Read the book: «Санька-Блатной: обратно в 90-е»

Глава 1. Туман

Я очнулся и попал из одного кошмара в другой. На этот раз в последний. С моей жизнью вообще так часто бывало: выкарабкаешься, отдышишься, пару месяцев поживёшь человеком, а потом опять какая-нибудь дрянь. К пятидесяти четырём я уже перестал удивляться. Тридцать четыре года из них я искал Тумана — человека, который убил мою семью. Сначала думал, что это займёт год. Потом пять. Потом просто перестал считать. Кличка всплывала то здесь, то там, я ехал, находил очередного болтуна, платил деньги, выслушивал враньё. Иногда бросал всё к чёртовой матери месяцев на шесть, один раз почти на два года. Потом опять начинал. Видимо, без этой суки я уже просто не умел жить.

Нормальный мужик давно занялся бы чем-нибудь другим. Семьёй хотя бы. Дети, дача, машина в кредит, огород этот проклятый с картошкой. Я смеялся над такими людьми, а сейчас думаю — может, они как раз всё правильно делали. У меня к пятидесяти четырём были шрамы, две ходки, куча знакомых, которых лучше не вспоминать, и Туман. Всё. Зато сегодня я его наконец нашёл. Правда, встреча вышла немного не той, которую я столько лет прокручивал в голове.

Его люди подвесили меня к потолку. Верёвку перекинули через железный крюк, руки стянули над головой. Хорошо стянули. Я попробовал провернуть кисти и сразу понял — зря стараюсь. Ноги тоже связали, но носками пола я доставал. В этом и была вся хитрость. Постоял на носках — забились икры. Чуть отпустил ноги — вес ушёл в плечи, и там сразу начинало ломать. Через минуту я уже сам подбирал положение, в котором боль приходила чуть позже. Смешно — боль от этого, наоборот, разливалась по всему телу. Человека собрались убивать, а он всё равно ищет, как устроиться поудобнее.

Потом я увидел полиэтилен. Расстелили подо мной широко, с запасом.

Вот тут всё стало совсем понятно. Да и не могло быть иначе. Я пришёл за Туманом. Значит, он сейчас убьёт меня, раз у меня не вышло. Да и правильно, я сам так делал — кровь с бетона потом отмывать — удовольствие ещё то, а плёнку свернул, погрузил вместе с покойником, и помещение опять годится для хозяйственных нужд. Я посмотрел вниз ещё раз. Потом вокруг. Стена далеко. Стол тоже. Крюк крепкий. Верёвка завязана как надо. В общем, враг подготовился лучше меня.

Сожаления не было. Да и к чему оно? Всё кончено уже. Скорее злость. Я тридцать четыре года шёл к Туману и умудрился в самом конце дать себя взять. Вот что бесило. Даже поговорить не успел. Я ведь хотел спросить про отца. Хотел узнать, что тот натворил такого, за что пришлось прийти к нему домой. Про мать хотел спросить. Про Ленку, сестрёнку мою. Ей было восемь. Вот с Ленкой у меня вообще ничего никогда не складывалось. Как ни крути, какой ответ ни придумай — не за что было ребёнка убивать. Дальше объяснять нечего.

Я дёрнулся. Глупо, конечно, но попробовать можно. Верёвка резанула по запястьям, меня качнуло, а в правом плече хрустнуло так, что я на секунду перестал видеть комнату. Переждал, снова поймал пол носками. Сердце билось часто. Чересчур часто. И вот тут стало неприятно уже по-настоящему. Я всегда считал, что смерти особо не боюсь. После первой ходки вообще много чего про себя считал. Потом были стволы перед лицом, были люди, которые всерьёз решали, оставлять меня жить или нет. Каждый раз обходилось. Наверное, поэтому я и решил, что и бог не мне не друг, и чёрт мне не враг.

Я висел над полиэтиленом и теперь очень хотел жить. Без красивых мыслей. Просто жить. Плечо болело — я берёг плечо. Ноги начинали дрожать — я сильнее упирался носками. Пальцы немели — я всё равно ими шевелил, проверял, слушаются ещё или уже хватит. И глазами шарил по комнате. Сам не знаю, что надеялся увидеть. Нож на табуретке? Ржавый гвоздь? Добрую фею? Но смотрел.

Из темноты вышел Туман. Не узнал его, на фотографиях был другой…

Сначала решил, что это кто-то из стариков при нём. Туман, которого я помнил, вернее, которого мне за эти годы собрали чужие рассказы и фотографии, был другим. В девяносто втором ему было тридцать пять: грузный, плечистый, высокий, чёрные волосы, тяжёлая морда, короткая шея. Боксёр. Левая рука чуть впереди, сам стоит немного боком. Мне потом несколько человек про эту его привычку рассказывали. Мол, даже разговаривал так, как будто заранее примерялся, откуда удобнее ударить.

А теперь передо мной стоял дед. Почти лысый. Лицо усохло, под подбородком кожа повисла, плечи осунулись. Я смотрел и чувствовал какую-то совсем дурную обиду. Тридцать четыре года держал в голове одного человека, а встретил другого. Я состарился — это нормально. А ему почему-то стареть не разрешал.

Туман подошёл к столу и посмотрел на меня. Молчал. Я тоже.

Раньше мне казалось, что, когда найду его, заткнуть меня будет невозможно. В голове я допрашивал Тумана сотни раз. Кто заказал отца? За что? Почему убили мать? Зачем тронули Ленку? Кто ещё был в квартире? Куда он потом исчез? Причём Туман в этих разговорах всегда отвечал и отвечал оправдиваясь. Я сам задавал ему вопросы, сам придумывал ответы, сам потом убивал.

А сейчас смотрел на настоящего и понял, что слушать его особо не хочу. Руки почти онемели. Правое плечо ныло. Ноги уже мелко дрожали. И мне хотелось только одного — чтобы между нами не было этих нескольких метров.

Туман придвинул стул, но садиться сразу не стал. Постоял, рассматривая меня с каким-то странным интересом, потом всё же опустился, положил левую руку на колено и тихо усмехнулся.

— Давно я хотел посмотреть на тебя вблизи, Саша. Знал по рассказам, видел на фотографиях. Всё-таки человек тридцать четыре года ходит где-то рядом и мечтает меня убить — интересно же, что он из себя представляет. Ты знаешь, я ведь про тебя временами забывал. Мог годами не вспоминать. Потом кто-нибудь приходил и говорил: Блатырин опять спрашивает, Блатырин вышел, Блатырин ездил к такому-то. И я думал: господи, опять эта муха. Её отгонишь, она круг сделает и снова возле лица. Только ты всё время считал, что между нами какая-то большая война. Для тебя, наверно, так и было. Для меня — нет. Я на тебя никогда не злился. Даже сейчас не злюсь. Муха же не виновата, что жужжит. Если начинает слишком мешать, её просто прихлопывают.

Тридцать четыре года моей жизни этот старый хрен уместил в одно слово. Я уже чувствовал, как внутри поднимается злость, но вместе с ней пришло другое — мерзкое понимание, что он может говорить правду. Я просыпался с ним в голове. Искал его. Через него мерил годы. А он мог не вспоминать обо мне месяцами. Значит, я муха.

Туман почесал большим пальцем левую ладонь и продолжил:

— Ты, наверно, думаешь, что я к твоему отцу приехал убивать. Что уже всё решил, привёз людей, стволы, заранее знал, чем закончится. Нет. Я приехал разговаривать. Михаил задолжал. Долг был реальный, не придуманный. Я даже всю сумму в тот день не требовал. Хотел, чтобы начал отдавать, хоть частями. Тогда такие вопросы каждый день решали: сегодня половину, через неделю ещё, машину переписал, товар отдал — варианты были. Мне его смерть вообще была ни к чему. Мёртвый должник денег не возвращает. Это сейчас любят рассказывать, что в девяностые за любую тысячу сразу стреляли. Херня. Если всех должников стрелять, через месяц самому есть будет нечего.

Я слушал и чувствовал, как верёвка режет кисти. Левую ладонь уже почти не ощущал. Хотелось сменить положение, но ноги дрожали, и я боялся на секунду потерять пол. Ещё совсем недавно я представлял отца жертвой, которую Туман приехал казнить. Теперь перед смертью мне предлагали другую картину, и я не хотел её видеть.

Наверно, потому что мёртвых за долгие годы мы сами постепенно делаем лучше, чем они были. С живыми проще: сегодня поссорился, завтра простил. Мёртвый уже не поправит картинку.

Туман откинулся на спинку стула.

— Михаил был упрямый. Очень. Вот тут вы с ним похожи. Я сначала нормально говорил. Без угроз даже. Объяснил ему положение: есть долг, есть люди, которые ждут от меня этот долг дальше по цепочке, надо закрывать. Пусть частично. Он начал заводиться. Сказал, что ничего мне не должен, что его самого обманули, что пусть платит тот, кто всё это устроил. В какой-то момент уже можно было разойтись, дать ему день-два остыть. Я бы, наверное, так и сделал. Но твой отец решил, что разговор закончен по-другому. Подошёл и ударил меня. Он ведь, как и я, боксом увлекался. Хорошо приложил.

Туман на секунду замолчал, посмотрел на свою левую руку.

— Я не ожидал такой подляны от твоего отца.

Отце и правда мог ударить. У него были такие вспышки. Я помнил, как он однажды кинулся на мужика возле гаража, потому что посмотрел не так на него, потом ещё неделю ходил с разбитой костяшкой и всем рассказывал, что тот сам виноват. Тогда мне это нравилось. Батя никого не боится. Для пацана хороший повод гордиться.

Туман продолжил уже тише:

— Сейчас я бы, может, развернулся и ушёл. Мне почти семьдесят, мне вообще многое сейчас проще. В девяносто втором я уйти уже не мог. Рядом стояли мои ребята. Они смотрели. Понимаешь? Тогда такое не прощали. Один человек ударил тебя и остался жить спокойно — завтра другой решил, что тоже можно. Потом третий. А у тебя люди, деньги, чужие долги, свои обязательства. В девяностые всё держалось на том, что про тебя думали. Михаил полез с кулаками, я вытащил ствол и выстрелил.

У меня перед глазами появился отец. Ему сорок семь. Он прёт на Тумана с кулаками.

— Я мог уйти после первого выстрела, — продолжал Туман. — Вот тут уже был мой косяк. С самого начала мой. Я приехал решать вопрос с долгом, а получил труп должника в квартире и двоих свидетелей — жену и девочку. Оставить их означало сесть, сам бы я сел, но пацаны причём? Они не виноваты. Тогда такие вещи решали сразу. Я не стал перекладывать на пацанов. Раз мой косяк — мне его и закрывать. Галину убил я. Твою сестру тоже.

Я почувствовал, как ноги стали мягкими. Я повис на руках. Плечи рвануло вверх, из горла вырвался короткий звук. Я быстро нашёл носками пол и поднялся обратно.

Туман дождался, пока я успокоюсь.

— Татьяна стояла возле комнаты. Плакала, просила её не убивать. Рядом лежала твоя мать с простреленной головой. Я сказал твоей сестрёнке, что это не больно и погладил её по головке. У неё были светлые редкие волосёнки. Сколько ей лет было? Восемь? Потом я просто сказал, что пора ей на небеса к отцу и мамке. И выстрелил в лоб. Пуля ведь когда в череп заходит, интересно за этим наблюдать. Я наблюдал, и, может тебе это будет нерадостно слышать, не наслаждался моментом, я ведь не маньяк. Я просто делал свою работу, которая пришла с обстоятельствами. И сразу тебе отвечу на вопрос, который ты, скорее всего, таскал в себе все эти годы. Нет, она мне не снилась. Ни разу. Ни через неделю, ни через десять лет. И сейчас не снится. Я не просыпался ночью с её лицом перед глазами, не ходил в церковь каяться, не пил из-за неё. Ничего такого.