Read the book: «Ирано-иракская война. Бойня за Глобальный Юг»

Name: Ирано-иракская война. Бойня за Глобальный Юг
Author: Пьер Разу
ISBN: 978-5-00222-465-4

Пьер Разу

Font::

Pierre Razoux

La Guerre Iran-Irak, 1980–1988: Premiere guerre du Golfe

Предисловие

1 мая 2003 года Джордж Буш произнес свою речь «Миссия выполнена» на борту авианосца «Авраам Линкольн». Знал ли он, что только что предложил иранскому исламскому режиму, одному из своих злейших врагов, победу над Ираком, о которой тот мечтал с 1980 года? Разгромив иракскую армию за несколько недель и ликвидировав баасистский режим Саддама Хусейна, сорок третий президент США совершил то, что не удалось сделать муллам в ходе жестокой войны против Багдада с сентября 1980 по август 1988 года. Тем самым Джордж Буш-младший произвел глубокий переворот в геополитическом балансе региона Персидского залива, баланс, который его отец старался поддерживать, будучи вице-президентом, а затем президентом США. Старший Буш без колебаний установил связи с Саддамом Хусейном, считая, что иракский диктатор был лучшим щитом против радикального шиитского революционного экспансионизма, проповедуемого аятоллой Хомейни. Его решение пощадить Саддама Хусейна после его вторжения в Кувейт было принято в рамках стратегии сдерживания Ирана. Неоконсервативная идеология позже заменит реальную политику в попытке создать новый Ближний Восток.

Выведя войска из Ирака в декабре 2011 года после более чем восьми лет военной оккупации, Соединенные Штаты позволили Ирану получить все желаемые выгоды от нового геополитического порядка.

Али Хаменеи, Акбар Хашеми Рафсанджани, Мохаммад Хатами и Хасан Роухани, должно быть, испытали момент глубокого удовлетворения, когда поняли, что американская администрация сделала за них их работу: она создала иракское государство, которое было слабым, разделенным и в котором доминировала шиитская община – три основные цели, которых тщетно пытался достичь иранский режим. Через двадцать три года после поражения Исламская Республика Иран могла праздновать победу.

Ирано-иракская война стала поворотным пунктом в истории Ближнего Востока. Нельзя понять современную ситуацию в Персидском заливе – от ядерных амбиций Ирана до иракского и иранского политических кризисов – без понимания сложных механизмов, вековой ненависти, непрекращающейся борьбы за власть, постоянных разочарований и страхов, непосредственно вытекающих из этой беспощадной войны, которая оставила неизгладимый след в коллективном воображении людей в Персидском заливе и на Западе. Может ли кто-нибудь забыть эти тревожные образы детей-солдат, брошенных в хаос битвы, кровавые траншеи, города в руинах, горящие нефтеперерабатывающие заводы, трупы, отравленные газом, танки, застрявшие в грязи, и нефтяные танкеры в огне?

Однако война между Ираном и Ираком была далеко не только этим. Последний крупный конфликт эпохи холодной войны продемонстрировал важность концепции энергетической безопасности и заставил ряд западных государств надолго завязнуть в Персидском заливе. Позволив иранскому режиму выжить и укрепиться, война привела к новой динамике политических и военных сил в регионе и росту терроризма на Ближнем Востоке и в Европе. С военной точки зрения она послужила лабораторией для разработки инновационной тактики и полигоном для испытания самого сложного оружия.

Самая продолжительная война двадцатого века, ирано-иракская война остается актуальной. Ее последствия все еще ощутимы: Ирак был маргинализирован, Иран радикализирован, а иранская ядерная программа была ускорена. Учитывая политическое развитие этих двух древних государств, они вполне могут снова столкнуться, чтобы восстановить свои национальные единства и укрепить легитимность действующих правительств, снова используя национализм, религиозное сектантство и ксенофобию для достижения политических целей. Несмотря на преобладание шиитов, иракская пресса регулярно поднимает вопрос о статусе Шатт-эль-Араба. Кто бы ни сменил Нури аль-Малики, у него может возникнуть искушение снова разыграть карту национализма, чтобы спасти Ирак от дезинтеграции. Если преемник аль-Малики выберет этот путь, его выбор будет ограничен тремя вариантами, которые всегда мобилизовывали иракских арабов: приведение курдов к власти, возвращение Кувейта и поднятие вопроса о Шатт-эль-Арабе.

Первый вариант ему запретят использовать Турция и США, которые имеют ключевые интересы – в частности, энергетические – в нынешнем автономном регионе Иракского Курдистана. Второй вариант будет отложен в сторону, поскольку Соединенные Штаты утвердились в качестве защитника Кувейта и готовы бороться за его спасение. Остается третий вариант, риски которого могут показаться приемлемыми, если страна еще долго будет оставаться изгоем в международном сообществе. С точки зрения Ирака, последний вариант также может дать преимущество сближения с монархиями Персидского залива, которые будут рады, если Ирак вернется к своей роли щита от революционного режима иранских мулл.

Определенное количество вопросов о войне остается без ответа. Почему Саддам Хусейн ввязался в этот дорогостоящий, долгий и бесполезный конфликт? Почему он длился восемь лет, когда его можно было закончить за три месяца? Как были вовлечены великие державы и Франция? Каково было влияние нефтяного фактора? Как были связаны с войной такие передовые темы, как «Иран – Контрас», теракты во Франции и похищения людей в Ливане? Кто был истинным победителем конфликта? На эти многочисленные вопросы я попытался ответить в этой книге, плоде десятилетних исследований, которые привели меня из Парижа в столицы стран Персидского залива, через Вашингтон, Лондон, Рим, Стамбул, Бейрут, Каир, Иерусалим и Амман. Я опирался на редкие справочники по этой теме, бесценные неопубликованные военные архивы и необычные, ранее не использовавшиеся устные источники: интервью со значимыми игроками в истории войны (в частности, иранскими), иракскими генералами, покинувшими Ирак после падения баасистского режима, и аналитиками, изучавшими ход боевых действий.

В ходе своего исследования я получил доступ к известным «аудиокассетам Саддама», захваченным американской армией в Багдаде в 2003 году. Иракский диктатор понимал, что он оратор, а не писатель. Зная, что он не оставит потомкам никаких трудов, и желая, чтобы его помнил народ, Саддам систематически организовывал прослушку в госучреждениях, в частности, в залах заседаний, чтобы его речи и публичные заявления могли быть записаны. Целью было оставить запись, чтобы иракские историки могли прославить его основные решения после его смерти, а также держать под наблюдением его заместителей и министров. Естественно, на этих записях можно проследить дискуссии высшего военного командования между Саддамом Хусейном и его генералами, особенно на решающих этапах войны. Изучение расшифровок записей было увлекательным опытом, который позволил мне наблюдать за этими беседами издалека. Эти беседы часто, но не всегда, контролировались иракским президентом, поскольку Саддам обладал поразительной способностью слушать.

Эти сокровища сейчас бережно хранятся в Вашингтоне в Национальном университете обороны, и с ними можно ознакомиться на месте, при определенных условиях, или обратившись в Центр изучения документов конфликтов по адресу CRRC@ndu.edu.

Эта терпеливо накопленная и перепроверенная информация легла в основу моего повествования, которое значительно отличается от истории, рассказанной западной прессой и историками, а также иракскими и иранскими властями за последние тридцать лет. Мои данные также позволили мне сделать точную оценку сил на поле боя, разумную оценку потерь и реальный объем военной помощи, оказанной воюющим сторонам, в частности, пятью постоянными членами Совета Безопасности ООН. В этом отношении Франция отличилась своей деликатной позицией, встав на сторону Ирака и продолжая вести переговоры с Ираном.

Эта история также является отражением власти. В случае Саддама Хусейна и аятоллы Хомейни война была использована для удержания или укрепления личной власти. В случае Акбара Хашеми Рафсанджани и Али Хаменеи, нынешнего Верховного лидера Исламской революции, она была использована для захвата власти. Четверть века спустя соперничество между двумя последними людьми все еще определяет борьбу за власть в Тегеране, влияя на принятие важнейших решений. Недавнее избрание президента Хасана Роухани – последнее событие в этой ситуации. Метод иранских исламистов по захвату власти путем последовательной маргинализации своих соперников также может многому научить нас в отношении революций, происходящих в настоящее время в арабском мире.

Наконец, я должен напомнить читателю, что пишу от своего личного имени, и что мои замечания не отражают позицию Министерства обороны Франции или Института стратегических исследований Военной школы (IRSEM; Институт стратегических исследований Французского военного колледжа). Самое главное, что я не пытался навязать определенное прочтение истории, а только продвинуть ее вперед, разобрав ряд мифов и открыв новые пути для размышлений.

Глава 1. Эскалация

После многих лет спокойствия, зимой 1979–1980 годов отношения между Ираном и Ираком неожиданно изменились в худшую сторону. Бурные демонстрации перед посольством Ирака в Тегеране призывали к свержению баасистского режима Саддама Хусейна. Иракские флаги и чучела президента Ирака были сожжены перед представителями международной прессы. В пограничной провинции Хузестан (буквально «земля башен»), на которую давно претендует Багдад и которая населена преимущественно арабоязычными жителями, консульство Ирака в Хорремшехре было разграблено, а консул выслан. Многочисленные школы с преподаванием арабского языка были разгромлены, а их учителя подверглись нападениям. Утверждая, что в Ираке находятся моджахеды, враждебные Исламской революции, иранский режим направил свои ВВС в воздушное пространство Ирака и имитировал нападения на иракские казармы. В ответ Багдад разбомбил несколько приграничных деревень, приказал закрыть иранские консульства в Басре и Карбале и подтвердил свои права на реку Шатт-эль-Араб, которая протекает на расстоянии 250 километров от места слияния Тигра и Евфрата до устья в Персидском заливе. Последние сто километров образуют границу между Ираком и Ираном. Ширина реки варьируется от 400 до 1500 метров, она питает обширную дельту, покрытую болотами, на берегах которой Ирак и Иран построили два крупнейших в мире нефтеперерабатывающих завода: Басра и Абадан.

Информационная война начинается

8 февраля 1980 года Саддам Хусейн появился на телевидении в своей традиционной оливково-зеленой форме, чтобы призвать все арабские страны солидарно помочь ему противостоять иранским провокациям любыми средствами. Все в арабском мире понимали, что у иракского президента теперь только одна цель: блокировать маневры Ирана, если потребуется, силой.

В Иране репрессии, начатые революционерами, свергнувшими шаха в феврале 1979 года, продолжались жестоко и неумолимо.

Ожесточенные бои шли между защитниками революции и бывшими сторонниками шаха. Ситуация оставалась хаотичной. Шапур Бахтияр, последний премьер-министр имперского режима, ныне находящийся в изгнании во Франции, подлил масла в огонь, решительно заявив: «С Хомейни скоро будет покончено, он продержится максимум семь-восемь месяцев! В любом случае, меньше года. Это точно». В Багдаде эти заявления были восприняты как доказательство того, что иранская армия слабеет. Представители иранской оппозиции, нашедшие убежище в Багдаде, усилили это впечатление, описывая апокалиптическую ситуацию на своей родине. Им вторили сообщения иракской разведки. Эмигранты пытались убедить баасистский режим помочь им свергнуть временное правительство, подчеркивая царившую анархию, крах администрации, чистки и дезертирство, которые привели армию в негодность. Иракские власти благоразумно оказывали оппозиции знаки внимания, сомневаясь в ее реальной способности свергнуть революционный режим. Иракцы предпочитали действовать скрытно, вооружая движения за независимость, пытавшиеся освободиться от центральной иранской власти в Курдистане, Белуджистане или богатой нефтью провинции Хузестан.

Тем временем словесная перепалка между Тегераном и Багдадом нарастала. 15 марта 1980 года аятолла Хомейни обратился к общественному мнению Ирака: «О, иракский народ, остерегайся своих лидеров и совершай революцию до победы». Шесть дней спустя его сын Ахмад сделал еще более угрожающее заявление: «Мы должны приложить все необходимые усилия для экспорта революции в другие страны и отвергнуть идею сдерживания ее в пределах наших границ». Со своей стороны, иракское правительство потребовало отмены Алжирского соглашения от 6 марта 1975 года, которое позволило Саддаму Хусейну и шаху Ирана объявить мировой прессе, что они заключили соглашение о прекращении разногласий. По его условиям, обе стороны согласились окончательно демаркировать свои сухопутные и речные границы, которые оспаривались на протяжении веков. Речная граница теперь будет проходить по середине реки Шатт-эль-Араб, а не по персидскому берегу, который служил для ее демаркации в прошлом.

1 апреля 1980 года Тарик Азиз, один из ближайших соратников Саддама Хусейна и глава иракской христианской общины, подвергся нападению во время выступления с речью в Багдадском университете. Граната взорвалась в нескольких метрах от Азиза, легко ранив его. Дюжина студентов была убита. Шиитский активист был немедленно арестован. Иракская секретная служба обвинила активиста в том, что он был тайным агентом иранской САВАМА, новой секретной службы, пришедшей на смену грозной САВАК. На следующий день президент Ирака сделал сенсационное заявление о том, что пролитая кровь не будет забыта. Три дня спустя во время похорон жертв первого нападения столицу потряс еще один взрыв: самодельная бомба была брошена из иранской школы на пути следования похоронного кортежа, в результате чего погибли и были ранены десятки людей. Иракский режим выразил резкий протест, обвинив во всем Тегеран. Иранский президент Аболь Хасан Бани-Садр незамедлительно ответил, обвинив Багдад в грубой провокации и осудив идеологию баасистов как «не более чем сплав нацистских, фашистских и марксистских доктрин».

Ситуация все больше накалялась. В Тегеране аятолла Бехешти заявил международной прессе, что «Саддам, мясник Багдада, сообщник Менахема Бегина, всего лишь марионетка в руках Соединенных Штатов». Эта провокация попала в яблочко: иракский диктатор был движим патологической ненавистью к евреям и считал себя лидером в борьбе против Израиля. Он не мог допустить, чтобы его полномочия в этой области были поставлены под сомнение. Поскольку аятоллы, похоже, были полны решимости раскопать топор войны, они получат столько, сколько дадут. Саддам Хусейн направил аятолле Хомейни чрезвычайно твердое предупреждение и обратился в Совет Безопасности ООН с требованием проголосовать за резолюцию, осуждающую незаконную оккупацию Ираном небольших эмиратских островов Томб и Абу-Муса (расположенных вблизи Ормузского пролива). Чтобы дать понять аятолле Хомейни о своей решимости, Саддам приказал немедленно казнить аятоллу Мохаммада аль-Садра, который был соратником Верховного лидера иранской революции в изгнании.

Он также приказал выслать в Иран 40 000 иракцев иранского происхождения. В ответ Хомейни открыто призвал к свержению Саддама Хусейна и яростно критиковал «чудовищный и извращенный режим иракской партии Баас, настоящего Малого Сатаны, который поставил себя на службу Большому Сатане [Соединенным Штатам]». Больше не скрывая своих намерений, он зашел так далеко, что заявил: «Мы хотим основать Исламское государство, объединяющее арабов, персов, турок и другие национальности под знаменем ислама». Услышав это, монархии Залива приготовились к войне, понимая, что им так или иначе придется объединиться, а также то, что они будут вынуждены поддержать режим Саддама, чтобы сдержать иранский шиитский экспансионизм.

Периодические столкновения продолжались. В середине апреля иранский патруль обстрелял из пулемета пограничный пост в ответ на атаку иракским вертолетом иранской позиции. Усилилась психологическая война. 27 апреля 1980 года радио Тегерана объявило об убийстве Саддама Хусейна, распространяя дезинформацию с целью дестабилизации иракского режима. Три дня спустя иранское посольство в Лондоне подверглось нападению коммандос, утверждавших, что они принадлежат к ранее неизвестному Демократическому революционному фронту освобождения Арабистана. Британская специальная авиационная служба была вызвана на помощь и вмешалась через пять дней, чтобы освободить иранских дипломатов, находившихся в заложниках.

Чтобы еще больше усложнить ситуацию, Иран предоставил убежище братьям Барзани, двум лидерам исторического курдского восстания, бушевавшего на севере Ирака с 1974 по 1975 год. Братья Идрис и Масуд Барзани воспользовались этой возможностью, чтобы возродить свои сети пешмерга (буквально «борцы за свободу»). Иракское правительство, стремясь избежать возобновления войны на курдском фронте, увеличило количество уступок главному сопернику Барзани, Джалалу Талабани, одновременно начав серию смертоносных рейдов против пешмерга, сплотившихся вокруг братьев Барзани. Джалал Талабани воспользовался шансом установить свой контроль над городами Иракского Курдистана, особенно в нефтяном регионе Киркук, оставив своих соперников контролировать горные приграничные районы. Он заключил соглашение с Саддамом Хусейном, по которому его партизаны прекратили бы военные действия против режима в обмен на большую автономию региона. Это устраивало иракского президента, поскольку разделяло курдских партизан и не позволяло сформировать единый фронт против него.

Между тем, ситуация в Иране оставалась такой же хаотичной, как и прежде. Президент Бани-Садр активизировал операции против противников нового режима и держал вооруженные силы под пристальным наблюдением, опасаясь государственного переворота. Его предосторожности были не напрасны: 4 июля 1980 года генерал Овейси заявил, что сможет взять Тегеран под контроль к концу лета. В ночь с 9 на 10 июля обширный военный заговор был раскрыт за несколько часов до того, как он должен был быть приведен в действие. Переворот был организован из Парижа генералом Овейси и Шапуром Бахтиаром и должен был быть осуществлен на авиабазе Ноджех близ Хамадана генералом Саидом Мехдиюном и генералом Аятом Мохагеги.

Мятежники выбрали эту базу, где базировалось несколько эскадрилий истребителей «Фантом», из-за ее близости к иранской столице. Согласно плану, около тридцати самолетов должны были отправиться на рассвете и разбомбить резиденцию аятоллы Хомейни, президентский дворец, резиденцию правительства и несколько казарм КСИР. Затем отряды солдат, верных шаху, были бы доставлены в столицу на вертолетах, чтобы взять под контроль символы власти, с подкреплением из нескольких батальонов сухопутных войск.

Революционный режим отреагировал жестоко. Было арестовано более 600 офицеров и унтер-офицеров, в том числе около пятидесяти летчиков, большинство из них были казнены после суда под надзором КСИР, части которого теперь окружили основные авиабазы. Военно-воздушные силы уже страдали от кадровых чисток, а теперь недостаточная подготовка экипажей и отсутствие запасных частей привели их к полному беспорядку. Большинство истребителей и вертолетов были выведены из строя на несколько недель. Что касается генерала Овейси и Шапура Бахтиара, то их активное участие в заговоре подписало им смертный приговор. Иранский режим будет безжалостно преследовать их в течение следующих нескольких лет.

Поддерживал ли Саддам Хусейн попытку государственного переворота? Нет никаких доказательств в пользу такой теории. Известно, что несколько иракских истребителей пересекли иранскую границу, чтобы атаковать радарную станцию, расположенную рядом с авиабазой Ноджех, как раз в тот момент, когда должен был начаться переворот. Те, кто считает, что заговорщики и иракский режим были в сговоре, утверждают, что эта воздушная атака послужила бы предлогом для взлета иранских «Фантомов» и успокоила бы подозрения военных, верных революционному правительству. Но в таком случае, почему иракская армия не была приведена в боевую готовность? И почему иранские моджахеды в изгнании в Ираке не были готовы пересечь границу и отправиться на подмогу мятежникам? Кажется маловероятным, что Саддам Хусейн играл главную роль в этом заговоре, особенно если учесть, что он ненавидел иранцев и не очень-то жаловал их противников. Есть все основания полагать, что он вел выжидательную игру, хотя, безусловно, знал о неизбежности серьезной попытки свержения исламского режима, возможно, благодаря королю Иордании Хусейну и королю Саудовской Аравии Халиду.

Король Саудовской Аравии Халид был предупрежден ЦРУ, которое, в свою очередь, незаметно поддерживало верные шаху военные сети.

Саддам выбирает войну

Провал заговора укрепил убеждения Саддама. Во-первых, иракский президент понял, что надеяться на то, что военный переворот уничтожит исламскую революцию, было иллюзорно. Он понял, что, несмотря на активную поддержку ЦРУ, у иранской оппозиции больше не было шансов. Курды, азербайджанцы и белуджи боролись за свою автономию, возможно, независимость, но не за свержение режима в Тегеране. Саддам также понимал, что было бы ошибкой надеяться на военное вмешательство со стороны Соединенных Штатов или Советского Союза, который последние десять месяцев погряз в Афганистане. А полагаться на нефтяные монархии было бы просто смешно. Поэтому он пришел к выводу, что, не имея возможности свергнуть иранский режим, он должен действовать быстро, чтобы надолго ослабить его. Теперь два режима находились на линии столкновения.

Инвективы и провокации зашли слишком далеко, чтобы их можно было простить. Иракский диктатор был твердо убежден, что аятолла Хомейни больше не пойдет на компромисс и не остановится ни перед чем, чтобы свалить Саддама. Саддам Хусейн пришел к логическому выводу, что для сохранения своей власти ему необходимо превентивно напасть на Иран. Он надеялся, что это ослабит Хомейни и, возможно, ускорит его падение. Самое главное, он смог бы восстановить суверенитет Ирака над всем Шатт-эль-Арабом и стереть оскорбление, нанесенное Алжирским соглашением, которое было личным унижением. Тем лучше, если при этом он сможет взять под контроль некоторые приграничные территории Ирана, богатые нефтью.

Время казалось идеальным, учитывая, что иранская армия, пришедшая в беспорядок после революции и западного эмбарго, была не более чем тенью себя прежней. То, что осталось от армии, было разбросано по нескольким фронтам для борьбы с курдскими, азербайджанскими, арабскими и белуджскими сепаратистами при поддержке Революционной гвардии. В отчетах иракских секретных служб также указывалось, что иранские военно-воздушные силы, бывшие когда-то острием копья шахской армии, были выведены из строя после провала заговора в Ноджехе. Иракский диктатор считал, что быстрая война с Ираном позволит ему занять своих солдат и повысить свой престиж.

Он казался тем более уверенным, что его ядерная программа двигалась в правильном направлении, в то время как иранская программа была резко остановлена революционерами. По мнению его экспертов, атомная электростанция «Осирак», построенная с помощью Франции в Аль-Тавите на берегу Тигра, примерно в 30 километрах к юго-востоку от Багдада, будет введена в эксплуатацию примерно через пятнадцать месяцев, что позволит Ираку повысить свою категорию и играть с большими мальчиками.

Саддам Хусейн также был убежден, что, напав на Иран, он утвердит себя в качестве лидера арабского мира, тем самым оттеснив на второй план своего главного соперника, сирийца Хафеза аль-Асада. Он был убежден, что, столкнувшись со свершившимся фактом, монархии Персидского залива, в частности Саудовская Аравия и Кувейт, не оставят другого выбора, кроме как поддержать его и оказать ему финансовую поддержку. По его словам, Соединенные Штаты будут сдерживаться и просто ждать и смотреть, что произойдет. Саддам полагал, что европейцы последуют за ним, поскольку их беспокоил риск распространения исламской революции по всему региону. Они также рассчитывали на продажу ему оружия. На самом деле его беспокоил только Кремль, реакцию которого ему было трудно предсказать. Интуиция подсказывала ему, что Советы, потеряв всякое влияние в Египте, будут уважать договор о дружбе и помощи, связывающий их с Ираком, и не рискнут потерять весомого союзника на Ближнем Востоке.

В середине июля Саддам Хусейн созвал своих начальников штабов и попросил их готовиться к войне с Ираном, но не назвал ни даты, ни конкретной военной цели. Он дал своим генералам всего месяц на подготовку армии и предоставление ему согласованного плана боевых действий, хотя на такое предприятие обычно требуется значительно больше времени. Большинство генералов восприняли новость с тревогой и скептицизмом, но ни у кого не хватило смелости открыто поставить под сомнение это решение, даже у Аднана Хайраллы, который пользовался значительным авторитетом в военном ведомстве как первый двоюродный брат президента и обладатель желанного поста министра обороны.

Все участники процесса знали, что Саддам был невосприимчив к советам, которые не соответствовали его идеям, и что он безжалостно устранял всех, кто стоял на пути его проектов. Раад Маджид Рашид аль-Хамдани, один из его офицеров, позже признавался:

«[Саддам] смотрел вам прямо в глаза, как будто хотел контролировать вас. Не знать, что у него на уме, было страшно… У Саддама было несколько черт характера… В один момент он был чрезвычайно ласковым, в другой момент он был крайне враждебным и жестоким… В одну минуту он мог быть чрезмерно щедрым, в другую – крайне скупым… Он мог взять идеи у каждого и создать новую идею. На политическом уровне он был отличным тактическим игроком, однако на стратегическом уровне 99 процентов его концепций были неверны. Его проблема заключалась в том, что он навязывал племенные стандарты управления страной».

Никто не осмеливался подвергать себя гневу диктатора, предупреждая его о том, что он рискует ввязаться в неконтролируемую авантюру.

Заставив своих генералов замолчать, Саддам больше не мог рассчитывать на то, что они скажут ему правду и не дадут совершить ошибку. Ведь армия не была по-настоящему готова к войне. Хотя ее оснащение модернизировалось, в целом оно по-прежнему уступало иранской армии. Обучение оставляло желать лучшего. Логистика не была скоординирована. Мотивация оставалась слабой. Иракские военные были готовы к сражению для защиты своей страны, к борьбе с курдами или к вторжению в Кувейт, который они считали частью Ирака, но нападение на Иран было совершенно другим предложением. Высшее военное командование Ирака начало готовиться к крупномасштабной военной операции в полной тайне, без малейшего энтузиазма. Все генералы знали, что их лидер не потерпит ни малейшей утечки информации и что любого, кто допустит малейшую оплошность, ждет страшная участь. Уверенный в себе Саддам выступил перед прессой, восхваляя «борьбу иранского народа против реакционного и деспотического поведения аятолл и ретроградных принципов, скрытых под маской религии», и особо отметив народ Арабистана (арабское название иранской провинции Хузестан) за противостояние «расистской клике в Тегеране».

Тем временем в Тегеране продолжалась борьба за власть. Приоритеты аятоллы Хомейни были незыблемы: консолидация исламской революции, подготовка прихода к власти духовенства и предотвращение повторного попадания Ирана под иностранное влияние. Во главе с аятоллой Бехешти и аятоллой Монтазери духовенство воспользовалось идеологическими разногласиями, ослабившими светский лагерь, чтобы укрепить свои позиции и открыто критиковать президента Бани-Садра. Хотя он пользовался поддержкой Верховного лидера, Бани-Садра упрекали в неспособности подавить восстания, дестабилизировавшие ситуацию в провинциях Хузестан и Курдистан. Пытаясь восстановить контроль, Бани-Садр, который восстановил обязательную военную службу, приостановленную после революции, решил отправить крупные подкрепления в обе провинции.

На юг он направил 92-ю танковую дивизию, офицеры которой доказали свою преданность режиму, а также два танковых батальона и три пехотных батальона из бригад, охранявших восточные границы с Афганистаном и Пакистаном. Тем самым он надеялся нанести смертельный удар по борцам за независимость Арабского фронта освобождения Аль-Ахваза под руководством Мохаммада Тахера Ханкани. Крупный контингент Бани-Садра был поддержан местными подразделениями Стражей революции. На севере страны президент Ирана перебросил 28-ю механизированную дивизию для оказания помощи 64-й пехотной дивизии в преследовании пешмерга Демократической партии Иранского Курдистана (ДПКИ). В центре, около Керманшаха, Бани-Садр привел в боевую готовность 81-ю танковую бригаду, 84-ю механизированную дивизию и 1-ю бригаду армейской авиации для усиления северного или южного фронта в случае необходимости. Все эти части, находившиеся вблизи иракской границы, через несколько недель должны были принять на себя удар иракского вторжения.

Ядовитое настроение в Тегеране усугублялось тем, что иранское правительство казалось неспособным исправить ситуацию в экономике, которая рухнула после эвакуации западных технических специалистов восемь месяцев назад. Никто, похоже, не представлял, что Иран находится на грани войны с Ираком, несмотря на то, что стычки продолжались в течение всего лета, приняв рутинный характер, который усыпил подозрения иранского руководства. Светский лагерь пытался добиться стратегического успеха и ограничить растущее влияние духовенства, не заботясь о том, что происходит за пределами страны. 27 июля 1980 года известие о смерти свергнутого шаха Мохаммада Резы Пехлеви в Каире было встречено с безразличием. Президент Анвар аль-Садат устроил ему пышные похороны, чем еще больше вызвал гнев иранского режима и заставил его очернить Египет. Хотя аятолла Хомейни знал о растущем риске вооруженного конфликта между Ираном и Ираком, он ничего не предпринял, чтобы избежать его, будучи убежденным, что в случае войны шиитское население Ирака поднимется против Саддама и ускорит его падение.

Последние приготовления

16 августа 1980 года Саддам Хусейн вновь созвал своих начальников штабов. Он сообщил своим генералам о своем бесповоротном решении напасть на Иран, хотя еще не определил конкретный график. День начала военных действий будет выбран в последний момент, в зависимости от обстоятельств. Инстинктивно президент Ирака все еще сомневался, стоит ли нападать, тем более что его армия не выглядела готовой. Хотя он не слишком разбирался в военном деле, но прекрасно понимал, что не может начать тотальную войну против Ирана с целью уничтожить иранскую армию и захватить Тегеран. Иран был слишком большой страной, слишком гористой и густонаселенной, чтобы такая цель была осуществима. Вместо этого Саддам стремился к ограниченной войне, которая позволила бы ему добиться территориальных успехов и пересмотреть расположение границы и статус реки Шатт-эль-Араб в свою пользу, воспользовавшись минутной слабостью иранцев.

Он представлял себе своего рода блицкриг, ограниченный в пространстве и времени – максимум несколько недель, – призванный надолго ослабить иранский режим и установить новую динамику власти, благоприятную для Ирака. Он надеялся, что быстрая победа пошатнет власть Хомейни и заставит его обуздать свои гегемонистские амбиции. Разгневанный благоразумием своих начальников штабов, Саддам отчитал своих генералов: «Что мешает вам наступать в Иране, окружить и захватить вражеские армии? Никто не говорил, что не будет сопротивления! Никто не говорил, что не будет потерь и смертей! Мы должны проникнуть в Иран и показать, что мы можем нанести удар нашему противнику».

Цели, которые предстояло достичь, оставались столь же неясными, как и время начала войны, но, по-видимому, сводились к завоеванию прибрежных равнин Хузестана и обеспечению безопасности обоих берегов реки Шатт-эль-Араб. Начальники штабов не собирались штурмовать горы Загрос, особенно учитывая перспективу осени или, что еще хуже, зимы. С этого горного хребта, высота которого превышает 4000 метров, иранцы доминировали над иракцами на равнинах. Чтобы избежать иранской контратаки с гор, иракские генералы планировали взять под контроль несколько стратегических высотных точек, которые позволили бы им лучше охранять подступы к иракским городам. В качестве основной цели наступления была выбрана провинция Хузестан. Иракские генералы надеялись, что равнинная местность Хузестана позволит их танкам свободно передвигаться, несмотря на наличие большого количества болот. Сеть дорог в этом районе была довольно густой, что позволяло проводить маневры окружения и отвлечения. Кроме того, в этой провинции было сосредоточено две трети иранской нефтедобычи.

Захват или уничтожение нефтяной инфраструктуры Ирана еще больше ослабил бы иранский режим, значительно сократив его доходы от продажи нефти. Саддам Хусейн также был убежден, что арабоязычное население Хузестана восстанет с появлением первых иракских танков, приветствуя его солдат как освободителей. Он считал себя наследником аббасидских халифов, наделенным миссией уничтожить персидского врага, который всегда стремился угнетать арабский народ. Можно также предположить, что бандитский нрав Саддама инстинктивно побудил его попытаться ограбить нефтяные запасы Ирана, хотя он знал, что использовать их будет очень трудно из-за больших затрат времени и средств, необходимых для подключения нефтяных месторождений Хузестана к иракским трубопроводам. Учитывая это, он приказал своим генералам мобилизовать многочисленные автоцистерны, чтобы доставить как можно больше нефтепродуктов обратно в Ирак.

26 августа 1980 года, через три дня после посещения Саддамом Хусейном пограничного гарнизона Ханакин, расположенного недалеко от иранского города Каср-и-Ширин, ситуация на ирако-иранской границе резко обострилась. С обеих сторон границы раздавались выстрелы, в том числе из тяжелого вооружения, без каких-либо явных признаков того, какая из сторон спровоцировала боевые действия.

Но одно было несомненно: иракская власть могла таким образом усиливать напряженность, чтобы оправдать casus belli. Эти стычки также позволили Саддаму оправдать отправку значительных подкреплений в приграничные районы. Иранские солдаты с готовностью наносили ответные удары, иногда непропорционально сильные, что сыграло Саддаму на руку. Они получили четкие приказы от президента Бани-Садра, который призывал их как можно жестче обращаться со своим иракским соседом. А чтобы избежать неудобных свидетелей, иранское правительство запретило иностранным журналистам доступ в зоны конфликта, тем самым укрепив недоверие международного сообщества к Тегерану.

4 сентября была вызвана артиллерия, и ситуация начала ухудшаться. Иранские орудия били по иракским городам Ханакин и Мандали, расположенным в центре Ирака у подножия гор Загрос, чуть более чем в ста километрах от Багдада. Саддам Хусейн беззаботно обвинил иранцев в разжигании военных действий, не жалея усилий, чтобы привести иностранных журналистов посмотреть на разбомбленные деревни.

Воспользовавшись случаем, он приказал своей армии вновь занять несколько участков иранской территории, на которые претендовал Ирак. Через несколько дней иракские войска при поддержке артиллерии и танков взяли под контроль несколько скалистых островков на реке Шатт-эль-Араб, а также две спорные зоны общей площадью 324 квадратных километра. Иранцы потеряли два патрульных катера на реке Шатт-эль-Араб, пять танков и около пятидесяти солдат. Иракцы потеряли в ходе операции около ста бойцов.

Участились и воздушные стычки. 7 сентября пять иракских вертолетов пересекли иранскую границу. Они были немедленно перехвачены иранским «Томкэтом», который сбил один вертолет, а остальным позволил повернуть назад. Это стало горьким сюрпризом для иракских пилотов, которые думали, что иранские истребители F-14 были выведены из строя. На следующий день произошел первый воздушный бой между истребителями. Два иракских МиГ-21 сбили иранский «Фантом», отрабатывавший по танкам, размещенным вдоль границы. Два дня спустя иранский истребитель F-5 был сбит еще одним МиГ-21. 10 сентября иранцы ответили – впервые с момента принятия на вооружение F-14 «Томкэт» один из этих грозных истребителей сбил иракский Су-22, продемонстрировав мощь ракет дальнего радиуса действия «Феникс».

Четыре дня спустя президент Бани-Садр сам столкнулся с близкой смертью. Когда он проводил вертолетную инспекцию границы, чтобы лично оценить ситуацию на месте, его самолет был перехвачен блуждающим МиГ-23. Иракский пилот выпустил две ракеты «воздух – воздух», не имея ни малейшего представления о том, кто находится на борту его цели. Иранский пилот немедленно выпустил сигнальные ракеты и направился к земле, выполняя последовательность маневров уклонения, в то время как его эскорт пытался отбиться от иракского истребителя. На помощь пришел крейсирующий неподалеку «Фантом», который отпугнул нарушителя спокойствия. Иранский президент отделался легким испугом. На следующий день иранский «Томкэт» сбил иракский МиГ недалеко от границы, и иранцы снова вышли в лидеры.

16 сентября Саддам Хусейн собрал своих ближайших советников на последний совет и сообщил им, что решил начать войну с Ираном в ближайшие дни. Только Али Хасан аль-Маджид, другой его двоюродный брат и глава грозного Мухабарата (секретной службы), был достаточно смел, чтобы указать на риски такого начинания и перечислить причины, по которым он считает войну преждевременной. Вежливо выслушав его, диктатор опроверг один за другим его аргументы и спросил его: «Али, почему ты всегда приносишь мне плохие новости и никогда хорошие?» Маргинализированный Али Хасан аль-Маджид больше ничего не говорил. Иракский президент продолжил, вызвав своих генералов и приказав им немедленно перейти в наступление. Он не потерпит ни малейшего промедления с их стороны. Они были вольны определить идеальную дату и время, лишь бы противостояние состоялось.

На следующий день, 17 сентября 1980 года, Саддам Хусейн денонсировал Алжирское соглашение, объявив его недействительным. Он объявил всему миру, что «правовой статус Шатт-эль-Араб должен вернуться к тому, чем он всегда был исторически и чем он никогда не должен был перестать быть, то есть к арабской реке, которая позволяет Ираку пользоваться всеми правами, вытекающими из полного суверенитета». Соответственно, граница Шатт-эль-Араб больше не будет проходить по середине реки, а вернется на ее восточный берег. Этим заявлением иракский диктатор перешел последнюю черту, отделявшую его от войны с Ираном. В качестве провокационного жеста он пригласил иранское правительство принять участие в переговорах, чтобы ратифицировать новый статус реки. Возможно, он втайне надеялся, что иранский режим, осознавая слабость своей армии, согласится на переговоры, уступит и согласится стать жертвой беззаконного соглашения, которое станет иракской местью за Алжирское соглашение.

Министр иностранных дел Ирана развеял все подобные иллюзии на следующий день. Он прямо заявил, что его страна отвергает как предложение иракского правительства о переговорах, так и односторонний отказ от Алжирского соглашения. Осознав, что у него больше нет иного выбора, кроме войны, Саддам Хусейн направил Тарика Азиза в качестве посланника к главным арабским лидерам. Послание было ясным: иранцы несут ответственность за ухудшение ситуации, и долг тех арабских стран, которые могут себе это позволить, – финансировать крестовый поход, который Саддам готовился возглавить, чтобы сдержать персидского агрессора.

Это послание было передано и на Запад, который начал беспокоиться по поводу такого поворота событий. Совет Безопасности ООН, вполне в логике холодной войны, которая не позволяла его членам согласовать резолюцию, мог только стоять в стороне и наблюдать за ростом опасности. На местах бои усилились вдоль реки Шатт-эль-Араб. Город Абадан подвергся обстрелу иракской артиллерии. В воздухе два иранских истребителя F-5 были сбиты зенитными средствами во время атаки на иракские танки, развернутые вдоль границы. Один из двух пилотов был убит, но второй смог катапультироваться. Сублейтенант Хоссейн Лашгари был немедленно захвачен иракцами, которые освободили его только в 1996 году, что делает его иранским комбатантом, который дольше всех пробыл в руках иракцев.

18 сентября 1980 года генералы внесли последние штрихи в свои планы сражения. Благоприятный прогноз погоды на 22 сентября заставил их принять решение атаковать в этот день, оставив всего три дня на оповещение своих подразделений. Бомба замедленного действия была заложена. Теперь ничто не могло ее остановить.

Силы сторон

При нормальных обстоятельствах иракский режим не осмелился бы начать войну с Ираном. Иран был вчетверо больше Ирака по площади, и втрое – по населению. Его доходы от продажи нефти в два раза превышали доходы Ирака. Главные иранские города, расположенные на безопасном расстоянии от границы, были защищены возвышающимися горами Загрос. Столица Ирана также находилась в 740 километрах от фронта, глубоко на плато, упирающемся в высокие горы с видом на Каспийское море. Население Ирана было моложе, что обеспечивало ему больший резерв войск. Наконец, его военный бюджет был на 60 % больше, чем у Ирака, но при этом меньше влиял на ВВП (4 % против 6,5 %). У иранского правительства было больше возможностей для финансового маневра, чем у иракского. Единственной слабостью Ирана была сеть нефтепроводов, сосредоточенная на прибрежной равнине Хузестана, где находились основные нефтяные месторождения, главное месторождение углеводородов (Ахваз), главный речной порт (Хорремшехр), главный нефтеперерабатывающий завод (Абадан), но особенно два главных нефтяных терминала (Харг и Бандар Хомейни).

За исключением рек и болот, Ирак не имел естественных защитных сооружений. Его крупнейшие города находились близко к фронту: Багдад был всего в 160 км от границы по дороге и в шести минутах подлетного времени. Басра, второй по величине город страны, находилась на расстоянии пушечного выстрела от Ирана. Иракские генералы должны были крепко держаться за землю, в то время как их иранские коллеги могли рассчитывать на эластичную оборону в глубину. Иракская нефтяная сеть была особенно уязвима, поскольку она была разделена между двумя не связанными между собой центрами добычи (в районах Киркука на севере и Басры на юге).

Чтобы компенсировать свои структурные слабости, Ирак переоснастил себя и создал внушительную армию в 250 000 человек, четыре пятых из которых служили в сухопутных войсках.

Они включали три армейских корпуса, двенадцать дивизий (пять танковых, две механизированные и пять пехотных) и шесть самостоятельных бригад, насчитывавших 1750 танков, 2350 единиц другой бронетехники и 1350 артиллерийских орудий. Народная армия, составлявшая четверть сухопутных войск, усиливала регулярную армию и составляла большинство пехотных дивизий. Она также была развернута по всей стране для защиты режима. ВВС состояли из 295 истребителей, распределенных между восемнадцатью эскадрильями, разбросанными по одиннадцати базам ВВС; еще шестьдесят старых истребителей хранились на складах, чтобы компенсировать возможные потери в ожидании поставок новых самолетов. Армейская авиация, хотя и входила в состав ВВС, в основном использовалась для поддержки сухопутных войск и включала 300 вертолетов, пятьдесят восемь из которых были оборудованы для противотанковой борьбы.

Противовоздушная оборона опиралась на густую сеть радаров наблюдения и девять бригад, оснащенных зенитными ракетами и скорострельными пушками. Эти подразделения, назначенные на наиболее уязвимые объекты, а также для защиты танковых дивизий, обладали мгновенной огневой мощью более 400 зенитных ракет. Теоретически они образовывали мощный зенитный зонтик над территорией Ирака. Наконец, военно-морской флот, бедный родственник сухопутных сил, имел всего четырнадцать ракетных катеров, три десантных корабля и двадцать восемь легких патрульных катеров, включая десять торпедных катеров. Эти скудные ресурсы были распределены между военно-морскими базами в Басре, Умм-Касре и Аль-Фау в устье Шатт-эль-Араб, которые, в свою очередь, защищались четырьмя батальонами морской пехоты.

Иракские вооруженные силы были построены по гибридной модели, вдохновленной британской и советской системами. Танковые и механизированные части основывали свою организацию на советской армии, в то время как пехотные дивизии оставались близкими к британской модели. Противовоздушная оборона в точности повторяла советскую, а военно-воздушные силы были организованы в независимые эскадрильи, как в Королевских ВВС. По большей части эти войска были оснащены советским оборудованием, в значительной степени устаревшим. Несмотря это, имевшееся оборудование имело то преимущество, что было надежным и простым в обслуживании.

По-настоящему современная техника иракской армии ограничивалась пятьюдесятью четырьмя истребителями МиГ-23 (хотя это были только экспортные версии, и они были менее надежны, чем те, которые эксплуатировались советскими ВВС), восемнадцатью боевыми вертолетами Ми-24, едва ли сотней танков Т-72, двумя сотнями боевых машин пехоты БМП-1 и шестьюдесятью пусковыми установками зенитных ракет «Бук» (по классификации НАТО SAM-6) и «Стрела-1» (SAM-9). Ограниченное количество несоветской техники было бразильским (автомобили «Каскавел») и французским (легко бронированные автомобили «Панар» M-3 и AML-60/90; вертолеты «Алуэтт III», «Газель», «Супер Фрелон» и «Пума»). Большое количество оружия также было заказано во Франции, в частности, самолеты «Мираж» F-1, но на момент подготовки Ирака к войне оно еще не было поставлено.

В целом, эффективность иракской армии была посредственной, особенно потому, что правительство сделало все возможное, чтобы политизировать это учреждение и лишить военных инициативы. Единственными офицерами и солдатами, которые могли похвастаться реальным боевым опытом в борьбе с хорошо механизированным противником, были те, кто семь лет назад сражался на Голанском фронте во время войны Йом-Киппур. Многие из них с тех пор стали жертвами последовательных чисток в армии. Поэтому число закаленных в боях бойцов, прошедших танковый бой, было крайне ограниченным. С другой стороны, иракские пехотинцы приобрели важнейший боевой опыт в первой половине 1970-х годов во время войны с курдами.

К несчастью для них, наметилась тенденция к механизации армии – черпая вдохновение в советской модели, иракские генералы превращали все большее число классических пехотных батальонов в пехотные подразделения, способные следовать за танками и защищать их на собственных бронемашинах. Эти пехотинцы больше не были обучены штурмовать вражеские окопы, а их мотивация оставляла желать лучшего. Единственными элитными подразделениями, на которые Саддам мог положиться, были танковая бригада Республиканской гвардии, спецназ и инженерные войска. ВВС служили главным щитом режима. Их командиры и пилоты были избалованы и пользовались многими привилегиями.

Артеш (Армия Ирана) насчитывала 290 000 человек, три четверти из которых принадлежали к сухопутным войскам. Они были разделены на один армейский корпус, семь дивизий (три танковые, три механизированные и одна пехотная) и семь отдельных бригад, и имели на вооружении 1710 танков, 1900 боевых бронированных машин и 1100 артиллерийских установок. В то время Корпус стражей исламской революции, состоящий из собственно боевых подразделений «Пасдаран» («стражи») и ополчения «Басидж» («мобилизация»), составлял лишь шестую часть сухопутных войск, но соотношение быстро менялось в его пользу. Революционный режим намеревался сделать этот корпус, который был полностью предан режиму, в отличие от регулярной армии, к которой он относился с подозрением, привилегированным. КСИР состоял из независимых подразделений, которые постепенно заменили военную полицию и были подотчетны только Верховному лидеру. Правительство обязалось создать бригады и дивизии стражей, чтобы поглотить впечатляющий рост их рядов.

Военно-воздушные силы, долгое время считавшиеся элитой шахской армии, имели на вооружении 421 самолет, сведенный в двадцать три эскадрильи, размещенные на девяти авиабазах. Только половина самолетов была исправна из-за нехватки технического обслуживания, пилотов и запасных частей. Парадоксально, но ВВС располагали значительными запасами боеприпасов и запчастей, но они были разбросаны по многочисленным дальним точкам, управляемым сложной компьютерной программой, которую американские инженеры не успели доработать, когда их отозвали в США. Иранские техники теперь несли ответственность за хранение огромного количества оборудования, для которого у них не было ни планов, ни номенклатуры.

Они столкнулись с проблемой идентификации запасных частей для истребителя «Фантом», которые хранились без маркировки рядом с запчастями для перехватчиков «Томкэт» и вертолетов «Кобра». Что еще хуже, многие техники дезертировали. Те, кто остался, посвятили себя бесконечно сложной задаче воссоздания слаженной системы управления, но их работа была далека от завершения, когда начались боевые действия. Основным активом ВВС оставались четыре «Боинга-747», переоборудованные в летающие командные пункты, и дюжина самолетов-заправщиков «Боинг», которые позволяли иранским истребителям находиться в воздухе гораздо дольше, чем их противники, и при необходимости наносить удары в глубине иракской территории.

Легкая авиация ВВС и сухопутных войск включала 800 вертолетов, из которых только треть была исправна. Противовоздушная оборона состояла из шестнадцати батальонов, оснащенных ракетами класса «земля – воздух» и скорострельными пушками. Несмотря на то, что сеть воздушного обнаружения была очень современной, она страдала от тех же проблем с обслуживанием, что и ВВС. Организованная таким образом, чтобы охватывать основные города и авиабазы страны, а также границу с Советским Союзом, сеть имела множество брешей, которые позволили бы любому решительному иракскому пилоту пролететь над частью иранской территории.

Иранский флот все еще оставался самой важной военно-морской силой в Персидском заливе. Он имел три эсминца, четыре фрегата, четыре корвета, девять ракетных катеров (еще три заказаны у Франции), пять десантных кораблей, десять вспомогательных судов, тридцать пять вертолетов, а также двадцать шесть легких патрульных катеров и четырнадцать гидросамолетов, способных совершать разрушительные рейды на нефтяные платформы противника. Корабли в основном были пришвартованы на военно-морских базах Бендер-Аббас в Оманском море и Бушер в Персидском заливе.

Структура иранских вооруженных сил была вдохновлена британской и американской системами. Дивизионный состав сухопутных войск был поразительно похож на состав армии США: ограниченное количество очень крупных дивизий, хорошо укомплектованных и оснащенных, способных действовать независимо друг от друга благодаря мощным резервам, но не особенно гибких и сильно зависящих от логистики. С другой стороны, бригады и батальоны были организованы по британскому образцу, что благоприятствовало универсальности и реактивности. Военно-воздушные силы воспроизводили модель ВВС США: крылья, специализирующиеся на определенном типе задач, каждое из которых состояло из двух или трех эскадрилий примерно по двадцать самолетов. Состав армейских ВВС также напоминал американскую модель: смешанные бригады, состоящие из нескольких разведывательных, транспортных и противотанковых вертолетных батальонов. Организация военно-морских сил была напрямую вдохновлена британским Королевским флотом.

Парадоксально, но хотя иранцы отвергали все ссылки на Запад, они применяли его структуры в своих вооруженных силах. Как дальнейшее отражение этой двойственности, иранская армия оснащалась в основном американской и британской техникой, что усложняло задачу ее логистов. За исключением военно-воздушных сил, которые оставались полностью оснащенными американскими системами вооружения, остальная армия имела технику разного происхождения, без единых стандартов или даже режимов работы. Поэтому танкисту приходилось перенастраивать все свои рефлексы в зависимости от того, сражается ли он на борту американского танка «Паттон» или британского «Чифтен». То же самое касалось и зенитчика, который мог вести огонь из американского зенитно-ракетного комплекса «Хок» или британского «Рапир». Все усложнялось тем, что на вооружении сухопутных войск имелось 1000 бронетранспортеров советского производства (БТР-50 и БТР-60), поставленных СССР в начале 1960-х годов, в то время, когда шах был намерен поддерживать теплые отношения с Москвой.

Несмотря на разрозненность, вся эта техника была очень современной, что давало иранской армии значительное преимущество. Большинство этих систем вооружения (истребители «Фантом» и «Томкэт», танки «Чифтен» и М-60, самоходные орудия М-107 и М-109, зенитные ракеты «Хок», ракетные фрегаты УРО типа Mk-5 фирмы «Воспер») превосходили вооружение иракской армии.

На практике, однако, многое из этого вооружения уже не работало из-за отсутствия технического обслуживания или квалифицированного персонала для их использования. Поэтому многочисленные самолеты, танки и вертолеты были «растащены», чтобы иранцы могли поддерживать в рабочем состоянии другую технику. Кроме того, части были разбросаны по всей стране, чтобы удержать позиции против повстанцев, защитить режим и прикрыть все границы. Таким образом, только половина иранской армии была в состоянии противостоять иракской армии с самого начала боевых действий.

Помимо количественного аспекта, следует отметить и качественные недостатки послереволюционной иранской армии: чрезмерная политизация исполнительной власти, наличие политических комиссаров, подавляющих инициативу офицеров, растущее соперничество между регулярной армией и Стражами революции, слабая координация между различными родами войск и недостаточная подготовка. Последняя проблема была особенно неприятной, учитывая, что иранская армия не имела реального опыта ведения высокоинтенсивного механизированного боя. Насколько помнили офицеры, их единственными противниками были партизаны Народного фронта освобождения оккупированного Персидского залива, когда императорская армия помогала турецкой армии в начале 1970-х годов, а в последнее время – курдские пешмерга ДПКИ, федаины Народного фронта освобождения Ахваза, белуджские и азербайджанские борцы за свободу. Ни один из этих противников не был оснащен тяжелым вооружением, вертолетами, истребителями и танками.

Если раньше иранских солдат готовили к противостоянию с советскими танковыми дивизиями, то после исламской революции большинство этих ноу-хау было утрачено. На самом верху военной иерархии ситуация была не намного лучше. Ротация назначений не способствовала усилиям, предпринимаемым для улучшения армии. Три министра обороны и три начальника штаба армии сменили друг друга менее чем за пятнадцать месяцев. Что касается высшего военного командования, то оно состояло из людей с безупречными революционными качествами, но крайне ограниченным опытом оперативной работы и командными способностями. Хуже того, ни один генерал или полковник не мог претендовать на звание настоящего стратега. Корпус стражей исламской Революциии был не лучше. Аятолла Али Хомейни, его командующий, был духовным лицом, хорошо разбирающимся в диалектике и интригах, но не в реальности на местах. Стражам революции нужен был командир, способный повести их в бой, а не цензор, проверяющий религиозную ортодоксальность их поведения.

Хотя на бумаге иранская армия казалась более мощной, чем иракская, на самом деле соотношение сил было в пользу иракцев, особенно по количеству самолетов и бронетехники. На линии фронта, протянувшейся более чем на 900 километров от глубины Курдистана до устья реки Шатт-эль-Араб, иракцы превосходили иранцев по численности в соотношении два к одному, а на некоторых участках фронта их превосходство достигало четырех к одному. Конечно, это преимущество не должно было сохраниться надолго. Но оно могло оказаться достаточным в случае блицкрига, которого хотел Багдад. Зная это, можно лучше понять решение Саддама Хусейна рискнуть и вступить в войну с Ираном.

Глава 2. Аль-Кадисийя Саддама

Иранское руководство в Тегеране осознало опасность войны. Аятолла Хомейни принял главных командиров вооруженных сил, которые только что участвовали в закрытом заседании парламента под председательством его спикера Акбара Хашеми Рафсанджани. 20 сентября 1980 года совет национальной безопасности заседал более шести часов под руководством президента Абола Хасана Бани-Садра. Премьер-министр Мохаммад-Али Раджаи и министр обороны Мустафа Чамран выслушали тревожные мнения военных руководителей, которые все понимали, что армия не готова. Напряженность на встрече усугублялась тем, что президент и премьер-министр явно находились в противоположных лагерях. Премьер-министр Али Раджаи, чрезвычайно близкий к духовенству, казалось, был готов не останавливаться ни перед чем, включая отрицание рисков войны, чтобы ослабить позиции Бани-Садра, которого аятоллы считали слишком прогрессивным. После длительных переговоров иранскому президенту удалось навязать призыв 120 000 резервистов в надежде, что их присутствие ослабит жажду войны в Ираке.

Тем временем в Багдаде генералы вносили последние штрихи в свои приготовления. Саддам Хусейн высокопарно назвал наступление «Эхо Кадисии», имея в виду битву при Аль-Кадисии 636 г., в которой арабские войска-завоеватели разгромили персидскую армию к югу от Наджафа, на западном берегу Евфрата. С тех пор эта битва стала символом победы арабов над персами.

Иракская операция началась классически, с атаки военно-воздушных баз противника. Генералы не очень хотели рисковать своими драгоценными самолетами в глубине вражеской территории, но Саддам Хусейн настоял на своем. Иракский диктатор был убежден, что «его» военно-воздушные силы способны повторить подвиг израильских летчиков, которые 5 июня 1967 года за несколько часов уничтожили арабские ВВС на земле. Несомненно, желание стереть это несчастное воспоминание сочеталось со стремлением нанести большой удар, который утвердил бы его престиж в арабском мире; это убедило его в необходимости такой воздушной атаки. И снова его цели были политическими, а не военными. Хороший аппаратчик, генерал Мохамед Джессам аль-Джебури, командующий военно-воздушными силами, последовал желанию диктатора. Он отметал редкие возражения тех подчиненных, у которых хватало мужества указать на эффективность иранской системы зенитно-ракетной обороны и отсутствие у Ирака эффективного оружия для уничтожения бетонных ангаров противника.

Ввиду сложности уничтожения иранских истребителей внутри их укрепленных ангаров, иракские пилоты сосредоточились бы на нейтрализации взлетно-посадочных полос и складов материально-технического обеспечения, чтобы не дать иранским ВВС взлететь и завоевать превосходство в воздухе. Истребители, размещенные на краю взлетно-посадочных полос, подверглись бы обстрелу, но не были бы основными целями этих упреждающих ударов. Военные стратеги рассудили, что иракские пилоты должны в первую очередь поражать радары и зенитные установки противника, несмотря на то, что у них не было ракет, специально предназначенных для такой задачи. Это лишь один из многих примеров некомпетентности, иллюстрирующий недостаток профессионализма чрезмерно политизированного иракского военного ведомства, которое лишь неохотно планировало войну.

Соколы Саддама начинают войну

20 и 21 сентября 1980 года генерал Салим, начальник оперативного управления ВВС, незаметно проинспектировал шесть баз ВВС, с которых должны были взлететь истребители-бомбардировщики, и передал свои приказы и задачи. В отличие от обычной практики, атака должна была состояться не на рассвете, а в полдень, чтобы иракские пилоты могли избежать обнаружения вражескими радарами, пролетев над землей в самом центре гор. Советские самолеты иракских ВВС не были оснащены системами навигации по местности, а их пилоты не были обучены ночным полетам. Для того чтобы на рассвете нанести скоординированный удар по всем целям, пилотам пришлось бы взлетать ночью и лететь большую часть расстояния в полной темноте, что было выше их возможностей. Планировщики операции посчитали, что атака в полдень даст иракским пилотам наилучший шанс уйти от врага.

В течение всего дня пилоты и механики неистово работали над подготовкой самолетов. Поздним вечером баки самолетов были заполнены, а под МиГи и Су были подвешены ракеты, уничтожающие взлетно-посадочную полосу. Учитывая расстояние до некоторых целей, боевая нагрузка была уменьшена, чтобы самолеты брали максимальное количество подвесных топливных баков. В среднем каждый самолет нес только две бомбы на парашюте, что было не так много для нейтрализации разросшихся авиабаз, построенных шахом по американскому образцу. Однако отсеки бомбардировщиков «Ту» были полностью загружены бомбами, которые идеально подходили для поражения цели.

Боевые участки были заняты 22 сентября 1980 года. После заключительного инструктажа напряженные, но уверенные в себе пилоты поднялись на борт 192 самолетов, назначенных на первую штурмовую волну поздним утром. В полдень на авиабазах раздался гул быстро запускаемых реактивных двигателей. Затем каждая эскадрилья постепенно выезжала на взлетно-посадочную полосу в соответствии со строго установленным порядком и временем, после чего выстраивалась в линию и взлетала в сторону Ирана. Штурмовики летали в звеньях по четыре-шесть самолетов, соблюдая полное радиомолчание. Они ориентировались по аэронавигационным картам и тем ориентирам, которые могли различить. Их не сопровождали, так как скорость и элемент внезапности считались их лучшей защитой. Иракские истребители были готовы оказать им помощь в случае, если их перехватят во время возвращения с задания.

Первыми до цели добрались Су-20 из Киркука. Они разбомбили авиабазу Ноджех в Хамадане в 13:45, нанеся некоторый ущерб взлетно-посадочным полосам. Строго следуя приказу, пилоты выполнили один огневой заход и сразу же повернули назад, что уменьшило шансы быть сбитыми. Далее на севере Су-22, взлетевшие из Мосула, нанесли удар по авиабазе Тебриз. Иракцы нанесли легкий ущерб базе и смогли обстрелять только что приземлившийся «Боинг-727» авиакомпании «Иран-Эйр». Но это была ничтожная добыча для «соколов» Саддама. Они летели слишком быстро и не имели достаточной подготовки, чтобы взять в прицел несколько истребителей «Тайгер», разбросанных по периметру базы. Остальные самолеты были надежно укрыты в своих бетонных ангарах. Тем временем истребители, летящие из Басры, бомбили авиабазы Дезфул и Бушер. Первая из них пострадала больше других. Ее взлетно-посадочные полосы и инфраструктура были серьезно повреждены, но ни один истребитель не был уничтожен. На юге патруль раннего предупреждения сбил двух нападавших. «Сухие» были бессильны против «Фантомов».

ВВС сторон по состоянию на начало боевых действий

МиГ-23 из Насирии, оптимизированные для атак наземных целей, бомбили разросшуюся военную базу в Керманшахе, где были собраны многочисленные иранские вертолеты. МиГ-23 и Су-7, базировавшиеся в Куте, бомбили гражданские аэропорты в Ахвазе и Санандадже, которые служили полями переброски для иранских летчиков.

Самая эффектная атака произошла в 14:20, когда пять бомбардировщиков Ту-22 с базы Таммуз (известной как Хаббания, когда она находилась под британским контролем) пролетели над Тегераном на очень низкой высоте и разделились на две группы. Первая атаковала международный аэропорт Мехрабад, где базировалась эскадрилья «Фантомов». 500-килограммовые бомбы не попали во взлетно-посадочные полосы, но уничтожили транспортный самолет C-130 «Геркулес» и заправщик «Боинг-707», а также серьезно повредили два других гражданских самолета. По счастливой случайности, когда бомбардировщики круто накренились, чтобы вернуться на свою базу, один из задних стрелков заметил ряд «Фантомов», проходящих через его прицел, как будто выстроившихся на параде. Он яростно нажал на курок своей 23-мм пушки, буквально разорвав один из истребителей пополам. Это был единственный иранский боевой самолет, уничтоженный за весь день. Тем временем вторая группа бомбила казармы командования ВВС, надеясь уничтожить его руководство. Но иракские пилоты снова промахнулись мимо цели, и иранские средства ПВО нанесли ответный удар и сбили один иракский самолет.

В 14:30 четыре тяжелых бомбардировщика Ту-16, также базирующихся в Таммузе, величественно пронеслись над аэродромом Исфахан, который служил базой для половины иранских F-14. Иракские пилоты разбросали свои бомбы по периметру базы, не сумев разрушить взлетно-посадочные полосы. Их система прицеливания не была рассчитана на бомбометание с малой высоты. Иранская зенитно-ракетная оборона всколыхнулась, заставив штурмовиков совершить резкое уклонение. Застигнутый врасплох командир звена врезался в близлежащую гору, его самолет при ударе превратился в огненный шар. Снимки этого зарева увидит весь мир, свидетельствуя о провале иракского наступления.

В 14:40 последние четыре Ту-22 достигли авиабазы Шираз, самой отдаленной из целей дня. Это была важная атака, поскольку в Ширазе базировалась вторая половина иранских F-14. Иракские пилоты сбросили несколько бомб на взлетно-посадочные полосы и взорвали склад оружия, но не смогли уничтожить ни одного ценного перехватчика. Авиабазы Бендер-Аббас и Канган, расположенные недалеко от Ормузского пролива, были слишком далеки для атаки.

Оказавшись на земле, МиГи и Су быстро пополнили запасы. Поздно вечером они снова взлетели, чтобы атаковать четыре ближайшие авиабазы: Тебриз, Хамадан, Дезфул и Бушер. Эти удары были не более точными, чем предыдущие. Основной задачей иракских пилотов было избежать иранских истребителей, что значительно облегчалось тем, что те, кто находился в воздухе, были назначены для защиты Тегерана и авиабаз Шираз и Исфахан, которые в этот день уже не были целью. Иракские ВВС прекратили штурм второй волной и приказали рассредоточить большинство своих самолетов по запасным аэродромам. Часть тяжелых бомбардировщиков была направлена в Иорданию и Северный Йемен для защиты от иранской контратаки.

К концу дня результаты 250 вылетов были скромными: только четыре самолета противника были уничтожены (включая три транспортных самолета), против пяти потерянных самолетов (один Миг-21, один Ту-16, один Ту-22 и два Су-22). Иранские ВВС вышли невредимыми из этой операции, которая была призвана надолго вывести их из строя. Чтобы надолго нейтрализовать его, потребовалось бы более подходящее вооружение и в пять раз большее количество вылетов. Большие воронки, оставленные иракскими бомбами, были засыпаны в течение ночи. К утру основные иранские авиабазы снова были в рабочем состоянии.

Иранские орлы наносят ответный удар

Застигнутые врасплох иракской атакой и лишенные надлежащей связи со своими начальниками штабов, которые были перегружены звонками, командиры иранских авиабаз были предоставлены сами себе в течение первых двадцати четырех часов конфликта. Они могли опираться только на общие директивы, которые в данных обстоятельствах были бесполезны. Их приоритетами были защита самолетов, привлечение всех имеющихся пилотов, вооружение самолетов, ремонт взлетно-посадочных полос и выбор целей. В отсутствие последних инструкций командиры откопали план операций, разработанный еще при шахе. Он предусматривал одновременное нападение на иракские авиабазы. Тем временем командующий ВВС полковник Джавад Факури отправился в Мехрабад, чтобы попытаться получить более четкое понимание ситуации. Он успешно установил контакт с командирами других баз, оценил нанесенный ущерб и согласовал общие контуры контратаки, полагаясь в деталях на своих подчиненных. Основной план заключался в том, чтобы как можно скорее нанести удар по врагу, повлиять на его моральный дух и показать, что персидский лев не позволит напасть на себя без последствий. Но также было крайне важно убедить гражданские власти в том, что военно-воздушные силы лояльны и способны быстро реагировать. Выглянув в окно во время телефонного разговора, полковник Факури увидел вдали горы Эльбурз, нависшие над Тегераном. Он решил взять их название для своей операции.

Работая всю ночь, механики тщательно готовили самолеты к полетам, а пилоты изучали только что составленный план операции. Принцип был прост: каждая база должна была атаковать ближайшую к ней цель (цели). «Боинги-707» и «-747» должны были разместиться в воздушном пространстве Ирана для дозаправки в полете «Фантомов», вылетающих из Тегерана, и любых боевых самолетов с низким запасом топлива. Несколько действующих «Томкэтов» должны были обеспечить противовоздушную оборону Тегерана, Исфахана и Шираза. К сожалению, иракские радары и зенитно-ракетные батареи не могли быть атакованы, потому что немногие экипажи, квалифицированные для такого рода миссий, были брошены в тюрьму после революции.

В 4:00 утра 23 сентября базы в Мехрабаде, Хамадане, Бушере и Тебризе были готовы к запуску 120 «Фантомов» и 40 «Тайгеров», вооруженных до зубов. Это был впечатляющий подвиг, учитывая якобы неорганизованное состояние иранских ВВС. Пилоты провели последние проверки, запустили реактивные двигатели, а затем слаженно выкатились из своих ангаров. Первые самолеты взлетели в 5:00 утра и сразу же направились на запад в Ирак в составе восьми самолетов. Один «Фантом» разбился при взлете из-за механической неисправности, в результате чего погиб весь экипаж, но этот инцидент не нарушил ход операции. На рассвете истребители летели над Ираном на малой высоте, в полной радиолокационной тишине, используя рельеф местности для маскировки своего приближения. Каждый «Фантом» нес два внешних топливных бака и шесть бомб, а также 20-мм пушку Гатлинга с очень высокой скорострельностью и шесть ракет «воздух – воздух» для обеспечения собственной обороны в случае перехвата иракскими истребителями. Маленькие истребители «Тайгер» обходились одним внешним топливным баком, двумя бомбами и своими 20-мм пушками.

Как только они пересекли горы Загрос, пилоты снизились до предельно низкой высоты и разогнались до максимальной скорости. На скорости более 900 км/ч на высоте 20 метров их теоретически было почти невозможно обнаружить. В 6:00 утра «Фантомы» из Хамадана первыми достигли своей цели: военного аэропорта Багдада, где были размещены три эскадрильи МиГ-21. Застигнутые врасплох, иракцы не успели выпустить свои ракеты класса «земля – воздух». При подлете к базе иранские пилоты поднялись на высоту 1000 метров, чтобы визуально обнаружить цель, а затем перевели свои самолеты в легкое пикирование, чтобы атаковать аэропорт с нескольких разных углов и вызвать замешательство среди экипажей защитников – тактика, которой они научились у израильтян. Как и иракцы, иранские самолеты сделали только один заход на посадку, сбросив бомбы и обстреляв доступные цели.

Они повернули назад без потерь, как раз когда зенитная оборона ожила. Через несколько минут за ними последовали две группы «Фантомов» из Тегерана и Бушера. Из-за отсутствия координации эти две группы появились над Багдадом одновременно, хотя планировалось, что они прибудут с разницей в десять минут. В результате иранские пилоты больше времени тратили на то, чтобы избежать столкновения со своими товарищами и уклониться от огня ПВО, чем на точное наведение бомб. Иракцы выпустили длинную серию ракет С-75 и С-125, многие из которых упали на город и его окрестности, убив множество мирных жителей. В неразберихе пилоты сбили один из своих собственных транспортных самолетов – Ил-76, заходивший на посадку. К тому времени, когда шестнадцать «Фантомов» повернули обратно в Иран, базе был нанесен лишь незначительный ущерб. За исключением транспортного самолета Ан-26, ни один иракский самолет не был уничтожен на земле, а большинство истребителей стояли в защищенных укрытиях.

Авиабаза Таммуз к западу от Багдада подверглась сильному удару. Иранцы надеялись поймать здесь иракский бомбардировочный флот. Для обеспечения успеха они направили шестнадцать «Фантомов», базировавшихся в Тегеране и Хамадане. Здесь две группы прибыли с правильным интервалом, но обнаружили пустое гнездо. Все действующие бомбардировщики были переброшены в укрытия за пределы Ирака. Хотя эскадрилья МиГ-23, отвечавшая за оборону базы, не успела взлететь, иранским пилотам пришлось столкнуться с зенитной обороной базы. Самолет одного пилота был серьезно поврежден взрывом ЗРК-3. Другой пилот, пораженный снарядами из 23-мм пушки, с трудом сохранял контроль над своим самолетом. Изрешетив две взлетно-посадочные полосы и перегон, «Фантомы» повернули назад, но тут же были перехвачены четырьмя МиГ-21, взлетевшими с другой базы. Иракские пилоты проявили упорство, серьезно повредив два «Фантома», прежде чем иранские самолеты смогли уйти.

Тем временем несколько «Фантомов» снова нанесли удар по иракской столице, сосредоточив свои атаки на международном аэропорту, где они уничтожили несколько гражданских самолетов, и нефтеперерабатывающем заводе в Дауре, который снабжал топливом район Багдада. Другие «Фантомы», вылетевшие из Бушера, бомбили аэродромы Кут и Насирия. Один из них был сбит иракской зенитной обороной. База ВВС в Басре подверглась двум последовательным и довольно успешным воздушным ударам: штурмовикам удалось уничтожить два Су-20 в защитных отсеках и повредить несколько других. Они также нанесли несколько прямых ударов по взлетно-посадочной полосе. Все самолеты в этом налете вернулись на базу невредимыми.

Четыре других «Фантома» пытались уничтожить стратегический мост через Тигр в Амарахе. Это был единственный мост через Тигр на главной дороге Багдад – Басра. Его уничтожение нарушило бы всю логистическую сеть между столицей и югом страны. Для нанесения удара по этой особенно важной цели истребители-бомбардировщики были вооружены 2000-фунтовыми (900 кг) корректируемыми бомбами GBU-10, наводимыми по лазерному целеуказанию с земли. Иранцы располагали лишь небольшим количеством систем такого типа и использовали их только для бомбардировки инженерных сооружений и бункеров. В данном случае иранские самолеты столкнулись лицом к лицу с патрульным МиГ-21, который сбил один «Фантом» и отогнал три других.

На севере «Тайгеры», вылетевшие из Тебриза, атаковали базу в Мосуле. Два из них были сбиты МиГ-21, а два других получили серьезные повреждения от зенитной обороны. Остальные сбросили несколько бомб на цель. Один самолет совершил неверный маневр и упал в страшном огненном смерче.

К середине утра самолеты вернулись на свои базы для перевооружения. Однако материально-техническое обеспечение иранцев достигло предела: в начале дня только пятьдесят самолетов были готовы к вылету для повторного штурма иракских баз. Среди них было около двадцати «Тайгеров», которые смогли взлететь с аэродрома Дезфул после того, как одна из его взлетно-посадочных полос была приведена в рабочее состояние после двадцати четырех часов непрерывной работы. Вторая волна была направлена на аэродромы Басры и Киркука. Первая база была сильно защищена; один из нападавших был уничтожен ракетой С-75. Как и в Багдаде, большинство зенитных ракет падали на населенные пункты, оказавшись более опасными для местных жителей, чем для вражеской авиации. Другие истребители уничтожили Ан-24 и повредили несколько МиГ-21.

Иракские ВВС предприняли несколько спорадических налетов на авиабазы в Тебризе и Бушере, но без каких-либо существенных результатов. Они даже потеряли два МиГ-23, сбитых иранскими истребителями. Также была проведена бомбардировка лагеря в Керманшахе, в результате которой было уничтожено несколько вертолетов. Иракские истребители многократно усилили патрулирование над своими аэродромами; три МиГ-21 были случайно сбиты иракскими средствами ПВО из-за неисправности их транспондеров (которые должны были идентифицировать их как «дружественные»). В сумерках несколько «Фантомов», оснащенных сложным фотографическим оборудованием, пролетели над иракскими базами, чтобы оценить ущерб, нанесенный противнику. Было бы преуменьшением сказать, что результаты были не впечатляющими.

Иранским ВВС удалось нейтрализовать лишь около десяти самолетов, потеряв при этом пять «Фантомов» и три «Тайгера».

В ночь с 23 на 24 сентября иранские лидеры встретились с командованием ВВС, чтобы спланировать продолжение операций. Летчики подготовили план операций под названием «Каман» («Арбалет»), который должен был стать их руководством на следующие несколько дней. План заключался в том, чтобы попытаться уничтожить иракские истребители в полете, поскольку они не могли уничтожить их на земле.

24 сентября около шестидесяти истребителей-бомбардировщиков снова атаковали базы в Басре, Насирии, Куте, Багдаде, Киркуке и Мосуле. На этот раз их сопровождали самолеты, которым было поручено уничтожить перехватывающие их МиГи. Иракцы не попали в ловушку, полагаясь на свою зенитную оборону, чтобы отразить нападавших. Эта тактика принесла свои плоды: два «Тайгера» были сбиты зенитной обороной над Мосулом и Басрой, а третий получил серьезные повреждения от взрыва ракеты «земля – воздух» и едва смог вернуться на базу, лишившись одного хвостового оперения. Другой «Тайгер», пытаясь избежать иракских ракет, летел так низко, что столкнулся с холмом.

Еще один «Тайгер» был сбит собственной зенитной обороной во время подготовки к посадке. Напряженные иранские артиллеристы приняли очертания F-5 за очертания МиГ-21. Фантомы также отдали должное: два из них были серьезно подбиты и вынуждены были приземлиться на брюхо после возвращения с задания, а третий самолет разбился при взлете. Еще два «Фантома» были сбиты МиГами.

Бомбы иранских пилотов неоднократно попадали прямо в цель. В Киркуке они обстреляли транспортный самолет Ан-24, два МиГ-21 и старый истребитель «Хантер», который только что вернулся в строй для участия в миссиях огневой поддержки. Они уничтожили один Су-22 в Басре и два Су-7 в Куте.

В течение этих двух дней иранские пилоты также наносили удары по иракской нефтяной инфраструктуре. Они разбомбили нефтеперерабатывающие заводы в Багдаде и Басре, а также несколько складов топлива. Они даже повредили нефтепровод, соединяющий Ирак с Турцией, но вскоре он был восстановлен, и через несколько дней поток черного золота вернулся к своему обычному ритму. Иракцы нанесли ответный удар, совершив налеты на нефтехимический комплекс Бандар Хомейни и топливные склады в Ахвазе. Полковник Факури воспользовался возможностью вступить в бой с иракскими ВВС. Он отозвал «Томкэты», прикрывающие три крупных иранских города и приказал атаковать противника у границы.

Благодаря самолетам-заправщикам «Боинг», кружившим над Ираном, экипажам не пришлось приземляться. Несколько пар «Фантомов», ранее находившихся в резерве, получили приказ взлететь и переместиться в зону боевых действий. Маневр оправдал себя. Используя свои современные радары, иранские пилоты могли обнаружить своих противников задолго до того, как их самих заметили. Поэтому они могли расположиться под оптимальным углом для пуска своих ракет дальнего действия. Пять МиГ-21, пять МиГ-23 и два Су-20 были сбиты, так и не увидев ракеты «Спарроу», которые вырвали их из неба.

После четырех дней интенсивных операций счет в воздушном бою был шестнадцать к пяти в пользу иранцев, но при учете всех потерь в воздухе он был более сбалансированным. Если учесть серьезно поврежденные истребители, то иракцы потеряли сорок самолетов, а иранцы – двадцать четыре. При таких темпах воздушные операции не могли продолжаться долго. Фактически, иракский генерал аль-Джебури благоразумно приказал прекратить налеты, переведя свои ВВС в оборонительное положение. Он ограничил ее задачи защитой иракской территории и поддержкой наземных войск, которые только что вторглись на иранскую территорию. Он также приказал разбросанным по Аравийскому полуострову бомбардировщикам вернуться на свою базу в Таммузе, где только что были отремонтированы взлетно-посадочные полосы.

Несмотря на понесенные потери, его иранский коллега полковник Факури получил два очка: он унизил иракский режим, которому теперь пришлось объяснять своим гражданам, почему иранские самолеты смогли пролететь над крупными иракскими городами, и дал доказательство своей преданности и верности иранскому режиму. Президент Бани-Садр был ему благодарен и поспешил убедить свое правительство, Верховного лидера и нескольких наиболее влиятельных мулл в необходимости освободить пилотов и механиков, гниющих в иранских тюрьмах со времен чистки, последовавшей за революцией. Те, кто был замешан в попытке путча в Ноджехе в июле прошлого года, остались в своих камерах, но остальные смогли вернуться в свое подразделение после недели занятий по самокритике. Чтобы гарантировать их лояльность и избежать дезертирства, режим отдал судьбу семей летчиков в их руки. В случае дезертирства или трусости их родителей безжалостно арестовывали и судили. Это неожиданное помилование позволило двум иранским эскадрильям «Томкэт» вернуть две трети своего летного состава. В итоге полковник Факури потерял двадцать пилотов, но их самопожертвование позволило ему освободить гораздо больше.

Наземное наступление

Разочарованный плохими результатами своих пилотов, Саддам Хусейн возложил все свои надежды на наземное наступление, которое, по расчетам, должно было достичь поставленных целей. Иракские генералы копались в своих архивах, чтобы спланировать наступление. Они нашли подготовительные документы генерального штаба к учениям, задуманным в 1941 году британскими инструкторами Багдадского военного училища. Задачей иракских курсантов того времени было взять города Керманшах, Дезфул, Ахваз и Абадан с помощью четырех мотопехотных дивизий менее чем за десять дней. Иракские генералы взяли на вооружение британский план маневров, просто переработав его в соответствии с текущей ситуацией. Имея в своем распоряжении десять дивизий, половина из которых были танковыми, они посчитали, что смогут легко достичь тех же целей, тем более что они могли рассчитывать на значительную артиллерийскую поддержку, которой у британцев не было.

Согласно договоренности, части 2-го армейского корпуса (две танковые и три пехотные дивизии) должны были взять под контроль несколько стратегических пунктов у подножия гор Загрос, в центре планировки, чтобы улучшить оборону Багдада, сделав город менее уязвимым для иранской контратаки. Основной удар, возложенный на 3-й армейский корпус, должен был быть нанесен на юге, в направлении обширной прибрежной равнины провинции Хузестан, чтобы взять под контроль города Дезфул, Ахваз и Хорремшехр, изолировав нефтяной комплекс Абадана, который затем должен был попасть в руки иракцев, как спелый плод. Если бы все шло по плану, эти войска затем продолжили бы движение к порту Бандар Хомейни. Центром наступления был город Ахваз. На этом участке фронта иракское военное командование сосредоточило три танковые и две механизированные дивизии.

В Курдистане, где две дивизии 1-го армейского корпуса боролись с пешмерга братьев Барзани и препятствовали проникновению курдских подкреплений в Ирак из Ирана, никаких операций одновременно не планировалось. Иранские войска, развернутые по другую сторону границы, не представляли непосредственной угрозы для Ирака, поскольку были заняты борьбой со своими собственными пешмерга: пешмерга Демократической партии Иранского Курдистана (ДПИК), поддерживаемой Багдадом.

20 и 21 сентября Аднан Хайраллах, министр обороны и двоюродный брат президента, совершил марафонскую инспекцию границы, чтобы встретиться с командирами каждой из десяти дивизий, участвующих в нападении на Ирак. Его сопровождали начальник штаба вооруженных сил Джабар Халил Шамшал, генеральный инспектор вооруженных сил Мохаммед Салим и Абдель Джабар Ассади, начальник оперативного отдела, отвечающий за координацию наземных сил. Эти четыре человека передали каждому из командиров дивизий соответствующие приказы в закрытом виде, пожелали им удачи и напомнили, что было бы неразумно разочаровывать Саддама. Осмотрительные иракские генералы восприняли эти последние инструкции как сигнал к осторожности и медленному продвижению вперед, неукоснительно следуя инструкции и ограничивая риски, а не бросаться в драку, которая могла бы подвергнуть их смертоносным контратакам. Когда имеешь дело с таким человеком, как Саддам, стремление к славе было опасной роскошью.

Поздним утром 22 сентября 1980 года с танков были сняты маскировочные сетки, артиллерийские батареи были вооружены, а двигатели танков были запущены. После легкого обеда пехотинцы сели в машины, на которых им предстояло пересечь границу. Светило солнце, температура после знойного лета была еще высокой, и охристая дымка застилала горизонт, скрывая иранские заставы. Атака была назначена на рассвете не только для того, чтобы ее можно было скоординировать с воздушным наступлением, но и для того, чтобы солнце не било в глаза штурмовикам, когда они будут атаковать иранские позиции на востоке, обращенные к восходящему солнцу. После пролета первой волны истребителей-бомбардировщиков 1600 танков, 2000 бронетранспортеров и 4000 грузовиков в полдень в вихре пыли двинулись к горам Загрос и засушливым равнинам Хузестана. Первая ударная волна насчитывала около 100 000 человек. В противоположном лагере было 25 000 иранцев, развернутых вдоль фронта, 800 танков и 600 других бронированных машин, половина из которых была неподвижна. Соотношение сил было почти четыре к одному в пользу иракцев.

К северо-востоку от Багдада 6-я танковая и 8-я пехотная дивизии покинули свои позиции в Ханакине и направились к Каср-и-Ширину, стратегическому перекрестку на дороге, соединяющей Багдад с Керманшахом. Эти два подразделения пересекли границу без малейшего сопротивления, а затем развернулись, чтобы отрезать Каср-и-Ширин. Поздним вечером иракский передовой отряд вошел в окруженный город, который защищали отряд военной полиции, несколько регулярных полицейских сил и рота революционной гвардии. В общей сложности там было не более 200 человек, вооруженных легким оружием, которое вряд ли могло сравниться с иракскими танками и пушками. Но поскольку все пути отхода были перекрыты иракцами, иранские бойцы были полны решимости продать свои жизни подороже. Им удалось подбить головные машины иракцев из гранатометов РПГ-7, что привело иракские войска в замешательство и заставило их изменить тактику. Иракская артиллерия более двух часов расстреливала город, была вызвана авиация. Однако все МиГи и Су были мобилизованы для атаки вражеских баз, поэтому Багдад мог выделить для атаки только четыре устаревших истребителя «Хантер», которые только что вернулись в строй после долгих лет простоя в ангарах. Не имея информации о ходе боевых действий, пилоты «Хантеров» бессистемно выпустили свои ракеты над Каср-и-Ширином, лишь усугубив хаос.

В сумерках роты иракских пехотинцев снова атаковали при поддержке танков. Продвигаясь под обстрелом снайперов, они зачищали кварталы один за другим. Всю ночь вокруг опустевших домов продолжался бой. Иракцы воспользовались первыми лучами солнца, чтобы подавить последние очаги сопротивления. Эта первая победа стоила им более 100 убитых и около 300 раненых. Несколько иранцев сдались, но большинство предпочли драться до конца. Остаток дня иракцы потратили на перегруппировку и эвакуацию пленных и раненых.

24 сентября 6-я танковая дивизия продолжила продвижение к горам Загрос при поддержке пехотинцев 8-й пехотной дивизии. На данный момент не могло быть и речи о наступлении на Керманшах, столицу региона. Такое наступление по легко блокируемым узким горным дорогам было бы возможно только в том случае, если бы иранцы потерпели поражение. Пока же целесообразно было нейтрализовать Сармаст и Эслам Абад-и-Гарб, чтобы предотвратить возможную контратаку иранской 81-й танковой дивизии. Для этого иракцам сначала нужно было взять под контроль деревни Сар-и-Пол-и-Захаб и Гейлан Зарб.

В последней деревне иракцев ожидало трудное время. Их танки продвигались со скоростью пехотинцев, которые высаживались из бронетранспортеров, считавшихся слишком уязвимыми. На преодоление расстояния в 50 километров между Каср-и-Ширином и их целью ушло три дня. Когда иракские солдаты подошли к Гейлан Зарбу, их встретил шквальный огонь группы КСИР, которая двумя днями ранее выехала на автобусе из Керманшаха к все еще колеблющейся линии фронта. Не желая рисковать бесполезными потерями, иракцы расположились вне зоны досягаемости и терпеливо ждали прибытия своей артиллерии, что стоило им дополнительного дня. 29 сентября, после интенсивной бомбардировки, опустошившей Гейлан Зарб, иракцы пошли на штурм и заставили защитников деревни отступить в горы, но только после того, как они нанесли нападавшим значительные потери. Затем иракцы продолжили движение к перекрестку дорог, ведущих в Сармаст.

Далее к югу 4-я пехотная дивизия, вышедшая из Бакубы и усиленная 10-й танковой бригадой Республиканской гвардии, взяла под контроль Нафт. Оставив в деревне гарнизон пехотинцев, ее командир продолжил медленное продвижение вдоль пограничной дороги, чтобы соединиться с другими дивизиями, вторгшимися в сектор. Через несколько дней он соединился с 8-й и 12-й дивизиями, а танковая бригада Республиканской гвардии вернулась в район Багдада, чтобы служить в качестве мобильного резервного подразделения генерального штаба.

Тем временем 12-я танковая дивизия покинула Мандали и пересекла границу в направлении древнего региона Шумер. Она встретила неожиданное сопротивление отряда военной полиции и КСИР, закрепившихся на месте. После тридцати шести часов интенсивной подготовки две бригады преодолели сопротивление защитников, проникли в город и последовательно нейтрализовали отдельные очаги сопротивления. Командир 12-й дивизии мог похвастаться небольшими потерями, но он потерял драгоценное время, что позволило иранцам отреагировать и направить против него танковый батальон, замедлив его продвижение к Сармасту и нанеся значительные потери. Местность давала иранским командирам преимущество. Хорошо укрытые за холмами, они преследовали нападавшего, поддерживаемые эскадрильей вертолетов «Кобра», которые нанесли многочисленные прямые удары по иракским танкам.

Еще дальше на юг 2-я пехотная дивизия пересекла границу к востоку от Джассана и Бадраха, чтобы окружить Мехран, где уже несколько недель окопался батальон механизированной пехоты. Не имея подробной информации о силах противника, командир иракской дивизии занял осторожную позицию и выбрал тактику «парового катка». После того как в течение нескольких часов звучали пушки, он воспользовался тем, что солнце зашло за иранцами, и приказал своим бригадам идти в атаку. Сражение продолжалось тридцать шесть часов; иракцы овладели Мехраном, но потеряли два батальона. 25 сентября они продолжили движение вперед. Две пехотные бригады направились в Илам, небольшой город, расположенный на полпути вверх по склонам горы Манешт и выходящий на одну из дорог, ведущих в Керманшах. Илам имел стратегическое значение, поскольку контролировал доступ к важной радиолокационной станции.

Эта станция, расположенная на вершине соседней горы, позволяла иранцам обнаруживать любую воздушную активность с баз в Куте и Багдаде. Поскольку контроль над Иламом был крайне важен для иранцев, они направили разведывательный батальон своей 81-й танковой дивизии для защиты города до прибытия иракских войск. К нему присоединился наспех собранный батальон механизированной пехоты, а два танковых батальона из той же дивизии при поддержке двух батальонов 155-мм самоходных гаубиц заняли позиции в Сармасте и Ислам-Абад-и-Гарбе, чтобы отразить танковые бригады, наступающие из Сар-и-Пол-и-Захаба и Гейлан Зарба.

Боевые вертолеты патрулировали сектор, чтобы оценить продвижение иракских войск. Летая парами над землей, они использовали рельеф местности, чтобы скрыть свое присутствие и устроить смертоносные засады. Остальная часть 81-й танковой дивизии пока оставалась в Керманшахе, чтобы пополнить свои ряды, отремонтировать как можно больше танков и дождаться приказов от высшего военного командования. Иранские старшие офицеры изучали танковый бой у израильтян и учились на ошибках «Цахала» во время первой фазы войны Йом-Кипур, семь лет назад, когда израильские командиры танков атаковали египтян небольшими группами, без поддержки пехоты или артиллерии, и были уничтожены противотанковыми ракетами.

Прибытие этих подкреплений осталось незамеченным командованием 2-й пехотной дивизии, которое не имело эффективных средств сбора разведданных. Поэтому командир иракской дивизии спокойно продолжил следовать своему плану операции. Пока одна из его бригад прочно удерживала Мехран, две другие взяли под контроль Салех и Аркаваз, а затем продолжили движение к Иламу. Пехотинцы продвигались медленно, преодолевая один бесплодный каменистый холм за другим, под палящим солнцем и беглым огнем собственных минометов, систематически поражающих любую позицию, где мог скрываться снайпер. Вертолеты «Кобра» периодически появлялись над головой, обстреливали их, а затем укрывались за горами. Как только они приближались к цели, их отбивали точным огнем танки «Скорпион» и иранские пехотинцы, окопавшиеся на окраинах города.

В течение сорока восьми часов командиры двух бригад посылали своих разведчиков для изучения оборонительных сооружений противника. Убедившись в их прочности, они попросили начальника дивизии о танковой и артиллерийской поддержке, но тот отказался, приказав вместо этого занять оборонительную позицию. Командир 2-й пехотной дивизии только что направил свои танки вдоль пограничной дороги, ведущей в Дехлоран, чтобы взять под контроль эту стратегическую дорогу и соединиться с 3-м корпусом, тем самым объединив иракский расклад. Танковую колонну возглавляла 37-я танковая бригада, переброшенная из 12-й дивизии. Ее продвижение замедлилось из-за непрекращающихся атак иранских «Кобр». За несколько дней иракцы потеряли около сорока танков Т-55. 30 сентября они захватили Дехлоран и взяли под контроль разбросанные вокруг нефтяные месторождения.

Тем временем командиры 2-й и 4-й пехотных дивизий выполнили приказ Багдада и поручили своим инженерам уничтожить водохранилища на флангах горы, а также ирригационную систему, снабжающую водой засушливую равнину вдоль иракской границы между Нафтом и Дехлораном. Высушив эти пахотные земли длиной 200 и шириной 25 километров, иракские лидеры намеревались отбить у сельского населения охоту возвращаться на этот важнейший участок фронта. Они надеялись аннексировать его и отодвинуть границу 20 километрами восточнее.

Атака на Хузестан

22 сентября 1980 года три иракские танковые и две механизированные дивизии вошли в Хузестан, каждая в специально отведенном секторе. На севере 10-я танковая дивизия пересекла границу у деревни Кувейт, направилась к Мусияну и через тридцать шесть часов достигла этого небольшого городка. Овладев им, иракские танки повернули на восток, продолжая свой маршрут к реке Кархех. Этот примерно стокилометровый путь оказался гораздо длиннее и труднее, чем ожидалось. Единственная извилистая и изрезанная дорога соединяла Мусиян с деревней Надери на берегу Кархеха, пересекая равномерно складчатый и растрескавшийся засушливый ландшафт высоких каменистых плато с разбросанными по ним высохшими вади, образующими естественные препятствия и острые хребты, что придавало ему лунный облик. У командира дивизии не было другого выбора, кроме как расположить свои бригады в один ряд вдоль дороги во главе с разведывательным полком, которому было поручено обнаруживать препятствия и ловушки.

В такой конфигурации иракские танки были особенно уязвимы для засад вертолетов «Кобра». «Кобры» заняли зону, отделяющую реку Кархех от иракской границы, и превратили ее в обширное охотничье поле. Иранские пилоты были мастерами тактического полета: они низко пролетали над ущельями, появлялись неожиданно, наносили удары, а затем исчезали в укрытии хаотического рельефа. За несколько дней «Кобры» вывели из строя около шестидесяти танков и почти сто грузовиков и другой бронетехники. Однако несколько «Кобр» были сбиты иракской зенитной обороной, которая сработала, как только услышала гул вертолетов. Гусеничные ЗСУ-23-4 оказались грозными противниками для пилотов «Кобр».

В этих условиях 10-я танковая дивизия продвигалась на 16 км в день. Парадоксально, но она не встретила ни одного вражеского наземного войска. Чтобы попытаться ограничить потери и ускорить продвижение, командир дивизии вызвал иракские боевые вертолеты, включая хорошо вооруженные и защищенные Ми-24 и «Газели», оснащенные 20-мм пушками. Эти вертолеты сопровождали дивизию и вели разведку по мере ее продвижения, регулярно вступая в бой с иранскими «Кобрами».

28 сентября 10-я танковая дивизия достигла реки Кархех и перешла ее по мосту Надери, сметая 138-й пехотный батальон, охранявший мост. Она немедленно создала плацдарм и ждала соединения с 1-й механизированной дивизией, которая перешла границу у Фариса, легко овладела деревней Факкех, а затем разделилась на две части, чтобы наступать по двум разным направлениям. Одна из двух механизированных бригад обошла границу с юга в направлении Бостана, оставила отряд для занятия этого важного перекрестка, затем повернула на северо-восток через обширную сеть дюн к деревне Алван.

Как и в других местах, иракские танки столкнулись с иранскими вертолетами, которые преследовали их без устали, уничтожив несколько бронемашин «Панар», а также около пятнадцати транспортеров ОТ-64. Остальная часть дивизии продолжила движение на восток, направляясь к Шушу. Как только она оказалась у реки Кархех, генерал, командовавший 1-й дивизией, приказал совершить фланговый маневр. В то время как его механизированная бригада взяла под контроль мост, ведущий в Шуш, его танковая бригада продвинулась на несколько километров к югу, чтобы перейти реку вброд. Обстановка, которую они обнаружили на другом берегу, была совершенно иной.

От Кархеха до реки Дез простиралась обширная сельскохозяйственная равнина с разбросанными фермами, насыпями и зарослями, что значительно отличалось от каменистых засушливых холмов, к которым иракские танкисты уже почти привыкли. Эта ровная плодородная местность способствовала продвижению танков, и вскоре они окружили Шуш, атакуя его защитников с тыла и быстро соединяясь с танками 10-й танковой дивизии. В течение двух дней иракские войска при поддержке дивизионной артиллерии и нескольких боевых вертолетов атаковали город Шуш, который защищал 141-й пехотный батальон при поддержке нескольких рот КСИР. Окруженные иранцы, оставшиеся в живых, в конце концов, сдались. Однако иракцы едва успели перевести дух, как плацдарм был контратакован «Скорпионами» 283-го разведывательного батальона и 2-й бригадой на «Чифтенах» 92-й танковой дивизии. Эти два подразделения были поддержаны точным огнем батальона самоходных гаубиц. Около тридцати танков было уничтожено на иракской стороне и двадцать на иранской, прежде чем иракская артиллерия оттеснила иранские танки.

Немного южнее 9-я танковая дивизия также достигла своих предварительных целей. Первоначально развернутая к юго-востоку от Амараха, она должна была пересечь болотистую местность, которая была проходима в конце сухого сезона, а затем устремиться в засушливую каменистую равнину, чтобы взять под контроль Димех и Ховейзе. Оттуда она разделилась на три колонны. Первая шла по самому длинному маршруту, чтобы достичь Ахваза с юга, сначала обогнув иракскую границу до Талайеха, а затем повернув в сторону Хамида. Преодолев немногочисленные войска, закрепившиеся в бывшей деревне, первая колонна продолжила движение к Ахвазу, следуя по западному берегу реки Карун. Поскольку в этом районе не было мостов через реку, иракцы смогли продвигаться без риска быть атакованными на правом фланге. Вторая колонна устремилась к Сусангерду, который она пересекла, не встретив никакого сопротивления, так как город, очевидно, остался беззащитным.

Колонна продолжила движение в направлении Хамидие. Она вошла в контакт с разведывательным полком 92-й танковой дивизии, который встретил ее эффективной глубокой обороной. Однако иранцам в конце концов пришлось уступить под натиском иракцев. 90-мм орудия их «Скорпионов» не выдержали натиска 115-мм орудий танков Т-62. Таким образом, иракцы взяли под контроль Хамидие, а затем Бозорг. Третья колонна покинула Ховейзе, следуя по дороге через пустыню к реке Карун. Она столкнулась с 1-й бригадой 92-й дивизии, которой удалось замедлить ее продвижение благодаря поддержке нескольких «Кобр». Командиры иранских танков избегали полномасштабной конфронтации, предпочитая удерживать противника на расстоянии. Для продвижения вперед иракцам пришлось полагаться на свою артиллерию и «Газели», вооруженные противотанковыми ракетами HOT. Несколько «Газелей» были сбиты.

В конце первой недели операции 9-я танковая дивизия подошла к Ахвазу, но у нее уже не было достаточно войск, боеприпасов, топлива и воды, чтобы начать наступление на столицу Хузестана, где проживало 300 000 жителей и находились многочисленные склады, а также важный железнодорожный и автомобильный узел. Линии связи дивизии были натянуты до предела, а материально-техническое обеспечение отставало. Немедленная атака была бы самоубийственной, учитывая, что этот город, раскинувшийся вдоль восточного берега реки Карун, был надежно защищен остатками 92-й танковой дивизии, значительной артиллерией и крупными подразделениями Революционной гвардии. Шесть мостов тщательно охранялись, а их окрестности тщательно простреливались комбинированным артиллерийским и танковым огнем.

Иракцы остановились под Хорремшехром

Если на других участках фронта наступление проходило более или менее по плану, то в районе Басры оно сразу же застопорилось. В первый день войны 3-я танковая дивизия, усиленная 26-й танковой бригадой 5-й механизированной дивизии, взяла под контроль пограничный пост Шаламчех, позволив иракским инженерам начать строительство понтонного моста через реку Шатт-эль-Араб. Для защиты их пути неподалеку была развернута бригада ЗРК «Бук». После завершения строительства мост, соединяющий Хасиб с Шаламчехом, облегчит доставку грузов и подкреплений.

Одновременно иракская артиллерия взяла на прицел нефтеперерабатывающий завод и склады топлива в Абадане. Обстрел продолжался в течение нескольких недель и привел бы к огромному расходу боеприпасов. Цель иракского руководства была двоякой: уничтожить крупнейший в мире нефтеперерабатывающий завод, чтобы ослабить иранскую экономику, и разрушить частично опустевший город, чтобы наказать Тегеран. Поскольку нефтяные объекты находились непосредственно рядом с городом, бомбардировка превратила его в огромное поле руин, что только облегчило задачу его защитников. Иранская артиллерия нанесла ответный удар по иракскому порту Аль-Фау, который также был эвакуирован.

Без лишних слов 3-я дивизия начала концентрическую атаку на Хорремшехр, чтобы попытаться разделить город, достичь двух мостов через реку Карун и создать плацдарм в направлении Абадана. Вопреки всякой логике, иракское командование направило в атаку свои танки, а не пехоту. Танковые колонны продержались не более нескольких часов в самом центре города, который защищали 1500 бойцов 151-го батальона укрепления, отряд морской пехоты и несколько рот КСИР. Иранцы сражались упорно, отражая нападавших огнем РПГ-7, магнитными противотанковыми минами и бутылками с зажигательной смесью.

Иракские танки столкнулись с импровизированными баррикадами из автобусов, коммунальных машин и разбитых грузовиков, которые завели их в тупиковый лабиринт. Снайперы с крыш, пользуясь ситуацией, вели огонь по иракским пехотинцам и уничтожали командиров танков, осмелившихся выглянуть из башни. Зажатые в своих танках, иракцы в конце концов отступили, потеряв эквивалент одного танкового батальона и одного механизированного батальона. Генерал, командовавший дивизией, немедленно решил изменить тактику и осадить Хорремшехр в ожидании пехотного подкрепления, подвергнув город интенсивному артиллерийскому обстрелу.

Примерно в тридцати километрах к северу 5-я механизированная дивизия заняла засушливую равнину, простирающуюся от границы до реки Карун, легко взяв Хоссейние, а затем Хамид. Контроль над Хамидом был особенно важен, поскольку он замыкал логистическую цепочку, снабжавшую 3-й корпус.

28 сентября 1980 года Саддам Хусейн понял, что темпы продвижения его армии медленнее, чем планировалось, и что если иранцы готовы к переговорам, то было бы предпочтительнее остановить наступление. Он посчитал, что достаточно продемонстрировал свою силу, чтобы предложить прекращение огня, и рассчитывал, что переговоры дадут ему преимущество. Он невозмутимо заявил в международной прессе, что «Ирак готов вести переговоры напрямую с иранской стороной, или через третью сторону, или через любую международную организацию, для справедливого и почетного решения, которое гарантирует наши права». По сути, президент Ирака хотел, чтобы Иран отказался от Алжирского соглашения и признал суверенитет Ирака над всем Шатт-эль-Арабом, а также над некоторым количеством анклавов, которые его армия недавно захватила, в частности, вокруг Каср-и-Ширина, Шумера и Мехрана.

Мать иракского солдата, убитого на войне против Ирана, целует Саддама Хусейна, 10 ноября 1980 г.

Чтобы убедить иранскую сторону принять его предложение, он приказал заключить одностороннее перемирие на первую неделю октября. Жестокий ответ Ирана не заставил себя ждать. 30 сентября иранское правительство перечислило ряд неприемлемых условий для проведения переговоров: Саддам Хусейн должен был уйти в отставку; иракский режим должен был признать себя агрессором и согласиться компенсировать Ирану понесенный ущерб; Басра должна была перейти под контроль Ирана, пока Ирак не выплатит свой военный долг; в Иракском Курдистане должен был быть проведен референдум, чтобы курды могли выбрать между автономией и присоединением к Ирану. Таким образом, любые переговоры стали невозможны. Решение должно было быть принято на поле боя. Хотя перемирие, объявленное Саддамом, не состоялось, оно охладило пыл иракских солдат, которые не понимали, почему их президент посылает их в бой, заявляя о готовности вести переговоры с врагом.

Глава 3. Как до этого дошло?

Ирано-иракская война стала результатом, прежде всего, желания противостояния двух людей с противоречивыми амбициями – Саддама Хусейна и аятоллы Рухоллы Хомейни. Каждый из лидеров считал, что выживание созданного им режима зависит от уничтожения или, по крайней мере, ослабления другого. Но безжалостная конфронтация между этими двумя тиранами никогда бы не переросла в тотальную войну, если бы иракцы и иранцы не были убеждены, что они борются за свои законные права во имя предков. Действительно, арабы и персы издавна воевали за Плодородный полумесяц Ближнего Востока, который когда-то назывался Месопотамией, а сейчас включает в себя большую часть территории Ирака и небольшую часть территории Ирана.

Старые пограничные споры

В начале XVI века Османская и Персидская империи столкнулись на линии разлома, которая проходила вдоль естественной границы гор Загрос, долгое время разделявшей арабскую и персидскую цивилизации. Эта борьба за власть между османами и персами вскоре приобрела религиозный оттенок. В то время как первые считали себя наследниками халифов и защитниками суннитского ислама, вторые считали себя защитниками шиитского ислама. Исмаил I, основатель династии Сефевидов, в 1503 году объявил шиитский ислам официальной религией Персидской империи. В ожидании захвата святых мест Наджафа и Карбалы, которые были недоступны, поскольку находились под контролем Османской империи, он освятил город Кум, где находилась религиозная школа, ответственная за подготовку духовенства шиитской общины, а также город Мешхед, где находился мавзолей имама Резы, который был убит суннитским халифом аль-Мамуном, уроженцем Багдада. Кум и Мешхед вскоре стали местами паломничества иранских шиитов.

В 1534 году султан Сулейман Великолепный завоевал Багдад и подписал Амасийский договор (1555), по которому Персия отказалась от всех претензий на Месопотамию и Шатт-эль-Араб (буквально «берег арабов»), которые вошли в состав Османской империи в составе вилайетов Мосул, Багдад и Басра. Договор Каср-и-Ширин (1639) подтвердил условия своего предшественника. Граница между Персидской и Османской империями была стабилизирована, за исключением прибрежной равнины Хузестана, простирающейся от Шатт-эль-Араба до гор Загрос. Персы претендовали на эту болотистую местность, утверждая, что она всегда была их естественным выходом к водам Персидского залива.

Несколько племен, проживавших на Аравийском полуострове, оспаривали суверенитет персов над прибрежным районом, где они обосновались. Увидев свой шанс в упадке династии Сефевидов, вождь племени Бану Кааб почувствовал себя достаточно сильным, чтобы бросить вызов шаху и переименовать область в Арабистан. Это было неприемлемо для персидских властей, которые начали серию карательных экспедиций, что привело к еще большим трениям с Османской империей. Тем не менее, динамика власти оставалась благоприятной для Возвышенной Порты, которая навязала Амиру Ашрафу договор (1727), по которому Персия обязалась больше не вмешиваться в дела Арабистана. С этого момента Ирак заменил Месопотамию в официальной номенклатуре.

Европейские державы проявили интерес к региону после Венского конгресса 1815 года. Англичане и русские потребовали, чтобы персы и османы пришли к соглашению о постоянной границе для стабилизации региона и защиты своих интересов. В 1843 году смешанная англо-русская комиссия определила границы между Персией и Османской империей от горы Арарат до Арабо-Персидского залива. Эта новая граница была утверждена Эрзурумским договором (1847). Османы сохранили за собой Ирак и весь Шатт-эль-Араб, но должны были отдать горные предгорья между Мехраном и Каср-и – Ширином. Персы вернули себе Хузестан и получили право судоходства по Шатт-эль-Арабу, но были вынуждены отказаться от притязаний на провинцию Сулеймания, которая была населена преимущественно курдами.

В конце XIX века ситуация осложнилась в связи с прибытием значительного числа шиитских племен, спасавшихся от прозелитизма. Эти племена поселились на юге Ирака, в частности, в районе Басры, но также и особенно вблизи Наджафа и Карбалы, вернувшись таким образом к святым местам своей религии. Их динамизм привел к массовой волне обращений, которая постепенно изменила баланс между мусульманами-суннитами и шиитами в Ираке.

В 1911 году персы и османы поставили под сомнение Эрзурумский договор. Британцы и русские оказали на них давление, чтобы они согласились на новое посредничество. Команды картографов отправились в этот район и установили чрезвычайно точную границу, которая была оформлена Константинопольским протоколом от 4 ноября 1913 года. Сухопутная граница была зафиксирована, и османский суверенитет над Шатт-эль-Арабом был подтвержден, за исключением дюжины небольших островов, расположенных между Мухаммарой и устьем залива, которые больше не находились под турецким контролем. Этот протокол сопровождался отчетами с тщательным описанием делимитации границы. Британские адмиралтейские карты, приложенные к этим документам, будут служить ориентирами для иракцев и иранцев вплоть до конца двадцатого века и появления спутниковых карт.

Первая мировая война перевернула это тщательное политическое строительство с ног на голову. Как только султан вступил в войну на стороне немцев, англичане заняли Басру, а затем продвинулись к Багдаду. Русские укрепили свой контроль над северной частью Персии. К концу войны британцы стали хозяевами Ирака. Русская революция и падение Османской империи позволили им укрепить свои позиции, обосновавшись в Катаре и получив мандат Лиги Наций в Ираке в рамках соглашения Сайкса-Пико, которое разделило Ближний Восток на британскую, французскую и российскую сферы влияния. Лондон был особенно рад контролировать Багдад, учитывая, что в районах Киркука и Мосула были обнаружены значительные залежи нефти.

С момента обретения Ираком независимости 30 июня 1930 года король Фейсал подтвердил суверенитет Ирака над Шатт-эль-Араб, в то время как шах Ирана Реза Пехлеви потребовал совместного суверенитета над рекой и денонсировал Константинопольский протокол 1913 года. После переговоров, проходивших при посредничестве Великобритании, иранцы и иракцы договорились о новом договоре в Тегеране 18 июля 1937 года. Соглашение признавало общую действительность Константинопольского протокола, но устанавливало, что на узком участке Шатт-эль-Араба между речными портами Хорремшехр и Абадан граница будет проходить по тальвегу – средней линии реки. В обмен на это Ирак сохранил монополию на судоходство по реке.

Вторая мировая война изменила геополитический ландшафт. Американцы сменили британцев в качестве «спонсоров» Ирана, а Советский Союз был вынужден эвакуироваться из северной части страны. Начиная с середины пятидесятых годов, новый шах Ирана Мохаммад Реза Пехлеви стал проводить прозападную линию и навязал себя в качестве одного из самых влиятельных лидеров на Ближнем Востоке. Тем временем ситуация в Ираке стала нестабильной. Серия кровавых революций жестоко свергла монархию (14 июля 1958 года), затем хунты генералов Касима (8 февраля 1963 года) и Арифа (17 июля 1968 года). Шах Ирана, который умело пользовался американской и британской поддержкой, воспользовался возможностью вернуться к вопросу о Шатт-эль-Арабе. Но он не учел, что Советский Союз решительно поддерживает иракцев. Русские заблокировали пересмотр соглашений.

Холодная война вторглась на Ближний Восток, и Кремль умножил количество предложений и поставок оружия в Багдад, где к власти пришла партия Баас (буквально «партия обновления»). Основанная в Дамаске двумя сирийскими интеллектуалами в 1940-х годах, эта светская социалистическая партия намеревалась возродить чувство братства и единства среди арабов. Эта доктрина соблазнила иракскую интеллигенцию, в которой преобладали мусульмане-сунниты и которая была обеспокоена растущей властью шиитской общины. Эти интеллектуалы рассматривали идеологию баасистов как способ избавиться от религиозного соперничества. По тем же причинам партия Баас привлекла большое количество иракских христиан. 17 июля 1968 года был создан Совет революционного командования (СРК), который назначил генерала аль-Бакра президентом республики, что дало этому 54-летнему бывшему педагогу, посвятившему свою жизнь армии и партии Баас, окончательное признание.

Новый сильный человек Ирака привел с собой своего племянника, Саддама Хусейна, который постепенно стал одним из столпов баасизма. Как и аль-Бакр, Саддам был уроженцем города Тикрит, расположенного примерно в ста километрах от Багдада. Аль-Бакр считал, что ему нечего бояться этого 31-летнего юнца с надменными усами: хотя он был несомненно амбициозным человеком, у него не было военного опыта и связей, которые могли бы соперничать со связями аль-Бакра.

Саддам Хусейн

Родившийся 28 апреля 1937 года в скромной крестьянской семье, Саддам Хусейн в раннем возрасте был предоставлен самому себе. Чтобы избежать палки жестокого отчима, он стал пастухом, а затем перешел жить к своему дяде по материнской линии Талфаху Хайраллаху. Этот учитель-националист и бывший военный дал Саддаму образование, отправил его в школу и приобщил к революционной культуре. Молодой человек безгранично восхищался своим наставником, который познакомил его с историей Ирака и революционными писателями и научил обращаться с оружием. Он сблизился с Саджидой, дочерью Хайраллаха, на которой он женится несколько лет спустя, а также с Аднаном, которого он считал братом и который впоследствии стал его ближайшим советником. После того, как семья Хайраллах поселилась в Багдаде, Саддам с трудом закончил среднюю школу и провалил вступительный экзамен в военную академию. Разочарованный, он брался за разнообразную мелкую работу, которая позволила ему познать суровые реалии улицы и утвердиться в роли лидера банды. Теперь он познал силу запугивания и насилия.

В середине пятидесятых годов он вступил в подпольную ячейку партии «Баас» благодаря вмешательству своего дяди Талфаха, который стал ее членом несколькими годами ранее. Здесь Саддам проявил себя решительным, безжалостным и, когда это было необходимо, жестоким. Эти три черты будут характеризовать всю его дальнейшую карьеру. Готовый служить стрелком, он был заключен в тюрьму за убийство информатора королевской полиции, а затем освобожден после революции 1958 года. Некоторое время Саддам старался держаться в тени, но вскоре его снова привлекли к подпольной деятельности, когда новый режим решил охотиться на членов партии Баас. 7 октября 1959 года он был в составе группы, которая пыталась убить президента Касема, но потерпела неудачу.

Раненый, он бежал в Дамаск. Здесь он познакомился с Мишелем Афлаком, иконой партии Баас, который предсказал ему блестящее будущее и посоветовал изучать право в Каире. Саддам не оказался способным студентом. Академия не подходила человеку силы и действия. Революция 1963 года дала ему возможность вернуться в Багдад. При поддержке Мишеля Афлака он стал посредником между сирийским и иракским отделениями партии Баас, что позволило ему возобновить связи с генералом аль-Бакром, своим дальним родственником, и постепенно завоевать его доверие.

В 1964 году, вскоре после рождения своего первого сына Удая, Саддам Хусейн был арестован во время чистки, направленной на устранение лидеров партии. Тюремное заключение способствовало углублению его революционных знаний. Он увлекся трудами Сталина, чья мысль теперь служила ему интеллектуальной моделью. В 1966 году он совершил побег во время пересылки и снова ушел в подполье, заняв различные должности в секретных службах подпольного руководства партии. 30 июля 1968 года Хасан аль-Бакр назначил Саддама Хусейна заместителем генерального секретаря партии Баас, по сути, сделав его человеком номер два в режиме. Придя к власти, Саддам намеревался никогда не отпускать ее.

С этого момента он неустанно стремился к абсолютной власти, зная, что ему придется осторожно обращаться со своим наставником достаточно долго, чтобы упрочить свое положение и захватить контроль над партией. Чтобы достичь своей цели, он назначил себя главой службы безопасности режима. При поддержке своего клана, ближайших родственников и тех, кто был ему обязан, Саддам Хусейн устранил своих соперников и взял под контроль Багдад. Кроме своего дяди Талфаха и двоюродного брата Аднана Хайраллаха, он знал, что может рассчитывать на своего сводного брата Барзана аль-Тикрити, двоюродного брата Али Хасана аль-Маджида и двух товарищей по многолетней подпольной борьбе: христианина Тарика Азиза и курда Таху Ясина Рамадана.

Тарик Азиз принадлежал к иракской христианской общине халдеев и был интеллектуалом, погруженным в англоязычную культуру. Он был из того же поколения, что и Саддам Хусейн, с которым он познакомился в 1957 году, когда вступил в партию Баас. Захваченный личностью Саддама, он сделал ставку на его карьеру, используя свои таланты полиглота и журналиста, чтобы отстаивать интересы своего наставника за рубежом, особенно в Европе. Таха Ясин Рамадан был восемнадцатилетним банковским клерком, когда в 1956 году вступил в партию Баас. Будучи курдом, он знал, что ему нужен арабский защитник, чтобы сделать карьеру в партии. Очарованный Саддамом, он полностью доверился ему и стал одним из его самых горячих сторонников. Он быстро продвинулся по эшелонам власти и стал главой Народной армии – ополчения, отвечавшего за защиту баасистского режима.

Тарик Азиз (фото 1990 г.)

Помня о предыдущих государственных переворотах, Саддам Хусейн решил обуздать армию, поставив ее под политический контроль партии Баас, чтобы подавить любые мятежные настроения. Самые выдающиеся офицеры были уволены, а крупномасштабные учения отменены. Запасы боеприпасов были сокращены до абсолютного минимума. Крупные подразделения были реорганизованы и в них назначены политические комиссары. Должности в высшем военном командовании часто перетасовывались. Советские советники были отодвинуты на второй план. Тем временем полиция и силы национальной безопасности были усилены и получили особое влияние. Службы безопасности, находившиеся под прямым контролем Саддама, стали всесильными.

Все усилия были направлены на защиту режима, даже ценой ослабления границы и снижения авторитета армии. Генерал аль-Бакр был огорчен сложившейся ситуацией, но понимал, что бессилен что-либо предпринять, если хочет удержаться на посту президента. Эти события не остались незамеченными шахом Ирана, который увидел возможность принять меры. 19 апреля 1969 года он денонсировал Тегеранский договор 1937 года и постановил, что граница между Ираном и Ираком теперь будет проходить по середине реки Шатт-эль-Араб, а не по ее восточному берегу. Багдад опроверг это утверждение и подтвердил суверенитет Ирака над всей рекой. Чтобы усилить давление на иракский режим, шах вооружал курдских партизан, боровшихся за независимость от Багдада.

В конце 1960-х годов в Турции, Иране, Ираке и Сирии проживало двадцать миллионов курдов. Большинство из них происходило из горных племен, разделенных клановым соперничеством, которое в значительной степени было причиной провала их попыток объединения. В то время в Ираке насчитывалось три миллиона курдов, которые составляли около 20 процентов населения и были сосредоточены в горных провинциях на севере страны, вокруг городов Сулеймания, Киркук и Мосул. Они занимали стратегически важную территорию, где находились основные нефтяные месторождения, обеспечивающие богатство страны. Нефтепровод, соединяющий нефтяные месторождения Киркука с нефтяным терминалом Дортиол в Турции, проходил рядом с курдскими бастионами, контролируемыми пешмерга. В этом ключевом районе также находились проходы, ведущие в Турцию и северный Иран, что позволяло пешмерга перемещаться между странами и находить убежище в любой из них в зависимости от поворота событий.

Те, кто контролировал Иракский Курдистан, контролировал экономику Ирака и северные ворота в страну, что объясняет, почему центральное правительство Ирака отчаянно пыталось контролировать эту территорию, искусственно разделив ее на три отдельные провинции (Эрбиль, Сулеймания и Духок). Его стратегия заключалась в разделении и завоевании, чередуя союзы между основными кланами, боровшимися за эффективный контроль над Иракским Курдистаном. Самый могущественный клан возглавлял Мустафа Барзани, основатель Демократической партии Курдистана (ДПК), официальной витрины иракской курдской общины с 1960 года.

Сразу после прихода к власти генерал аль-Бакр начал военную кампанию против пешмерга. Он столкнулся с упорным сопротивлением курдских бойцов, окопавшихся в своих горах, которые успешно преследовали регулярные войска и угрожали иракской нефтяной инфраструктуре. Своей стойкостью войска Барзани отчасти были обязаны тому, что их вооружал Иран. Саддам Хусейн видел выгоду в этой ситуации, которая позволяла ему держать армию занятой, давая ему возможность укрепить свою личную власть и провести экономические и социальные реформы, в которых нуждалась страна. Саддам знал, что ему необходимо добиться нейтралитета курдов, чтобы осуществить свои реформы и модернизировать Ирак. Он решил договориться с Мустафой Барзани.

Это позволило ему одержать победу на всех фронтах. Он стабилизировал страну, ослабил своего наставника, взял на себя роль сильного человека, сумевшего договориться с курдским сопротивлением, и выдернул ковер из-под ног шаха, не позволив ему использовать курдское восстание в своих целях. 11 марта 1970 года Саддам предоставил курдам автономный статус, который признавал их культурную и языковую самобытность, дал им значительную власть на местном административном уровне и ввел в свое правительство пять курдских министров. Саддам Хусейн и Мустафа Барзани дали себе четыре года на применение этого автономного статуса. Это дало им обоим драгоценное время для укрепления своих позиций.

Соперничество за региональное превосходство

В декабре 1971 года, в целях экономии средств, британское правительство покинуло регион Персидского залива после того, как провело эмансипацию эмиратов, ранее находившихся под его протекторатом. Став независимыми, Оман, Объединенные Арабские Эмираты, Катар и Бахрейн присоединились к Саудовской Аравии, Кувейту и Ираку на передовой в попытке сдержать региональные амбиции Ирана. Ведь, покинув регион, британцы передали иранцам ответственность за роль полицейских в Персидском заливе. Иран, подписавший с Великобританией крупные контракты на поставку оружия, воспользовался возможностью захватить три небольших острова (Абу-Муса, Большой и Малый Тунбы).

Эти острова контролировали доступ к Ормузскому проливу, стратегическая ценность которого постоянно возрастала с тех пор, как через него стало проходить две трети добываемой на Ближнем Востоке нефти. Острова принадлежат Объединенным Арабским Эмиратам, но на них с XVIII века претендовал Иран. Их оккупация стала результатом торга между Тегераном и Лондоном. Британское правительство, понимая, что Объединенные Арабские Эмираты не смогут защитить острова, предпочло, чтобы они перешли в руки Ирана, надежного союзника Запада. В обмен на это шах обязался отказаться от любых претензий на остров Бахрейн. Таким образом, этот крошечный эмират, расположенный между Катаром и Саудовской Аравией, оставался главным вектором влияния британской короны в Персидском заливе.

Увязнув в войне во Вьетнаме, американское правительство открыто делало ставку на шаха и обещало ему значительную военную помощь. Ричард Никсон и Генри Киссинджер считали иранского монарха лучшим валом Запада против советской активности на Ближнем Востоке. Соединенные Штаты поставили ему огромное количество оружия, превратив страну в настоящую региональную державу, способную распространить свое влияние далеко за пределы своих границ. Эта лавина оборудования финансировалась за счет нефтяных богатств.

Белый дом был настолько уверен в шахе, что согласился поставить ему восемьдесят перехватчиков «Томкэт», оснащенных грозными ракетами «Феникс», способными поражать цели на расстоянии более 150 км, несмотря на свой предыдущий отказ от экспорта этого сверхсложного истребителя из-за опасения, что технология попадет в советские руки. Несколько тысяч иранских офицеров (включая всех молодых пилотов страны) ежегодно проходили обучение в военных колледжах США. Более того, Вашингтон приступил к реализации программы гражданского ядерного сотрудничества с Тегераном и пообещал поставить шаху несколько полностью готовых к эксплуатации оружейных заводов. Эта техническая помощь сопровождалась тесным сотрудничеством в сфере разведки. С середины пятидесятых годов ЦРУ тесно сотрудничало с САВАК, тайной полицией Ирана. Его знаменитые самолеты-шпионы U-2 и SR-71 «Блэкберд» регулярно совершали полеты с иранской территории. Некоторые из них летали над Ираком, информируя шаха о военной диспозиции его буйного соседа.

В Ираке Саддам Хусейн был полон решимости вывести свою страну из дипломатической изоляции, чтобы играть в арабском мире роль, соответствующую его стандартам, и более эффективно противостоять двум государствам, которые он считал своими самыми яростными противниками: Ирану и Израилю. Он задумал трехэтапный маневр для достижения своей цели и получил одобрение генерала аль-Бакра. Во-первых, он примирился с Советским Союзом, действуя не по идеологическим соображениям, а из чистой реальной политики. Багдад нуждался в современном оружии и гарантированной поддержке Совета Безопасности ООН, чтобы блокировать попытки Ирана, Израиля и США изолировать баасистский режим.

Кремль, со своей стороны, стремился улучшить свои позиции в регионе. Хотя у них не было иллюзий относительно подлинной приверженности иракского режима своему делу, советские лидеры стремились разделить прозападный лагерь и сдержать натиск американцев в Персидском заливе. Саддам Хусейн охотно согласился приехать в Москву для продвижения переговоров, в результате чего 9 апреля 1972 года в Багдаде был подписан пакт о дружбе и сотрудничестве между Ираком и Советским Союзом. В обмен на это баасистский режим обязался признать Иракскую коммунистическую партию и прекратить охоту на ее членов. Ирак также получил большое количество оружия, что позволило ему приблизиться к восстановлению паритета со своим могущественным иранским соседом. Оборудование не отличалось особой надежностью, но его было достаточно, чтобы отговорить Иран от безрассудного нападения на Ирак.

После сближения с русскими Саддам Хусейн решил укрепить свои отношения с Европой, чтобы остаться вне антагонизма между Востоком и Западом и избежать как американской враждебности, так и чрезмерной зависимости от Советов. Партия Баас была прежде всего националистической и отказывалась подчиняться какому-либо покровителю. Именно поэтому Советы не получили доступ к иракским базам. Поскольку немцы считались слишком близкими к израильтянам, британцы были не в фаворе, а итальянцы не вызывали доверия, иракцы, естественно, обратились к французам, которые казались единственными, кто мог предоставить Ираку все необходимое: тесное сотрудничество в нефтяном секторе, крупномасштабную помощь в гражданской ядерной энергетике и современное оружие, чтобы сдержать своего иранского соседа. Франция быстро зарекомендовала себя как ценный источник оружия для режима в Багдаде.

Саддам Хусейн внес последние штрихи в свой дипломатический маневр, включив обаяние в главных арабских столицах. В Персидском заливе он представил себя как естественный щит арабов от иранского империализма. На Ближнем Востоке он заявил, что является защитником освобождения палестинцев и борьбы против израильского оккупанта. Он отправил часть своей армии сражаться с израильтянами на Голанских высотах во время Йом-Кипурской войны в октябре 1973 года, участие в которой позволило ему на время умиротворить соперничество с сирийским баасистским режимом.

После захвата власти в Дамаске генералом Хафезом аль-Асадом в ноябре 1970 года напряженность в отношениях между Ираком и Сирией обострилась, и эти два государства все больше стали казаться братьями-соперниками. Хотя Хафез аль-Асад был убежденным баасистом, он не разделял взглядов иракских баасистов. Он обхаживал Каир и Москву, надменно игнорируя Багдад. Что особенно важно, сирийский лидер представлял милитаристскую линию баасизма, в то время как Саддам считал себя защитником «гражданской» линии, направленной на подчинение военных институтов диктату партии. Напряженность в отношениях в конечном итоге привела к расколу общего руководства партии Баас. Мишель Афлак бежал из Дамаска в поисках убежища в Багдаде. С тех пор иракский режим гордился тем, что является единственным представителем исторической линии партии. Опираясь на эту легитимность, Саддам Хусейн реорганизовал политическую жизнь Ирака вокруг баасизма и раз и навсегда заткнул рот оппозиции.

Выводя Ирак из дипломатической изоляции, Саддам Хусейн посвятил себя другому приоритету: национализации нефтяной промышленности. 1 июня 1972 года иракское правительство национализировало Иракскую нефтяную компанию и все нефтяные компании, работающие на территории Ирака. Это стало страшным ударом для англосаксонских компаний, которые сделали все возможное, чтобы противостоять этому решению. Благодаря энергетическому партнерству с Францией иракское руководство ввело в эксплуатацию два морских нефтяных терминала (Мина аль-Бакр и Хор аль-Амайя). Добыча нефти возросла, увеличившись за несколько лет с 2 до 3,5 миллионов баррелей в день, что сделало Ирак как крупным игроком в Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК), так и серьезным соперником Ирана на энергетическом фронте.

Алжирское соглашение

В то время как положение Ирака улучшилось на региональном уровне, внутри страны оно ухудшилось. Саддам Хусейн не сдержал своего слова: он не реализовал обещанный курдам автономный статус, чем вызвал гнев клана Барзани. Хуже того, иракский режим приступил к реализации обширной программы по перемещению населения двух главных курдских городов страны, Мосула и Киркука, и их арабизации.

Весной 1974 года Мустафа Барзани мобилизовал свои войска и призвал к созданию независимого Курдистана со столицей в Киркуке. Более 50 000 пешмерга ушли в подполье, угрожая задушить Мосул и Киркук. На этот раз Мустафа Барзани мог рассчитывать не только на активную поддержку Ирана, который видел возможность ослабить Ирак и заставить его пересмотреть статус реки Шатт-эль-Араб, но и на поддержку США и Израиля, которые искали любые средства для дестабилизации иракского режима – американцы, потому что считали Ирак союзником Советов, а израильтяне, потому что видели в нем своего самого опасного врага. ЦРУ, Моссад и САВАК активно финансировали, вооружали и обучали курдских партизан, что очень не понравилось Багдаду, который мобилизовал 100 000 солдат и большую часть своих танков, артиллерии и ВВС, чтобы попытаться подавить это новое восстание.

Генерал аль-Бакр взял дело в свои руки, видя в этом долгожданный шанс поднять свой престиж и восстановить влияние армии в своей партии. За исключением нескольких локальных успехов, пешмерга с трудом противостояли хорошо оснащенному иракскому паровозу. Их неумолимо оттесняли к турецкой и иранской границам. Сражения были ожесточенными, а репрессии жестокими. И все же в конце 1974 года иракская армия начала проявлять признаки усталости. Шах воспользовался случаем и послал несколько тысяч иранских солдат в качестве подкрепления, замаскированного под пешмерга. Подкрепленные бронетехникой и артиллерией, эти солдаты приняли непосредственное участие в боевых действиях. Мохаммад Реза Пехлеви был полон решимости заставить Багдад уступить.

В начале 1975 года иракское наступление выдохлось, фронт стабилизировался, что побудило шаха увеличить помощь ХДП Мустафы Барзани. Иракское правительство понимало, что гражданская война обходится ему очень дорого и мешает продолжать модернизацию страны, которая только начала приносить плоды. В результате боевых действий погибло около 20 000 человек, иракская армия потеряла около 100 танков и около 20 самолетов; 200 000 иракских курдов укрылись в Иране. Генерал аль-Бакр и Саддам Хусейн, прекрасно понимая, что соотношение сил было не в их пользу, увидели, что они больше не могут позволить себе прямое противостояние с иранской армией и что у них нет иного выбора, кроме как иметь дело с шахом.

Соединенные Штаты опасались, что сохраняющаяся напряженность между Ираном и Ираком сыграет на руку Кремлю, и поэтому были настроены на переговоры, даже если это означало отказ от своих курдских вспомогательных войск. Советский Союз хранил молчание, разрываясь между естественным сочувствием к курдскому движению и своими договорными обязательствами перед иракским правительством. Только Израиль хотел продолжения боевых действий, поскольку у него было одно явное стремление – ослабить иракскую армию.

Иракцы и иранцы согласились начать переговоры под руководством президента Алжира Уари Бумедьена, действующего президента группы неприсоединившихся государств, который поддерживал прекрасные отношения как с Багдадом, так и с Тегераном. Бумедьен пригласил иракского и иранского лидеров встретиться в Алжире по случаю саммита ОПЕК, на котором Алжир председательствовал по очереди. 6 марта 1975 года Саддам Хусейн и Мохаммад Реза Пехлеви нашли общий язык и договорились приступить к окончательному определению сухопутной границы на основе Константинопольского протокола 1913 года и определить речную границу на основе линии тальвега. Граница будет проведена по середине реки Шатт-эль-Араб. Шах победил. В обмен на это он немедленно прекратил всякую поддержку курдского восстания. Иракское руководство уступило в вопросе о Шатт-эль-Арабе, чтобы обеспечить себе возможность быстро подавить курдское восстание своим паровым катком. Мустафе Барзани не оставалось ничего другого, как бежать со своими сыновьями Идрисом и Масудом и ждать лучших времен. Генерал аль-Бакр великодушно объявил амнистию для тех пешмерга, кто согласился сложить оружие.

Но Саддам Хусейн чувствовал себя униженным. Наиболее националистическая часть партии Баас упрекала его в том, что он дешево уступил интересы иракского народа перед лицом иранского деспота. Уязвленный в своей гордости, Саддам теперь делал все возможное, чтобы изменить динамику власти и создать условия для отмены Алжирского соглашения, которое воспринималось как его единственная политическая неудача. Решив выйти на первое место, он обратился к внутренним делам и использовал нефтяные богатства страны для проведения политики масштабных общественных работ и ускорения экономических и социальных реформ, что позволило среднему классу – самой прочной основе партии Баас – улучшить условия жизни. Саддам понимал, что для того, чтобы иракское общество приняло авторитет режима, ему необходимо иметь возможность увеличить свое богатство и достичь определенного уровня жизни. Таким образом, «сильный человек Багдада» надеялся вырвать ковер из-под ног шиитов, которые объединились в партию Дава и в последнее время демонстрировали свое растущее влияние, участвуя в многочисленных демонстрациях.

Усиливая контроль над иракским обществом, Саддам Хусейн делал все возможное, чтобы обуздать армию. Теперь, когда она больше не была занята на курдском фронте, он должен был обеспечить ее покорность и искоренить любые подстрекательские настроения, при этом мягко взаимодействуя с генералом аль-Бакром. Аль-Бакр был членом его семьи, но он сохранил окончательный контроль над вооруженными силами. Для достижения своих целей Саддам Хусейн заставил РСС назначить себя генералом, несмотря на то, что он никогда не служил в армии.

Чтобы укрепить свои позиции, он доверил Министерство обороны своему двоюродному брату Аднану Хайраллаху, который сделал карьеру в армии и отличился в войне против пешмерга. При поддержке Хайраллы Саддам Хусейн мог усилить контроль над вооруженными силами, одновременно наращивая их арсенал, чтобы произвести впечатление на иностранных наблюдателей и изменить соотношение сил с Ираном в свою пользу. Он создал корпус молодых офицеров и унтер-офицеров, преданных режиму. Он создал общую атмосферу террора, очистив армию от людей, которых считал мятежными. В начале 1978 года в армии был раскрыт «заговор»: двадцать офицеров были арестованы и казнены после пародии на судебный процесс. Тем временем были подписаны крупные сделки с Советским Союзом и Францией на поставку Ираку современного оружия, в частности, баллистических ракет «Скад», способных поражать Иран.

Саддам Хусейн также активно действовал на региональном уровне. В то время как генерал аль-Бакр пытался договориться об условиях институционального союза между Ираком и Сирией на основе принципа баасистской солидарности, который якобы объединял эти две страны, Саддам стремился к сближению с нефтяными монархиями Персидского залива. Он регулярно консультировался с королем Саудовской Аравии Халидом, используя при необходимости лесть. Больше всего он старался улучшить отношения с Турцией, поскольку Багдад зависел от Анкары в плане снабжения пресной водой (истоки Тигра и Евфрата находятся в Турции) и продажи своей нефти. Судьба преподнесла Саддаму Хусейну удачный подарок. Визит Анвара аль-Садата в Иерусалим, после которого Израиль и Египет подписали Кэмп-Дэвидские соглашения, дискредитировал египетского президента в глазах арабского мира. Иракский вице-президент ухватился за возможность позиционировать себя как нового поборника панарабизма и вождя различных враждебных Израилю движений.

Его амбиции были направлены на то, чтобы стать новым Насером, хотя о покойном президенте Египта он говорил только в самых пренебрежительных выражениях. В ноябре 1978 года он провел в Багдаде Восьмой арабский саммит, что позволило ему отодвинуть Египет на второй план и поставить себя в борьбе за лидерство в регионе против президента Сирии Хафеза аль-Асада. В довершение всего он создал иллюзию мирных отношений с шахом Ирана. Отношения между Багдадом и Тегераном действительно были сердечными с момента подписания Алжирского соглашения, очевидно, руководствуясь принципами реальной политики. Казалось, что каждое правительство готово принять сосуществование с другим. Принц Голам, брат шаха, даже совершил официальный визит в Ирак, что подчеркивало очевидное примирение двух стран. Мохаммад Реза Пехлеви был тем более сердечен в отношениях с иракскими властями, хотя его внутренняя ситуация становилась все более щекотливой. Протест в Иране набирал силу, и дни шаха были сочтены.

Прибытие аятоллы Хомейни в Тегеран меняет игру

8 января 1979 года на улицы Тегерана хлынула огромная толпа, требуя свержения шаха. Ситуация переросла в жестокие столкновения. Армия стояла с оружием наготове, оставив САВАК пытаться сдержать, казалось бы, неудержимый поток людей. Понимая, что его бросил американский президент Джимми Картер, стареющий и больной шах решил забрать свою семью и покинуть страну, чтобы не допустить перерастания ситуации в настоящую гражданскую войну. 16 января 1979 года монаршая чета отправилась в жалкое изгнание, которое привело их из Египта в Марокко и с Багамских островов в Мексику, поскольку Соединенные Штаты отказались предоставить им убежище.

В течение следующих двух недель премьер-министр Шапур Бахтияр пытался сделать все возможное, чтобы восстановить контроль над ситуацией, приказав распустить САВАК и освободить многочисленных политических заключенных. Но этого было недостаточно, чтобы успокоить разгоряченную толпу, которая хотела реальной смены режима и призывала оппозиционные силы объединиться. Аятолла Хомейни, пользовавшийся широкой поддержкой народа, чтобы взять на себя моральное руководство революцией, понял, что пришло время действовать. 1 февраля 1979 года он покинул свое французское изгнание и триумфально вернулся в Тегеран. Огромная толпа собралась в аэропорту, чтобы приветствовать его.

Аятолла Хомейни вернулся в Тегеран

Внук и сын аятолл, Рухолла Хомейни (родился в 1902 году) осиротел в раннем возрасте. Его взяла на воспитание тетя по отцовской линии, которая научила его ценностям справедливости и принципам ригористического шиитского ислама. Проведя свое детство между школой Корана и семейным домом, он продолжил теологическое образование в университете Кума. Он получил степень в возрасте двадцати пяти лет, стал профессором в том же престижном университете, женился и позже получил звание аятоллы, дававшее право самостоятельно выносить решения по вопросам исламского права. Он быстро стал одним из самых известных профессоров на факультете теологии. Ведя аскетический образ жизни, он активно проповедовал, никогда не разделяя религию и политику.

Его мистицизм, история жизни и даже его имя (буквально «дух Божий») убедили его в том, что ему уготована уникальная судьба. В конце пятидесятых годов он стал участвовать в оппозиции шахскому режиму, энергично критикуя его яростную политику вестернизации. Он призывал к свержению монархии, принятию законов шариата и изгнанию американцев. Его политическая активность поставила его в конфликт с правительством. В 1964 году, после кратковременного тюремного заключения, он был вынужден отправиться в изгнание. Его депортировали в Турцию, откуда он переехал в Ирак.

Следующие четырнадцать лет он провел в Наджафе, а затем в Карбале, самых святых местах шиитского ислама, среди иракских шиитов, которые приняли его как одного из своих. Он воспользовался этим вынужденным изгнанием, чтобы осудить шахский режим во все более яростных выражениях, но также и для того, чтобы способствовать сближению между иракскими шиитами и иранским духовенством, с которым он поддерживал тесные контакты. Он дружил с Мохаммадом аль-Садром, основателем партии Дава.

Прозелитизм аятоллы Хомейни сильно беспокоил иракские власти, особенно Саддама Хусейна, который в конце концов попросил французские власти предоставить ему политическое убежище и выслал его в октябре 1978 года. Во Франции Хомейни находился под наблюдением в доме в Нофль-ле-Шато, под Парижем. Он открыто продолжал свою политику дестабилизации режима, в частности, через свои проповеди и рассылку аудиокассет, которые были широко распространены в Иране и еще больше способствовали ослаблению шаха. Его нападки были также направлены на иракское правительство, которое он упрекал в том, что оно вынудило его отправиться в позорное изгнание в страну неверных. Тем временем его портреты распространились по улицам крупных иранских городов. Его непримиримость, патриархальная внешность, седеющая борода и черная чалма – знак его происхождения от Пророка – способствовали тому, что он стал самым заметным противником шахского режима. Его внушительная осанка и харизма покорили многих иранских интеллектуалов.

Несмотря на свои семьдесят семь лет, аятолла Хомейни по-прежнему обладал острым умом и твердой решимостью. Намереваясь добиться победы своего мировоззрения, он призвал к созданию исламской республики, надеясь, что это ускорит возвращение Сокровенного Имама. Эта теологическая риторика не понравилась прогрессивной оппозиции в Иране, но она была готова принять любой союз, в том числе с исламскими фундаменталистами, чтобы избавиться от шаха и его режима. «Страна розы и голубя», перефразируя легендарного персидского поэта Омара Хайяма, перевернула важную страницу своей истории.

5 февраля 1979 года аятолла Хомейни провозгласил себя «Верховным лидером революции» и сместил Шапура Бахтияра, который бежал во Францию. Хотя армия выступала за монархию, она хотела сохранить свою сплоченность и спасти то, что еще можно было спасти: она объявила о своем нейтралитете и обязалась служить новому режиму. Императорская гвардия была распущена. Многочисленные полковники и генералы были уволены. Некоторые из них поплатились жизнью за участие в государственных репрессиях. На их место пришли близкие к новому режиму офицеры, а иногда и просто унтер-офицеры. В армейских частях появились революционные комитеты.

Многочисленные призывники сложили оружие и разошлись по домам. Ситуация стала настолько анархичной, что военные власти были вынуждены прекратить призыв. Как и администрация и нефтяная промышленность, армия погрузилась в хаос. Возможность падения добычи нефти в Иране и опасения дестабилизации ситуации в регионе вызвали второй нефтяной кризис, который оказал длительное влияние на экономику промышленно развитых стран. За несколько месяцев цена на нефть выросла на 65 процентов, что стало самым большим скачком со времен первого нефтяного кризиса 1973 года.

В конце февраля аятолла Хомейни назначил Мехди Базаргана премьер-министром. Этот семидесятитрехлетний инженер принадлежал к либеральному движению и провел несколько лет в шахских тюрьмах. Он стремился примирить религию и современность. Известный своей набожностью и честностью, он хотел интегрировать демократические и либеральные принципы в рамки умеренного ислама. Его близость к западным интеллектуальным кругам должна была успокоить Вашингтон в отношении программы иранской революции. Чтобы попытаться быстро заручиться поддержкой лишенных имущества слоев населения, Мехди Базарган проводил эгалитарную социальную политику и массово субсидировал доходы от сельского хозяйства. Однако отсутствие харизмы не пошло ему на пользу. Ему было очень трудно утвердиться в тени аятоллы Хомейни, который пользовался настоящим культом личности.

2 апреля 1979 года, после всенародного референдума, аятолла Хомейни провозгласил Исламскую Республику Иран и поручил комиссии юристов написать новую конституцию. Чистки ускорились. В крупных городах были созданы народные суды. Было арестовано несколько тысяч человек. Не менее 200 из них были казнены, в том числе около 50 генералов и старших офицеров, принадлежавших к бывшей императорской гвардии. Многие шахские законы были отменены, в частности те, которые защищали права женщин. Эти ограничения прав личности привели к массовой эмиграции среди богатых слоев общества. Многие военные профессионалы предпочли дезертировать и отправиться в изгнание на Запад.

Большинство летчиков и моряков, проходивших подготовку в США и считавшихся «прозападными», предпочли остаться за границей, опасаясь за свою жизнь в случае возвращения в Иран. Их отсутствие серьезно подрывало боеготовность армии, особенно военно-воздушных и военно-морских сил. Но новый режим был настолько увлечен девестернизацией страны, что не обращал на это внимания. Тем временем повстанческие силы воспользовались хаосом, чтобы попытаться захватить автономию некоторых провинций от центральных властей. Азербайджанцы, курды, арабоязычные и белуджи стали диссидентами и вступили в борьбу с революционными комитетами. Наиболее ожесточенные столкновения произошли в Курдистане и Хузестане.

Для восстановления порядка, но главным образом для того, чтобы присматривать за регулярной армией (к которой он относился крайне подозрительно), аятолла Хомейни решил создать параллельную армию, полностью преданную режиму. 5 мая 1979 года он принял указ о создании Пасдаран-э-Энкелаб («Корпус стражей исламской революции»). Этот корпус, находившийся под непосредственным руководством Верховного лидера, был разделен на три основные команды, которым вменялось в обязанность защищать Тегеран, оборонять крупные провинциальные города и охранять границы. Власти хотели убедиться, что регулярная армия не позволит контрреволюционным силам проникнуть в страну из-за рубежа. Четвертая команда занималась обучением молодых бойцов.

Первоначально все силы КСИР состояли всего из 15 000 человек, разделенных на небольшие подразделения размером с роту или батальон и оснащенных исключительно стрелковым оружием. Впоследствии их численность быстро увеличилась. Аятолла Хомейни решил поставить корпус под руководство молодого Али Хаменеи, восходящей звезды Исламской партии, которому он полностью доверял. Хаменеи опирался на генеральный штаб, который имел полную власть реквизировать материалы, газ, оборудование и продовольствие. Чтобы сохранить баланс между светскими и религиозными солдатами и обеспечить разнородный набор, гарантирующий точное представительство иранского общества, власти решили позволить молодым людям, желающим служить своей стране, выбирать между регулярной армией и Корпусом стражей – ведь в первые месяцы революции иранское общество разделилось на два лагеря.

Первый лагерь состоял из тех, кто считал, что революционные вопросы и республиканские принципы должны перевесить религиозный аспект, хотя религия не отрицалась – большинство политических лидеров считали себя хорошими мусульманами. Эта сторона включала либералов, социал-демократов, интеллигенцию и средний класс. Ее поддерживали Народный моджахеддин (Муджахеддин-э-Хальк), который призывал к созданию современного и светского исламского общества, и городские крайне левые, состоявшие из Коммунистической партии Туде, Народного федаина (Федаян-э-Хальк) и Революционной рабочей организации Иранского Курдистана, более известной как Комала. Хотя этот прогрессивный лагерь составлял большинство, он оставался глубоко разделенным. Ни одна авторитетная фигура, даже элегантный Масуд Раджави, глава Народных моджахедов, не могла претендовать на лидерство в нем.

Противоположный лагерь меньшинства состоял из духовенства и исламских фундаменталистов. Эта сторона делала основной акцент на исламском аспекте и рассматривала революционную фазу как переходный этап к установлению настоящей теократии. У них были все намерения использовать прогрессивную сторону как ступеньку к власти. Их стратегия была проста: укорениться в политической жизни, а затем последовательно оттеснить всех своих противников. Но кто они такие и что они отстаивали? Духовенство, хотя и разделилось на множество школ, согласилось с признанием ключевого значения аятоллы Али Монтазери, который был в центре религиозной оппозиции шаху на протяжении всех лет изгнания Хомейни.

Этот 57-летний священнослужитель изучал философию под руководством Хомейни, а затем стал одним из самых уважаемых богословов в университете Кума. Его крестьянские корни, большая искренность и годы, проведенные в шахских тюрьмах, обеспечили ему народную легитимность. Все знали, что он чувствителен к человеческим страданиям и что он отдает предпочтение этике и справедливости перед политикой. Али Монтазери был одним из первых, кто придерживался принципов исламской революции и стал ее идеологом, что не мешало ему критиковать новый режим, когда он считал это необходимым.

Он быстро стал «иранским Троцким», утверждая, что главным приоритетом нового режима должен стать экспорт революции в другие страны. Для многих он казался законным преемником аятоллы Хомейни.

Исламское фундаменталистское движение, пользовавшееся большим влиянием в сельских районах и среди низших классов, объединилось вокруг Исламской республиканской партии (ИРП), возглавляемой аятоллой Мохаммадом Бехешти, верным сторонником аятоллы Хомейни. Пятидесятилетний, амбициозный, внимательный к международным отношениям, он в течение нескольких лет возглавлял Исламский центр в Гамбурге – учреждение, занимавшееся индоктринацией иранских студентов, проживающих в Европе. Он планировал использовать свои многочисленные связи, чтобы навязать себя в качестве преемника аятоллы Хомейни. Для этого он намеревался маргинализировать своих соперников, в частности Великого аятоллу Касема Шариатмадари, который выступал против аятоллы Хомейни по вопросам догматики. Бехешти также делал все возможное, чтобы сдержать гораздо более молодых клириков, стремящихся подняться на вершину духовенства. Двое из них уже оттачивали свои аргументы, если не ножи: Акбар Хашеми Рафсанджани и Али Хаменеи.

Саддам приходит к власти

Тем временем ситуация в Ираке менялась. Весной 1979 года Саддам Хусейн маргинализировал Коммунистическую партию и объявил шиитскую партию Дава незаконной. Ее лидеры, которые постоянно выступали против баасистского режима, были арестованы. Силовые действия Саддама были частично продиктованы его беспокойством по поводу потенциального влияния иранской исламской революции на баасистский режим. Тем не менее, стараясь обращаться с новыми собеседниками осторожно, иракское правительство направило сдержанную поздравительную телеграмму Мехди Базаргану, главе временного правительства Иранской Республики.

Этот жест должен был продемонстрировать поддержку Багдадом светской революционной фракции, чтобы избежать победы религиозных фундаменталистов, призывавших к созданию исламского государства, включающего священные города Наджаф и Карбала. Однако эта телеграмма, задуманная как призыв к поддержанию теплых отношений между двумя странами, привела к острой напряженности между их столицами. Аятолла Хомейни, обиженный тем, что не он был адресатом телеграммы, обрушился с резкой критикой на баасистский режим и открыто призвал иракское шиитское население к восстанию.

Саддам Хусейн был убежден, что теперь он должен быть как можно более твердым с новым иранским режимом. Он считал, что генералу аль-Бакру не хватает решительности, чтобы отговорить иранское правительство от осуществления своей стратегии дестабилизации иракского режима. Но самое главное, он считал, что его стареющий наставник отслужил свой срок. Теперь ему было сорок два года, и он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы открыто руководить страной, что, собственно, он и делал на протяжении многих лет. 16 июля 1979 года Саддам Хусейн при поддержке членов своего клана сверг своего бывшего наставника и захватил власть в Багдаде. Генерал аль-Бакр был незаметно помещен под домашний арест. Официально было объявлено, что он ушел в отставку по состоянию здоровья. Измотанный, аль-Бакр решил избежать конфронтации с Саддамом и согласился на золотую пенсию на роскошной вилле в шикарном пригороде столицы в обмен на постоянный отказ от политической деятельности.

Саддам Хусейн был намерен устранить любую коллегиальность и прочно установить свою власть, даже если для этого потребуется кровопролитие. Он одновременно занимал посты президента и премьер-министра, назначил своего двоюродного брата Али Хасана аль-Маджида на стратегическую должность главы разведки и утвердил своего сводного брата Барзана Ибрагима аль-Тикрити на посту главы тайной полиции. Он повысил своего друга Тарика Азиза до вице-премьера и доверил ему Министерство иностранных дел, где его главной задачей должно было стать поддержание положительного имиджа режима на Западе. При поддержке этого окружения Саддам устранил всех своих потенциальных соперников внутри партии. Он положил конец попыткам своего предшественника сблизиться с Сирией, решив, что потенциальный союз между двумя странами, целью которого было создание нового арабского государства, простирающегося от Персидского залива до Средиземного моря, уменьшит его собственную власть и увеличит власть Хафеза аль-Асада. Саддам боролся за власть все эти годы не для того, чтобы разделить ее с человеком, которого он считал своим главным соперником. 28 июля 1979 года он осудил якобы разработанный сирийцами заговор с целью его свержения во время чрезвычайного собрания РКЦ.

Несколько десятков делегатов были арестованы в разгар собрания, обвинены в измене и выведены на улицу для казни на месте. Саддам даже сам застрелил нескольких человек из пистолета, который всегда носил с собой, приказав сделать то же самое ближайшим членам своего клана, чтобы окончательно скомпрометировать их и обеспечить их лояльность. Эти казни были сняты на видео и распространены среди лидеров стран Персидского залива и Ближнего Востока, чтобы запугать их и убедить в крайней решимости Саддама. Иракский президент был полон решимости утвердиться в качестве нового сильного человека в регионе. Методы запугивания, которые он теперь использовал в общении со своими коллегами, были теми же самыми, которые обеспечили ему успех, когда ему пришлось навязывать себя на улицах. Своим фальшиво дебоширским видом он стремился создать образ лидера одновременно патерналистского и безжалостного, сочетающего в себе черты Сталина и Аль Капоне. Не случайно Саддам позволил сфотографировать себя в фетровой шляпе, с сигарой и пулеметом Томпсона, который принес дурную славу чикагским бандам. Фотография была замечена во всем мире и сыграла свою роль в формировании мифа о непримиримом диктаторе.

Саддам также имел больше общих черт со Сталиным, чем можно было ожидать. Оба мужчины были выходцами из скромных семей и в детстве подвергались насилию со стороны отца. Они оба боролись за свое образование и всегда с подозрением относились к интеллектуалам и врачам, опасаясь критики и отравления. Оба были заключены в тюрьму и проявили себя как лидеры банд, действующие вне закона. Их всегда восхищали государственная мощь и насилие, они считали страх лучшим способом утвердить свою власть. Они оба утвердились, взяв под контроль бюрократический аппарат своих партий.

Наконец, они оба всегда умели быть проницательными, циничными, фальшиво веселыми и жестокими, когда это было необходимо, и готовыми к компромиссу, когда баланс сил был не в их пользу. Однако Саддам Хусейн отличался от Сталина по нескольким параметрам. В отличие от своего кумира, он никогда не проявлял военного таланта или способностей стратега. Самое главное, он всегда придавал огромное значение своей семье и клану, всегда был готов простить слабости своего окружения, рискуя совершить серьезные ошибки. В этом он проявил себя как личность, более близкая к крестному отцу мафии, чем к идеологическому диктатору. Наконец, его действия не были обусловлены долгосрочным стратегическим видением – Саддам Хусейн не был провидцем.

Покорив партию, президент Ирака приказал своему двоюродному брату Аднану Хайраллаху очистить армию от офицеров, преданных генералу аль-Бакру, прекрасно понимая, что это снизит эффективность армии, которая может понадобиться ему для противостояния иранскому режиму. Но его навязчивый страх перед военным переворотом перевесил разум. Саддам заставил каждого лейтенанта, окончившего академию, поклясться ему в верности и настоял на встрече с каждым старшим офицером, чтобы оценить его преданность перед повышением. Продвижение по службе теперь осуществлялось только на политической основе. Генерал Джаббах аль-Шемшах, подневольный член партии Баас, был назначен на ключевую должность начальника штаба вооруженных сил. Таха Яссин Рамадан, давний соратник президента, был назначен руководителем Народной армии. Сознавая, что преторианская гвардия будет полезна, Саддам Хусейн превратил одну из своих танковых бригад в «Республиканскую гвардию». Это элитное подразделение, обозначенное оранжевым треугольником на каждой машине, находилось под непосредственным командованием Аднана Хайраллы. Оснащенное самым современным оборудованием, оно было размещено в иракской столице, чтобы иметь возможность немедленно вмешаться в случае попытки свержения режима.

Чтобы еще больше утвердить свою власть, новый президент развил культ личности. Лестные портреты с его плотоядной улыбкой быстро распространились по всей стране. В военной форме, костюме-тройке или в джеллабе, Саддам Хусейн, казалось, выглядывал с этих плакатов, внимательно наблюдая за населением. Он не знал границ в своем стремлении к признанию, сравнивая себя с Навуходоносором или Саладином. На стенах Багдада появились фрески, изображающие Саддама верхом на арабском скакуне, с мечом в руке, сражающегося с персидским львом. Для пущей убедительности диктатор распорядился снять фильм под названием «Аль-Кадисия», в котором восхвалялась храбрость арабских бойцов против персидских войск. Этот довольно интересный исторический эпос собрал величайших арабских актеров того времени в фильме, который остается самым дорогим фильмом, когда-либо созданным арабской киноиндустрией.

Естественно, упоминание об этой символической битве имело целью настроить умы иракцев и напомнить им, кто оставался их естественными врагами: иранцы, потомки персов. Будучи диким зверем на политической арене, Саддам Хусейн интуитивно чувствовал угрозы. В конце 1979 г. он предвидел, что так или иначе ему вскоре придется противостоять аятолле Хомейни, чьи мстительные речи не оставляли большой двусмысленности в отношении его стремления свергнуть иракское правительство. Цели двух режимов были слишком противоречивы. Саддам Хусейн мог сосуществовать с шахом, но не с аятоллой Хомейни.

Глава 4. Соединенные Штаты подталкивают Саддама к атаке?

Вскоре после начала ирано-иракской войны лавинообразно поползли слухи о том, что правительство США подстрекало Саддама Хусейна к нападению на Иран, манипулируя перспективой политической поддержки Вашингтона и значительной материальной помощи, которая позволила бы ему финансировать войну.

Утверждалось, что правительство США действовало, чтобы избежать распространения исламской революции на монархии Персидского залива, но особенно для того, чтобы наказать иранский режим, причастный к кризису с заложниками. Слух возник из заявлений, сделанных Аболом Хасаном Бани-Садром через несколько месяцев после того, как он был отстранен от власти, открыто обвиняя Соединенные Штаты в подстрекательстве Ирака к нападению на Иран и утверждая, что иракский режим не смог бы перейти в наступление без поддержки Вашингтона. Бывший президент Ирана, который, вероятно, использовал эти обвинения, чтобы оправдать неподготовленность иранской армии, но особенно свои собственные трудности во главе вооруженных сил, придерживался той же линии в автобиографии, которую он опубликовал после войны. Для Бани-Садра это был способ отомстить американцам, которые никогда не верили в него, считая его левым, преданным европейским социальным теориям.

В 1985 году, когда власти Саудовской Аравии пытались наладить отношения с Ираном, с их подачи в британскую прессу просочились заявления, подтверждающие утверждения Бани-Садра: правительство Джимми Картера, как говорили, подстрекало Саддама Хусейна к действиям и даже оказывало давление на короля Халида, чтобы тот призвал Саддама начать крестовый поход против Хомейни и пообещал ему финансовую поддержку нефтяных монархий. Утверждалось, что иракский президент отправился в Эр-Рияд 5 августа 1980 года по просьбе короля, чтобы ему сказали, что он может рассчитывать на американскую поддержку. Используя эти различные заявления в качестве доказательства, журналист Дилип Хиро распространил слух в своей успешной книге.

Его тут же подхватили определенные европейские и арабские интеллектуальные круги, всегда жадные до конспирологических теорий и поддающиеся антиамериканским предположениям. Этот слух существует и по сей день, особенно в Иране – по очевидным причинам антизападной пропаганды – о чем свидетельствует речь аятоллы Хаменеи в 2009 году в ответ на политику протянутой руки президента Барака Обамы: «Соединенные Штаты дали Саддаму зеленый свет. Это была еще одна попытка правительства США атаковать Иран. Если бы Саддам не получил зеленый свет от США, он бы не напал на наши границы».

Какой бы соблазнительной ни казалась эта теория, она не выдерживает тщательной проверки. Еще в 1988 году Поль Балта, корреспондент «Ле Монд» на Ближнем Востоке и журналист, которого трудно заподозрить в снисходительном отношении к американской внешней политике, писал: «Нет никаких реальных доказательств в поддержку теории о том, что Вашингтон подтолкнул Багдад к открытым боевым действиям». С тех пор тщательный анализ событий, контекста и заявлений современных властей в сочетании с более поздними источниками и интервью, данными некоторыми ключевыми участниками, не оставил сомнений в том, что американское правительство не подталкивало Саддама Хусейна к преступному поведению.

Саддам Хусейн

Ирак разорвал все дипломатические связи с США после Шестидневной войны в июне 1967 года, обвинив Вашингтон в том, что он поддержал Израиль в этой превентивной войне против своих арабских соседей. Затем Ирак воевал с израильской армией в 1973 году. Будучи главным защитником Израиля, Соединенные Штаты далеко не всегда ценились в Багдаде, тем более что они поддерживали Иран и всегда выступали против притязаний Ирака на Шатт-эль-Араб. Движимый лютой ненавистью к евреям, Саддам Хусейн постоянно очернял американских лидеров и считал, что сближение с Вашингтоном просто невозможно. Об этом свидетельствуют аудиозаписи, изъятые в 2003 году.

Иракский диктатор был убежден, что Соединенные Штаты хотят уничтожить все «прогрессивные» режимы в арабском мире, включая его собственный, чтобы заменить их исламскими режимами, которые считаются более способными противостоять коммунистической подрывной деятельности. Он с глубоким подозрением относился к американским политикам и не имел с ними прямых контактов. Единственными его посредниками были король Иордании Хусейн и король Саудовской Аравии Халид, которые оба находились в тесном контакте с американским правительством. Саддам не доверял ни одному из них. Возможно, он был не совсем неправ, поскольку в данном случае саудовцы вели двойную игру, перекладывая ответственность за свои действия на американское правительство.

Хотя многие источники подтверждают факт поездки Саддама Хусейна в Эр-Рияд 5 августа 1980 года, все сходятся во мнении, что это было сделано не для того, чтобы получить зеленый свет американской администрации, а, напротив, чтобы сообщить королю Халиду о своих планах вторжения в Иран и получить финансовую поддержку. Саудовский монарх якобы поделился своими сомнениями с иракским президентом. Говорят, он опасался, что конфронтация с Ираном может подтолкнуть Тегеран к открытой дестабилизации нефтяных монархий, на что его натолкнул недавний теракт в Мекке. Также говорят, что он подчеркивал слабость собственной армии в случае прямой конфронтации с Ираном и опасность советской военной интервенции в регионе, которая была бы катастрофической как для стран Персидского залива, так и для США.

Но, как утверждается, он был наиболее категоричен в том, что обратил внимание Саддама Хусейна на риск крупной войны между Ираном и Ираком для всей нефтяной промышленности, основного источника доходов королевств, у которых Саддам просил помощи. Такая война заставила бы Саудовскую Аравию принять политику повышения цен на нефть, что противоречило бы ее энергетической стратегии поддержания низких цен на нефть. Не имея возможности переубедить Саддама, король Халид якобы дал ему свое молчаливое согласие при условии, что иракская армия воздержится от нападения на иранскую нефтяную промышленность, чтобы не вызвать ответного удара по нефтяной инфраструктуре во всем регионе. Говорят, что саудовский монарх в частном порядке сказал своим советникам: «Если Саддам победит, это будет его война и его победа; если он проиграет, это будет наша вина!».

Американская администрация, которая анализировала мировые дела через призму холодной войны, считала Ирак союзником Советского Союза и, следовательно, потенциальным противником. Разве Багдад и Москва не подписали договор о дружбе, сотрудничестве и военной помощи восемью годами ранее? Разве иракская армия не была оснащена советским оружием? Не подстрекает ли Ирак к блицкригу против Ирана риск создания витрины для советского оружия, когда внешняя политика США направлена на демонстрацию превосходства оружия американского производства? Американская администрация определенно не рассматривала баасистский режим как партнера, с которым можно перестроить геостратегические балансы в Персидском заливе. Она четко определила три угрозы безопасности в Персидском заливе: СССР, Иран и Ирак. Баасистские социалистические теории считались противоречащими принципам, которые американские дипломаты всеми силами продвигали, особенно на Ближнем Востоке.

Саддам Хусейн считался «диктатором-мафиози, которым невозможно было манипулировать и которому никто не доверял». Его враждебное отношение к Израилю и его ядерная программа (подозревалось, что нацеленная на создание ядерного оружия) полностью дискредитировали его в глазах Конгресса, Белого дома и влиятельных посредников, которых Израиль стратегически держал в Вашингтоне. Израильское правительство во главе с Менахемом Бегиным, которому американский президент был обязан с тех пор, как Бегин заключил мир с Египтом, оказывало постоянное давление, чтобы избежать любого сближения между Вашингтоном и Багдадом. Госдепартамент, Пентагон и ЦРУ были четко предупреждены, что сближение с Ираком будет неприемлемым нарушением союза, связывающего Израиль и США, по крайней мере, до тех пор, пока иракская ядерная программа не будет каким-то образом нейтрализована. Наконец, что более прозаично, американская администрация была относительно незаинтересована в Ираке, потому что она по-прежнему была одержима Ираном.

В мутной воде исламской Революции

В месяцы, последовавшие за исламской революцией, все в Вашингтоне пытались оправдаться тем, что не смогли предвидеть падение шаха. Истеблишмент разделился на тех, кто хотел воспользоваться возможностью восстановить партнерство с Тегераном, и тех, кто критиковал администрацию за ее катастрофическое управление иранским кризисом – в частности, республиканцев, стремившихся сместить Джимми Картера. Те, кто имел дело с прежним режимом, вторили многочисленной иранской общине, требовавшей бескомпромиссного отношения к революции. Общее настроение усугублялось тем, что многие считали, что КГБ сыграл решающую роль в разжигании иранской революции как первого шага к крупному советскому наступлению в регионе Персидского залива. Что еще более важно, администрация Картера потеряла почти все свои контакты и не имела надежной информации, чтобы следить за иранским политическим водоворотом.

Доклад американского поверенного в делах в Тегеране был безрадостным: «У нас просто нет биографий, списка политических групп или текущей картины повседневной жизни, как она развивается на различных уровнях в Иране». Хуже того, большинство экспертов предпочли оставить свои посты или были вынуждены уйти в отставку. ЦРУ и Госдепартаменту остро не хватало подтвержденных аналитиков, способных интерпретировать развитие ситуации. Чтобы восстановить список контактов, американские власти, естественно, обратились к наиболее вестернизированным, либеральным иранским политическим деятелям, включая премьер-министра Мехди Базаргана, министра иностранных дел Ибрагима Язди, министра обороны Мустафу Чамрана и министра информации Садека Готбзаде.

ЦРУ также пыталось возобновить свои связи с иранским руководством. В августе 1979 года несколько его экспертов отправились в Тегеран, чтобы проинформировать местные власти об американской позиции и предупредить их об опасности советской дестабилизации в регионе. Посол Салливан попытался начать диалог с аятоллой Бехешти, но встреча не привела к дальнейшим обсуждениям. Збигнев Бжезинский, советник президента Картера по национальной безопасности, попытался обратиться к аятолле Хомейни, но слухи о его инициативе распространились. Под влиянием лоббистов, близких к бывшему режиму, Конгресс заставил Бжезинского остановиться. Хомейни, который был польщен перспективой этой встречи, затаил яростную обиду за то, что она была отменена. Однако никто в Вашингтоне не беспокоился по этому поводу и не понимал, что ситуация может сдвинуться с мертвой точки без прямого диалога между Верховным лидером и высшими американскими руководителями. На самом деле у американских бюрократов была только одна главная забота: сохранить оружейные контракты и поток нефти, связывающий Иран с Соединенными Штатами.

Все изменилось в августе, когда Иран отменил свои контракты на поставку оружия с Соединенными Штатами. Мехди Базаргану пришлось пойти на резкое сокращение расходов, чтобы компенсировать катастрофическое падение доходов от продажи нефти, вызванное беспорядком в этом ключевом секторе иранской экономики. По мнению советников Базаргана, колоссальные расходы шаха оставили армии достаточно современного оборудования. После этого решения более чем десятимиллиардные контракты на поставку вооружений ушли в небытие, что привело в ярость американских промышленников. В ответ Конгресс наложил эмбарго на поставку запчастей, обещанных иранской армии. У Белого дома больше не было причин относиться спокойно к новым иранским лидерам.

В конце октября Збигнев Бжезинский встретился с Мехди Базарганом в Алжире. Он сообщил ему о решении президента Картера разрешить тяжелобольному шаху выехать в США для проведения срочной операции в одной из больниц Нью-Йорка. Предоставив Мохаммаду Резе Пехлеви право убежища, Вашингтон торпедировал усилия иранских либералов по поддержанию диалога с Соединенными Штатами. Чувства боли еще не остыли, и антиамериканская риторика постоянно росла. Иранцы не могли забыть, что на протяжении почти двух столетий ими манипулировали внешние силы.

Население с яростью отреагировало, когда узнало, что шах прибыл на американскую землю, все это сопровождалось слухами, которые распространяли враги Мехди Базаргана, о том, что между премьер-министром и высокопоставленным американским эмиссаром состоялась тайная встреча. Иранцы восприняли эту новость как доказательство того, что американское правительство стремится восстановить прежний режим. Из своей резиденции в Куме, где он руководил деятельностью революционных комитетов – современных версий комитетов общественной безопасности времен Французской революции – Аятолла Хомейни сразу же увидел возможность нанести смертельный удар по американскому присутствию в Иране и одновременно сместить либералов, которых он считал слишком близкими к Западу.

4 ноября 1979 года толпа демонстрантов прошла по улицам Тегерана, что стало уже привычным зрелищем. Когда они проходили мимо американского посольства, группа разъяренных студентов перелезла через стену, заняла территорию комплекса и взяла в заложники поверенного в делах и американских дипломатических работников. Охранники были не в состоянии отреагировать. Иранцы, участвовавшие в этом захвате, выдвинули лишь расплывчатые требования, призывая США изменить свою политику на Ближнем Востоке. Аятолла Хомейни публично выразил им свою поддержку, заявив, что понимает их претензии.

Затем он распустил правительство Мехди Базаргана, уволил Базаргана и заменил его Мохаммадом-Али Раджаи, академиком, который был связан с радикальными исламскими кругами и способствовал очищению академии от любого западного влияния. Он также создал в составе КСИР ополчение «Басидж» (буквально «мобилизация»), состоящее из молодых студентов, преданных исламскому делу, и подростков, которые еще учатся в средней или старшей школе, но потенциально желают служить революционным идеалам. Это движение, которое было поручено Хасану Рахмани, верному союзнику Верховного лидера, должно было служить резервом для КСИР.

Студенты штурмуют забор посольства США

Соединенные Штаты запаниковали. Около пятидесяти американских граждан были взяты в заложники в Тегеране. В считанные дни администрация потеряла оставшиеся немногочисленные контакты в иранском правительстве. Растерянная администрация выдумывала самые дикие сценарии спасения своих граждан, как показано в замечательном фильме Бена Аффлека «Арго», где рассказывается об операции ЦРУ по спасению шести американских дипломатов, которые в последний момент укрылись в канадском посольстве. Возмущенный, президент Картер заморозил иранские активы в американских банках и ввел эмбарго на поставки оружия в Иран. Он приказал американским техникам, проживающим в Иране и обслуживающим там американское оборудование, вернуться в США. Но он отказался разорвать дипломатические отношения с Тегераном.

Сразу же исключив применение силы, Картер доверил Госдепартаменту мирное урегулирование кризиса с заложниками. Но ситуация быстро осложнилась, поскольку события в Иране начали вызывать волнения во всем регионе. 20 ноября 1979 года группа паломников-фундаменталистов захватила в заложники несколько сотен верующих в Великой мечети в Мекке. Они призывали бороться с коррупцией саудовского государства и осуждали его компромиссы с американским правительством. После осады, продолжавшейся несколько дней, саудовские войска, наконец, атаковали. Захват заложников закончился кровавой бойней, в результате которой погибли 135 человек. Эта трагедия стала тревожным сигналом для монархий Персидского залива. Почувствовав себя под ударом, они возродили своих старых антишиитских демонов, что только навлекло на них ярость аятоллы Хомейни.

Еще больше обостряя ситуацию, 26 декабря 1979 года советская армия совершила внезапное вторжение в Афганистан, чтобы привести к власти марксиста Бабрака Кармаля. Сразу стало ясно, что Кремль готов воспользоваться очевидной слабостью Соединенных Штатов, чтобы сделать силовую игру в регионе. Монархи Персидского залива были обеспокоены тем, что Советский Союз опасно приблизился к их драгоценным нефтяным скважинам. Даже иранские революционеры нервничали: усиление советского военного присутствия было заметно вдоль их границ. С войсками, размещенными в советской республике Армения и Афганистане, у Советов теперь было значительно больше сил на поле боя, чем у иранской армии.

Более того, Тегеран уже не мог направить большую часть своих сил на противодействие СССР, как это было при шахе, поскольку ему приходилось подавлять внутренние восстания и готовиться к отражению угроз иракского режима. Саддам Хусейн также был обеспокоен, опасаясь, что у его советских союзников может возникнуть соблазн повторить в Ираке сценарий Афганистана. Он знал, что Москва видит в нем сложного партнера: с ним трудно вести переговоры, он часто непредсказуем и, в довершение всего, враждебен коммунистической партии. Кремлевские старейшины могли быть настроены на его свержение. Решив подтвердить свою власть, он открыто критиковал империалистическую позицию СССР, чем привел в замешательство его лидеров, которые упрекнули его напоминанием, что их военная помощь не будет длиться вечно.

Доктрина Картера

Президент Картер по-прежнему не решался применить силу для освобождения американских заложников, опасаясь, что военное вмешательство подтолкнет Иран в объятия Советов. 12 января 1980 года он направил в Тегеран меморандум, в котором предложил создать совместную комиссию для изучения конкретных мер, необходимых для разрешения кризиса. Однако Вашингтон совершил ту же ошибку, что и Багдад. Белый дом пытался вести переговоры с иранским правительством, не удосужившись обратиться к человеку, который на самом деле держал власть: аятолле Хомейни. Верховный лидер мог быть святым человеком, но в основе своей он оставался высокомерным. Он не мог смириться с тем, что его собеседники ведут себя так, как будто его не существует. Поэтому американская администрация натолкнулась на категорический отказ.

Оскорбленный поведением Ирана и обеспокоенный активностью Советского Союза, президент Картер направил в Оманский залив около тридцати боевых кораблей, включая авианосцы «Нимитц» и «Коралл Си», что стало крупнейшей концентрацией американского флота в этом регионе за всю историю. Штаб-квартира этой ближневосточной оперативной группы была размещена в Манаме, на небольшом острове Бахрейн, чтобы защитить его от любых попыток иранской или советской дестабилизации. В ответ Кремль отдал приказ о размещении в Индийском океане дюжины крейсеров и эсминцев, поддержанных пятью ударными подводными лодками. 23 января 1980 года Джимми Картер сформулировал новую доктрину сдерживания, получившую его имя, в которой он в самых ясных выражениях заявил, что любая попытка внешней державы захватить регион Персидского залива будет рассматриваться как нападение на жизненно важные интересы Соединенных Штатов Америки и будет отражена любыми необходимыми средствами, включая военные действия. Чтобы продемонстрировать свою решимость, Джимми Картер объявил о создании сил быстрого развертывания, которым будет поручено защищать американские интересы в регионе.

Доктрина Картера не произвела особого впечатления на власть имущих в Иране, которые были гораздо больше озабочены внутренней борьбой, разделявшей режим. Прогрессивный лагерь, серьезно ослабленный после смещения Мехди Базаргана, теперь мог рассчитывать только на социалистов и левых мусульман, чтобы остановить паровой каток Исламской республиканской партии (ИРП), за которым стоит аятолла Бехешти. Бехешти тогда казался более сильным, чем когда-либо, поскольку два его главных соперника были недавно – и очень кстати – убиты. Коммунисты из партии Туде были маргинализированы. Народные моджахеды жили в полубезопасности, постоянно ожидая преследования со стороны стражей исламской Революции, которые только и ждали команды Верховного лидера, чтобы начать охоту.

Аятолла Хомейни, как и положено аятолле Хомейни, оставался над схваткой, передвигая свои пешки и разыгрывая людей друг с другом, чтобы обеспечить себе роль арбитра, которую оспаривали ультраконсервативные представители духовенства. Эти клерикалы возражали против создания Исламской республики, считая, что человек не вправе занимать место Бога в принятии решения о наступлении истинной исламской революции, то есть той, которая приведет к возвращению Сокровенного Имама. На противоположном полюсе политического спектра городские крайне левые оспаривали религиозный характер режима и требовали создания марксистской республики. В этой беспощадной борьбе за власть духовенство могло рассчитывать на Верховного лидера, Ассамблею экспертов и Совет стражей революции, в то время как светский лагерь опирался на президента республики и парламент.

Такова была напряженная обстановка, в которой иранцы 25 января 1980 года избрали президентом республики Абола Хасана Бани-Садра. Этот сорокашестилетний интеллектуал получил образование экономиста, много лет учился и жил во Франции, прежде чем присоединиться к изгнанию аятоллы Хомейни в Нофль-ле-Шато. Он вернулся в Иран вместе с аятоллой, получив должность министра финансов. Преданный патриот, хороший мусульманин и сын муллы, он отстаивал социалистические идеи и решительно позиционировал себя в лагере прогрессистов, которые стремились найти баланс между своими религиозными убеждениями и республиканскими принципами. В западной политической модели он был бы архетипическим левым христианином. Его коллеги сомневались в его практической компетентности и подчеркивали отсутствие харизмы, но признавали, что он обладал острым умом и безупречной честностью.

Лично он считал себя скорее чистым интеллектуалом, чем человеком действия. Фактически, его избрание на пост президента стало результатом компромисса. Аятолла Хомейни, который ценил его и был благодарен за преданность, по-прежнему выступал против того, чтобы представители духовенства занимали государственные должности; Бани-Садр представлялся ему идеальным компромиссным кандидатом, позволяющим играть на стороне прогрессистов, в которых он все еще нуждался для закрепления революционных завоеваний. Чтобы Бани-Садр не превысил свои полномочия, Хомейни навязал ему Мохаммада-Али Раджаи в качестве премьер-министра. Раджаи был явно из религиозного лагеря, хотя и не принадлежал к духовенству. Они договорились о правительстве технократов, не имеющем реального политического веса. Чтобы закрепить эту систему, Хомейни назначил аятоллу Бехешти, генерального секретаря ПИВТ, главой Совета стражей революции.

Занимаясь этими политическими маневрами, иранские лидеры не имели ни времени, ни желания налаживать функциональные отношения с американской администрацией, которую считали немощной. Переговоры между Вашингтоном и Тегераном потерпели крах из-за отсутствия стремления с иранской стороны и непоследовательности с американской. Разрываясь между Збигневом Бжезинским, который выступал за твердость в отношениях с Ираном, и госсекретарем Сайрусом Вэнсом, который был сторонником умиротворения, Джимми Картер не смог принять ни одно, ни другое решение. Это стало его трагедией. Просто осознав, что попытки переговоров ни к чему не привели, он окончательно разорвал дипломатические отношения с Ираном 7 апреля 1980 года. Картер объявил о полном эмбарго в отношении Ирана и решил применить силу для спасения заложников. Пентагон был готов к этому: он представил планы масштабной военной операции, предусматривающей нанесение воздушных ударов, морскую блокаду иранских портов и десантирование 82-й воздушно-десантной дивизии на Тегеран. Белый дом немедленно охладил энтузиазм генералов, сделав выбор в пользу тайной операции, проводимой армейским спецназом и ЦРУ. В конце концов, никто не торопился начинать третью мировую войну.

24 апреля 1980 года президент Картер начал операцию «Орлиный коготь»: по плану восемь вертолетов «Си Стальон» должны были взлететь посреди ночи с авианосца «Нимитц», который курсировал у берегов Ирана в Оманском заливе. Эти вертолеты, полностью загруженные топливом, должны были вылететь на специальную посадочную полосу, известную как «Дезерт-1», расположенную в 600 км к юго-востоку от Тегерана в самом сердце пустыни. Здесь они должны были найти четыре транспортных самолета C-130 «Геркулес», которые несколькими минутами ранее прибыли из Омана с топливом и, что самое главное, с коммандос «Дельта Форс», назначенными для проведения операции. После дозаправки вертолеты должны были отправиться на вторую точку встречи, расположенную в восьмидесяти километрах к югу от иранской столицы. Здесь бойцы «Дельта Форс» должны были сесть в грузовики, собранные на месте агентами ЦРУ, которые доставили бы их в центр Тегерана для нападения на три места, где удерживались американские заложники. Фактор неожиданности должен был гарантировать успех миссии. Затем вертолеты должны были доставить заложников и их спасителей обратно на десантный корабль, курсирующий в Персидском заливе.

На бумаге операция выглядела как фильм о Джеймсе Бонде. В реальности это был сложный кошмар координации. А на практике тщательно продуманный план очень быстро развалился. Во время полета над пустыней вертолеты попали в жестокую песчаную бурю, которая создала адские условия для полета. Два вертолета были вынуждены повернуть назад. Остальные с трудом добрались до «Дезерт-1». Там у третьего вертолета возникла механическая неисправность, а четвертый врезался в один из самолетов «Геркулес», в результате чего погибли оба экипажа. У сил «Дельта» больше не было достаточного количества вертолетов для продолжения миссии. Она была прервана, а заложники брошены на произвол судьбы. Фиаско было полным.

Обломки «Геркулеса» и один из брошенных вертолетов

Что самое унизительное, американские солдаты были вынуждены бросить обломки своего самолета, расписавшись в участии США. В Вашингтоне началась паника. Джимми Картер благородно взял на себя ответственность за эту неудачу, а его госсекретарь, с самого начала принципиально выступавший против военной операции, громко подал в отставку. Военные варианты разрешения иранского кризиса теперь не обсуждались.

В Тегеране иранское правительство обрадовалось. Президент Бани-Садр понимал, что американское фиаско даст ему неожиданную передышку. Больше не опасаясь военной интервенции США, он мог набрать очки против радикального духовенства, которое было настроено сделать все возможное, чтобы подорвать его авторитет. Он отправил своего министра обороны адмирала Ахмада Мадани в Хузестан в качестве губернатора, наделенного всеми полномочиями по искоренению повстанцев Арабского фронта освобождения Аль-Ахваза. Он также принял более агрессивную и непреклонную риторику по отношению к иракскому режиму при полной поддержке аятоллы Хомейни. Они оба признали необходимость возродить внешнюю угрозу для укрепления национальной сплоченности, нарушенной Исламской революцией. Что может отвлечь лучше, чем иракское пу́гало?

Со своей стороны, американская администрация оставалась одержимой кризисом с заложниками. После неудавшейся попытки освобождения Белый дом, конечно же, не был готов сделать ни малейшего шага, который мог поставить под угрозу жизни заложников. С его точки зрения, война между Ираном и Ираком может только замедлить их освобождение. Об этом свидетельствуют все отчеты бывших дипломатов, глав ЦРУ и членов Совета национальной безопасности. Что касается Джимми Картера, то он был поглощен президентской кампанией. Просто неправдоподобно, чтобы за несколько недель до выборов 4 ноября 1980 года Картер рисковал спровоцировать крупный кризис, который мог дестабилизировать ситуацию в Персидском заливе и привести к резкому росту цен на нефть, в то время как его страна уже переживала второй нефтяной кризис. Военная разведка опасалась, что война между Ираном и Ираком послужит для Кремля предлогом для начала военной интервенции в Иране, что даст Москве решающее преимущество.

С точки зрения Вашингтона, победа Ирака над Ираном была бы катастрофой, поскольку усилила бы влияние советского блока в регионе. Белый дом явно предпочитал статус-кво между Багдадом и Тегераном войне, которая могла иметь эффект бумеранга. Государственный департамент и Совет национальной безопасности не оставляли надежды на возобновление дипломатических отношений с Тегераном. В своих мемуарах бывший госсекретарь Уоррен Кристофер рассказывает, что американский эмиссар встретился в Германии с Садегом Табатабаи, зятем сына Хомейни, чтобы обсудить условия освобождения заложников за неделю до начала войны между Ираном и Ираком.

Чего американская администрация не знала, так это того, что эмиссары кандидата в президенты от республиканцев Рональда Рейгана подняли ставки, одновременно вступив в контакт с Тегераном и потребовав не заключать соглашения до ноябрьских выборов. В глазах американской элиты естественным партнером США явно должен был оставаться Иран; Ирак мог служить лишь фоном. Учитывая это, как советники президента могли рисковать создать хаос?

Тем временем ЦРУ и Пентагон вели скрытые переговоры с иранскими властями об обмене свободы заложников на поставку запасных частей, несмотря на введенное Конгрессом эмбарго. Джордж Кейв, один из лучших экспертов ЦРУ по Ирану, открыл путь несколькими месяцами ранее, отправившись в Тегеран, чтобы проинформировать иранские власти о военной диспозиции Ирака. ЦРУ и Пентагон также продолжали делать ставку на иранскую оппозицию, чтобы дестабилизировать режим. Ирак просто не фигурировал в их рассуждениях. В конце концов, может ли кто-нибудь действительно поверить в то, что благонамеренный, а иногда и потрясающе наивный Джимми Картер был в состоянии продвигать такую макиавеллиевскую схему, чтобы побудить Саддама вторгнуться в Иран? В конечном счете, только президент США мог санкционировать такой маневр.

Некоторые влиятельные бюрократы, вероятно, рассматривали возможность использования Ирака, но просто невозможно, чтобы они начали такую рискованную операцию без разрешения президента. Однако наиболее очевидным аргументом против этой теории заговора является то, что Саддам Хусейн не нуждался в поощрении: он уже был полон решимости действовать.

Американское правительство не только не подталкивало Саддама Хусейна к объявлению войны, но и беспокоилось о возобновлении напряженности в отношениях между Ираном и Ираком. После падения шаха американские спецслужбы внимательно следили за Ираном и его периферией. Помимо своих самолетов-шпионов U-2 и SR-71, регулярно летающих над регионом, у них было два разведывательных спутника типа «Кихоул», которые регулярно передавали изображения местности. Они быстро пришли к выводу, что у иракской армии достаточно ресурсов, чтобы начать широкомасштабное наступление на Иран.

18 июня 1980 г. ЦРУ написало предупреждающий меморандум, в котором указывалось, что интенсификация пограничных инцидентов между Ираном и Ираком достигла такой точки, что перспектива конфликта между ними требует серьезного изучения.

Разведывательное сообщество пришло к выводу, что Ирак готовится начать масштабную операцию в отместку за иранские бомбардировки, но не предполагало, что может начаться настоящая война. Генерал Овейси посылал ЦРУ предупреждения о том, что может начаться настоящая война, но они не были восприняты всерьез. Бывший генерал потерял свой авторитет после провала заговора в Ноджехе. Тем не менее, Госдепартамент рекомендовал американским служащим, работающим в Ираке, в качестве меры предосторожности эвакуироваться из страны и собраться в Кувейте. Некоторые члены окружения Картера предположили, что Соединенные Штаты должны предупредить иранцев, чтобы добиться их расположения и ускорить возможное разрешение кризиса с заложниками. Выбрав осторожность, Белый дом в конце концов отклонил это предложение. Оцепеневшая, травмированная неудачей военной интервенции в Иране, разрываясь между страхом перед Советским Союзом и недоверием к Ираку, администрация Картера проявила фатальную выжидательную позицию.

Вашингтон объявляет о своем нейтралитете

Начало военных действий между Ираком и Ираном нарушило планы президента Картера и его советников, которые в конце сентября были сосредоточены на двух приоритетах: победе на президентских выборах и разрешении кризиса с заложниками. Опросы предсказывали, что кандидат от республиканцев Рональд Рейган победит с большим отрывом. На брифинге для репортеров в Белом доме Картер заявил: «В этом конфликте не должно быть абсолютно никакого вмешательства со стороны любой другой страны… Мы не были и не будем вовлечены в конфликт между Ираном и Ираком». На следующий день он объявил, что направляет крейсер «Леги» в Персидский залив и что четыре самолета ДРЛО будут направлены в Саудовскую Аравию. Эти подкрепления будут служить для защиты побережья Саудовской Аравии от нападений любой из воюющих сторон. По мнению Вашингтона, опасность, исходящая от Багдада, была столь же значительной, как и опасность, исходящая от Тегерана.

В первые дни октября администрация Картера пошла на риск и возобновила контакты с иранским режимом, предложив поставить запасные части, вернуть имущество шаха и отменить замораживание иранских активов в обмен на освобождение заложников до президентских выборов. Иранские власти отвергли американское предложение, но осторожно оставили дверь открытой для переговоров, рассчитывая на победу Рональда Рейгана на выборах. Было бы глупо заключать сделку с проигравшим; лучше с самого начала вести переговоры с будущим обитателем Овального кабинета.

4 ноября 1980 года Рональд Рейган одержал убедительную победу на выборах. На следующее 20 января, когда Рейган был приведен к присяге, Тегеран освободил пятьдесят два американских заложника после 444 дней плена. Унижение Джимми Картера было полным. Официально иранский режим заявлял, что демонстрирует свою добрую волю и намерение восстановить отношения с Вашингтоном. В действительности освобождение заложников было плодом махинаций и сделок между иранским правительством и новой американской администрацией, проведенных при посредничестве алжирских дипломатов. Напряженные переговоры велись между Акбаром Хашеми Рафсанджани и Уильямом Кейси, тайным советником Рональда Рейгана, который вскоре должен был стать главой ЦРУ В конце декабря Тегеран пригрозил эмиссарам президента Рейгана предать заложников суду как шпионов. В середине января иранцы и американцы пришли к принципиальному соглашению, которое было подписано 19 января 1981 года в Алжире, за день до приведения к присяге нового президента.

В обмен на освобождение заложников Вашингтон вернул восемь миллиардов долларов иранских активов, замороженных в США, и обязался поставить запасные части для иранских танков и самолетов на сумму 480 миллионов долларов, несмотря на эмбарго Конгресса. Чтобы сохранить лицо, Вашингтон осуществлял эти поставки через своих союзников. Начиная со следующего месяца, Южная Корея, Тайвань, Греция и Турция незаметно предоставили Ирану обещанное оборудование. Затем Пентагон за свой счет пополнил военные запасы этих уступчивых стран. Первые поставки включали шины для тяжелых истребителей «Фантом», которые постоянно нуждались в замене.

Александр Хейг, новый государственный секретарь, напомнил воюющим сторонам, что Соединенные Штаты не позволят ни одной из них поставить под угрозу безопасность монархий Персидского залива. Что касается Генри Киссинджера, который должен был стать советником новой американской администрации, то он быстро понял, что эта война несет в себе потенциальные преимущества, поскольку нейтрализует двух самых яростных врагов Израиля, что позволит Израилю лучше взаимодействовать с Сирией, союзником Советского Союза. Он даже высказался: «Жаль, что может быть только один проигравший!»

Москва наказывает Багдад и угождает Тегерану

Несмотря на шквал спутников наблюдения, запущенных для отслеживания событий, Кремль также был удивлен началом войны. Столкнувшись со свершившимся фактом, советские лидеры были в ярости от того, что Саддам Хусейн с ними не посоветовался. Они были особенно ошеломлены, учитывая, что считали его одним из своих лучших союзников в этом регионе и что несколькими днями ранее он заверил Анатолия Барковского, советского посла в Багдаде, что не намерен проводить широкомасштабные операции против Ирана.

Общее мнение в Политбюро заключалось в том, что высокомерие иракского диктатора зашло слишком далеко. Его необходимо наказать, особенно если учесть, что он осмелился яростно критиковать советскую интервенцию в Афганистан и что он продолжал преследовать членов иракской коммунистической партии, несмотря на свое обещание смягчить их наказание. Что еще более серьезно, его война с Ираном грозила помочь американцам укрепить свои позиции в регионе, чего Москва как раз и пыталась избежать. Как и их американские и китайские коллеги, советские лидеры анализировали эту войну через призму холодной войны. Они боялись быть втянутыми в войну, которая шла вразрез с их интересами.

Если бы все пошло не так, президент Ирака, вероятно, попросил бы их о военном вмешательстве. Они не подозревали, что именно такого вмешательства стремился избежать иракский диктатор, убежденный, что его целью будет отстранение от власти. Вместо этого они беспокоились, что их обманул Саддам Хусейн, которого они подозревали в желании изменить союз, как Анвар аль-Садат, который вооружился советским оружием, чтобы начать войну против Израиля, войну, которая в конечном итоге позволила ему заключить мир с израильтянами и союз с американцами. Члены Политбюро не хотели выглядеть так, будто их подвезли, как планировали в Багдаде и Вашингтоне. Используя «горячую линию» Москва – Вашингтон, они договорились с Белым домом о сдерживании конфликта в его региональном измерении.

Хотя они были согласны в своем анализе ситуации, кремлевские старейшины разошлись во мнениях относительно того, какую политику следует проводить. После перехода Египта в западный лагерь, иранской исламской революции и советской интервенции в Афганистан они знали, что непопулярны на Ближнем Востоке. Министр иностранных дел Андрей Громыко и председатель КГБ Юрий Андропов рассматривали эту войну как возможность изменить свой союз. Они предложили дистанцироваться от Ирака и сблизиться с Ираном, который навязал себя в качестве стратегического объекта первого ранга, гораздо более важного, чем Ирак.

Они подчеркнули антиамериканскую риторику иранского режима, что привело их к мысли о том, что между Москвой и Тегераном могут быть потенциальные точки согласия. Они отметили важность Иранской коммунистической партии. Наконец, они настаивали на необходимости для Советского Союза наладить связи с политическим исламом, чтобы ослабить сопротивление моджахедов в Афганистане и охладить пыл советских мусульманских республик к независимости.

Со своей стороны, партийный идеолог Михаил Суслов разрывался между желанием поддержать светские и прогрессивные теории иракской партии Баас и сочувствием к курдскому народу, с которым плохо обращалась та же партия. Он неловко отметил, что союзник СССР напал на страну третьего мира, которая только что вырвалась из тисков Запада – не лучший сценарий для советской пропаганды! Поэтому он выступал за скорейшее прекращение военных действий. Алексей Косыгин, председатель Совета, был слишком болен, чтобы принимать активное участие в дебатах. Через месяц он скончался. Маршал Дмитрий Устинов упорно защищал иракский союз, подчеркивая, что было бы катастрофой поддержать Иран и бросить Ирак, поскольку Москва вооружает Багдад. Поражение Ирака неизбежно рассматривалось бы как поражение советского оружия. Старый маршал также не стеснялся напоминать своим коллегам о важности подписанных с Ираком оружейных контрактов, подчеркивая при этом риск того, что Багдад обратится к другим источникам снабжения, если Москва его бросит.

Леонид Брежнев, генеральный секретарь партии, в конце концов, решил занять срединную позицию. Измотанный и больной, он знал, что должен рассчитывать на поддержку военных в этом трудном конце правления, характеризующемся ростом напряженности между двумя блоками. Он не мог отречься от своего министра обороны. Поэтому он решил сохранить дипломатические отношения с Багдадом и сохранить 1200 советников, помогающих иракской армии. Однако он приказал немедленно прекратить все поставки оружия в Ирак и заморозить все контракты, находящиеся на стадии переговоров, особенно те, которые касались поставки мощных самолетов МиГ-25. Три транспортных судна, переполненные военными грузами, мгновенно получили приказ повернуть назад, хотя два из них уже находились в пределах досягаемости иракского порта Умм-Каср. Таким образом, на глазах у иракцев исчезли ценные запасы танков Т-72 и БМП-1.

В то же время Брежнев попросил Громыко и Андропова выяснить у иранцев, согласны ли они принять помощь Советского Союза. Чтобы сохранить видимость, он заявил прессе: «СССР считает себя другом Ирака и Ирана и надеется, что эти две страны смогут решить свою проблему путем переговоров, как можно быстрее, чтобы положить конец их братоубийственной борьбе». Генеральный секретарь Коммунистической партии сопроводил это заявление письмом к президенту Ирака, в котором он призывал его положить конец этой войне, играющей на руку Западу. Саддам Хусейн не был удивлен. Он ожидал яростной реакции со стороны Советов, но чувствовал, что сможет обойтись без их поддержки в течение нескольких недель – достаточно долго, чтобы завершить блицкриг против Ирана. Он считал, что Кремль не сможет отгораживаться от него бесконечно, особенно после вступления Ирака в эксклюзивный клуб ядерных государств.

Тем временем Владимир Виноградов, советский посол в Тегеране, встретился с иранским премьер-министром, чтобы сообщить ему о предложении Кремля оказать помощь в качестве средства укрепления новых отношений между двумя странами. Передав это предложение аятолле Хомейни, Мохаммад-Али Раджаи вернулся к советскому послу, чтобы сообщить ему, что Верховный лидер отказался. Благодаря своему стремлению к свободе иранский народ сумел освободиться от опеки западных держав; теперь он не собирался попадать под влияние другой державы, которая была одновременно атеистической и антиклерикальной и бесстыдно плохо обращалась с афганскими мусульманами. И все же иранские власти оставили дверь открытой для тихого продолжения диалога.

В начале 1981 года они вновь установили контакт с Москвой и заявили, что готовы принять советскую военную помощь, но при условии, что она останется секретной и не потребует никакой политической компенсации. Кремль осторожно согласился, понимая, что внутренняя ситуация в Иране меняется. В течение нескольких месяцев аналитики КГБ предсказывали приход к власти духовенства. Смена тона иранских властей позволила Москве продолжить реализацию своей стратегии. Советская помощь была особенно логичной, поскольку иранская армия захватила большое количество советской техники. Она нуждалась в запасных частях и боеприпасах, чтобы использовать их в собственных частях.

В течение 1981 года Иран получил из Болгарии 150 БТР-60, танков Т-55 и Т-62, а также большое количество легкого вооружения и боеприпасов. Через порт Бандар-Анзали на Каспийском море СССР напрямую поставил в Иран несколько сотен грузовиков, большое количество запчастей, а также ПЗРК «Стрела-2», которые позволили иранским пехотинцам сбить несколько иракских истребителей.

Более того, Советский Союз направил в Иран 300 военных советников для оказания помощи в ремонте и обслуживании танков, захваченных у иракской армии. Естественно, советские власти взяли за эту помощь высокую цену, используя все еще значительные запасы нефтедолларов Ирана. В ответ Иран передал Советскому Союзу один из своих драгоценных истребителей «Томкэт», жемчужину в короне американских технологий, чтобы русские инженеры могли изучить его, а русские пилоты – испытать.

Чтобы сохранить баланс между двумя воюющими сторонами и избежать превращения иракского нападения в рутину, Москва решила незаметно помочь Ираку путем вмешательства других социалистических стран. В данном случае они предоставили не ультрасовременное вооружение, а прочное оружие, взятое из богатых запасов Варшавского договора. Так, Ирак получил 500 танков Т-55 и Т-62, 850 бронемашин (БМП-1, ОТ-62, ОТ-64 и БРДМ-1) и несколько десятков тысяч единиц легкого вооружения из Румынии, Польши, Чехословакии и Венгрии. Однако в этот период Ирак не получил напрямую от Советского Союза ни одного вида вооружений: ни одного истребителя, боевого вертолета или суперсовременного артиллерийского орудия. Отказываясь от прямой поддержки, Москва оказывала давление на Саддама Хусейна, заставляя его отвести войска к международной границе и ускорить урегулирование конфликта, поскольку в Кремле понимали, что иранцы не согласятся на прекращение огня до тех пор, пока не вернут себе территорию, захваченную иракской армией. Тарик Азиз отправился в Москву в марте 1981 года, чтобы попытаться переубедить советских лидеров, но его просьбы остались без внимания.

Пекин делает ставку на Багдад

Китайская Народная Республика также была встревожена началом ирано-иракской войны. Китайские лидеры опасались, что конфликт позволит Вашингтону и Москве улучшить свои позиции в регионе. Пекин в первую очередь беспокоился о дальнейших действиях Москвы, учитывая, что после падения шаха и провала операции по освобождению заложников Соединенные Штаты, казалось, теряли позиции в этой части мира. Китайские лидеры, которые поддерживали прекрасные отношения с шахом из-за общих геополитических интересов, опасались, что ужесточение отношения иранского режима к Вашингтону неизбежно приведет к сближению между Ираном и СССР. Хотя Китай с навязчивой подозрительностью относился к Кремлю, он также был обеспокоен прозелитизмом Тегерана, опасаясь, что экспорт исламской революции может дестабилизировать китайскую провинцию Синьцзян, где проживает исламское уйгурское население. Это побудило Пекин критиковать смену режима в Тегеране.

Президент Дэн Сяопин считал, что Китай должен сделать все возможное, чтобы противостоять планам Советов. Поскольку Кремль, казалось, отворачивался от Багдада, отдавая предпочтение Тегерану, ему казалось очевидным, что Китай должен поддержать Ирак, чтобы ослабить советские позиции в этом регионе. Думая прагматично, Дэн Сяопин был готов незаметно вооружить Багдад, чтобы вырвать Ирак из советской сферы влияния. Эта военная помощь также позволила бы Пекину собрать немного драгоценной валюты, в которой режим отчаянно нуждался. Однако она не могла ускорить падение иранского режима, что было бы в интересах Москвы. Таким образом, позицию китайского правительства можно свести к трем приоритетам: сдерживание Советского Союза, завоевание новых рынков и поддержание баланса между воюющими сторонами. Хуан Хуа, министр иностранных дел Китая, официально озвучил позицию своего правительства, заявив: «Мы глубоко обеспокоены недавним конфликтом между Ираком и Ираном. Мы искренне надеемся, что обе стороны быстро прекратят военные действия и уладят свои разногласия путем переговоров, чтобы не дать себя использовать тем, кто преследует постыдные цели».

Тем временем китайская военная миссия отправилась в Багдад, чтобы оценить потребности иракской армии. Учитывая, что иракцы были в ярости от советской позиции, китайцам был оказан особенно теплый прием. Будучи неполноценными копиями советского оборудования, китайское оружие было не самого высокого качества, но его преимущество заключалось в том, что оно было доступно быстро и в больших количествах. Обсуждения в основном касались наземной техники, поскольку Ирак обратился к Франции для усиления своих военно-воздушных сил. Сделка была заключена быстро, так как иракские генералы были готовы платить по высшему разряду. Первые грузовые суда с оружием и боеприпасами покинули Китай поздней осенью 1980 года и прибыли в Ирак в начале 1981 года. После этого иракцы регулярно получали партии Т-59 и Т-69 (копии Т-55 и Т-62), буксируемых полевых орудий Тип-59 (копии 130-мм М-46), автоматов Тип 56 (копии знаменитого автомата Калашникова), миллионы снарядов и различных боеприпасов. На протяжении всего конфликта Китай был третьим крупнейшим поставщиком оружия для Ирака после СССР и Франции.

Глава 5. Франция на стороне Ирака

Начало войны поставило французское правительство в щекотливое положение. Оно оказалось перед дилеммой: попытаться сохранить торговлю оружием и промышленное сотрудничество с Ираком, не порывая при этом с Ираном. Париж не собирался бросать Багдад, поскольку его экономические и промышленные интересы в Ираке были слишком важны, чтобы их потерять. Однако французские власти опасались, что слишком явная поддержка Ирака спровоцирует бурную реакцию в Иране. Представитель министерства иностранных дел благоразумно заявила: «Франция – ничей враг; ее коммерческие связи с Ираком не подразумевают враждебного отношения к исламской революции». Сдержанность французского правительства не успокоила Тегеран. Несколько иранских представителей отправились в Париж и предупредили французские власти, что продолжение поставок оружия в Ирак может привести к серьезному ухудшению отношений между Парижем и Тегераном. В ответ французское военное командование усилило свое военно-морское присутствие в Персидском заливе, направив туда фрегат «Сюффрен» и танкер «Изере», чтобы присоединиться к авизо «Шельхер» и «Буве». Тарик Азиз также совершил визит во Францию, зондируя обстановку. Валери Жискар д'Эстен заверил его, что Ирак может рассчитывать на неизменную поддержку Франции. Чтобы понять приверженность Парижа Багдаду, нам нужно вернуться к десятилетиям, предшествовавшим войне.

Ирак – новое Эльдорадо для французских промышленников

После публичного заявления генерала де Голля о нейтралитете в арабо-израильской Шестидневной войне в июне 1967 года популярность Франции на Ближнем Востоке достигла пика.

Французское правительство почувствовало свободу признать проарабскую политику, сдержанно проводимую с момента окончания Алжирской войны. Тем самым Франция надеялась вернуть себе часть влияния, которое она потеряла на Ближнем Востоке после окончания Второй мировой войны. Она также стремилась завоевать рынки сбыта в нескольких арабских государствах, разбогатевших на доходах от продажи нефти. 7 февраля 1968 года генерал де Голль приветствовал своего иракского коллегу в Париже, напомнив ему о родовой связи между Карлом Великим и аббасидским халифом Гаруном аль-Рашидом. Он льстил ему и разглагольствовал о выгодах потенциального сотрудничества с Францией. Это была трудная задача, поскольку Ирак был тесно связан с СССР и поэтому подвергался остракизму со стороны многих западных стран. Тем не менее, первые контакты оказались плодотворными. Компания Panhard, имеющая тесные связи с французским правительством, продала иракской армии первую партию из 106 легких бронированных автомобилей AML-60, а «Берлье» и SAVIEM получили контракт на поставку 687 военных грузовиков.

Как только весной 1972 года было объявлено о национализации нефтяной промышленности Ирака, Багдад сообщил Парижу, что будут приняты все меры для защиты французских интересов. Иракское правительство заявило, что готово подписать соглашение о тесном сотрудничестве с CFP, группой «Тоталь» (которой принадлежало 23,75 % акций Иракской нефтяной компании IPC) и Elf-ERAP. Переговоры шли гладко благодаря посредничеству Жана Дюрок-Даннера, руководителя CFP, который имел беспрецедентные связи в Багдаде и за предыдущие пятнадцать лет зарекомендовал себя как ведущая фигура во франко-иракских отношениях. 11 июня 1972 года Саддам Хусейн совершил свой первый официальный визит в Европу, чтобы посетить Францию и окончательно согласовать условия нефтяного сотрудничества между Францией и Ираком. Он успокоил потенциальных партнеров, пообещав, что французские компании будут национализированы последними. Он также воспользовался возможностью сделать стратегический ход и объявить, что готов приобрести оружие. Он передал французским властям список техники, которую Ирак хотел приобрести как можно скорее: истребители «Мираж», вертолеты, радары и различное наземное оружие.

Французская нефтяная промышленность, стремясь сохранить свои интересы в Ираке, развернула в прессе кампанию в поддержку иракского режима и оказала давление на власти, чтобы те приняли просьбу Саддама во имя защиты французских промышленных интересов. Этот вопрос горячо обсуждался в правительстве. Премьер-министр Жак Шабан-Дельмас и министр обороны Мишель Дебре были категорически «за». Валери Жискар д'Эстен, в то время министр финансов, был гораздо более осторожен, сомневаясь в платежеспособности иракского государства.

Министр иностранных дел Морис Шуман был яростно враждебен этому предложению. Он был против поддержки врага Израиля и подчеркивал авторитарный характер иракского режима. В конечном итоге президент Жорж Помпиду, желая расширить политику своего предшественника по открытию Франции для арабского мира, решил удовлетворить просьбу Ирака, но запретил продажу «Миражей» и танков.

18 июня 1972 года французское и иракское правительства подписали соглашение, гарантирующее сохранение французских нефтяных интересов в Ираке в течение десяти лет. CFP получила право покупать столько нефти, сколько захочет, по чрезвычайно выгодным ценам. Это соглашение отменило все сомнения французских властей. Национальная компания аэрокосмической промышленности SNIAS обязалась поставить Ираку 102 вертолета (47 «Алуэтт III», 40 «Газель», 12 «Супер Фрелон» и 3 «Пума»). Хотя компания «Дассо» не смогла предоставить Ираку свои «Миражи», она поставила три суперсовременных административных самолета «Мистере 20», а «Панар» отправил новую партию из 194 легкобронированных машин. Брандт продал Ираку 580 минометов с 420 000 снарядов.

«Томсон-CSF» было поручено модернизировать сеть противовоздушной обороны Ирака с помощью шести надежных РЛС. Париж был особенно благосклонен к Ираку после того, как он выступил защитником Франции в ОПЕК и отказался подвергнуть его эмбарго, объявленному другими арабскими странами во время первого нефтяного кризиса. Сотрудничество между двумя странами достигло новых высот после избрания президентом Валери Жискар д'Эстена и назначения премьер-министром Жака Ширака. Ширак, близкий друг семьи Дассо, находился в Багдаде с 30 ноября по 2 декабря 1974 года, чтобы сообщить хорошие новости: Франция согласилась поставить Ираку самолеты «Мираж» F-1, на которые он так надеялся. Французский премьер-министр был пышно принят в иракской столице. Он был покорен личностью Саддама Хусейна и привез домой контракты на сумму более трех миллиардов долларов. Был подписан первоначальный контракт на продажу сорока самолетов «Мираж» F-1, поставка которых должна была состояться в конце 1980 года.

Жак Ширак также вернулся с интересными новостями: иракское правительство хотело сотрудничать с Францией в области гражданской ядерной энергетики, что стало бы большой удачей для французских компаний «Сен-Гобен» и «Фраматоме». Саддам Хусейн оказался проницательным переговорщиком, заманив французские власти выгодными контрактами в нефтяной и оружейной сферах. Это была выигрышная стратегия, учитывая, что французские промышленники в обоих секторах усилили кампании в прессе, чтобы убедить правительство принять просьбу Саддама, аргументируя это защитой своих интересов в Ираке.

Французская и иракская делегации встречались несколько раз в течение 1975 года для обсуждения условий ядерного сотрудничества. Париж предложил поставить в Багдад обогащенный уран и построить исследовательский реактор мощностью 800 киловатт, а также 70-мегаваттную атомную электростанцию под названием «Осирак». С 5 по 8 сентября 1975 года Саддам Хусейн находился во Франции для завершения переговоров. Жак Ширак принял его со следующими словами: «Вы мой личный друг. Пожалуйста, будьте уверены в моем уважении, внимании и всей моей привязанности». Более того, премьер-министр провел с Хусейном выходные в фермерском доме в Провансе, а затем устроил ему роскошный отдых в столице Франции.

Франко-иракское соглашение о сотрудничестве было с большой помпой подписано в Багдаде 18 ноября 1975 года. Соединенные Штаты, которые все еще видели в Ираке приспешника СССР, и Израиль, считавший Ирак своим главным врагом, открыто критиковали позицию французов и угрожали сделать все возможное, чтобы их сотрудничество не состоялось. В ночь с 6 на 7 апреля 1979 года израильский спецназовец проник на верфи французского города Ла-Сейн-сюр-Мер и сорвал купол, построенный для хранения активной зоны иракского ядерного реактора, затормозив всю программу. Несколько месяцев спустя (14 июня 1980 года) Моссад убил Яхью Эль Машада, египетского физика, участвовавшего в иракской ядерной программе.

Во Франции соглашение о гражданской ядерной энергетике сняло последние ограничения, препятствующие продаже Ираку наиболее чувствительных материалов. С 1976 по 1979 год французские производители оружия наперебой продавали Ираку все, в чем нуждалась его армия и чего не могла получить от Советов: 11 000 ракет («Милан», HOT, AS-12, «Магик», «Экзосет»), 255 пусковых установок противотанковых ракет HOT и «Милан», электронику и третью партию из 150 бронеавтомобилей «Панар». Военное сотрудничество ускорилось с подписанием нескольких двусторонних соглашений, охватывающих подготовку студентов-пилотов и техников, ответственных за введение в эксплуатацию «Миражей» и вертолетов. Эта политика обучения распространилась на зачисление иракских студентов во Французскую военную академию.

Ежегодно во Франции проходили обучение около ста иракцев, в том числе десяток пилотов. Между тем, несмотря на то, что Ирак имел лишь узкий выход к Персидскому заливу, Управление военно-морского строительства предложило иракскому военному командованию возможность создать настоящий военно-морской флот, предложив продать ему несколько эскортных кораблей, фрегатов и подводных лодок. Как рассказал автору адмирал Пьер Лакост, бывший глава военного кабинета Раймона Барре, этот проект был признан кабинетом премьер-министра Раймона Барре нелогичным и не был реализован. В общей сложности Франция заработала пять миллиардов долларов на продаже оружия Ираку в 1970-е годы.

Сотрудничество с Ираком распространялось также на сферу строительства и общественных работ. Группа «Буиг» проложила асфальт, расширила аэропорты страны и построила множество подземных убежищ для иракской армии. К концу 1970-х годов в Ираке работало более шестидесяти пяти французских компаний, а 10 000 французских технических специалистов жили на месте для реализации многочисленных промышленных проектов между двумя странами. Ирак стал основным коммерческим партнером Франции на Ближнем Востоке и вторым по величине поставщиком нефти. Возможно, он также стал значительным источником финансирования для голлистской партии, которая осыпала иракский режим похвалами, вторя некоторым интеллектуалам, которые с готовностью описывали его как настоящий «арабский голлизм». На самом деле, Париж и Багдад стали настолько близки, что теперь держали друг друга в заложниках.

«Евродиф» в центре франко-иранских разногласий

На первый взгляд, отношения между Францией и Ираном были более простыми и благополучными, поскольку в основном основывались на культурном обмене. Шах Реза Пехлеви был признанным другом Франции, хотя многие осуждали авторитарный характер его режима. Франко-иранские отношения казались тем более понятными, что Париж знал, что не может продать Тегерану оружие – за исключением нескольких ракетных катеров – потому что Иран был американской и британской «территорией». Поэтому французское правительство сосредоточилось на коммерческих связях, получив контракты на сумму более семи миллиардов долларов на поставку железнодорожного, автомобильного, аудиовизуального и особенно ядерного оборудования. Поскольку Франция была лидером в ядерной области, ее специалистам не составило большого труда убедить шаха в необходимости крупных инвестиций его нефтедолларов. Королевский прием, оказанный ему в Париже в июне 1974 года Валери Жискар д'Эстеном, который недавно был избран президентом, ускорил переговоры. Президент и его премьер-министр разделили свои обязанности: первый, у которого были прекрасные отношения с шахом, оставил проекты сотрудничества с Ираном себе, а второй курировал коммерческие связи с Ираком.

27 июня 1974 года французское правительство обязалось продать Ирану несколько гражданских атомных электростанций. Оно предложило французской компании «Техникатом» построить три исследовательских реактора в Тегеране, а франко-иранской компании – разрабатывать любые месторождения природного урана, обнаруженные в Иране, и делить выгоду с обеими странами. Самое главное, Париж предложил Тегерану инвестировать в строительство завода по обогащению урана «Евродиф», чтобы Иран получил топливо, необходимое для работы своих будущих гражданских атомных электростанций. Завод «Евродиф» работает на основе многонационального соглашения под контролем МАГАТЭ. 18 ноября министр промышленности Франции санкционировал продажу Ирану двух атомных электростанций «Вестингауз», которые должны были быть построены по лицензии «Фраматом».

В декабре 1974 года шах предоставил Франции кредит в один миллиард долларов в обмен на 10-процентную долю Ирана в капитале «Евродиф» (в то время капитал компании на 27,8 процента состоял из французских, а также бельгийских, итальянских и испанских средств). Было решено, что эти инвестиции позволят Ирану купить 10 процентов обогащенного урана, произведенного на заводе в Трикастине после начала его работы в 1981 году.

Французская комиссия по атомной энергии CEA и ее иранский партнер быстро основали компанию SOFIDIF (Франко-Иранская компания по обогащению урана путем газообразной диффузии) для управления ядерным сотрудничеством между двумя странами. Чтобы ускорить этот процесс, шах заплатил Франции еще 180 миллионов долларов. Однако сотрудничество затянулось. Тем временем компания «Фраматом» заложила первую в Иране атомную электростанцию в Бушере.

5 октября 1978 года Валери Жискар д'Эстен предоставил политическое убежище аятолле Хомейни, изгнанному из Ирана, получив на это сдержанное согласие шаха. Французское правительство, сосредоточенное на признании законных прав палестинского народа, не предпринимало особых усилий, чтобы противостоять прозелитизму своего одиозного гостя, не понимая, насколько быстро ухудшалась ситуация в Иране. Застигнутые врасплох разворачивающимися событиями, французы договорились со своими американскими и немецкими союзниками поддержать Хомейни на саммите в Гваделупе (5 января 1979 года). В действительности аятолла Хомейни сядет на самолет Air France, чтобы триумфально вернуться в Тегеран 1 февраля 1979 года и захватить власть.

9 апреля 1979 года новое исламское правительство денонсировало договор о сотрудничестве в ядерной области с Францией, приостановив текущие платежи и потребовав возврата кредита «Евродиф» в размере одного миллиарда долларов, предоставленного шахом. Тем не менее, оно подтвердило, что Иран был акционером «Евродиф». Париж категорически отказался возмещать кредит и выступил против прерогативы Ирана в осуществлении своих прав как акционера «Евродиф». Тегеран обвинил Париж в вымогательстве. Париж ответил, что Иран не является надежным коммерческим партнером. Это стало началом длительного спора, который отравлял франко-иранские отношения в течение десятилетия и имел серьезные последствия для безопасности Франции и ее граждан. Двусторонние отношения еще больше осложнились, когда 18 июля 1980 года иранское подразделение спецназа под руководством Аниса Наккаша было захвачено после неудачного покушения на Шапура Бахтияра, находившегося в то время в изгнании в Нейи. Перед тем как их арестовали, пятеро запаниковавших иранцев убили одного прохожего и полицейского. Они были приговорены к двадцати годам тюремного заключения, в течение которых Тегеран неустанно требовал их освобождения.

Миттеран поддерживает Саддама

Ситуация не изменилась после избрания социалистического правительства во Франции в мае 1981 года. Хотя Франсуа Миттеран постоянно критиковал французскую поддержку Ирака, 25 мая новоизбранный президент Миттеран направил Саддаму Хусейну послание, в котором заверил его в поддержке Франции. Он публично заявил, что не хочет поражения Ирака и что необходимо сохранить равновесие между персами и арабами. Столкнувшись с фактами, социалистическое правительство признало силу промышленного лобби, которое яростно защищало союз с Багдадом. Этот союз на самом деле удовлетворил бы значительную часть Социалистической партии, которая видела в Ираке модель модернизма, прогрессивности и светскости перед лицом консерватизма нефтяных монархий и мракобесия иранской исламской революции. Государственный министр Жан-Пьер Шевенемент стал главой парламентской группы «Франция-Ирак».

Пьер Жокс, председатель социалистической группы Национального собрания, сделал множество публичных заявлений в пользу иракского режима. Министр иностранных дел Клод Шейсон заявил, что «Ирак – единственный барьер на пути исламского натиска, который дестабилизирует весь регион и свергнет умеренные арабские режимы». Французское правительство подчеркивало необходимость защиты своих источников энергоснабжения и моральную обязанность поддерживать единственное прогрессивное государство в регионе, которое может сдержать опасный прозелитизм Исламской революции. Такие рассуждения могли только разжечь гнев мулл. Ситуация стала еще хуже, когда иранское правительство воспользовалось открытием атомной электростанции в Трикастине, чтобы заявить о своем праве на 10 процентов производимого обогащенного урана и в очередной раз потребовать возврата кредита «Евродиф». Тегерану было отказано наотрез.

Рассеянный Евросоюз

В Брюсселе, столице Европейского экономического сообщества (ЕЭС), новости из Персидского залива в конце сентября 1980 года были встречены той же какофонией, что и каждый кризис на Ближнем Востоке. Европейская политика безопасности и обороны еще не стояла на повестке дня, и главные европейские державы, не сумев договориться об общей стратегии, боролись за свои собственные политические и коммерческие интересы, которые зачастую противоречили друг другу. ЕЭС удалось лишь выпустить невнятную декларацию, в которой выражалась серьезная озабоченность ситуацией и повторялось, что для Европы крайне важно пользоваться свободой судоходства в Персидском заливе.

Европейцы, конечно, гораздо больше зависели от нефти с Аравийского полуострова, чем американцы. Поэтому они были более уязвимы к дестабилизации ситуации в этом регионе, и потенциальное закрытие Ормузского пролива оставалось для них одним из самых страшных кошмаров. Все еще оправляясь от второго нефтяного кризиса, они чувствовали себя не в состоянии пережить еще один резкий рост цен на топливо. Поэтому их приоритетом было обеспечение безопасности поставок энергоносителей и защита коммерческих отношений с нефтяными монархиями. Для этого они должны были вести себя мягко как с воюющими сторонами, так и с суверенами стран Персидского залива. Поэтому европейские лидеры решительно выступили против эмбарго ООН на продажу оружия странам региона, опасаясь, что в ответ эти страны введут эмбарго на поставки нефти в Европу, как это было во время войны Йом-Киппур.

Европейцы также прекрасно понимали, что продолжающаяся продажа военного оборудования странам Персидского залива принесет значительную пользу их оружейной промышленности.

В эти экономически трудные времена европейские лидеры следили за макроэкономическими показателями. Например, премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер столкнулась с серьезным социальным кризисом, который не позволял ей пожертвовать долей рынка, которую Англия с трудом завоевала в Иране за последнее десятилетие, хотя она глубоко ненавидела режим, порожденный исламской революцией. Она заняла позицию строгого нейтралитета, отказываясь принимать чью-либо сторону. Ее приоритеты в области внешней политики лежали в другой плоскости и были направлены в первую очередь на сдерживание Советского Союза. До тех пор, пока СССР не вмешивался в дела Персидского залива, а британские интересы там не подвергались прямой угрозе, у Лондона не было причин вмешиваться в конфликт. Маргарет Тэтчер также могла быть спокойна за то, что она могла рассчитывать на нефть из Северного моря, чтобы уменьшить энергетическую зависимость Англии от Ближнего Востока. Такое прагматичное отношение позволило британцам продавать обеим воюющим сторонам фармацевтическую продукцию, автомобильное оборудование и станки.

Что касается военных вопросов, британское правительство установило два строгих правила: контракты, подписанные до войны, должны были выполняться, но продажа оборудования, способного значительно увеличить военный потенциал любой из сторон, была запрещена. При свободном толковании этих правил британское правительство поставило иранцам и иракцам двигатели и запасные части для танков «Чифтен» и «Скорпион», что позволило бы первым обслуживать танки, приобретенные при шахе, а вторым – ремонтировать танки, захваченные у иранской армии. Лондон также поставлял Тегерану компоненты для зенитных ракет «Рапира» и системы электронного противодействия, а также обслуживал и модернизировал местную систему воздушного обнаружения.

В конечном итоге Исламская Республика стала крупнейшим клиентом Соединенного Королевства на Ближнем Востоке после Саудовской Аравии. Для поддержания баланса британцы поставили в Багдад системы радиолокационного наведения артиллерии и 300 автомобилей «Лэнд Ровер». Они зачислили многих иракских студентов в свои военные академии и обеспечили базовую подготовку некоторых пилотов Саддама. Они также предложили иракскому правительству построить завод «под ключ» для сборки в Ираке 200 учебных самолетов «Хок». Но переговоры затянулись, и в итоге иракцы купили чешские, швейцарские и бразильские учебные самолеты.

Канцлер Германии Гельмут Шмидт также занял позицию строгого нейтралитета, ссылаясь на конституцию ФРГ, которая не позволяла ему вовлекать свою страну в вооруженный конфликт. В действительности его аргументы были такими же меркантильными, как и у британцев. За прошедшие годы Иран стал основным коммерческим партнером Германии на Ближнем Востоке, и две страны были связаны крупными контрактами, которые пережили исламскую революцию. Массы автомобилей немецкого производства продолжали передвигаться по иранским городам, за пределами которых заводы часто работали на станках, импортированных из Германии. Ярким свидетельством этих общих интересов была 25-процентная доля Ирана в капитале знаменитого промышленного конгломерата Круппа.

Канцлер Шмидт был намерен сделать все, чтобы не пожертвовать этими привилегированными отношениями, в том числе незаметно поставлять Тегерану военное оборудование, такое как грузовики «Мерседес», прицепы для перевозки танков или боеприпасы для стрелкового оружия, производимые компанией «Вернер». Чтобы смягчить сомнения немецкого политического класса, это оборудование было скромно квалифицировано как «ненаступательное». Немецкому правительству было труднее оправдать переговоры о продаже суперсовременных подводных лодок типа 209. Вашингтон, Париж и Эр-Рияд оказали такое давление, что переговоры не состоялись.

Их провал стал одной из причин похищения в Ливане двух немцев – Рудольфа Кордеса и Альфреда Шмидта. Кордес и Шмидт были использованы в качестве разменной монеты, чтобы попытаться убедить Бонн возобновить переговоры, а также освободить шиитского террориста иранского происхождения, содержавшегося в Германии. Министр иностранных дел даже посетил Иран с официальным визитом, чтобы попытаться урегулировать ситуацию, публично назвав попытки Запада изолировать Исламскую Республику «монументальными ошибками». Избрание Гельмута Коля не изменило позицию Германии, которая оставалась такой до конца войны.

Немецкие власти хеджировали свои ставки мастерски и много разговаривали, сумев сохранить сердечные отношения с Багдадом. Это был настоящий подвиг, учитывая враждебность, которую баасистский режим развязал против тех, кто поддерживал его противников. Хотя иракцы вряд ли были одурачены добрыми словами немецкого посла в Багдаде, они принимали все, что его правительство было готово им продать: Мерседесы для элиты режима, станки и химические компоненты для инженеров, ответственных за разработку оружия массового поражения, танковые эвакуаторы и крупнотоннажные грузовики для армии. Чтобы облегчить свою совесть, Бонн обучил иракских военных врачей и поставил в Багдад несколько армейских госпиталей. Немецкие промышленники также продали Багдаду 60 боевых вертолетов BO-105, оснащенных разрушительными противотанковыми ракетами HOT.

Они были тихо доставлены в Ирак через Испанию, которая собрала часть вертолетов, чтобы Германия могла спокойно демонстрировать свой нейтралитет по отношению к двум воюющим сторонам. Правительство Германии сохраняло этот фасад, чтобы избежать бурной реакции со стороны израильтян, которые яростно выступали против продажи Ираку современного оружия и с которыми у немецких лидеров были сложные отношения, плод трагической истории, заставлявшей их избегать действий, которые могли бы поставить под угрозу безопасность Израиля.

Как и Германия, Италия пыталась сохранить свои коммерческие связи как с Ираком, так и с Ираном. Председатель Государственного совета Италии, христианский демократ Франческо Коссига, заявил, что он придерживается нейтралитета и хочет сохранить теплые отношения с Багдадом и Тегераном. Он решительно подчеркнул, что контракты, подписанные до войны, будут соблюдаться. Он распорядился поставить Ирану двадцать четыре транспортных вертолета Chinook с партиями двигателей и запасных частей, несколько десятков систем радиоэлектронной борьбы и тринадцать радаров берегового наблюдения. Его правительство также санкционировало поставку нескольких миллионов снарядов и нескольких сотен тысяч мин, часть из которых была отправлена через Сингапур. К несчастью для Коссиги, правительственная нестабильность, характерная для итальянской политики, привела к его быстрому падению.

Коалиции, расположенные левее в политическом спектре, заставили его преемников запретить все продажи оружия воюющим сторонам. Переговоры по контрактам были заморожены. Это была особенно плохая новость для компании «Финкантьери», которая только что договорилась о продаже одиннадцати военных кораблей Ираку (четырех фрегатов, шести корветов и одного танкера) и семи патрульных катеров Ирану. За несколько месяцев итальянские власти успели рассориться с обеими воюющими сторонами, которые требовали поставки обещанных им кораблей. Эти две непростые сделки отравили отношения между Римом, Багдадом и Тегераном, осложнив жизнь итальянских дипломатов на долгие годы. Эмбарго было еще более проблематичным, поскольку итальянское правительство приказало построить иракские военные корабли, чтобы сохранить рабочие места на своих военно-морских верфях. После завершения строительства корабли гнили в доке, ожидая своей маловероятной доставки в Персидский залив.

В конце концов итальянское правительство передало право собственности на корабли иракскому флоту, который окрестил их военными именами и отправил на них сокращенные экипажи. Однако корабли не имели права покидать Средиземное море и поэтому не участвовали в боевых действиях. Чтобы остудить гнев иракцев и иранцев, итальянские власти смотрели на происходящее сквозь пальцы и позволили итальянским компаниям вовлечь себя в обширную торговлю легким оружием, минами и боеприпасами, предназначенными для обеих сторон. В конечном итоге итальянское правительство было вынуждено арестовать руководителей компании «Валселла» (дочерней компании концерна «Фиат», специализирующейся на сборке мин) после того, как они зашли слишком далеко, грубо нарушив эмбарго, объявленное Римом.

Испания и Греция, полностью зависящие от ближневосточной нефти, также отказались встать на сторону одной из воюющих сторон, но дали им понять, что готовы незаметно поставлять им оружие и боеприпасы для получения доходов. Обе страны нуждались в деньгах, чтобы выкарабкаться из пучины экономического кризиса. Поскольку их собственные пилоты летали на «Фантомах», правительства Испании и Греции поставляли запасные части для «Фантомов» в Иран, не обращая внимания на возможные последствия для собственных ВВС. Решив максимально использовать предоставленную войной возможность пополнить свою казну, Испания также продала Ираку легкое оружие, безоткатные противотанковые орудия и лендроверы «Сантана», а также занималась продажей вертолетов BO-105 по контракту с Германией.

Скандинавские страны, как и страны Бенилюкса, оказались более независимыми в своих взглядах. Они осудили Ирак и Иран за то, что они взаимно втянули друг друга в глупый и преступный конфликт. Будучи гораздо менее зависимыми от ближневосточной нефти благодаря доступу к нефти Северного моря и не имея деловых интересов в регионе, скандинавы могли позволить себе говорить свободно, не опасаясь последствий. Тем не менее, они тоже замарали свои руки, подписав несколько выгодных контрактов с одной или другой воюющей стороной, а иногда даже с обеими. В целом, европейские страны поставили Ираку и Ирану военное оборудование на сумму двадцать семь миллиардов долларов, что составило четверть их закупок оружия.

The free sample has ended.