И почему именно сюда.

– Потому что я еду в Кузьминки.

– А кто знал, что вы едете в Кузьминки?

– Вы. Мама. Фёдор Семёнович. Бонифаций, я ему сказала вчера вечером.

– То есть снова четверо.

– Снова.

– И снова кто-то сказал кому-то ещё. – Он потёр переносицу. – Или у вас есть ещё один слушатель. Телефон.

Я похолодела.

– Вы думаете…

– Я ничего не думаю. Я проверяю. – Вершинин достал телефон и набрал номер. – Вызову эвакуатор и экспертов. Вы, Фёдор Семёнович, останетесь здесь. Подождёте. Я оставлю с вами патруль.

– А клиенты? – спросил Фёдор Семёнович.

– Какие клиенты?

– Катафалк. Он же на вызове.

Вершинин посмотрел на него, на сено, на меня и медленно, очень медленно улыбнулся. Улыбка была крошечная, усталая, но настоящая.

– Клиенты подождут, – сказал он. – Они никуда не торопятся.

Глава 11. Кузьминки

До Кузьминок мы ехали вдвоём.

«Нива» у майора была старая, с поцарапанным капотом, с потрескавшимся пластиком на приборной панели. Внутри пахло бензином, кофе и ещё чем-то домашним, почти неуловимым. На заднем сиденье валялась папка, зонт и плюшевый заяц, которого, видимо, забыли много лет назад.

– Дочкин, – объяснил Вершинин, заметив мой взгляд. – Ей сейчас пятнадцать. Заяц уже не нужен, а выбросить рука не поднимается.

– Вы разведены?

– С позапрошлого года.

– Мне жаль.

– Не стоит. – Он пожал плечами. – Жена ушла к другому, дочь осталась со мной. Мы справляемся. Правда, она считает, что я слишком много работаю. Тут она права.

Я молчала. За окном проплывали поля, такие же бурые, как утром. Майор вёл машину уверенно, быстро, но без лишнего лихачества, и я поймала себя на том, что невольно присматриваюсь к его рукам: сильным, чуть загорелым, с побелевшими костяшками на руле. Мне стало неловко, и я отвернулась к окну.

– Вы замёрзли? – спросил он.

– Немного.

Он, не глядя, потянулся назад, достал с заднего сиденья тёмную куртку и протянул мне.

– Накиньте.

Куртка была тёплая, тяжёлая и пахла кофе. Я накинула её на плечи и подумала, что, если бы мама видела эту сцену, она бы немедленно поставила галочку в каком-нибудь своём внутреннем списке.

– Сергей Игнатьевич, – сказала я, – можно спросить?

– Спрашивайте.

– Почему вы мне поверили? После тормозов. Раньше не верили.

Он молчал, и я подумала, что не ответит. Потом тихо сказал:

– Потому что нормальный человек, которому угрожают, не ездит на похоронный катафалк по деревням. А вы ездите. И при этом боитесь, но всё равно едете. Это ведёт либо к глупости, либо к правде. Я решил, что в вашем случае к правде.

– Это комплимент?

– Это наблюдение, – сказал майор. – Но если вам так удобнее, считайте, что комплимент.

* * *

Кузьминки оказались крошечной деревней из двух десятков дворов, прислонившихся к краю леса. Дома были низкие, деревянные, с резными наличниками и облупившейся краской. У колодца стояла старуха с ведром и смотрела на нашу «Ниву» с таким выражением, словно мы были первым автомобилем, который она видит за год.

– Неделины, – сказал Вершинин, опустив стекло. – Где живут?

– Вон, с синими ставнями, – ответила старуха. – Олька. Только нету её.

– Как нету?

– Уехала три дня назад в город, искать брата. Вчера вечером вернулась. Сидит дома, не выходит, никому не открывает.

Мы остановились у дома с синими ставнями. Двор был чистый, выметенный, на верёвке сушились полотенца. На крыльце сидела кошка. Когда мы постучали, за дверью долго не отвечали. Потом тихий голос спросил:

– Кто?

– Ольга Андреевна, – сказала я. – Мы из города. Мы знаем про вашего брата. Мы хотим помочь.

Дверь приоткрылась на ширину цепочки. Из щели на меня смотрели знакомые усталые глаза.

– Это вы, – прошептала она. – С кладбища.

– Да.

– Я вас предупреждала.

– Я помню. Я не сказала никому, кроме тех, кому доверяю. Вот, – я кивнула на майора. – Это следователь. Он хочет найти тех, кто виноват.

Цепочка звякнула. Дверь открылась. Ольга Андреевна Неделина, маленькая, худая, в сером платке и старой вязаной кофте, отступила в тёмные сени и молча пропустила нас в дом.

* * *

В комнате было чисто и очень тихо. На стене висели фотографии: два мальчика, потом юноша и девушка, потом взрослый мужчина в очках, стоявший у берёзы с неловкой улыбкой. На столе стояла клеёнчатая скатерть с выцветшими цветами и самовар. Ольга Андреевна предложила чаю. Вершинин отказался. Я согласилась, потому что руки у неё дрожали и ей нужно было чем-то заняться.

– Я знала, – сказала она, разливая чай. – Ещё тогда, в среду, когда он не приехал. Гордей никогда не опаздывал. Двадцать лет я жду его каждую пятницу. Он всегда приезжает ровно в шесть. С гостинцами. Пряниками. – Она на секунду остановилась. – Я три дня ждала. Звонила. Телефон выключен. На работе сказали: уволился.

– А потом? – мягко спросил Вершинин.

– А потом пришло сообщение. С его номера. На следующий день. «Уехал по делам, не волнуйся, свяжусь позже». – Она поставила чашку. – Только Гордей так не писал. Он за всю жизнь не написал ни одного сообщения без точки и без «Оленька» в начале. А тут: «не волнуйся», с маленькой буквы, и смайлик. Жёлтый. Улыбающийся. Я его увидела и поняла: это не он.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

– Вы показывали это сообщение полиции?

– Показывала. Когда подавала заявление. Сказали: «Взрослый человек, может, уехал». – Она горько усмехнулась. – Взрослый человек, который никогда в жизни не ставил смайлики.

– Ольга Андреевна, – сказала я осторожно, – я должна вам кое-что показать. Это тяжело. Но необходимо.

Я достала телефон и открыла фотографию, которую сделала в ночь первого прощания: рука, якорь с канатом, две расплывшиеся буквы. Я протянула ей телефон и сразу опустила глаза. Когда-то я читала, что на такие вещи нельзя смотреть, пока человек смотрит. Но не смотреть я тоже не могла.

Ольга Андреевна долго молчала.

– Это мой брат, – сказала она наконец. Очень тихо, очень ровно, как будто произносила название улицы. – Это Гордей. Я сама ему эти буквы выводила. Мне было двенадцать, ему девятнадцать, он вернулся с флота и сказал, что хочет память. Мы достали иглу, тушь, и я наколола. Дрожала вся, боялась, что он закричит. А он молчал, только зубы сжал. «ГН». Гордей Неделин. Я их узнаю из миллиона.

Она протянула мне телефон обратно. Руки у неё не дрожали. Она сидела прямая, строгая, неподвижная, как на старой фотографии. И только по тому, как медленно и тяжело она дышала, было понятно, что творится у неё внутри.

– Ольга Андреевна, мне очень жаль, – сказал Вершинин. – Мы сделаем всё, чтобы найти виновных. Но для этого мне понадобится ваша помощь. Вы подпишете опознание. И разрешите эксгумацию.

– Разрешаю, – сказала она. – Заберите его из чужой могилы. Он там один. Чужой. Всю жизнь был никому не нужен, а теперь и хоронят под чужой фамилией.

– Мы его найдём, – тихо сказала я. – И похороним под его именем. С музыкой. С цветами. Бонифаций споёт.

– Кто такой Бонифаций?

– Лучший бас области. Он поёт так, что у живых слёзы текут.

Ольга Андреевна посмотрела на меня. Потом впервые за всё время улыбнулась. Очень слабо, почти незаметно.

– Гордей бы это оценил, – сказала она. – Он любил, когда красиво.

* * *

Мы вышли из дома, когда уже начало смеркаться. Небо над лесом налилось свинцовой синевой, в окнах зажглись редкие огни. Вершинин молча открыл передо мной дверцу «Нивы» и сел за руль.

Обратно ехали молча. Я смотрела в темнеющее окно и думала о сером платке, о красных руках, о точке после «Оленьки». О человеке, который двадцать лет привозил сестре пряники по пятницам и умер, не успев их привезти.

– Вы плачете, – сказал Вершинин, не оборачиваясь.

– Нет.

– Плачете. – Он протянул мне платок из бардачка. – Возьмите. Чистый.

Я взяла. Платок пах кофе.

– Я не привыкла, что следователи бывают такими, – сказала я, вытирая щёки.

– Какими?

– Человеческими.

Он усмехнулся.

– Мы тоже не привыкли, что тамады бывают такими.

– Какими?

– Упрямыми, – сказал он.

До города мы добрались в девятом часу. Вершинин подвёз меня к самому бюро, остановился, заглушил двигатель и хотел что-то сказать, но замолчал. Потому что в окнах бюро, которые должны были быть тёмными, горел свет. А входная дверь была приоткрыта.

* * *

Я вбежала в зал первой.

Бонифаций стоял посреди комнаты, бледный, с растрёпанными седыми волосами, а вокруг него царил хаос. Венки валялись на полу, шкафы были выдвинуты, бумаги разбросаны, ящики вывернуты. Портрет дяди Гавриила висел криво. Выставочный гроб «Комфорт-люкс» стоял посреди зала с откинутой крышкой. Подушка была сорвана, плед отброшен в сторону. Гроб был пуст.

– Нина Сергеевна, – сказал Бонифаций сдавленно. – Я был на репетиции… Вернулся… Они уже ушли… Я не успел…

– Папка, – прошептала я.

– Какая папка?

Я не ответила. Я смотрела в пустой гроб и чувствовала, как к горлу подступает ком. Сорок три страницы, двойная бухгалтерия, фирмы-однодневки, подпись Неделина. Всё исчезло. Правда, оставались фотографии в Люсином аппарате. Но оригинал, настоящие бумаги, единственное вещественное доказательство…

– Нина Сергеевна, – тихо сказал Вершинин за моей спиной. – Какая папка?

Я повернулась. Он стоял в дверях, и взгляд у него был тяжёлый, внимательный. Всё то терпение, которое копилось в нём два дня, вдруг закончилось.

– Я собиралась вам сказать, – выдавила я.

– Нина Сергеевна…

– Сергей Игнатьевич, я правда собиралась.

Он подошёл, посмотрел на гроб, на разбросанный плед и неожиданно спросил:

– Где кот?

Я вздрогнула. Аудитор. Куда он делся? Я обвела взглядом зал, заглянула под стол, в подсобку, в кабинет. Кота не было. Я почувствовала, как холодеет внутри. Если с ним что-то случилось, я никогда себе не прощу.

– Аудитор! – позвала я. – Аудитор!

Из кабинета донёсся тихий, недовольный звук. Я бросилась туда. На дядином столе, среди разбросанных бумаг, сидел наш кот. Он сидел неподвижно, как сфинкс, с видом человека, которого оторвали от важного дела. А под его тяжёлым серым боком, придавленный, как печатью, лежал один-единственный листок.

Я осторожно подняла кота. Он сопротивлялся и недовольно мяукнул, но я всё-таки вытащила бумагу. Это была страница из папки. Обычная выписка со счёта, с цифрами и подписью Неделина в углу. Но на полях, карандашом, мелким, аккуратным, торопливым почерком было написано:

«В. А. решился. Я обещал молчать. Но К. уже знает: я видел, как он смотрел. Боюсь».

Вершинин прочитал через моё плечо. Мы молчали. А Аудитор, оскорблённый тем, что ему помешали, спрыгнул со стола, потёрся о мою ногу и медленно, с достоинством, направился к выходу.

– Он сидел на ней всё время, – сказал Бонифаций, появившись в дверях. – Вор, видимо, не рискнул прогнать.

Я посмотрела на листок. «В. А. решился». Валерий Андреевич решился. На что?

Глава 12. Секретарша Вика

Вершинин молчал сорок минут.

Это было страшнее любого допроса. Сначала он молча обошёл зал, осмотрел разбросанные венки, перевёрнутые шкафы и пустой гроб. Потом молча сфотографировал входную дверь и замок, который, как выяснилось, открыли ключом, а не взломали. Потом молча вызвал экспертов и сел у окна. Я стояла в кабинете и ждала, как ждут приговора.

– Покажите фотографии, – сказал он наконец.

Я протянула ему Люсин аппарат. Он просматривал снимки долго, листая страницу за страницей, и лицо его с каждым кадром становилось всё более непроницаемым. Сорок три страницы. Фирмы-однодневки, миллионы, подписи «К. Ф.» и аккуратный росчерк «Г. Неделин».

– Вы нашли это вчера? – спросил он.

– Позавчера. На Почтовой, в тайнике под подоконником.

– И не сказали.

– Нет.

– Дважды, – произнёс майор очень тихо. – Вы мне солгали дважды. В первый раз, когда сказали, что в квартире было пусто. Во второй, когда я спросил вас сегодня утром, не скрываете ли вы чего-то.

– Вы не спрашивали сегодня утром.

– Я спросил сегодня вечером. Минуту назад. И вы начали оправдываться.

Я замолчала. Мне было нечего возразить. Потом я подняла глаза и сказала то, что думала всё это время:

– Я не доверяла вам.

Он посмотрел на меня.

– Почему?

– Потому что из четверых, кто знал, что я еду на Почтовую, одним были вы. Потому что анонимка на меня пришла именно в ваше управление. Потому что кто-то каждый раз узнавал, куда я иду, и каждый раз раньше, чем я успевала это сказать вслух.

Вершинин долго молчал. Потом достал из кармана платок, тот самый, из бардачка, и вытер им лоб, словно ему вдруг стало жарко.

– Вы правы, – сказал он.

– Что?

– Вы правы. У нас в отделе течёт. – Он поморщился. – Вчера вечером я проверил, кто заходил в мой кабинет, пока я был на выезде. Журнал дежурного показывает: трое. Двое мои, из следственной группы. А третий… – Он помолчал. – Третий пришёл от начальства. Без предупреждения. Проверял «состояние дел». У него были ключи.

– Кто?

– Пока не скажу. Не потому что не доверяю. Потому что не уверен. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Но вы, Нина Сергеевна, поступили так, как поступил бы я на вашем месте. И всё-таки больше мне не лгите. Я не люблю, когда мне лгут. И не люблю, когда мне не доверяют.

– Я постараюсь, – тихо сказала я.

– Постарайтесь. – Он убрал аппарат в карман. – Фотографии я забираю. Опергруппа приедет через десять минут. У дверей бюро будет стоять патруль. Круглосуточно. Эксгумацию Неделина я назначу на послезавтра: пока оформлю бумаги, пока суд. А вам, пожалуйста, не покидать город.

– Я не собиралась.

– Тогда договорились.

Он направился к двери, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– Кот молодец.

Я не сразу поняла, что он говорит про Аудитора. Потом улыбнулась. Кот, лежавший на подоконнике, лениво приоткрыл один глаз, и в этом глазу читалось: «Я всегда говорил».

* * *

Мама отнеслась к происшествию с редким педагогическим хладнокровием.

– Хорошо, что фотографии есть, – сказала она, разглядывая дверь, на которой эксперты оставили серый налёт порошка. – Хуже было бы, если бы ты их тоже потеряла. И хорошо, что майор оказался разумным человеком. Разумных людей, Нина, надо беречь.

– Мама, он не мой.

– Я и не говорю, что он твой. Я говорю, что он разумный. – Она сделала паузу и добавила: – И вдовец… то есть разведённый… то есть не женат. Дочь пятнадцати лет. Хорошая профессия. Надёжный.

– Мама!

– Я лишь систематизирую. – Она поправила очки. – Приглашу его на ужин. Скажем, в пятницу. Сделаю пирог с капустой.

– Мама, у нас убийство.

– Убийство убийством, а есть надо, – безапелляционно отрезала Антонина Львовна и ушла на кухню.

К вечеру, когда эксперты наконец уехали, а у крыльца встал дежурный патруль, в бюро зазвонил телефон. Не мой мобильный, а старый городской аппарат, который висел на стене в зале и звонил так редко, что я успела забыть, как выглядит его звонок.

– «Архангел», – сказал Бонифаций, поднимая трубку. – Слушаю вас.

Он помолчал, нахмурился, прикрыл трубку ладонью и протянул мне:

– Девушка. Просит именно вас. Говорит, нужно заказать венок.

Я взяла трубку.

– Слушаю.

– Нина Сергеевна, – прошептал знакомый, торопливый, дрожащий голос. – Это Вика. Секретарша Валерия Андреевича. Простите, что я так… Мне нужно с вами поговорить. Только никому. Совсем никому.

Я почувствовала, как у меня замирает сердце.

– Где вы? Я могу…

– Нет. Не здесь. Завтра в двенадцать. На кладбище. Там, где его… где этого человека похоронили. Приходите одна. Пожалуйста. Мне очень страшно.

Трубка щёлкнула. Я стояла с гудящей тишиной в руке, а Бонифаций смотрел на меня вопросительно.

– Венок? – спросил он.

– Венок, – сказала я. – Самый большой. Для друга.

* * *

Кладбище в полдень было залито бледным осенним солнцем.

Жёлтые листья шуршали под ногами, ветер гонял по дорожкам обрывки старых лент, где-то вдали стучал топор: рабочие обкапывали оградки. Могилу, где лежал человек, которого мы звали Лапшиным, я нашла быстро. Холмик осел за несколько дней, венки пожухли, а у самой земли стоял небольшой букет белых хризантем, перевязанный чёрной ленточкой.

Вика сидела на скамейке рядом. Она была в той же куртке с капюшоном, в какой я видела её на похоронах, и, как и тогда, выглядела так, словно не спала несколько ночей. Волосы небрежно собраны, под глазами синяки, ногти обгрызены до мяса. Она смотрела на могилу и не заметила меня, пока я не села рядом.

– Вы пришли, – выдохнула она.

– Пришла. Вика, что случилось?

Она не ответила сразу. Достала из кармана пачку сигарет, повертела в пальцах и убрала обратно.

– Я не знаю, кто здесь лежит, – сказала она наконец. – Но я знаю, что это не Валерий Андреевич.

Я не пошевелилась.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я говорила с ним. – Она подняла на меня глаза. Расширенные, тёмные, полные страха. – Живым. Через несколько часов после того, как объявили, что он умер.

Ветер шевельнул листья на могиле. Где-то далеко залаяла собака.

– Расскажите, – тихо сказала я.

Вика кивнула. Она говорила торопливо, сбивчиво, часто останавливаясь, чтобы вдохнуть. Я слушала и старалась ни о чём не спрашивать, потому что чувствовала: любое лишнее слово может заставить её замолчать.

Она работала у Лапшина четыре года. Была не просто секретаршей, а, как она выразилась, «человеком, который знает, где лежит всё». Знала пароли, расписание, привычки, слабости. Знала, что он боится воды. Знала, что у него «две бухгалтерии», хотя не понимала, что это означает на деле. Знала, что в последние месяцы он стал нервным, раздражительным, часто запирался в кабинете и разговаривал по телефону вполголоса.

– За две недели до того, как всё случилось, он вызвал меня, – рассказывала Вика. – Сказал: нужно срочно оформить два билета. Он и Элеонора Викторовна, на пятницу, через две недели. Но не на их фамилии. На «Андреева Валерия Николаевича» и «Андрееву Элеонору Викторовну».

– Андреев, – повторила я. – Валерий Андреевич…

– Да. Он взял своё отчество. Сказал: «Так надёжнее». И велел никому не говорить. Даже Константину Львовичу. Особенно Константину Львовичу.

– Почему?

– Не знаю. Он не объяснял. Только сказал, что это «страховка». Я оформила. Билеты в тёплую страну, не важно какую, билеты без обратной даты. – Она прикусила губу. – А потом, за четыре дня до всего, он вдруг стал спокойным. Совсем. Улыбался. Шутил. Сказал мне: «Вика, у тебя замечательное будущее. Я о тебе позабочусь». И дал конверт. Там была сумма… Я не хочу называть, но она была больше, чем я заработала бы за пять лет.

Она замолчала. Потом, не глядя на меня, продолжила:

– А потом всё случилось. Мне сказали, что он умер. Инфаркт. Я прибежала в офис, плакала, все плакали. А вечером, часов в одиннадцать, мне позвонили на мобильный. С незнакомого номера. Я взяла. Это был он.

– Лапшин?

– Лапшин. Голос тихий, хриплый. Сказал: «Вика, не бойся. Я жив. Никому ни слова. Никому. Особенно жене и Фролову. Если что-то случится со мной по-настоящему, ты поймёшь». И повесил трубку.

Я закрыла глаза. Календарь с красным кругом. Два чемодана. «Осталось девять дней». «Только когда всё закончится». Всё складывалось в картину, от которой хотелось закричать.

– Вика, вы уверены, что это был он?

– Я знаю его голос лучше, чем свой. Четыре года слушала. – Она вытерла рукавом нос. – Я не понимала ничего. Думала, он решил исчезнуть, чтобы спрятаться от налоговой. Или от кредиторов. Но потом пошли похороны. Закрытый гроб. А на следующий день Константин Львович вызвал меня к себе и спросил: «Вика, ты не знаешь, куда мог уехать Валера?»

– Он знал?

– Он что-то подозревал. Я сказала, что ничего не знаю. Он улыбнулся и сказал: «Хорошо. Но если вдруг вспомнишь, скажи мне первому». И так посмотрел… – Она поёжилась. – У него глаза добрые, а смотрел, как будто взвешивал.

– А потом?

– Потом я увидела вас у Элеоноры, – сказала Вика. – И испугалась. Подумала: вы от Фролова. Что вас прислали выяснить, что мне известно. Поэтому и убежала.

– Я не от Фролова.

– Теперь я знаю. – Она слабо улыбнулась. – Вы единственная, кто на похоронах помог Аркадию Андреевичу. Принесли воду. Я видела. Люди, которые так делают, не работают на таких, как Фролов.

Я промолчала. В горле стоял ком.

– Вика, – сказала я осторожно, – вы знаете, где сейчас Валерий Андреевич?

– Нет. Он звонил один раз и больше не выходил на связь. Но у него в офисе остался ноутбук. Второй, личный. С перепиской, с файлами. Я его забрала в тот вечер, когда он позвонил. Принесла домой. Побоялась оставлять. – Она наклонилась ко мне. – Там всё. Я не открывала, но знаю: он что-то писал. Для Элеоноры, для следователя, для кого-то. Я не знаю.

– Где ноутбук?

– У меня дома. Я боюсь его трогать. Приходите завтра утром. В девять. Я отдам вам. Вам и следователю. Я больше не могу одна.

– Давайте я поеду с вами сейчас.

– Нет, – торопливо сказала она. – Нет. Сейчас мне нужно… Мне нужно забрать вещи. Собрать документы. Я не хочу больше жить в этой квартире. А завтра в девять приходите, пожалуйста.

Она встала, вытерла слёзы и вдруг, неожиданно, быстро наклонилась и обняла меня. Совсем коротко, по-детски, прижавшись к плечу.

– Спасибо, что вы пришли.

И побежала по аллее, к выходу, не оглядываясь. Я смотрела ей вслед, на худенькую фигурку в серой куртке, мелькавшую среди надгробий. На развилке она свернула налево и скрылась за кустами сирени.

Я осталась у могилы. Букет белых хризантем качался на ветру. Над головой пролетела ворона.

– Простите, – сказала я тихо, обращаясь к холмику. – Мы вас найдём. Обещаю.

* * *

Вершинину я рассказала всё в тот же вечер. На этот раз без утайки, не пропуская ни одной детали. Он слушал, стоя у окна кабинета, и лицо его с каждой минутой становилось всё более сосредоточенным.

– Билеты на «Андреевых», – повторил он. – Кому-то предназначалась страховка.

– Лапшину.

– Или кому-то, кто хотел, чтобы так выглядело. – Он помолчал. – Но если Вика говорит правду, значит, Лапшин действительно жив. И значит, вся история с гробом, ваша «не тот покойник», это часть чьей-то игры.

– Игры с двумя участниками.

– Минимум. – Он посмотрел на часы. – Завтра в девять мы поедем к ней вместе. Заберём ноутбук. Я приеду за вами в восемь тридцать.

– Я могу сама.

– Нина Сергеевна, – вздохнул он. – После вчерашнего вы будете делать всё только в моём присутствии. Это не просьба.

– Это приказ?

– Это забота, – сказал он, и я вдруг почувствовала, что краснею. – Не спорьте.

Я не стала спорить. Хотя, надо признаться, мне очень хотелось.

* * *

Вика жила на Заводской, в пятиэтажке из белого кирпича, на четвёртом этаже. Мы приехали в без десяти девять: Вершинин, я и молоденький лейтенант, которого майор взял «для страховки». Лифт не работал, и мы поднимались пешком, мимо обшарпанных стен и почтовых ящиков с отломанными дверцами.

На площадке четвёртого этажа Вершинин остановился и поднял руку.

Дверь в квартиру двенадцать была приоткрыта.

Не распахнута, не взломана, а именно приоткрыта на ладонь, словно кто-то вышел на минуту и не стал закрывать за собой. На замке не было царапин. Из щели доносился слабый, сладковатый, едва уловимый запах.

Я узнала его мгновенно. Табак и что-то тёплое, густое, приторное.

– Назад, – шёпотом сказал Вершинин и достал из-под куртки пистолет.

Лейтенант шагнул вперёд, толкнул дверь локтем и вошёл первым. Мы двинулись за ним.

В квартире было тихо. Маленькая прихожая, узкий коридор, две комнаты. Ни одной разбросанной вещи, ни одной сломанной мебели. Всё было аккуратно, чисто, почти стерильно. Кровать застелена, на кухонном столе стояла чашка с недопитым чаем. Я дотронулась до неё и вздрогнула: чай был ещё тёплым.

– Она ушла недавно, – сказала я. – Минут тридцать назад.

– Или её увели, – отозвался Вершинин. – Проверьте шкафы.

Лейтенант заглянул в комнату, потом в ванную. Я прошла на кухню и увидела на столе листок бумаги, аккуратно сложенный пополам. На нём торопливым, нервным почерком было написано: «Нина Сергеевна, простите. Он приходил. Я не могу. Не ищите меня. В.».

Рядом лежал её мобильный телефон, выключенный, с разбитым экраном.

– Ноутбук, – тихо сказала я. – Где ноутбук?

Мы обыскали обе комнаты. Ноутбука не было. Ни в шкафу, ни под кроватью, ни в сумках. Только пустая сумка из-под компьютера с оторванным ремнём висела на спинке стула.

– Кто «он»? – спросил Вершинин, читая записку из-за моего плеча.

Я не ответила. Я стояла, глядя на сумку, и вдруг заметила то, чего не замечала раньше. В прихожей, на вешалке, рядом с тёмным женским плащом висела мужская фетровая шляпа. Коричневая, с лентой, очень аккуратная.

– Сергей Игнатьевич, – сказала я хрипло. – У Вики был мужчина?

Он посмотрел на шляпу. Потом осторожно, двумя пальцами в перчатке, снял её с крючка и перевернул. На шёлковой подкладке, внутри, была вышита золотая нить: две буквы, выведенные красивым, витиеватым шрифтом.

«Р. А.»

В прихожей было очень тихо. Лейтенант за моей спиной тихо присвистнул.

А я вспомнила кашемировое пальто, бархатный голос, поцелуй руки в нашем зале и фразу, сказанную с вежливой улыбкой: «У конкурентов, знаете ли, бывают глаза».