Read the book: «По дорогам России от Волги до Урала»

© Паулсен, 2017

© Губайдуллина А. Ш., Сахибгареева Л. Ф., пер. с фр., 2017

© Кучумов И. В., предисловие, прим., 2017

* * *

Предисловие

Французский путешественник Поль Лаббе, объездивший большую часть России и опубликовавший по итогам своих поездок несколько книг, практически неизвестен в нашей стране. О нем не упоминает в своих очерках по истории зарубежной этнографии С. А. Токарев, на русском языке нет отдельных работ об этом замечательном исследователе¹, да и в самой Франции о нем, видимо, тоже уже давно забыли.

П. Лаббе (1867–1943) родился в Арпажоне (недалеко от Парижа), рано осиротел. После окончания лицея он мечтал о дипломатической службе и стал готовиться к поступлению на юридический факультет и в Школу политических наук. Однако его преподаватель немецкого языка, заметив у своего ученика способности полиглота, порекомендовал ему добиться разрешения на поездку в Россию. В итоге П. Лаббе был командирован к нам французским правительством «для производства этнографических исследований» и, таким образом, стал исследователем Урала, Поволжья, Сибири, Туркестана, Казахстана и Сахалина, а также Монголии и Маньчжурии.²

Позднее П. Лаббе занимал должности генерального секретаря Парижского общества коммерческой географии (1905–1919) и Французского альянса (1919–1935). В 1924 г. он стал командором Ордена Почетного легиона. Скончался путешественник в маленьком нормандском местечке Кароль в период нацистской оккупации Франции.³

Время, в которое странствовал по нашей стране автор настоящей книги, было периодом военно-политического союза России и Франции, возникшего в 1891 г. На фоне сближения двух стран между ними активизировалось культурное сотрудничество, возрос интерес к русской истории, началось своеобразное открытие для французов загадочного и непонятного для них нового союзника. Тема России становится частой не только на страницах французских газет, но и в гуманитарной науке Франции. Известные французские слависты Ж. Легра, Л. Леже, Э. М. Вогюэ, А. Леруа-Больё и другие их коллеги старались постичь мучившую Запад не одно столетие загадку русской души. В Россию потянулись французские журналисты, путешественники, ученые. В 1896 г. Министерство просвещения Франции инициирует поездки сюда П. Лаббе.

Сегодня его путешествия, если рассматривать их как научные мероприятия (хотя таковыми они не являлись), назвали бы индивидуальными полевыми выездами. И действительно, вторая половина ХIХ – начало ХХ веков – это время «путешественников-одиночек», а не экспедиций.⁴ П. Лаббе был одним из тех, кому нравилось преодолевать границы и открывать новый для себя мир.⁵ Он жил в золотую эпоху травелога, когда путевой дневник являлся не только результатом поездки, а ее необходимым условием и целью.⁶ В отличие от многих своих современников П. Лаббе не гнался за экзотикой, а анализируя характеры, или, как тогда говорили, «физиологии», пытался проникнуть в самую суть народа, в душу страны, которую изучал.

Как отмечали современники, французский географ был любознательным, прекрасно говорил по-русски, отличался отменным здоровьем и весельем.⁷ В поездках у П. Лаббе был «моментальный аппарат» (так называлась тогда новейшая фотокамера «Кодак»), которым он старался запечатлеть все самое интересное. Его путевые записки стали тогда для многих подлинным откровением. Во многом благодаря ему география азиатской России стала хорошо известна во Франции и в Европе в целом.

Книга, которую сейчас держит в руках читатель, посвящена рассказу о поездке ее автора в Поволжье, на Урал и в Прикаспий летом и осенью 1898 г. Путь П. Лаббе отчасти проходил по маршруту, по которому за несколько десятилетий до него совершили свои путешествия известные французские писатели А. Дюма и Т. Готье⁸, оставившие об этом интересные воспоминания.

Однако описания П. Лаббе далеко не столь пластически выражены, живописны и информативны, чем у двух вышеназванных авторов. Для него характерно стремление представить Россию в ее обычном, повседневном состоянии. В отличие от Т. Готье, оставившего яркий рассказ о нижегородской ярмарке, П. Лаббе показывает Нижний Новгород вскоре после ее окончания, когда жизнь в городе входит в будничную колею. И даже поведав о своем личном участии в православном празднике в Казани, он предварительно старается представить читателю обыденное бытие этого губернского центра. Нет у него и характерной, скажем, для А. Дюма тяги к натужной развлекательности, обширных экскурсов в русскую историю – в конце XIX в. эти сведения, этот ракурс видения России французам уже были не нужны.

Путешествие П. Лаббе достаточно четко делится на три части: по Поволжью, на Южный Урал и к уральским казакам. Первая часть его маршрута представляет собой заметки очевидца, наблюдающего жизнь населения России в основном с палубы парохода. «Путешествие на пароходе, – отмечает современный исследователь литературы травелогов, – не предполагает физического контакта с окружающим. Путешественник находится в состоянии созерцателя, фланера, он не испытывает физической нагрузки, не преодолевает пространство, а свободно движется мимо него. Преобладает не пространство, а впечатление о нем… Зрение становится основным инструментом восприятия… Ракурс обзора в речном путешествии – линейный, взгляд прикован к линии берега, пространство сгруппировано вдоль оси реки… Пространство берега предстает неким складом артефактов местной жизни. Вглядываться не позволяет скорость путешествия, и это, безусловно, накладывает отпечаток на характер восприятия. Описание впечатления больше напоминает зафиксированную копию окрестного пейзажа – быструю фотографию, в основе которой лежит репортажное воспроизведение»⁹. П. Лаббе и сам признается, что с палубы много не увидишь, а с учетом того, что на подверженной широким весенним разливам Волге населенные пункты стоят далеко от берега, возможности путешественника и вовсе ограничиваются в основном пристанями. Поэтому обычными эпитетами, которыми П. Лаббе награждает волжский пейзаж, являются прилагательные «скучный», «неинтересный», «унылый» и т. п. Впрочем, монотонность российского ландшафта – это общее место у многих зарубежных путешественников, в частности А. Дюма.

И еще одно важное замечание. Скорость, с которой передвигался на пароходе автор настоящей книги, для конца XIX в. была уже не предельной. Железная дорога позволяла преодолевать пространства еще быстрее, но она никак не подходила для путешественника, поскольку сводила к минимуму возможности наблюдений, ради которых П. Лаббе и оказался в России. Поэтому этот вид транспорта им совершенно игнорируется. А если того требовали обстоятельства, например необходимость тщательной фиксации окружающей действительности, автор смело прибегал к использованию медленных и архаичных средств передвижения – тарантасов и телег. Все это, однако, не говорит о том, что путешественник был чужд технических новинок: как было сказано, самым современным фотоаппаратом он пользовался часто и весьма эффективно.

В описании П. Лаббе абсолютно доминирует характерная для «Путешествия в Россию» Т. Готье «импрессионистичность», фиксирующая лишь то, что попало в поле зрения писателя.¹⁰ Причем эта тенденция наиболее сильно выражена в рассказе о путешествии по Поволжью и ослабевает, когда автор оказывается на Южном Урале или у казаков. Если освоение культурного пространства нашей страны у Т. Готье и, в частности, у его предшественника А. Мериме («Один год в России», 1847) происходит через эстетику дуально противоположных времен года (сочинения обоих авторов состоят из двух частей – «Зима» и «Лето»¹¹), то П. Лаббе познает выбранный им для изучения регион исключительно летом. Однако в его книге также прослеживается дуалистичный подход, только он не поэтический, как у названных выше авторов, а скорее цивилизационный, в котором относительно культурное Поволжье противопоставлено дикому Южному Уралу (точнее, той его части, которая не затронута цивилизацией) и представляющему собой смесь варварства и цивилизации уральскому казачеству. И все же Россия в описании П. Лаббе – страна весьма традиционная, с едва пробивающимися сквозь плотный слой архаики отдельными островками модернити, которые сами все пронизаны традиционализмом. Вместе с тем, оценивая ее в своей, «цивилизованной» системе координат, автор делает это с большим уважением: период франко-русского сближения сказался на творчестве П. Лаббе в полной мере.

Значительная часть книги посвящена описанию поездки к башкирам современных Ишимбайского и Альшеевского районов Республики Башкортостан¹². Если до этого автор в основном наблюдал жизнь с палубы парохода, то теперь, свернув с широкого тракта, слез с тарантаса и углубился в местность, которую редко посещали путешественники. Архаичность башкирского мира, описанного П. Лаббе, подчеркивается и старинным способом путешествия по нему, применявшимся только в XVIII в.: верхом или на повозке. Сам автор вряд ли осознавал (как будет показано ниже, труды предшественников, как французов, так и русских, посещавших эти места, ему были, скорее всего, неизвестны), что попал не просто в другой мир, но и в другую эпоху, к башкирам времен Екатерины Второй, ставших объектом описаний путешественников эпохи Просвещения, а его путешествие в Башкирию и по направлению, и по способам перемещения сильно напоминало академические экспедиции на Урал в XVIII в.

Дискурс описания уральского пространства в те годы, во времена поездок П. Палласа и И. Лепехина, «определялся самым тесным взаимодействием путешественника с окружающим ландшафтом. Путешествия этого типа наполнены тактильными контактами. В них преобладает ощущение тесноты пространства, его плотности и труднодоступности. Лес вдоль дорог стоит стеной… Плотность контакта с окружающим миром проявляется также в спонтанном этнографизме путевых записей: путешественник останавливается у местных жителей, включается в их быт, становится свидетелем их обрядов. Тесный контакт с культурой коренных народов приводит и к знакомству с национальной кухней. В образ пространства начинают проникать вкусовые впечатления путешественников»¹³. Все это мы наблюдаем и в описании путешествия П. Лаббе к башкирам. Он обращает внимание читателя на дремучий лес, через который только и можно попасть в неведомую полукочевую культуру¹⁴, на труднопреодолимые горные массивы, на постоянные препятствия-границы в виде рек, на непривычные для европейца блюда, которые есть противно, но приходится. Триединство горы, леса и реки, определяющие специфику уральского пространства¹⁵, проявляется в описаниях П. Лаббе в полном объеме.

П. Лаббе, в соответствии с существовавшей тогда в русской науке классификацией¹⁶, подразделяет башкир на степных и горных (в современной литературе – горнолесных), отмечая, что последние лучше всего сохранили характерные особенности своей традиционной культуры.¹⁷ Конечно, автор настоящей книги не был профессиональным этнографом. Он скорее журналист-путешественник, чем строгий ученый.¹⁸ Неизвестно, изучал ли он предварительно по имеющейся литературе те места, которые планировал посетить. Во всяком случае, из текста книги не видно, что ему были знакомы сочинения путешественников, которых мы назовем ниже. В этом он продолжает традицию Т. Готье, который, как известно, описывал почти «исключительно непосредственные авторские впечатления от России… Готье не пытается блеснуть эрудицией, демонстрируя свои познания о России, не дает никаких исторических экскурсов, справок, отсылок»¹⁹.

Между тем что касается Башкирии, то до П. Лаббе в ней уже побывали известные французские исследователи Ф. Лепле, Ш.-Э. Уйфальви, П. Ж. Камена д’Альмейда²⁰, собравшие этнографический, антропологический и фольклорный материалы; публикации, сделанные ими по итогам своих поездок, сформировали у французской научной общественности представления об этом народе, в частности его происхождении и культуре.²¹ Правда, в отличие от них записки П. Лаббе были рассчитаны на более широкого читателя, они насыщены бытовыми подробностями, личностными характеристиками, передают атмосферу, в которой живут его собеседники, хотя автор не всегда бывает точен в тех областях, которые требуют глубоких научных знаний. Исторические экскурсы, которые в предлагаемой читателю книге в отличие, скажем, от путевых записок А. Дюма сведены к минимуму, не являются сильной стороной автора.

Так, например, объяснение П. Лаббе происхождения башкир от массагетов – это крайнее упрощение проблемы, причем большинство его современников высказывались по этому вопросу иначе, более основательно и, как показало дальнейшее развитие науки, в основных чертах верно. В частности, соотечественник П. Лаббе, востоковед и путешественник Ш.-Э. Уйфальви, суммировав сведения, известные к тому времени науке, и используя результаты собственных антропологических и этнографических изысканий, в 1880 г. пришел к выводу, что «башкиры проживают на своей нынешней родине с глубокой древности, являются угро-финским племенем, принявшим язык своих завоевателей – татар», и «только антропология в состоянии дать нам точные сведения об их происхождении»²². Согласно П. Ж. Камена д’Альмейда, башкиры «были финского происхождения, но впоследствии тюркизировались»²³.

Нельзя сказать, что П. Лаббе был первопроходцем изучения процесса российской колонизации Башкирии, особенностей решения правительством России земельного вопроса у башкир. Эти проблемы не только подробно изучались русскими коллегами ученого, но рассматривались, в частности, в уже упоминавшейся статье П. Ж. Камена д’Альмейда. Тем не менее автор изучил этот вопрос гораздо подробнее, чем его предшественник.²⁴ Наряду с этим П. Лаббе дополняет статистические данные своими наблюдениями – метод, который в середине XIX в. уже использовал применительно к башкирам французский социолог Ф. Лепле. Это позволило исследователю сделать вывод, что реальная арендная цена башкирских земель была выше той, которая указывалась в акте купли-продажи, поскольку включала в себя еще и нигде не оговариваемую сумму, длительное время уплачиваемую переселенцами башкирам в качестве взяток.

Согласно П. Лаббе, такая «наценка» составляла до 5 руб. за десятину. Если учесть, что, по его мнению, средняя цена аренды десятины земли не превышала 40 коп. в год, то становятся понятными последующие попытки арендаторов перехитрить арендодателей – они хотели вернуть себе затраты на взятки. Разумеется, поверхностные и кратковременные наблюдения П. Лаббе нельзя считать универсальными. Земельный вопрос в Башкирии был сложным и решался различными способами, некоторые из которых вызывали у демократической общественности страны возмущение, выливавшееся на страницы местной и столичной прессы. П. Лаббе, проведя собственное исследование этой проблемы, внес в ее понимание определенные нюансы, которые, к сожалению, не учитывает даже современная региональная историография, однозначно оценивающая земельную политику Уфимской губернии как «грабительскую» и колонизаторскую, в которой коренному населению отводится роль постоянно обманываемого субъекта.

Вернувшись из поездки по Поволжью и Уралу в Париж П. Лаббе предварительно издал две статьи о своей поездке в Башкирию. Одна из них была академической²⁵, вторая рассчитана на более широкого читателя.²⁶ Часть помещенных в них сведений не вошла в настоящую книгу, поэтому наиболее интересные фрагменты, дополняющие ее, приводятся нами в примечаниях.

7 августа 1898 г. П. Лаббе прибыл в Оренбург, где находился восемь дней. Приехав на Меновой Двор, гость и оренбургские купцы позавтракали в киргизской (казахской) жуламейке – небольшой дорожной юрте. Прибывшие привлекли внимание находившихся на Меновом Дворе по торговым делам татар, бухарцев, хивинцев, киргизов. Для гостей заиграла музыка и был исполнен татарский танец. Воодушевленный приемом, П. Лаббе 11 августа посетил приют для детей-сирот и пожертвовал 50 рублей в их пользу.

23 августа П. Лаббе вместе с управляющим губернией вице-губернатором И. Н. Соколовским побывал в Илецке (ныне г. Соль-Илецк), где «в присутствии вице-губернатора и Лаббе был произведен на почвоуступных работах пороховой взрыв целины штока соли, представившей оригинальное, весьма красивое зрелище…».

24 августа французский гость посетил известного оренбургского краеведа и собирателя фольклора Г. С. Рыбакова (1867–1921), который продемонстрировал несколько образцов татарских и башкирских песен, обработанных для пения с сопровождением фортепиано и предназначаемых к печати. Музыкальность некоторых напевов превзошла ожидания Лаббе. Особенно понравилось пение киргизов (казахов) с аккомпанементом на их музыкальном инструменте – домбре. 27 августа П. Лаббе посетил профессионально-педагогическую выставку Оренбургского учебного округа, где интересовался «изделиями учеников из киргиз и башкир».

Из Оренбурга путешественник в начале сентября 1898 г. отправился в Уральск для изучения быта уральских казаков, посетил г. Гурьев, а затем поспешил во Францию «так как он состоит в числе распорядителей по устройству предстоящей в Париже Всемирной выставки…» (она состоялась в 1900 г., и П. Лаббе курировал со стороны Франции экспозицию России). На память об Оренбурге путешественник получил в подарок альбом фотографий с видами губернского центра. В канун 1899 г. он прислал оренбуржцам новогоднюю телеграмму, в которой писал: «Я никогда не забуду приема, который оказал мне ваш город во время исполнения мною моего поручения…»²⁷

Последняя часть книги посвящена рассказу о поездке автора к уральским казакам. Как и первая часть, она не несет особой оригинальности и больше похожа на газетный репортаж, чем на имеющее этнографическую ценность исследование. К тому времени литература о культуре и быте уральского казачества была довольно обширной. Достаточно назвать работы И. И. Железнова и А. Д. Рябинина.²⁸ Существовали гораздо подробные, чем у П. Лаббе, описания казачьего рыболовства.²⁹ Но для широкого французского читателя эта информация была совершенно неизвестна. Тем более что в книге П. Лаббе она подана на широком фоне типажей и нравов большинства слоев населения Уральской области.

Стремление образованного французского обывателя понять Россию, характер и нравы ее населения, в эти годы было особенно сильным и породило большой объем научной, публицистической и художественной литературы: даже действие девяти романов Ж. Верна, никогда не бывавшего в нашей стране, происходит в России. Конечно, от автора, в течение лета и отчасти осени объехавшего и затем охарактеризовавшего в своей книге огромную территорию, нельзя было ожидать разработки полноценной модели российской цивилизации, да он и не ставил перед собой этой цели. Россию, даже ее часть, нельзя объективно описать в небольшом сочинении.

Естественно, выбор П. Лаббе местностей, тем и сюжетов субъективен и не может ни в малейшей мере претендовать на репрезентативность. Скорее, это отдельные живые, сочные и занимательные мазки, но никак не академический отчет. Не зря французский издатель, анонсируя выход «По дорогам России…», отмечал, что книга П. Лаббе читается как роман.³⁰ Его сочинения были рассчитаны на широкого читателя, которому хотелось узнать о неизвестных землях, расположенных на территории России, которая во время его путешествий была одним из лучших друзей Франции. Как справедливо заметила М. Севела, П. Лаббе «прежде всего замечательный рассказчик», с «живым языком, не лишенным иронии (и самоиронии)»³¹. Юмор, пронизывающий эту и остальные книги автора о России, кроме придания им занимательности выполнял и важную социальную функцию: он способствовал разрушению тех негативных стереотипов восприятия нашей страны в глазах французов, которые сложились у них от чтения сочинений Ж. Ш. д’Отроша, А. де Кюстина и ряда мемуаров ветеранов наполеоновских войн.

За книгу «По дорогам России от Волги до Урала» Французская академия «бессмертных» (Académie Française) в 1906 г. наградила П. Лаббе Фабианской премией, учрежденной в 1897 г. для авторов, «которые предложили наиболее справедливые, эффективные и реальные пути для улучшения морального и материального положения наиболее многочисленного класса».

Примечания автора помечены как «прим. авт.», научного редактора книги – без обозначения. Части I–II и гл. 8–10 части III переведены А. Ш. Губайдуллиной, гл. 11 части III – Л. Ф. Сахибгареевой.

И. В. КУЧУМОВ,

кандидат исторических наук

Поль Лаббе

Часть первая
Путешествие по Аолге

Глава первая
Волга – На русском пароходе – Нижний Новгород и ярмарки

«Матушка Волга», как любовно называют ее русские крестьяне в своих песнях и сказаниях, является крупнейшей рекой Европы. Она, в отличие, например, от Дуная, не связывает торговлей несколько стран, а протекает по территории одного государства и впадает во внутреннее море. И тем не менее эта река, соединяя русских с Каспийским бассейном, обеспечивает России торговлю с Персией и Центральной Азией, а также играет важную роль в экономике империи.

Поволжье в три раза превосходит площадь Франции и охватывает девять губерний, по реке ходят тринадцать сотен пароходов и около тридцати тысяч грузовых судов, груженных дровами, углем, керосином, солью, соленой рыбы, скотом, персидскими и туркестанскими товарами.

Вблизи Твери ширина Волги составляет 200 м, около Костромы – 600 м, у Нижнего Новгорода – 760 м, а под Саратовом превышает 4800 м. В период весеннего паводка она разливается еще шире. Зимой, длящейся здесь пять месяцев, навигация прекращается, а летом река сильно мелеет. В это время речные суда либо вообще стоят на приколе, либо опаздывают на несколько часов и даже дней. При подходе к Астрахани фарватер реки постепенно заиливается. Система каналов связывает Волгу с другими реками России, облегчая и удешевляя транспортировку грузов внутри империи.

Вплоть до Твери могут ходить только маломерные суда, крупнотоннажные – только от Нижнего Новгорода вниз по течению. Однако русские и иностранные путешественники зря игнорируют верховья Волги. В Твери, например, имеется несколько восхитительных церквей, есть своя изюминка и в Рыбинске – процветающем, но скучноватом купеческом городе. Что касается Ярославля, то это самый очаровательный и живописнейший из всех русских городов, который в последнее время вообще похорошел благодаря торговле. Когда завершится строительство железной дороги на север, он станет крупной станцией на протяженной магистрали, которая свяжет Москву с Архангельском, а Центральную Россию – с берегами Белого моря.

Всякий любитель русского искусства должен обязательно побывать в этом городе и увидеть великолепные шедевры его церковной архитектуры, в частности храм Иоанна Крестителя (Иоанна Предтечи), построенный в 1680 г. Его великолепные фрески иллюстрируют старинные жития святых.³² Тот, кто не посетил Ярославля, многое потерял, поскольку, например, Кострома, расположенная ниже по течению, уже не столь живописна и не так богата росписями и величественными сооружениями.

В этих местах река не столь широка и позволяет увидеть с палубы парохода немало интересного. Местное население состоит из славян, и лишь с Нижнего Новгорода начинают попадаться представители финских, татарских и монгольских рас. На берегах можно увидеть угро-финнов, пермяков, мордву, чувашей и черемис, калмыков, татар, турок, киргизцев³³ и другие народности, названия коих я уже и не припомню.

Суда, используемые на крупных русских реках, как правило, весьма комфортабельны, ведь путь по Двине, Волге, Оби, Лене или Амуру нередко занимает 8–10 дней. Путешествие по Волге – это, как я уже сказал, обычная поездка, которая у русских всегда вызывает восторг, хотя, конечно, туры по Финляндии, Кавказу или восхитительному Крыму могут показаться более увлекательными. Берега Волги и ее притоков довольно однообразны, и хотя там можно найти немало живописных мест, обычно прибрежная полоса состоит из песка и, как правило, низкая; противоположный же берег более крутой. Изб здесь мало, они стоят вдалеке от берега на сваях, поскольку во время паводка река сильно разливается вширь.

Церковь в Ярославле

На пути следования постоянно встречаются бурлаки, тянущие длинные баржи с гурьевской икрой, астраханскими кожами, бакинским керосином, азиатским чаем, самарским хлебом, салом и киргизским скотом. По воде медленно плывут бесчисленные плоты, идущие из костромских лесов, с причаливающих к судам маленьких баркасов местные жители предлагают пассажирам и кокам карпов, подкаменщиков, стерлядей и осетров.

Крупные русские реки очень широки, поэтому жизнь прибрежного населения остается для путешественника тайной за семью печатями. За один день плавания по Рейну, Эльбе и Роне можно увидеть больше, чем за неделю круиза по Волге, но русские к этому давно привыкли.

Днем монотонность волжского пейзажа утомляет и раздражает, но вечером, и особенно после захода солнца, начинаешь ощущать величие этой огромной реки. О, какие там дивные закаты! А насколько восхитительна ночь, что постепенно обволакивает корабль! Вода как бы покрывается тонкой пленкой, и вы теряете ориентацию в пространстве. То тут, то там вспыхивают красные или зеленые огни проходящих где-то рядом огромных судов. На реке царит абсолютное безмолвие, изредка прерываемое жалобным криком вспугнутой чайки, то и дело тишину нарушают всплеск весел и пение, раздающееся из медленно плывущей по течению лодки.

Но если за бортом корабля жизнь кажется унылой, то на палубе все наоборот. С вами едут татары и евреи, пытающиеся всучить вам свой товар даже здесь, реже можно встретить чувашей, подвижных и веселых мордвинов, суровых и молчаливых калмыков и башкир, обходительных и словоохотливых китайцев, еще реже – киргизцев и туркменцев, и в избытке персов и армян; последние промышляют торговлей, причем делают это лучше татар и склонны к жульничеству. С армянами, которые съели на ростовщичестве пуд соли, вообще следует держать ухо востро.

Ну и, наконец, большинство пассажиров речных судов составляют русские. Что бы ни произошло с кораблем – опаздывает ли он, сядет ли на мель или припозднится в пункт назначения, – они всегда отнесутся к этому со смирением: на все, мол, воля божья! Главная черта русского человека – это терпение, которое, он верит, ему обязательно воздастся. Русские не полагаются на власти, знают, что корабль обязательно прибудет с опозданием, и, в отличие от нас, понимают, что не пароходства обслуживают путешественников, а путешественники предназначены для пароходств. Для русского главное, чтобы было побольше водки и закуски, чтобы дымился самовар, чтобы под рукой всегда были игральные карты, а вокруг – веселая компания. Зачем зря переживать: пароход рано или поздно все равно придет к месту назначения. Время для русских – понятие растяжимое, поэтому все они по сути философы.

Пристани и люди на них почти везде одинаковы. Обычно селения располагаются на крутом берегу далече от причала, но иногда все же можно увидеть сараи, примитивные избы, а вдалеке деревянный городок, с домами, теснящимися вокруг выбеленной известкой церкви с красным или зеленым куполом. Услышав корабельный гудок, люди пешком, на повозках или верхом устремляются к пристани.

Пассажиры гуськом идут по понтону, впереди всегда вышагивает, как правило, поддатый полицейский. С борта бросают сходни, и все, активно работая локтями, устремляются на этот шаткий и опасный мостик. Пристани притягивают множество нищих. Вот старик, сквозь лохмотья которого выглядывает иссушенное тело, клянчит у пассажиров милостыню, обращаясь к ним то «батюшка», то «дружок», другие демонстрируют рубцы и гноящиеся язвы на ногах, лица, обезображенные ужаснейшей из всех болезней³⁴.

Матросы и грузчики гонят всех их прочь. Монашки, кажется, не мывшиеся с тех пор, как приняли постриг, выпрашивают пожертвования своим монастырям, крестьянки громко зазывают покупателей:

– Возьми мою земляничку, батюшка!

– Купи-ка молочка, хозяин!

– Смотри, какой у меня вкусный хлеб!

Тут же к услугам путешествующих стоят дрожки, кои, кажется, помнят еще времена Екатерины Великой³⁵. Ими управляют одетые в тяжелые, усыпанные блохами кафтаны кучера, в густых и длинных бородах которых, никогда не знавших гребня, полно хлебных крошек, табака и пыли.

На маленьких пристанях пассажиров садится мало, но каждый тащит с собой огромное количество пожитков. Толстощекие и чумазые ребятишки цепляются к женским юбкам. Совсем уж мальцов, одетых в простые цветные рубашонки, бабы несут, как узлы с грузом, под мышкой, и их голые ножки болтаются в воздухе.

Звеня шпорами, с гордо поднятой головой поднимается на палубу обер-офицер с саблей. Расступившись перед ним, пассажиры затем вновь сбиваются в толпу, причем одни пытаются занять места получше, а другие проскочить без билета. Чего только не увидишь перед окошком кассы! Мимо простых татар, едущих в третьем или четвертом классе со своими закутанными в покрывала благоверными, движется их спесивый соплеменник-богач в сопровождении одетых на русский манер и с открытыми лицами жен. Он старается походить на русского, но его выдает физиономия. А вон идет длинноволосый рыжий поп с женой и целым выводком детей. Наконец, появляется русская семья с носильщиками, нагруженными подушками, матрацами, одеялами, зонтиками, сумками, чемоданами, сундуками и самоварами. Юноши откровенно пялят глаза на женщин, среди коих особенно выделяются своими несуразными платьями и дородностью форм купчихи.

Едва пароход отчаливает, новые пассажиры укладываются спать, отдыхают или приступают к еде. Из сумок вынимаются чай, икра, колбаса, сыр, коробки с сардинами, булки и водка, салфетки, носовые платки и сигареты, в самовар заливается вода. Все рассаживаются за столы и начинают есть.

Всю ночь напролет люди режутся в карты. Некоторые азартные игры на кораблях запрещены, но капитан и сам не прочь поиграть с пассажирами.

На палубе беспрерывно звучит фортепиано. Хотя русские изумительно музыкальны и среди них встречаются великолепные исполнители, они, по причине собственной лени, являются самоучками.

Пассажирские классы мало отличаются друг от друга, разве что третий и четвертый выглядят чуть попроще. Русские не обращают внимания на социальные различия, поэтому уже через несколько часов все пассажиры и даже команда корабля стали моими приятелями.

Мужики спят на палубе на спине или на брюхе прямо в одежде, разбросав в стороны разутые ноги, их жены посапывают рядом в тех же позах, в расстегнутых рубахах, в обнимку с ребенком, сосущим грудь. Проснувшись, они едят, играют в карты, орут песни и пляшут под гармошку. Ссорятся они часто и жестоко, ночью могут предаться любовным утехам прямо на палубе. Помню, возвращался я как-то в Нижний Новгород по Оке, одному из крупнейших притоков Волги. Перегнувшись через перила, я увидел внизу сидящего на самом носу корабля матроса, в чьи обязанности входило следить за фарватером реки на мелководье. Разложив землянику, огурцы и чай, он вздумал перекусить. Недалеко, на канатной бухте, притворившись спящей, лежала дородная крестьянка. Она украдкой подглядывала за матросом, а он тоже заинтересованно посматривал на эту бабенку в теле. Сперва они перемигнулись, затем улыбнулись друг другу, потом он угостил ее земляникой, и как только достал бутылку водки, она принялась пить ее прямо из горла, многозначительно задрав подол юбки. Тем временем решительная рука матроса постепенно поднималась по мясистой ляжке крестьянки все выше и выше… То, что произошло дальше, описывать здесь, конечно, нельзя, но на следующий день я не удержался и поздравил его с успехом. Он захохотал и восхищенно заметил:

– Удивительно, сколько баба может выпить!

За время плавания мы стали с ним закадычными друзьями, добрый малый оказался любителем хлебнуть и затем поговорить по душам. Когда один пассажир однажды сообщил ему, что я француз, он удивленно посмотрел на меня и спросил:

– Так ты что же, оказывается, не наш? Вот так новость! Я никогда бы не подумал, что вы такие же, как мы!

До этого сей матрос полагал, что иностранец должен чем-то отличаться от его соотечественников. На мой вопрос, знает ли он, где находится Франция, парень ответил утвердительно. Для него, как, впрочем, и для большинства русских мужиков, Россия была окружена морем, а Франция располагалась за ним. Пытаясь рассеять его заблуждение, я сказал, что из Парижа в Петербург можно попасть по железной дороге.

– Врешь, братец, – не поверил мне матрос, – уж я-то знаю, как есть на самом деле, у меня сродственник жил в Петербурге, так вот он мне рассказывал, что твой царь приплыл к нашему на пароходе!³⁶

Мне пришлось признаться самому себе, что матрос отчасти был прав.

Тем временем наш пароход приближался к устью Оки. Справа на крутом склоне Дятловых гор³⁷ постепенно появлялся Нижний Новгород, изумительно красивый благодаря своим разноцветным колокольням и зеленым террасам, а на противоположном, низком, берегу стоял еще один город, оживающий только на два месяца в году во время известной на весь мир ярмарки.

Нижний Новгород, или, как попросту называют его мужики, Нижний, с палубы корабля или правобережья Oки выглядит просто очаровательно. Недалеко от слияния ее с Волгой летом устанавливают большой понтонный мост, который после закрытия ярмарки разбирают: весной его может унести во время ледохода, а зимой через реку переправляются на санях.

В город можно подняться по зигзагообразной дороге, но путь можно сократить, если воспользоваться лестницей или запущенным несколько лет назад электрическим фуникулером. С прорезанных глубокими оврагами Дятловых гор открывается чудесный вид на Оку и Волгу, ширина их в этих местах составляет примерно по семьсот метров. Посреди Оки расположен длинный песчаный остров, который в паводок почти полностью уходит под воду, поэтому дома там стоят на сваях. На огромной равнине прямо у реки раскинулся большой город, состоящий из бараков, магазинов и лавок, открывающихся только во время ярмарки. По Волге и Оке плавают большие суда наподобие американских, а также буксиры, плоты и рыбацкие лодки. На окраине Нижнего Новгорода возвышается красивая Рождественская церковь с белоснежной резьбой и красными стенами, немного напоминающая загородный дом.³⁸ Спасо-Преображенский собор выглядит не столь привлекательно – это большое четырехугольное и унылое сооружение, но с довольно красивыми стенными росписями.³⁹

Я четыре раза бывал в Нижнем Новгороде и всегда восхищался его просторными улицами, большими домами, широкими и ухоженными лавками. В городе всегда царит суета, в нем множество мужиков, одетых в черные и белые бараньи тулупы мехом вовнутрь, а грязной и плохо выделанной кожей наружу. Мужчины и женщины одеваются и обуваются почти одинаково, поэтому их можно различить только по наличию бороды.

На вершине холма вблизи большой площади возвышается Нижегородский кремль с одиннадцатью башнями и бульваром; его Дмитриевская башня датируется 1374 г.⁴⁰Итальянский архитектор Петр Фрязин⁴¹ соорудил кремль в 1511 г., но позднее его не раз перестраивали. С башни открывается восхитительный вид на красавицу Волгу с ее большими зелеными и желтыми островами, на бескрайнюю степь, затапливаемую весной. Над рекой нависают террасы прекраснейшего Александровского сада⁴². Спустившись по крутой и извилистой дороге, я оказался у увенчанных зелеными крышами белых стен Печерского монастыря⁴³. Рядом уютно расположилось кладбище⁴⁴. Когда я бродил среди могил, ко мне подошел высокий монах и пригласил заглянуть в монастырские покои.

– В Нижнем, – заявил он мне, – весело бывает только во время ярмарки. В эти дни все радует глаз, пейзаж кажется прекраснее преимущественно за счет красивых женщин!

Заметив мое удивление, он пояснил:

– Я говорю так, потому что Вы француз, а они, как известно, думают только о женщинах.

– Ну, это не совсем так, – расхохотался я, – хотя, конечно, святой отец, без женщин мужчинам никак нельзя!

– И женщинам без мужчин тоже… – с довольным видом произнес монах.

Ярмарка, о которой говорил батюшка, проводится ежегодно с 15 июля до конца августа.⁴⁵ Когда-то центром торговли была ханская Казань, и, завидуя ее успеху, царь Иван III⁴⁶ основал свой торг в устье Суры, вблизи деревни Васильсурск⁴⁷ и нынешнего Черемисского монастыря⁴⁸. Вскоре эту ярмарку перенесли к Макарьеву монастырю⁴⁹, приблизительно в 70 км от Васильсурска. Ее небесным покровителем считается Святой Макарий⁵⁰. Один нижегородский француз, с которым мне довелось познакомиться, называет его Святой Робер Макер, поскольку неоднократно бывал обманут армянскими и персидскими купцами.⁵¹

В 1816 г.⁵² пожар полностью уничтожил торговую площадь Макарьева монастыря, но в 1822 г. было построено 2500 новых лавок⁵³ на удачно выбранном месте в Нижнем Новгороде.

Ярмарочная площадь представляет собой прямоугольник 1700 на 1000 м, состоящий из нескольких перпендикулярных аллей. В середине находится бульвар, обрамленный ивами, в конце которого возвышается большой собор⁵⁴, а напротив – здание губернской администрации. Вокруг площади была создана система каналов, из которых можно брать воду в случае пожара. Весенние разливы Волги и Оки приносят немало бедствий, и казне приходится ежегодно выделять много средств для обустройства торговой площади, ремонта старых и строительства новых зданий. Правда, все это затем компенсируется: говорят, что сдача в аренду ярмарке пяти тысяч лавок приносит казне один миллион франков, выручка от торгов составляет в среднем пятьсот пятьдесят миллионов франков, а численность приезжающих на это мероприятие достигает четырехсот тысяч человек⁵⁵.

Накануне открытия ярмарки в Нижний Новгород съезжаются торговцы из России, Сибири, с Кавказа, Туркестана, Персии и даже из Китая и Индии. В этот период навигация на Волге становится очень интенсивной, в город прибывают доверху наполненные товарами суда, приезжают представители крупных негоциантов из больших российских городов. Торжественное открытие ярмарки происходит в день Св. Макария в присутствии архиепископа, губернатора и городских властей, производятся моления, поются гимны, над храмами вывешиваются флаги. Согласно народной примете, если они свободно полощутся по ветру, то ярмарку ожидает успех, а торговцев – большая прибыль, если же нет, значит, Св. Макарий чем-то недоволен. Когда я заметил одному мужику, что дело тут просто в ветре, то вызвал у него искреннее возмущение.

Своего апогея ярмарка достигает к 1 августа, так как с каждым годом опоздавших к ее открытию становится все больше. В эти дни жизнь в городе, особенно в торговом квартале, становится крайне напряженной, улицы заполняются людьми и повозками. Хотя ярмарка формально считается русской, на самом деле она интернациональна. Для каждого товара отводится отдельный квартал. Чего здесь только нет! Плиточный чай из Кяхты, тюменские и сибирские рогожи, роскошные мервские и тегеранские ковры, бухарские шелковые и киргизские шерстяные ткани, каменная соль из Илецкой Защиты⁵⁶, оренбургские шали, бакинская нефть, астраханские кожи, туркестанский хлопок, сибирская пушнина… Более всего пользуются спросом сукно, шерсть, хлопок, металлы, меха и шелка, из русских товаров чаще покупают железо, чугун и нефть, заключают контракты на аренду речных судов, из импорта популярны чай (ежегодно его закупается в среднем на 55–60 млн франков), лекарства и краски (12–13 млн франков), продукция из Хивы и Бухары (12–13 млн франков), Персии (10–11 млн франков) и Европы (11–12 млн франков).

Лучшие лавки располагаются в здании губернской администрации⁵⁷, построенном в 1890 г. В нем находятся губернатор и ярмарочная контора, полиция, государственный банк, почта и телеграф, экспонируются удивительнейшие предметы роскоши, произведения художников и ювелиров, выигравших столько Гран-при на Всемирной выставке 1900 г.⁵⁸ Екатеринбургские золотых и серебряных дел мастера продают здесь изумительнейшие уральские камни – турмалины, топазы, изумруды и бериллы, персы торгуют бирюзой и аметистом, крупнейшие ткацкие фабрики Москвы представляют изящные ткани скромной расцветки, бухарские и ташкентские купцы – чудесные шелковые полотна, нередко ослепительно ярких цветов.

В 1900 г. я в качестве журналиста освещал русскую экспозицию на Всемирной выставке⁵⁹ и позже встретил нескольких ее участников на нижегородской ярмарке. Двое из них – самаркандский и бакинский торговцы – угощали меня ориентальными сигаретами⁶⁰ и приглашали отведать свои национальные блюда, зная, что я до них большой охотник. Любезность, с которой обхаживали меня в Нижнем Новгороде эти два купца, подтверждала, что в Париже они неплохо на мне заработали.

Про самаркандца я знал, что тот хитрит с бухгалтерией, а у бакинца мне в Париже пришлось покупать персидскую мануфактуру и ковры. Вопрос о цене заставил его надолго задуматься.

Нижний Новгород

– Триста рублей! – наконец выдавил он из себя.

Я в ответ предложил ему сто пятьдесят целковых, вызвав у продавца приступ негодования. Скрипя зубами, он попросил двести девяносто, но когда я молча направился к выходу, то скинул еще пятак. Однако я продолжал стоять на своем – сто пятьдесят, и точка! Продавец был вне себя от возмущения и наконец, предложил мне всякий раз добавлять к своему условию пять рублей, а он в ответ на столько же будет снижать свою цену, в результате мы постепенно сможем договориться. Я в свою очередь заявил, что приобрету эти вещи, только если цена на них будет реальной. Мы, как это принято на Востоке, спорили уже битый час, и когда он понял, что я сейчас уйду и больше не вернусь, то воскликнул:

– Ну, диржи, диржи, бири, грабь меня, о шайтан!

С этими словами он швырнул мне в лицо мои покупки:

– Забирай сибе и скатерть, и падушку. Ти хочишь миня разарить, я это сразу понял! Ну и подавись ти сваим кавром!

И в тот же миг этот предмет пролетел над моей головой.

Разозленный купец забился в угол, отказавшись помогать мне упаковывать товар, и, всхлипывая, принялся пересчитывать мои деньги. После этого случая он часто попадался мне на рынке, умоляя что-то купить у него: значит, сей плут все же не остался тогда внакладе, и, несомненно, намеревался провести меня опять. Однажды он предложил мне бирюзу.

– Она настоящая? – поинтересовался я, равнодушно перебирая камешки.

– О-о-о! – воскликнул он с возмущением. – Абижяешь, дарагой! Канечно, канечно, все, все настаящие!

– Жаль! Мне нужен всего лишь один, для подарка, и поэтому вполне устроит дешевенькая подделка.

– О-о-о, дарагой! – продавец не догадался, что я его разыгрываю. – Здесь пално таких!

Все бухарцы, хивинцы и киргизцы ежедневно посещают мечеть⁶¹, моля своего Магомета помочь им перехитрить русских. Один из них даже как-то признался мне, что жульничать, конечно, плохо, но если мусульманин обманет христианина, то это не считается большим грехом. Однако я сразу подумал: а если будет наоборот, как тогда быть?

Каждый вечер торговцы проводят в ресторанах, где пьянствуют, играют в карты и крутят романы с заезжими певичками. После ряда громких скандалов губернатору пришлось на год запретить этим женщинам появляться в Нижнем. Поэтому в этот мой приезд амурных приключений там поубавилось, зато спиртного стали употреблять больше.

Как правило, все ярмарочные переводные векселя должны быть оплачены до конца августа, ибо 10 сентября конторы и магазины закрываются на целый год. Хотя жизнь на торговой площади после этого замирает, а город входит в привычный ритм и с его улиц исчезают ярмарочные атрибуты, нижегородский порт еще долго продолжает работать в напряженном режиме.

На сей раз я оказался в Нижнем вскоре после закрытия ярмарки, но на причале было полно народа: стоял сентябрь и в город все еще прибывали гости. Агенты судоходных компаний рыскали по причалу, заманивая клиентов, а те выбирали ту фирму, у которой самый громкий зазывала. Один такой светлобородый детина из пароходства «Кавказ и Меркурий»⁶² буквально вынудил меня купить у него билет до Астрахани. Потом я отправился на торговую площадь через протяженный пригород Кунавино⁶³, который своими гостиницами, фабриками, церквями напоминает самостоятельный город. Большинство лавок уже опустело, а на дверях гостиниц висели замки. К причалу подъезжали большие телеги с товарами, затем эти огромные тюки исчезали в трюмах кораблей. Торговцы подгоняли и торопили грузчиков – зима в России наступает быстро и мешкать с отъездом нельзя.

Я ехал в плохонькой коляске с провалившимся сиденьем и попросил кучера остановиться перед зданием губернской администрации.

– Так ты опоздал, дяденька, – расхохотался кучер, – уже восемь дней как все закончилось!

Заплатив этому омерзительно грязному «племянничку», я вышел на опустевшую и безжизненную торговую площадь. Ого-го! Мне открылся вид на длинные и безлюдные улицы, заколоченные дома, над которыми летали и каркали стаи черных ворон. У ворот прямо на тротуаре спал привратник в овчинном тулупе; казалось, что он не проснется до следующей ярмарки. Его лежавшая рядом собака удивилась не вовремя появившемуся очередному иностранцу, навострила уши, но не залаяла. Я как будто попал в мертвый город, по неизвестной причине внезапно покинутый населением в самый разгар торжества.

Ярмарка – это на самом деле праздник: большие афиши, расклеенные на стенах, сообщали о театральных постановках, на прохожего смотрели портреты американских циркачей, рекламировались имена известных русских, венских и парижских певиц, выступающих в ярмарочных кабаре. Вдоль улицы стояли маленькие, одинаковые дома с чердачными окнами, а в воротах вместо ручек висели кольца. Вывески магазинов были написаны красными, синими или черными, иногда даже золотыми буквами, преимущественно на русском, реже на французском, немецком, персидском и китайском языках.

Неожиданно передо мной возник уже другой сторож и спросил, чего мне здесь надобно. Я ответил, что просто хожу, и тогда он вслед за моим кучером (только вместо «дяденьки» назвав меня «батюшкой») воскликнул:

– Ты пришел сюда слишком поздно!

Желая развеять скуку, он увязался за мной. Одет этот мужик был в большие войлочные сапоги из бараньей шерсти, серую каракулевую шапку, а его длинный широкий кафтан был подпоясан красным кушаком.

– Откуда ты будешь? – поинтересовался он.

– Из Парижа. Знаешь, где это?

– Да где уж мне! Я человек темный, но думаю, что город твой находится на юге России, куда богатые ездят гулять на всю катушку. Россия ведь так велика, что всех мест и не запомнишь!

Да, подумалось мне, он представлял свою родину намного большей, чем она была на самом деле.

– Должно быть, теперь, когда ярмарка закончилась, ты скучаешь? – спросил я.

– А то! Но не могут же эти два месяца длиться вечно, – ответил мне привратник.

– Как в этом году прошла торговля?

– Да как всегда – один день стояла хорошая погода, потом шел дождь, а мужики так и не разбогатели!

Вскоре нам повстречались двое китайцев: один старый, а другой совсем мальчишка. Они сидели на тротуаре и играли в карты. Я спросил у своего спутника, знает ли он их. Он ответил, что это торговцы из Кяхты, которые по какой-то причине не успели вовремя уехать. Мне захотелось поговорить с ними.

– Эй, твари! – крикнул им мужик. – Этот человек, вроде бы как немец, а, впрочем, черт его знает, кто он… хочет вам что-то сказать.

Китайцы не шелохнулись.

– Эти скоты, – пояснил мой спутник, – по-русски понимают хуже собак.

Я подошел к ним, чтобы узнать, во что они играют.

– Слышь, ты, – обратился к ним мужик, – скажи-ка мне, на что ты тратишь деньги, которые выманил у русских?

Китаец что-то пробормотал по-английски, но я не совсем понял смысл сказанного и переспросил его. Однако он, хитро взглянув на меня, отрезал: «А зачем тебе это? Наша игра слишком проста для европейского ума!»

Тут вдруг его партнер, молодой китайчонок, громко вскрикнул, подскочил на месте и пустился в пляс. Привратник остолбенел от удивления, а клевавшие что-то рядом вороны и голуби испуганно вспорхнули. Старый китаец хохотал от всей души, глядя на своего друга, продолжавшего скакать по кругу.

Мой спутник решил, что они оба сошли с ума. Кивнув на них, он несколько раз постучал пальцем по своему лбу, произнеся фразу, которую в таких случаях обычно говорят русские: «Так у них, оказывается, не все дома!»

Глава вторая
Казань – Татарская свадьба – Великий православный праздник

Пейзаж, открывающийся с борта судна на пути между Нижним Новгородом и Казанью, довольно скучный, чего не скажешь о творящемся на палубе парохода. А сколько интересного можно увидеть на остановках! В этих местах живут русские, татары, чуваши и черемисы. Последние встречаются реже, но о них я расскажу подробнее. Внешне их мужчины выглядят ужасно: кожа у них смуглая, нос приплюснут, лица скуласты, а глаза раскосы. Что касается черемисок, то их безобразность вообще заслуживает высокой награды: на голове они носят остроконечные колпаки, на груди – что-то вроде нагрудника, увешанного камешками, монетами и какими-то таинственными амулетами, деревянными поделками, клыками волка, медвежьими когтями и перьями коршунов и сов. В свое время черемисы были крещены, и согласно нынешней статистике относятся к православным, но мы-то хорошо знаем, что такое статистика! Эти дикари приняли навязанного им нового бога, признав его могущество и святость.

– В мире столько злых духов, что не обязательно во все их верить! – объяснил мне один черемис.

Так что христианский бог лишь дополнил и без того многочисленный пантеон их божеств. При этом черемисы до сих пор продолжают совершать в лесах свои древние шаманские обряды. Они боятся невидимых взору злых духов, которые пытаются подобраться к человеческой душе, чтобы съесть ее или обречь человека на страдания. Некоторые из нас верят в загробную жизнь, в отпущение грехов за раскаяние, но примитивным и ограниченным черемисам все это совершенно чуждо. Они устраивают жертвоприношения, поскольку признают свое бессилие перед природой, которую, не понимая, обожествляют. Они, как и все отсталые народы, считают бога жестоким и античеловечным. Когда они женятся, то, прежде чем отправиться к русскому священнику, посещают своего колдуна. Если супруги хотят развестись, их привязывают спинами друг к другу, и старейший сельчанин разрезает веревку ножом. Считается, что после этого они совершенно свободны.

На пристанях Казанской губернии часто можно встретить чувашей, народ тоже довольно ярко выраженного финского типа. Они переняли одежду и привычки от русских, и потому их с ними часто путают. Смирного нрава, они стараются как можно меньше привлекать к себе внимание.

Татары, напротив, не отличаются скромностью. Их численность в этих местах доходит до полутора миллионов человек. Они хорошо сохранили свой расовый тип, почти не испытав влияния других народностей. Склонные к торговле, они живут в городах, сельские жители землепашеством не занимаются, а тоже промышляют торгом и ростовщичеством, добившись в этом превосходных результатов.

Казань встречает прибывающего в нее путешественника низкими и грязными берегами, на которых стоят на сваях почерневшие дома. У причала торговцы криками зазывают купить у них предметы религиозного культа, картинки, пирожные, хлеб, молоко, колбасу. Нищие и калеки демонстрируют всем свои ужасные язвы и раны. Экипажи, предлагаемые гостям города, кажется, попали сюда из далекого прошлого – настолько они разбиты, отвратительны и неудобны; кучера, судя по их чудовищной неопрятности, видимо, еще старше своих повозок. Вытерпев езду по усеянной рытвинами дороге и насмотревшись на огромную мрачную равнину, странник, в зависимости от погоды покрытый грязью или пылью, в конце концов прибывает в гостиницу, расположенную на главной улице⁶⁴.

Казань – город очень древний; известно, что он был разрушен в 1396 г. князем Василием Дмитриевичем⁶⁵, а после восстановления стал столицей татарского ханства, основанного Улу-Махметом⁶⁶. Его преемники часто воевали с русскими и безжалостно преследовали христиан. Цари неоднократно пытались обеспечить защиту православия, и в 1552 г. Иван IV⁶⁷ взял город и захватил все ханство. Казалось, что теперь жить в нем стало безопасно, но в 1774 г. казак Пугачев⁶⁸, ставший известным на весь мир благодаря прекрасной повести Пушкина «Капитанская дочка», занял Казань и полностью разрушил ее. Сегодня она полностью восстановлена, пожары больше не грозят ее историческим памятникам, и теперь это довольно невеселый крупный город, малоинтересный, с однообразными длинными прямыми улицами и столь же безвкусными просторными домами, похожими на казармы. Университет, знаменитый своими профессорами и ставшими известными выпускниками, с архитектурной точки зрения не менее убог. Кроме Казани университеты существуют в Петербурге, Москве, Варшаве, Одессе, Киеве, Харькове, Вильно, Дерпте, Тифлисе и Томске. Горожане любят хвастаться своей образованностью, и один русский автор утверждает, что в Казани увлеченно изучаются иностранные языки; по моим же наблюдениям, казанцы сегодня страстно увлечены не языками, а карточной игрой.

Казанский кремль был построен вышеупомянутым Улу-Махметом, но неоднократно разорялся и сгорал. Его современное состояние не представляет большого интереса. Широкую известность приобрела кремлевская башня Сююмбеке⁶⁹. Согласно легенде, княжна Сююмбеке⁷⁰, не сумев отстоять независимость своей родины и потеряв власть, бросилась с этой башни вниз.⁷¹ На самом же деле Сююмбеке умерла в московской неволе. Говорят еще, что под башней похоронен татарский святой и из его черепа раньше бил чудодейственный ключ⁷². Мне захотелось проверить это, но каждый раз, когда я пытаюсь лично убедиться в каких-то чудесах, оказывается, что незадолго до моего приезда они закончились. А ведь я уже был готов поверить, что башня действительно относится ко временам Сююмбеке⁷³.

После открытия Транссибирской железной дороги Казань оказалась несколько в стороне от международных торговых путей, но зато теперь она напрямую связана с Москвой, а сама дорога протянется до Урала. Комиссия Императорского русского технического общества недавно решила установить прямое железнодорожное сообщение между Санкт-Петербургом и сибирским городом Курган. Вскоре поезда свяжут Санкт-Петербург с Вяткой: решено пустить составы через Каму на юг, чтобы уже в ближайшее время соединить Москву и Казань с Уралом. Это приведет к дальнейшему развитию торговли в Казанской губернии, которая и без того уже немалая: в Казани, которая сегодня насчитывает приблизительно 150 000 жителей, производится большое количество кож, сукна, хлопчатобумажных тканей и мыла, на нее приходится значительная доля товарооборота в Закамье.

Мне неоднократно приходилось бывать в этом городе. Однажды я провел там больше месяца и завязал полезные знакомства с местными мусульманами. Татарский квартал⁷⁴ Казани все еще дышит стариной, на его пыльных улицах всегда полно бойких и жизнерадостных людей. Казанских татар нельзя считать некрасивыми. Они среднего роста и правильного телосложения, у них своеобразная походка, заключающаяся в естественности и изящности движений. Русский не может нести груз столь грациозно и непринужденно, как татарин. У татар широкая грудь, короткая шея, черные блестящие глаза, не слишком выдающиеся скулы, как правило тонкие губы и жиденькая бороденка, которую они обычно бреют.

Татарские женщины намного привлекательнее, чем кажутся на первый взгляд, и они об этом знают: хотя религия запрещает им открывать лицо, когда мужа нет рядом, они могут украдкой показать его чужаку. Во всяком случае, я имел возможность убедиться в их красоте. Глаза у них обычно живые и с хитринкой, ресницы и брови накрашены. Зубы они чернят, а руки красят хной. Женщины занимаются домашним хозяйством и рукоделием. Они постоянно пьют чай, едят жирную пищу и сладости, от чего сильно толстеют и потому стесняются выходить на улицу. Но татары, как, впрочем, и русские купцы, любят упитанных женщин, напоминая мне нотариуса Аристида Фрессара⁷⁵ из пьесы Александра Дюма-сына⁷⁶, который признавался:

– Да, моя жена толстая, но вы знаете, когда очень любишь женщину, чем ее больше, тем лучше!..

Татары носят белую или голубую рубаху, бедняки поверх нее надевают длинную безрукавку из зеленой или желтой китайки, а богатые – из яркого и пестрого шелка. Верхней одеждой является халат из бухарской ткани, на голове у них всегда маленькая шапочка⁷⁷, поверх которой уже настоящая шапка, иногда украшенная бобровым мехом. Головным убором мулл является белый тюрбан. Все татары-мужчины любят кольца, настоящие и поддельные драгоценные камни, украшенные бирюзой и аметистами пояса из металлических пластин, женщины питают к украшениям не меньшую страсть и носят на себе целую коллекцию колец, серег и ожерелий.

В Казани я подружился с учителем одной из татарских школ. Эти учебные заведения хорошо известны среди мусульман, их окончили многие священнослужители восточной России и Сибири. Учеников обучают там чтению на татарском, арабском и персидском языках. Школьные здания почти всегда построены на пожертвования состоятельных татар и содержатся тоже благодаря татарским меценатам. Ученики периодически преподносят своим учителям подарки и деньги. Обыкновенно учителя одновременно являются и священнослужителями, и врачами. Около каждой школы, как правило, располагается мечеть. Мой друг-учитель всякий раз принимал меня как лучшего приятеля, и едва я появлялся в его владениях, он сразу же приказывал подать мне чай и салму, то есть вареную баранину.

Его дом не отличался от жилищ других татар и состоял из двух частей, разделенных передней, предназначенной для молитв. В комнате, где меня потчевали, стояли стол, несколько стульев, широченная кровать, прикрытая занавесками, маленький буфет с посудой, у двери два таза для умывания: один из них предназначался для мужа, другой для жены, ибо так требует их религия.

Однажды мой друг пригласил меня на свадьбу своего кузена. Замечу, что каждому татарину дозволяется иметь до четырех жен, не считая сожительниц, но этим правом пользуются редко, так как нужно давать тестю большое приданое. Редко когда у татарина бывает более двух жен, и мне известен лишь один пример, когда их было три. На нижегородской ярмарке туркестанские торговцы до сих пор продают в жены красивых бухарских девушек, и стоит это удовольствие немалых денег.

Татарские муллы

Пока мы шли к дому жениха, Гали (так звали моего друга) вкратце рассказал мне об особенностях татарского брака. Его кузен уже давно хотел жениться и обратился для этого к свахе-своднице. Он был из правоверной семьи и, следовательно, впервые мог увидеть свою невесту только на свадьбе; приданое, или, как его называют на всем пространстве от Уральских гор до Тихого океана, калым, было уже наполовину заплачено.

– А когда же отдадут остальную часть? – полюбопытствовал я.

– Да через несколько дней после свадьбы, – ответил Гали. – Она идет целых восемь дней, но без невесты, однако у нее уже побывали женщины, которые вручили ей подарки и пообедали.

Неожиданно мой спутник воскликнул:

– Смотрите, смотрите, вот они едут!

Мы подошли к дому жениха в тот момент, когда он привез в экипаже свою невесту, которая прикрывала лицо своей шалью. На дуге коляски висело белое полотенце.

Жених пригласил меня в дом, а сваха тем временем вела за собой новобрачную. Будущий супруг продемонстрировал мне полученные им подарки, к которым я добавил несколько монет от себя. После этого нам подали примерно двадцать различных яств, одно жирнее другого. Среди них надо упомянуть целую гору плова (это такие кусочки баранины вперемешку с рисом), источавшего душистый аромат благодаря моркови, изюму, плодам айвы и диким абрикосам. Его нужно есть из общего блюда березовой ложкой, помогая при этом пальцами.

Вдруг к моему большому изумлению гости принялись плеваться вокруг себя, показывая хозяину, что уже насытились. После этого они стали бросать на скатерть в зависимости от своего достатка золотые, серебряные и медные монеты на подарок невесте. Отец девушки поблагодарил их. Затем мулла спросил, полностью ли выплачен калым, и после утвердительного ответа началось моление. Жених отнес невесте подаренные ей монеты, а вернувшись, поблагодарил всех. Однако Гали поведал мне, что иногда невеста бывает недовольна количеством монет, и тогда гостям приходится опять раскошеливаться.

Тут Гали сказал, что пора уезжать; действительно, гости уже начали расходиться, некоторые в весьма веселом настроении, а двое вообще уснули в жениховом доме.

Теперь свахе предстояло отвести жениха в супружескую опочивальню, где его уже ожидала жена; согласно обычаю, их запирали там на четыре дня и только свахе разрешалось нарушать их уединение.

Когда эти четыре дня прошли, я, придя попрощаться с моими татарскими друзьями, встретил там сваху и поинтересовался, как дела у молодоженов. Она прыснула:

– Я только что отворила двери их комнаты, но им там так понравилось, что они не хотели выходить из нее!

Эта женщина была очень довольна подарками, полученными от семьи жениха: молодой человек был богат, и она уже предложила ему свои услуги на тот случай, если он решится взять вторую жену. По ее признанию, сейчас свахой быть не так престижно, как раньше, но она рада тому, что, во-первых, делает людей счастливыми и, во-вторых, немного зарабатывает на этом. Я поздравил ее и пообещал, что обязательно дам ее адрес своим друзьям – пусть она и им поможет!

В тот день, гуляя по городу, я был удивлен множеству нищих на его улицах, именно русских нищих, поскольку у татар не принято просить милостыню: в случае крайней нужды они торгуют лимонами и арбузами. Русские города вечно кишат попрошайками, но никогда я не видел их столько, сколько в этот раз в Казани. Я не мог понять, что произошло: город, который всегда казался мне таким безмятежным, стал иным.

Гали, который пригласил меня позавтракать с ним, спросил, почему я уезжаю накануне самого крупного религиозного праздника азиатской России, и посоветовал остаться на несколько дней. Я согласился.

Он же объяснил мне причину оживления в городе и наплыва множества нищих: оказывается, через день начнется празднование в честь Смоленской иконы Божией Матери, и все крестьяне Казанской и соседних губерний, будь то бедные или богатые, оставив свои дома и поля, пришли в Казань, чтобы на въезде в город засвидетельствовать свое почтение главнейшей русской святыне.

Возвращаясь в гостиницу, я встретил полицмейстера, который подтвердил мне сказанное Гали и тоже порекомендовал поприсутствовать на завтрашнем мероприятии.

Вечером⁷⁸ с этим согласился гостиничный:

– Вы правильно сделали, что остались, потому что завтра вы увидите святую икону, самую могущественную из всех русских икон!

Произнеся это, он истово перекрестился. Это был неплохой малый, но, однако, большой воришка, о чем уже давно было известно всем постояльцам.

* * *

В конце XV в. некий нищий⁷⁹прибыл в Казань. Единственным его богатством была Смоленская икона Божией Матери⁸⁰. Сам он был родом из окрестностей Смоленска⁸¹, ныне крупного города в центральной России. Но жизнь в Казани его не прельщала, он не хотел ни работать, ни торговать. Стремясь к уединению и молитвам, странник искал в окрестностях города место, где можно было посвятить себя служению Богу, и подолгу на коленях просил Всевышнего помочь ему в этом.

Однажды он оказался в безлюдной и дикой Седьми-озерной пустыни, страдая от изнеможения и голода, но, помолившись, уснул сном праведника. Ему приснился огонь, выходящий из земли. Пробудившись, он побежал туда и увидел большой вековой дуб, на ветвях которого висели приношения, сделанные идолопоклонниками-черемисами своим языческим богам; сии нечестивые дары оскверняли то место, но после молитвы странника на небе сверкнула молния, раздался страшный гром, эхом отозвавшийся вокруг. Сраженный молнией, дуб с треском зашатался и рухнул на землю, его ветви, ствол и корни охватил посланный Богом карающий огонь и испепелил древо начисто, не оставив даже горсти золы. Так оскверненное место очистилось и стало пригодным для отшельничьего скита.

Долгие годы праведник провел здесь в одиночестве, вдали от мирской суеты, принимая несчастных, утешал их, давал советы и молился с ними. Услышав о его святости и воодушевленные его примером, к нему присоединились другие отшельники. Тогда казанский архиепископ поселил его в городе рядом с собой⁸², а в Седьмиозерной пустыни порешил основать монастырь⁸³ и построить храм⁸⁴ в честь Смоленской иконы Божией Матери. Строительство было закончено быстро, икону торжественно поместили в храм, и она сразу же начала творить чудеса: дорога из Казани в монастырь была плохой и тяжелой, но, как только путник на мгновение прикасался к иконе, усталость как рукой снимало.

Прошли годы. Архиепископа и святого отшельника уже давно не было в живых, когда в городе вспыхнула эпидемия чумы⁸⁵. Казань, соседние деревни, всю губернию охватил ужасный мор. Умерших было так много, что их не успевали хоронить, оставляя на съедение собакам и волкам. Были совершены публичные моленья, но напрасно; отчаяние охватило губернию. Не зная, кого следует винить в этой напасти, народ начал убивать врачей. И тогда один священник вспомнил о высокочтимой иконе, некогда принесенной святым отшельником. Это была последняя надежда. Все горожане двинулись в Седьмиозерный монастырь за иконой и принесли ее в Казань. С ней обходили дома, и везде она возвращала жизнь умирающим и здоровье больным; чума исчезла за несколько дней.

С тех пор иконе приписывается множество других чудес, перечислить которые здесь невозможно. Добрая и жалостливая к обиженным, она в случае необходимости бывает решительной. Очень часто она сама покидала церковь, куда ее приносили и где ей не понравилось, и возвращалась в свой монастырь. Если, напротив, место ей нравится и она хочет в нем остаться, то делается столь тяжелой, что носильщики не могут ее поднять.

Каждое лето⁸⁶ в день годовщины избавления от чумы икону с большой помпой привозят в Казань; это главный праздник для города и всей губернии. За иконой едут в Седьмиозерный монастырь. Доставив в Казань, ее носят по церквам города, жилищам больных и немощных людей, которые не могут сами прийти к ней. Ночь перед торжественным въездом она проводит в маленьком Кизическом монастыре⁸⁷, находящемся в лье от Казани.

На столь великое празднество съезжаются все жители Казанской и соседних губерний. В самый разгар сельской страды они бросают свои дома и урожай, при этом богатые берут с собой в дорогу все свои сбережения, а бедные с характерной для русского человека беспечностью просто стремятся попасть в Казань и присутствовать на торжествах. Они не думают о том, как туда доберутся и как вернутся обратно, идут пешком двадцать, тридцать и даже пятьдесят лье, ночуя под открытым небом и живя на подаяние.

Празднование в честь Седьмиозерной иконы Божией Матери в Казани

Таким образом, везде сотни несчастных с нетерпением ожидают этого празднования. Больные и немощные, они тащатся на дороге с клюкой и узелком с провизией; надежда служит им поддержкой и наставницей. Они верят, что икона избавит их от страданий, а если смерть застанет их в пути, то на все воля Божья. Если же святая икона не даст им исцеления, они не держат на нее зла. Видимо, полагают они, она хочет подвергнуть их еще каким-то испытаниям и только тогда утешить и помочь. Поэтому они не жалеют затраченных усилий и на следующий год вновь идут в Казань, веря, что теперь икона их точно излечит; кроткая вера и смирение с судьбой – в этом вся русская душа!

По всем дорогам тянутся повозки: здесь и древние тарантасы, в которых едут, лежа на сене или соломе, и наполовину разбитые неудобные телеги, готовые в любой момент опрокинуться. Рядом с этими первобытными экипажами с трудом плетутся люди, часто просто босиком. Они ночуют во дворах грязных трактиров на окраинах Казани, в городских парках, в рвах кремля и бог знает где еще! Вот несколько приличных на вид, но робких и запуганных чувашей, а вот бредут в Казань несколько диких и недоверчивых черемисов в некогда белой одежде; формально православные, но в душе и по обычаям язычники, они, поверив побасенкам попов и крестьян, оставили свои леса, чтобы увидеть икону, которую почитают самым могущественным идолом своей новой религии.⁸⁸

В день, когда православная святыня, покинув свое постоянное место пребывания, должна была прибыть в Кизический монастырь, я отправился туда впереди толпы паломников. Они разделились на две группы. Первая, состоящая из наиболее ленивых и вполне довольных жизнью, ожидала икону перед монастырем на пыльной дороге; вторая отправилась за ней в Седьмиозерный монастырь. Каждый год у мужиков есть два способа ублажить сию святыню: одни борются и даже дерутся за право нести ее, другие толкутся в монастырской колокольне, чтобы получить возможность звонить в колокол по ее прибытии.

У русского народа вообще существует множество религиозных обрядов, причем некоторые довольно опасны для здоровья. Например, каждый год во льду делается прорубь, и священник благословляет реку. Мужики набирают ее в бутыли и пьют, считая священной, а в Москве мне приходилось быть свидетелем, как наиболее истовые верующие даже купались в ледяной воде Москвы-реки, не думая, что это может привести к воспалению легких, ведь, по их мнению, освященная вода безвредна для организма!

Благодаря любезности полицмейстера я смог пробраться сквозь толпу и попасть в Кизический монастырь. С высоты его колокольни мне открылось огромное скопище паломников; вдали на фоне голубого неба в лучах солнца ласково и причудливо сияли звонницы Казанского кремля, купола церквей и мечети. Со стороны города надвигалось огромное облако пыли, поглощая поднявшую его толпу: у русских принято идти быстрым шагом во время религиозных процессий. Пыль неслась и кружилась, напоминая торнадо.

У ворот монастыря стояли священники в парадном облачении. Внезапно зазвенели колокола и запели дьяконы. Все паломники, несмотря на нещадный зной, обнажили головы; пронесли хоругви, после чего восемь человек вынесли святыню. В тот день только Смоленская икона Божией Матери имела право входить через почетные врата; ее несла плотная толпа грязнущих и покрытых потом и пылью людей. В сопровождении священников, властей и почетных гостей вроде меня икону внесли на территорию монастыря, после чего стражи грубо захлопнули ворота перед носом верующих, лишив их возможности поближе увидеть святыню.

Во дворе монастыря на открытой площадке перед портиком церкви священники распевали молитвы, за стенами стояла тишина, толпа застыла в смирении, но слабый шум от нее все же доходил до нас. Монастырский двор был слишком мал для того, чтобы вместить всех желающих. Мы оказались в положении осажденных. Над нашими головами плыли облака пыли, через которые с трудом пробивались солнечные лучи.

Пока суть да дело, я осмотрел монастырское кладбище, обратив внимание на примитивные по содержанию надгробные эпитафии, изобилующие орфографическими ошибками, погулял по кедровому и еловому парку, а затем вышел на главный двор. Из подворотни виднелось множество переминавшихся ног. Внезапно во двор залетела палка, и вскоре ее владелица, довольная своей выдумкой низкорослая крестьянка, чтобы ее достать, пролезла под воротами и оказалась внутри монастыря. Ее примеру тотчас же последовала другая, затем полезла женщина постарше, но, обладая пышными формами, она смогла протиснуться в подворотню только наполовину и застряла, став похожей на большую жужжащую муху, живьем пригвожденную к картонке коллекционера. Чтобы освободиться, ей приходилось грести, как пловец, руками, вызывая у окружающих смех, но все было тщетно.

На следующий день икона прибыла в город и сразу была помещена в соборе Казанского кремля. Кремлевские ворота находятся на почти прямоугольной площади, рядом расположены музей и здание городской Думы⁸⁹, откуда открывается вид на степь. Из окна городского органа власти я долго смотрел на толпу. У русских она совершенно не похожа на нашу, она более пестрая, состоит из ярко одетых мужчин и женщин, но не столь эмоциональна, не блещет радостью, не извергает неожиданные и озорные шутки, как наша, готовая хохотать над чем угодно. У русских людское скопище зачастую напоминает религиозную общину: оно легко управляемо и монолитно, что стороннему наблюдателю может показаться демонстрацией истинного величия.

Вслед за главным соборным колоколом зазвонили все городские колокола. Солнце сияло на инструментах военного оркестра, встречавшего у ворот кортеж с иконой. Величественно, в сопровождении духовенства, окруженный хоругвями, медленно прошел архиерей, и толпа, прежде почти безмолвная, вовсе затихла. Мужики первых четырех рядов крепко сцепили руки, чтобы сдержать напор тысяч людей. Вдруг по собравшимся, застывшим в тягостном ожидании, пробежал трепет. Людская масса содрогнулась и охнула: то явилась святыня!

Впереди нее шли губернатор и городской глава, оба при полном параде. В былые времена они сами несли ее в Казань. Архиерей склонился перед образом и помолился. Стоящие рядом с ним чиновники опустили головы, городской глава и сотрудники администрации встали перед иконой на колени, после чего архиерей широким жестом благословил народ.

Зрелище было незабываемым – белые стены кремля, костюмы, позолоченные ризы сияли в лучах солнца, тысячи обнаженных голов склонились ниц, тысячи рук в едином порыве творили крестное знамение…

Во время своих долгих странствий по европейской части России и Азии я не раз был свидетелем подобных празднований, которые, как правило, заканчиваются массовой пьянкой и громкими песнями находящихся в невменяемом состоянии мужиков и – да, увы! – баб. Я ожидал, что и на этот раз все завершится этим, но к моему великому удивлению вечером в городе стояла тишина, было безлюдно и ничего не напоминало о недавнем торжестве.

Предчувствие меня не обмануло: шагая при свете луны вдоль кремлевских стен, я наконец увидел, как пьяненький мужичонка, распевая песню, изо всех сил карабкается по склону кремлевского холма, всякий раз кубарем скатываясь вниз. Отлежавшись, он, продолжая что-то орать, возобновлял свои попытки. В одну из них он едва не попал под экипаж, в котором проезжал полицейский чин. Взбешенный этим, страж закона выскочил из повозки и схватив пьяницу за шиворот, бросил его к себе. Упершись ногой в грудь выпивохи, чтобы тот не выпал по дороге, полицейский приказал кучеру ехать в ближайший околоток. Каково было видеть все это! С одной стороны коляски свешивались ноги, а с другой голова несчастного. Немного очухавшись, пьяница вновь заорал свою песню.