Read the book: «Зоопарк 1988. Том 2»

Font::

Глава 1

Марта понюхала щётку и ушла.

Фёдор Петрович проводил её взглядом. Потом посмотрел на крепление, на меня и снова на слониху.

— Обойдёт, — сказал он.

— Что?

— Посмотрит с другой стороны.

Марта остановилась у дальней стены и принялась выбирать сено.

Виктор Семёнович кашлянул в рукав.

До этого утра у нас не было причин сомневаться в успехе. Образец одобрил ветеринар. Крепления переделывали дважды. Высоту выбирал Фёдор Петрович, встав перед столбом и показывая ладонью то место, до которого, по его мнению, доходил наиболее нуждающийся в чесании участок Марты.

При этом сам он до нужного участка не доставал.

Слесарь предлагал поставить повыше. Вера — сначала проверить положение на месте. Фёдор Петрович сказал, что на месте живёт двадцать с лишним лет и кое-что заметил.

После этого проверили на месте.

Три щётки закрепили на отдельной прочной опоре в крытой части выгула. Ничего острого, ничего выступающего, все соединения убраны туда, где слониха не могла бы заняться ими в свободное время. Аркадий Моисеевич провёл ладонью по щетине, осмотрел края и ещё раз спросил, чем обрабатывали основу.

Слесарь ответил.

Ветеринар кивнул.

Потом вывели Марту.

Она подошла, понюхала и отправилась завтракать.

— Может, ей показать? — спросил Виктор Семёнович.

Фёдор Петрович медленно повернулся к нему.

— Покажите.

— Я не в том смысле.

— А в каком?

Зам посмотрел на щётку. Потом на собственное пальто.

— Подвести как-нибудь.

— Она видела.

Мы постояли.

Слониха неторопливо вытянула из охапки длинную травинку. Сено шуршало. За стеной кто-то передвинул ведро.

Больше ничего не происходило.

Я знал, что так бывает. Покупаешь животному полезную вещь, тратишь время, деньги, убеждаешь людей, а оно пользуется упаковкой. Или старой палкой. Или вообще ничем, потому что в данный момент у него другие планы.

В прежней жизни у нас один леопард три недели игнорировал тщательно устроенную лежанку. Зато любил доску, которую рабочие временно положили возле стены. В конце концов лежанку перенесли на место доски.

Леопард перебрался на другое.

— Пойдёмте, — сказал я.

Фёдор Петрович не сдвинулся.

— Сейчас.

— Фёдор Петрович, у неё день впереди.

— Я знаю.

Он произнёс это чуть резче, чем собирался.

Я посмотрел на него внимательнее.

Старик стоял, сунув руки в карманы рабочей куртки. На воротнике застрял короткий стебелёк. Утром он, наверное, в третий раз проверил всё, что вчера проверял уже дважды.

Щётки предложил именно он.

Первую вещь за долгое время, которую захотел добавить сам, без моей просьбы и без необходимости спасать очередную трубу.

Я снова повернулся к выгулу.

— Доедает, — сказал я.

— Ну.

Виктор Семёнович сделал вид, что ему необходимо проверить калитку.

Марта вытащила ещё немного сена. Съела. Повернула голову к выходу, качнула хоботом и медленно двинулась вдоль стены.

Мимо щёток.

Фёдор Петрович поднял подбородок.

Слониха остановилась.

Постояла, переступила передней ногой. Повернулась боком.

Первое прикосновение было почти случайным. Серая кожа задела щетину, Марта замерла на секунду, затем подалась обратно.

Щётки согнулись.

Слониха нажала сильнее и провела боком вдоль опоры.

— Крепление смотрите, — тихо сказал Фёдор Петрович.

Виктор Семёнович немедленно перестал заниматься калиткой.

Крепление держало.

Марта ещё раз сдвинулась вперёд, медленно, с явным намерением получить от покупки всё предусмотренное и немного сверху. Потом повернулась другой стороной.

Фёдор Петрович отвёл глаза.

Я успел увидеть, как у него приподнялся уголок рта.

— Высоко не поставили, — сказал он.

— Не поставили.

— Я говорил.

— Говорили.

Из-за внешнего ограждения донёсся тонкий голос:

— Мам, слон спину моет!

Мы обернулись.

На дорожке стояла женщина в вязаной шапке и маленькая девочка, у которой шарф занимал почти всё лицо. Над шарфом оставались глаза, под ним — красный нос.

— Чешет, — ответила женщина.

Девочка посмотрела на Марту, потом потёрлась плечом о материнское пальто.

— Я тоже.

Мать вздохнула, поправила на ней шапку и осталась смотреть.

Я задержался ещё на минуту.

На этот раз щётки успели пригодиться.

* * *

Ночью снова подморозило.

Первый снег, выпавший в конце октября, давно сошёл. Потом был второй — мокрый, тяжёлый, с водой в каждой трещине асфальта. Теперь вода взялась корочкой. У края газона белели остатки, а середина дорожки выглядела сухой и вполне доброжелательной.

До первого неосторожного шага.

Я остановился у поворота и осторожно провёл подошвой.

Нога поехала.

Рабочая с метлой, увидев это, поморщилась.

— Тут с крыши капает. Я сыпала, а потом опять.

Над дорожкой тянулся край старого навеса.

Летом под ним удобно пережидали дождь. Осенью мы поставили рядом скамейку. Теперь у скамейки образовалось небольшое персональное озеро, каждую ночь замерзавшее для удобства посетителей.

— Песок ещё есть?

— Есть.

— Пока огородите край. Я Виктору скажу, отвод посмотрим.

Она кивнула и пошла за ведром.

Я записал место.

Скамейку двигать не хотелось. Здесь пожилые люди отдыхали после подъёма, а матери поправляли детям обувь. Летом я считал это удачным решением.

Лето возражений не имело.

Ноябрь восемьдесят восьмого решил уточнить.

У верблюдов Пельмень стоял возле матери и сосредоточенно разбирался с веточкой. За последние месяцы он заметно вырос, но длинные ноги по-прежнему выглядели так, словно были выданы с запасом.

Зина жевала, не вмешиваясь.

Верблюжонок прижал веточку копытом. Потянул. Отпустил. Веточка осталась там же.

У ограждения стояли двое мальчишек в одинаковых тёмных куртках. Один смотрел на Пельменя, второй прыгал на месте.

— Пойдём, — сказал прыгавший.

— Подожди.

— Я замёрз.

— Сейчас он поднимет.

Пельмень понюхал веточку и отошёл.

Мальчик разочарованно выдохнул.

— Теперь пошли.

Они побежали к выходу.

Я посмотрел на часы.

Двенадцать минут двенадцатого.

Зоопарк открылся чуть больше часа назад.

На дальней аллее женщина застёгивала ребёнку воротник. Тот пытался одновременно спрятать подбородок и показать ей куда-то в сторону хищников. Мать качала головой.

— Потом. Руки ледяные.

— А тигра?

— В другой раз.

Ребёнок посмотрел на поворот.

Я пошёл следом, не догоняя.

Возле указателя они остановились. Мать прочитала надписи, поискала что-то глазами и направилась к воротам.

До буфета от неё было меньше ста шагов.

Но на указателе буфет находился за жирафом, если судить по направлению стрелки, а рядом с самой стрелкой висела ветка.

Я отвёл её рукой.

Ветку можно было убрать за минуту.

Женщину с ребёнком уже не вернуть.

* * *

В буфете было пусто.

Римма Михайловна стояла за прилавком и переставляла тарелки. В углу сотрудница протирала стол, который с утра ещё никто не успел испачкать.

— Есть будете? — спросила заведующая.

— Чуть позже.

— Опять.

Я снял перчатки и поднёс ладони к тёплой батарее.

— Люди были?

— Были. Четверо. Один чай не захотел, ему кофе надо.

— А вчера?

Она отставила тарелку.

— Алексей Михайлович, вчера в двенадцать ни души. В половине первого двенадцать человек сразу. Дети мокрые, куртки на стульях, варежки на батарее. Одному пирожок греть, второму кипяток остудить. Третий спрашивает, почему нет компота. Потом ушли. До двух опять никого.

— Выпечка остаётся?

— Если делаю — остаётся. Если мало делаю — спрашивают, почему мало.

Я посмотрел на столы.

Летом здесь не хватало посадочных мест. Сейчас мест было достаточно, только пользоваться ими человеку в пальто с ребёнком на руках было трудно.

У стены висели дополнительные крючки, которые поставили ещё осенью. Римма уже приспособила их под куртки, но половина оказалась занята фартуком, сумкой и полотенцем.

— Это служебное уберём, — сказал я.

— Куда?

— Найдём.

Она поджала губы.

— Найдите. У меня у самой там негде.

Из кухни выглянула работница.

— Римма Михайловна, сколько ставить?

Заведующая посмотрела на пустой зал.

— Пока половину.

Работница исчезла.

— Вот, — сказала Римма.

Я подошёл к окну. Через стекло было видно начало аллеи. По ней шла семья, которую я не встречал раньше: отец, мать, мальчик лет пяти. Отец нёс ребёнка на руках, мальчик держал варежку зубами.

Я открыл дверь.

— Здесь можно согреться, — сказал я.

Мужчина остановился.

— Работаете?

— Да.

Он посмотрел на вывеску.

— Мы думали, только летом.

Римма Михайловна за моей спиной шумно втянула воздух.

Я решил, что отвечать ей сейчас опасно.

Семья вошла. Мальчика поставили на пол. Он вынул варежку изо рта и спросил:

— А тигр тоже чай пьёт?

— Воду, — ответил я.

— Холодную?

— Какую ему положено.

Мальчик подумал.

— А мне тёплую.

— Сейчас сделаем, — сказала Римма таким голосом, каким до этого обсуждала только неправильные поставки.

Я помог мужчине пристроить куртку и отошёл от стола.

Через минуту на нём стояли чашки.

Мальчик прижал к своей обе ладони. Мать осторожно разжала ему пальцы, чтобы не обжёгся.

— Пап, а потом тигра?

Отец посмотрел на жену.

Она сняла шапку.

— Посмотрим.

Я застегнул пальто.

Перед выходом Римма остановила меня.

— На двери написать надо.

— Что именно?

— Что работаем. Зимой. А то у меня тут чай горячий сам с собой стоит.

* * *

Лидия Павловна ждала в кабинете.

Перед ней лежали три листа. Кеша сидел на своей жерди и внимательно следил за ручкой.

— Не давайте, — предупредил я.

— Я знаю.

Бухгалтер передвинула ручку подальше.

— Уже пробовал?

— Предложил обмен.

На краю стола лежал огрызок яблока.

— Условия невыгодные, — сказал я.

— Очень.

Я снял пальто и сел.

Лидия Павловна пододвинула первый лист.

— Здесь наши обязательные расходы до конца года. Здесь то, что уже оплачено. Здесь ожидаемые поступления.

Я провёл пальцем по строкам.

Корма. Тепло. Люди. Текущие работы. Запасы, которые после истории с жирафником больше не казались мне чрезмерной осторожностью.

— Остаток по сезону мы сохранили, — сказала она. — Но это не значит, что он свободный.

— На сколько хватит?

— Смотря что вы сейчас собираетесь купить.

— Пока ничего.

Она посмотрела поверх очков.

— Хорошо. Тогда поговорим спокойно.

Мы поговорили.

Летняя прибавка была настоящей. Деньги никуда не исчезли, часть превратилась в сделанные работы и запас материалов. Но зимой учреждение продолжало есть, греться, получать зарплату и чиниться, а посетителей становилось меньше.

Очень простая мысль.

Достаточно простая, чтобы директор с удачным сезоном за спиной начал на несколько дней её недооценивать.

— Если пойдём вот так, — Лидия Павловна коснулась карандашом строки, — собственный вклад на весну будет меньше того, который вы обсуждали с Виктором Семёновичем.

— Он обсуждал самый скромный вариант.

— Для него скромный.

Я усмехнулся.

— В буфете люди думают, что зимой закрыто.

— Это не очень хорошо.

— Знаю.

— И сувениры сейчас берут другие. Значки ещё идут, а открытки с летним праздником хуже. Саша говорил, что может сделать зимние.

— Пусть принесёт варианты.

Она записала.

Я ещё раз посмотрел на расчёт.

Увеличить цену билета было бы самым коротким ответом. За ту же прогулку, на которой ребёнок успевал замёрзнуть до тигра, взять с его родителей больше.

Я отложил лист.

— Нужно собрать зимний маршрут.

— У нас есть маршрут.

— Летний. Сейчас человеку нужны короткие переходы и понятные места, где погреться. Не чтобы он искал нас по дыму из буфета.

— На это тоже понадобятся расходы.

— Сначала посмотрим какие.

Лидия Павловна кивнула.

— Посмотреть можно.

Она произнесла это с такой щедростью, что я поблагодарил.

Кеша наклонил голову.

— Денег нет.

Бухгалтер медленно сняла очки.

— Этому я больше ничего говорить не буду.

* * *

Виктор Семёнович пришёл после обеда.

Папку он держал под мышкой, обе руки были заняты щёткой.

Другой. Маленькой, обычной, для обуви.

— По дороге зацепился, — объяснил зам, увидев мой взгляд. — В хозяйственной искал бумагу, там коробка упала. Поднял, эту машинально взял.

Положил щётку на подоконник.

Я посмотрел на него.

Он посмотрел на щётку.

— Отнесу.

— Не спеши. Сначала бумаги.

Папка оказалась предварительным расчётом работ на северном участке. Не окончательной сметой, не разрешением строить и уж тем более не приглашением завтра привозить белого медведя.

Тем не менее сумма внизу уже выглядела вполне взрослой.

Я прочёл перечень.

Потом вернулся к началу.

— Здесь только обследование и подготовка?

— Состав работ расписан. Вот пояснение.

Зам подал ещё один лист.

Старое сооружение. Состояние основания. Сети. Вода. Отведение стоков. Подъезд. Всё то, что на фотографии мокрой белой медведицы не помещалось.

— Это можно сразу убрать? — спросил я, показав на одну позицию.

— Можно. Только потом без неё дальше не посчитают.

Я ещё раз прочёл формулировку.

Убирать расхотелось.

Виктор Семёнович сел напротив.

— Я пока ни с кем не договаривался. Как вы сказали.

— Правильно.

— Но спросить могу.

— Знаю.

Он помолчал.

Потом достал из папки фотографию медведицы. Ту самую, которую мы уже несколько раз перекладывали из конверта в папку и обратно.

— Просто чтобы рядом было, — сказал он.

Я посмотрел на большую лапу у края воды.

— Рядом и оставь.

Мы разложили листы по порядку.

Сначала предстояло разобраться, что у нас есть на месте. Потом — что можно использовать. После этого считать варианты. Отдельно — наши ближайшие зимние нужды, отдельно — будущую стройку.

Очень хотелось найти телефон, позвонить хорошему человеку и получить всё сразу.

Хорошего человека такого размера у Виктора Семёновича в книжке не было.

— На дорожке у навеса лёд, — сказал я.

Зам кивнул.

— Смотрел. Временно отведём, потом по погоде нормально сделаем. Скамейку пока чуть перенесём, место есть.

Он уже вынул карандаш.

Я подвинул к нему свой блокнот.

— И ещё буфет. Нужны понятные таблички, что зимой работает. Завтра пройдём весь путь от входа.

— Сколько человек?

— Ты, я, Вера. Сергей Николаевич, если сможет. Саша с аппаратом. Остальных не надо.

Виктор Семёнович записал.

Щётку он всё-таки забыл.

* * *

К вечеру я снова дошёл до слоновника.

Наружная дорожка опустела. Марта была внутри, и Фёдор Петрович как раз собирался закрывать за собой служебную дверь.

— Ну? — спросил я.

Он понял сразу.

— Ещё подходила. Два раза.

— Крепления?

— Стоят.

Мы заглянули с прохода.

Слониха спокойно ела. Где-то стукнула цепь, за стеной зашуршала метла.

— Записал, с какой стороны больше трётся, — сказал Фёдор Петрович. — Потом посмотрим, как изнашиваться будет.

— Хорошо.

Он помял пальцами край рукава.

— Ей удобно.

— Вижу.

— Нет, я к тому, что удобно сделали.

Я повернулся к нему.

Старик смотрел на Марту.

— Спасибо, Алексей Михайлович.

Слова прозвучали негромко. Я вдруг почувствовал, что если сейчас отвечу что-нибудь про коллективную работу, то испорчу весь вечер.

— Я рад, — сказал я.

Он кивнул.

Мы вышли.

На крыльце стояла женщина с девочкой в большом шарфе. Та самая, утренняя. Теперь девочка держала в руках маленького мягкого Пельменя из нашей летней партии; его шея торчала из-под её локтя.

— А слон ещё чешется? — спросила она.

— На сегодня закончил, — ответил я.

Девочка подумала.

— Мы тоже домой.

Мать улыбнулась.

— Два раза сегодня водила. Всё щётку вспоминала.

Они пошли к воротам. Девочка показывала верблюжонку дорогу, вытянув его мордой вперёд.

Я подождал, пока они обойдут тёмную лужу у края дорожки.

Потом вернулся в контору и дописал под завтрашним обходом:

«Проверить с детьми».

Глава 2

На плане от входа до жирафника было семь сантиметров.

Вера провела по ним карандашом.

— Здесь короче.

Виктор Семёнович наклонился.

— Здесь сейчас не ходят.

— Почему?

— Снег туда складывают.

— На дорожку?

— В карман за дорожкой. Когда трактор разворачивается, часть остаётся.

Я посмотрел на семь сантиметров.

На бумаге трактор не разворачивался.

Мы стояли в большой комнате. Саша держал свёрнутую копию схемы и пытался прижать к ней прозрачную бумагу, которая всё время стремилась свернуться обратно. Сергей Николаевич придерживал один угол. Я — второй.

Кешу оставили в кабинете.

Он возражал, но оснований для участия в планировании у него не было. Особенно после того, как на общей схеме территории он однажды попробовал откусить хозяйственный проезд.

— Пойдёмте ногами, — сказал я.

— Я об этом с самого начала говорила, — ответила Вера.

Виктор Семёнович посмотрел на неё.

— А я снег и без ног помню.

Мы оделись.

В приёмной Анна Сергеевна передала мне листок.

— Звонили по образцам открыток. И по северному участку. И ваши дети пришли.

Я остановился.

— Какие мои?

Она указала в коридор.

Там стояли Олег, Ленка и их дед.

Ленка держала под мышкой папку с рисунками. Олег был в шапке, надетой так, чтобы уши оставались по возможности свободными. Дед посмотрел на собравшееся начальство и поправил воротник пальто.

— Мы ненадолго. Вы говорили, как придём, зайти.

— Очень вовремя.

— Они рисунки принесли.

— Рисунки оставим. А вас можно на полчаса занять?

Дед оглянулся на детей.

— Смотря чем.

Ленка подняла голову.

— К слону?

— Через жирафа.

Она подумала.

— Можно.

Так у нас появился проверяющий с более строгими требованиями, чем у большинства городских комиссий.

* * *

Начали от входа.

Мне пришлось объяснить, почему мы идём обратно к воротам, если только что оттуда пришли. Ленка не сразу согласилась, но Олег сказал, что это проверка.

После этого она пошла серьёзнее.

День был ясный. Ночью выпало немного сухого снега, и теперь на ветках лежали узкие белые полоски. Рабочие успели расчистить главную аллею, у ограждения стоял ящик с песком. На месте вчерашнего льда тянулась свежая посыпка.

Виктор Семёнович показал на скамейку.

Её сдвинули.

Сиденье оказалось вне капели, подход оставался удобным.

Я кивнул.

— Сначала ничего не подсказываем, — сказал я остальным. — Смотрим, куда люди пойдут.

Олег немедленно посмотрел на указатель.

— Нам к жирафу?

— Да.

Он повёл нас по длинной аллее.

Вера едва заметно подняла брови.

Короткий поворот находился раньше. Там дощечка указывала на павильон, но слово было написано так, что с дорожки читалось только начало.

— А сюда почему не пошёл? — спросил я.

Олег вернулся на несколько шагов.

Прищурился.

— Тут птичник.

— «Павильон».

— А.

Он пожал плечами.

Саша уже доставал аппарат.

— Это снимать не надо, — сказал Виктор Семёнович.

— Почему?

— Потому что я запомнил.

Я остановил его рукой.

— Пусть снимет. Нам потом с этой точки проверить.

Дед подошёл к указателю и наклонил голову.

— Я бы тоже не разобрал. Мелко.

Мы пошли короткой дорогой.

Через тридцать шагов она закончилась снежным валом.

Вал был небольшой. Для взрослого человека — переступить. Для коляски — закончить прогулку и сказать всё, что думаешь о директоре.

За валом тянулась расчищенная полоса.

— Здесь вчера ещё нормально было, — сказал зам.

Он произнёс это без оправдания, просто уточнил для себя.

Ленка уже поставила ногу на снег.

Дед придержал её за плечо.

— Давай обойдём.

Мы обошли по краю.

Под снегом оказалась наледь.

Дед остановился раньше, чем подошва успела уехать.

Я подхватил его за локоть.

— Спасибо. Тут маленько под горку.

На плане уклон отсутствовал. Семь сантиметров оставались совершенно безопасными.

Виктор Семёнович вынул блокнот.

— Сейчас человека пришлю.

— И с трактористом поговорить, куда складывать, — сказал я. — Иначе завтра опять будет.

Он записал.

Ленка смотрела на снег.

— А можно здесь горку?

— Нельзя, — одновременно ответили мы с дедом.

Она вздохнула.

У взрослых получалось удивительное единодушие, когда речь шла об отказе в чём-нибудь хорошем.

* * *

Возле жирафника Саша задержался.

С этой стороны стекло отражало голые ветки и снег. За ним двигалось что-то высокое, тёплого цвета, совершенно не соответствующее ноябрю.

Гриша.

Он подошёл ближе, вытянул шею и посмотрел поверх нас.

Ленка приложила варежку к груди.

— Он меня помнит.

— Конечно, — сказал Олег. — Ты ему рисунок принесла.

— Я не ему. Я в галерею.

— Всё равно.

Мы вошли в посетительскую часть.

Сразу пришлось остановиться: дед наклонился снять Ленке шарф, Олег расстёгивал куртку, Сергей Николаевич придерживал дверь, а сзади подошла женщина с мальчиком.

Весь наш продуманный маршрут закупорился одним дедушкой и двумя молниями.

— Давайте в сторону, — сказал я.

Дед выпрямился.

— Я бы сел, только на минуту.

Присесть было некуда.

У окна стояла небольшая скамья, но на ней лежали свёрнутый стенд и коробка. Мы её когда-то оставили временно. Временные вещи хорошо чувствовали, где их не станут тревожить.

Я убрал коробку на свободный участок у стены и поднял стенд.

Виктор Семёнович взял у меня оба предмета.

— Унесём.

Дед сел, усадил рядом Ленку и спокойно справился с шарфом.

Женщина с мальчиком прошла дальше.

Я посмотрел на дверь.

Нас восемь. Даже не экскурсионная группа.

— Здесь нужно место, чтобы одеться и раздеться, — сказал Сергей Николаевич. — У нас у карусели тоже зимой постоянно толкутся.

— Запишем вместе, — ответил я.

Олег уже стоял у смотрового ограждения.

Гриша повернул голову.

Мальчик задрал свою так резко, что шапка сползла на затылок.

— Вот, — сказал дед. — Теперь уши правильно.

Олег молча натянул шапку обратно.

Мы подошли ближе.

В жирафнике было спокойно. Галина работала в служебной части, время от времени поглядывая на зверя. Гриша вытягивал листья с кормовой ветки, захватывая их длинным тёмным языком.

Ленка замерла.

Дождалась следующего движения.

Потом украдкой высунула собственный язык.

Посмотрела вниз.

Не увидела.

Я отвернулся к стенду.

Вера кашлянула.

— У жирафа иначе устроено, — сказала она.

Ленка немедленно закрыла рот.

— Я знаю.

— Он поэтому листья так достаёт.

— А если мороженое?

— Мороженое ему не нужно.

Девочка посмотрела на Гришу с сочувствием.

Биология снова кого-то обделила.

* * *

Минут через пять Сергей Николаевич посмотрел на часы.

Ещё через три — на меня.

Я понял, что он хочет продолжить обход.

Олег и Ленка уходить не собирались.

Гриша не делал ничего необыкновенного. Жевал, поворачивал голову, переступал. Однажды уронил лист, посмотрел вниз и оставил его там.

Ленка подробно объяснила деду, что лист теперь далеко.

Дед согласился.

— Он большой, — сказала она.

— Есть такое.

— Внутри ещё больше.

С улицы между посетителями и жирафом было расстояние, ограждение, небо. Здесь лучше чувствовалось, сколько места занимает одно живое тело.

Я смотрел на маленькую руку, лежавшую поверх дедовой ладони.

В прошлой жизни я водил по зоопарку тысячи людей. Встречал важных гостей. Объяснял, зачем нужны новые помещения и почему хороший служебный проход может стоить дороже красивого фасада.

Но собственному внуку чаще обещал: потом пройдём подольше.

Мне всегда казалось, что зоопарк никуда не денется.

Он и не делся.

Я моргнул и посмотрел на Галину.

Она заметила меня, кивнула и вернулась к работе.

— Нам дальше пора? — спросил дед.

Сергей Николаевич оживился.

— Как вам удобно, — ответил я. — Мы для этого и идём.

Ленка ещё минуту смотрела на Гришу.

Потом сама взяла шарф.

Скамейка на этот раз была свободна.

* * *

Путь до следующей тёплой остановки оказался длиннее, чем хотелось.

Сначала мы свернули к Потапу.

Медведь занимался бревном. Красное ведро лежало рядом, и из-за присыпавшего его снега выглядело совершенно новым, если не знать, что случилось с противоположной стороной.

— Он спать будет? — спросил Олег.

Вера объяснила, что за состоянием и поведением следят сотрудники и что в зоопарке всё не обязано происходить точно так, как в лесу.

— А ведро он с собой возьмёт?

— Если захочет, — ответил я.

Потап поднял голову.

Посмотрел на нас.

Подтянул ведро лапой.

— Возьмёт, — уверенно сказала Ленка.

Возле хищников подул ветер.

Девочка спрятала руки в рукава. Дед остановился, вынул из кармана вторую варежку и начал выяснять, куда делась первая.

Первая была у неё под мышкой.

Пока находили, Олег отбежал к соседнему ограждению и вернулся с сообщением, что Тайга лежит.

— Пойдём посмотрим, — попросил он.

Ленка покачала головой.

— Я хочу чай.

По схеме мы должны были сначала пройти ещё часть звериного маршрута, потом выйти к галерее, затем — к буфету.

Я сложил схему.

— Идём пить чай.

Вера посмотрела на меня.

Я показал на Ленку.

Она кивнула.

— А тигр? — спросил Олег.

— После чая решите.

Он помедлил, но пошёл вместе со всеми.

У развилки дед спросил:

— А если просто пришёл, откуда мне понять, куда тут греться?

Мы посмотрели на указатель.

Там были хищники, обезьянник и выход.

Выход выглядел убедительнее остальных.

— Вот здесь и нужна стрелка, — сказал я Саше.

Он приподнял аппарат.

Виктор Семёнович на этот раз не возражал.

* * *

В буфете оказалось сразу тесно.

Не из-за количества посетителей. Наша компания успела занять почти весь вход, пока взрослые снимали пальто, дети освобождались от шарфов, а Саша пытался поставить футляр так, чтобы его не затоптали.

Римма Михайловна вышла из-за прилавка.

Остановилась.

— Вы все есть?

— Пока чай, — ответил я.

— Пока.

Она забрала у Саши футляр, поставила за прилавок и показала нам столы.

Дед подошёл к крючкам, поднял руку и остановился.

Ленка тянулась рядом.

До нижнего ряда ей оставалось сантиметров тридцать.

— Это мне, — объяснил дед. — А ей куда?

Я снял девочкин шарф с его руки.

— Пока сюда.

Положил на стул.

Теперь у нас снова не было стула.

Римма Михайловна смотрела на меня без всякого удовольствия.

— Я же говорила.

— Говорили.

— Здесь ещё двое с коляской были. Вообще развернуться нельзя.

Сергей Николаевич снял пальто и оглядел стену.

— Нижнюю планку можно сделать. Только чтобы не цеплялись, когда идут.

Виктор Семёнович уже примерял ладонью высоту.

— Сначала место померим, — сказал я. — И мокрое куда вешать отдельно. А то верхние куртки на нижние капать будут.

Римма кивнула.

Вот теперь предложение её заинтересовало.

Мы сели.

Олег разглядывал прилавок. Ленка разложила на столе варежки, шарф и ещё одну варежку, не свою.

Дед посмотрел на неё.

— Это чья?

— Твоя.

— Моя на мне.

Он поднял руку.

Ленка внимательно проверила.

Потом подала находку мне.

— Значит, ваша.

Из кухни принесли чай.

Я положил варежку на край стола и спросил, не терял ли кто-нибудь.

Саша поднял руку.

— Она у вас под схемой была, — сообщила Ленка.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Воронцов мог собрать совещание по зимнему обслуживанию. Найти чужую варежку всё равно пришлось ребёнку.

* * *

Первые чашки мы ещё не допили, когда в буфет вошли три семьи почти одновременно.

Две подошли со стороны хищников, третья — от ворот. Мужчина с коляской остановился у двери, высматривая свободное место. Римма Михайловна бросила на меня короткий взгляд.

Я встал.

Помог повернуть коляску и отвёл нашу компанию к двум соседним столам, освободив удобный проход.

— Вы не уходите? — спросила Ленка.

— Нет. Дядям тоже погреться надо.

Она согласилась и придвинула к себе чашку.

За прилавком быстро заговорили. Кому-то требовалось молоко, кто-то искал ложку, мальчик в синей шапке стоял на цыпочках и не мог увидеть выпечку.

— Что у вас есть? — спросила его мать.

Римма перечислила.

Женщина повторила сыну.

Тот задумался.

За ними собралась маленькая очередь.

Римма терпеливо ждала, хотя я видел, как она уже прикидывает остывающий чай у остальных.

Я вернулся к столу.

— Вера, по остановкам соберём два коротких варианта. Не один длинный с обещанием, что в конце будет тепло.

Она кивнула.

— С учётом того, куда можно пускать посетителей. Служебные помещения сразу исключаем.

— Конечно.

— И время. Чтобы группа не приходила туда, где уборка или переводят животное.

Сергей Николаевич достал карандаш.

— Галерею можно раньше открывать. Там у нас сторож рядом, но на посетителей всё равно человек нужен.

— Посчитаем часы, — сказал я. — Без бесплатного энтузиазма до ночи.

Дед слушал, грея руки о чашку.

— Вы мне простите, я в ваших делах не понимаю, — сказал он. — Только вы на табличке не пишите, что у вас «зимняя экспозиция». Я мимо пройду.

Я повернулся к нему.

— А что написать?

— Что жираф внутри. И что его видно.

Олег поднял голову.

— Большого.

— Он один, — сказала Ленка.

— Всё равно большого.

Саша записал что-то на обороте своей бумажки.

Я посмотрел на него.

Он пожал плечами.

— Для афиши.

* * *

В галерее было прохладнее, чем в буфете, но ветер сюда не проникал.

Стенды с рисунками стояли вдоль стены. На одном Олег сразу нашёл работу сестры: Марта, Гриша, Пельмень и кабинет с крошечным директором.

Ленка подошла проверить, не перекосился ли лист.

Саша помог ей выровнять край.

Дед сел на скамейку.

— Вот здесь хорошо.

— Можно было сразу сюда? — спросил я.

Он покачал головой.

— Чай всё-таки лучше. А здесь уже посидеть, пока они рисуют.

На столах лежали карандаши. Чистую бумагу держали отдельно, чтобы не растаскивали и не пачкали. Ленка посмотрела на папку, которую мы оставили у Анны Сергеевны, потом на пустой стол.

— Я бы сейчас ещё жирафа.

Саша сходил за листом.

Олег сел рядом, хотя минуту назад утверждал, что рисовать не собирается.

Мы отошли к входу.

Сергей Николаевич развернул схему на подоконнике.

Теперь на ней появились два коротких круга. Один — с жирафником и буфетом, второй — с доступной частью павильонов и галереей. Между ними можно было переходить, можно было на половине пути повернуть домой, не обходя всю территорию.

Карусель оставили в стороне.

Сосед посмотрел на неё на плане.

— По погоде, — сказал он сам. — Без обещаний в рекламе.

Я кивнул.

— И проход к вам чистить вместе. Чтобы наша дорожка не заканчивалась у вашей границы.

— Сделаем. А у вас табличка на нашу сторону смотрит в кусты.

— Уже записали.

Он усмехнулся.

Виктор Семёнович собрал перечень ближайших работ. Никакой большой стройки: расчистка, песок, перестановка, несколько указателей, крючки, освобождённые скамьи. Одно место требовало ремонта, другое — решения, кто и когда за ним следит.

Я пробежал глазами.

— Сроки реальные.

— Тут до выходных успеем. Кроме навеса, по нему отдельно.

Вера добавила часы посещения.

Саша посмотрел на схему, потом на детей.

— Можно я ещё к Грише вернусь?

— Что-то забыл?

— Там кадр был. Снаружи.

Он показал рукой, как в стекле стоял жираф и отражались заснеженные ветки.

— Пока солнце не ушло.

Я посмотрел на часы.

— Иди.

* * *

Ленка закончила раньше брата.

На её рисунке Гриша был внутри большого прямоугольника. За прямоугольником шёл снег. Внизу стояли три человека, один с двумя чашками.

— Это я? — спросил дед.

— Ты.

— А две зачем?

— Одна моя. Я рисую.

Дед принял объяснение.

Олег нарисовал Потапа и красное ведро. На этот раз ведро оказалось небольшим, с учётом настоящих размеров, но медведь зачем-то получил шесть когтей на одной лапе.

Я не стал вмешиваться.

С медведями я работал давно и знал: лишний коготь лучше лишнего начальника.

Когда дети оделись, я спросил:

— Замёрзли?

Ленка покачала головой.

Олег подумал.

— Тогда, у тигра, немного. А сейчас нормально.

— Вы бы ещё куда-нибудь пошли?

— К тигру, — немедленно ответил он.

Ленка посмотрела на деда.

Тот поднялся со скамейки без спешки.

— Дойдём. Если ноги не устали.

Дети уже стояли у двери.

Я проводил их до поворота и показал короткий путь, который к этому времени расчистили.

У снежного вала работали двое. Один разбивал край, второй откидывал снег так, чтобы он не сползал обратно на проход.

Дед оглянулся.

— Быстро вы.

— Это нам повезло, что вы сегодня пришли.

Он хотел что-то ответить, но Ленка уже тянула его за руку.

Я остался у развилки.

Ребёнок, который полчаса назад хотел только чаю, снова собирался смотреть зверей.

До выходных оставалось три дня.

* * *

Саша принёс отпечаток на следующее утро.

Вошёл в кабинет, не снимая сумки, и положил передо мной ещё слегка загибавшуюся фотографию.

На ней было окно жирафника.

За стеклом — голова и длинная шея Гриши. Снаружи — белые ветки, край крыши со снегом и две маленькие фигуры у ограждения. Саша всё-таки успел снять детей ещё до нашего входа.

Ленка стояла, запрокинув голову. Дед немного наклонился к ней, но смотрел туда же.

Гриша смотрел поверх обоих.

Я придвинул снимок к свету.

— Хорошо.

Саша улыбнулся.

— Я хотел без людей сначала. Потом решил, что с ними понятнее.

— Намного.

Он достал второй лист. На нём от руки было намечено расположение фотографии и текста.

«В зоопарк — и зимой».

Ниже — короткий маршрут, часы работы тёплых помещений, буфет, галерея.

В самом низу Саша оставил место.

— Здесь что-то ещё надо. Только я не придумал.

Я посмотрел на жирафа.

Потом на дверь, за которой Анна Сергеевна объясняла кому-то по телефону, что нет, слона на новогодний утренник привезти нельзя.

— Напиши: «Гриша дома».

Саша поднял глаза.

Я вернул ему снимок.

— И пусть приходят.

На жерди за моим плечом зашевелился Кеша.

— Чай будешь?

— Буду, — сказал я.

Попугай помолчал.

— А хрен тебе.

Саша кашлянул в ладонь.

Я взял ручку и подписал перечень работ к выходным.

Глава 3

За ночь у Гриши выросли усы.

Белые, неровные, с правой стороны длиннее. На афише возле входа он теперь выглядел человеком, которому не удалось аккуратно поесть сметаны.

Я остановился перед стендом.

Работница с метлой подошла следом и тоже посмотрела.

— Снег налепило, — сказала она.

— Вижу.

— Я боялась трогать. Бумага ещё свежая.

Мы постояли перед жирафом.

Снимок Саша увеличил хорошо. За стеклом виднелась длинная шея, снаружи белели ветки, а внизу Ленка держала деда за руку. Надпись «Гриша дома» оказалась самой заметной частью объявления после самого Гриши.

Теперь жираф ещё и приобрёл растительность на лице.

— Щётка мягкая есть? — спросил я.

Работница подняла свою.

— Помягче.

Она ушла в сторожку и вернулась с чистой тряпкой.

Через минуту мы восстановили прежний облик городской знаменитости.

До открытия оставалось двадцать минут.

Первый зимний семейный день начинался с того, что директор лично брил жирафа.

* * *

На главной аллее снег скрипел под ногами.

Не мокрый, тяжёлый, который требует внимания к каждому шагу, а лёгкий, сухой. Ночью его выпало немного. Рабочие расчистили дорожки, у скользких мест прошлись песком. На повороте к буфету висела новая стрелка.

«Горячий чай. Буфет работает».

Римма Михайловна сначала хотела добавить часы, ассортимент и слово «ежедневно». Саша сказал, что тогда указатель придётся читать, стоя на стремянке с лупой.

В результате часы повесили на двери.

На двери ещё была отдельная табличка: «Открыто».

Римма вышла проверить её сама.

— Видно? — спросила она.

— Видно.

— А с той стороны?

Я перешёл на другую сторону дорожки.

— Тоже.

Она кивнула, но осталась на крыльце, как будто посетители могли попытаться не заметить.

Внутри на свободной стене теперь были две планки с крючками. Нижняя — для детских курток. Мокрые варежки и шарфы предложили вешать отдельно, на небольшой стойке возле тёплой стены. До батареи она не доставала, проход не загораживала.

Виктор Семёнович испытывал её собственной шапкой.

Шапка выдержала.

Скамейку у жирафника освободили окончательно. Коробку, которая раньше на ней лежала, унесли в хозяйственную часть. Где коробка оказалась после этого, я решил пока не спрашивать.

Галерея открывалась раньше обычного. За столами лежала бумага, карандаши заточили. На входе Сергей Николаевич поставил человека, который должен был отвечать на вопросы и следить за порядком.

— До двух, — напомнил я соседу.

— Помню. Потом смена.

Он посмотрел на пустую дорожку.

— Как думаешь, придут?

— Посмотрим.

Это был очень удобный директорский ответ. Им можно пользоваться до того момента, пока не станет поздно что-нибудь менять.

У нас до такого момента оставалось часа три.

* * *

Первыми пришли две женщины с мальчиком в меховой шапке.

Мальчик нёс маленький деревянный грузовик и немедленно поставил его на заснеженный бордюр. Грузовик увяз.

— Я говорила, не бери, — сказала молодая женщина.

— Это вездеход.

— Тогда почему ты его несёшь?

Мальчик поднял машину за кабину.

Вторая женщина, постарше, посмотрела на нашу афишу.

— Вот, — сказала она. — Я же говорила, не закрывают.

Они задержались у схемы. Сотрудница у входа объяснила, где можно согреться, и показала два коротких маршрута.

Бабушка переспросила про жирафа.

Мальчик — про медведя.

Мать — про туалет.

Всё это на схеме нашлось.

Я отошёл, чтобы не нависать над первыми посетителями с выражением человека, которому сейчас оценивают дипломную работу.

Минут через десять появились ещё семьи. Не толпа, не очередь до остановки. Люди входили по двое, по трое, с детьми, с сумками, с осторожностью в походке. Один отец нёс санки.

У ворот он остановился.

— Можно?

— По дорожкам не кататься, — объяснила сотрудница. — А оставить здесь можно.

Мужчина посмотрел на санки.

На дочь.

— Я же говорил.

Девочка пожала плечами.

— Обратно пригодятся.

Я мысленно признал её правоту.

* * *

У верблюдов белело ограждение.

Пельмень стоял рядом с Зиной и жевал с таким видом, будто занимался важным делом, до которого ему наконец позволили дорасти. Изо рта торчал короткий стебелёк.

На нос упала снежинка.

Верблюжонок дёрнул губой.

Стебелёк выпал.

Стоявший у ограждения мальчик в меховой шапке громко засмеялся.

Пельмень посмотрел на него, потом опустил голову к еде.

— Он ещё маленький? — спросила бабушка.

— Молодой, — ответила Клавдия Степановна. — Но растёт хорошо.

Она показала рукой, каким он был летом.

Женщина ахнула.

Мать достала из сумки сложенную открытку. Летнюю, с верблюжонком.

— Мы вот этого хотели посмотреть.

Клавдия Степановна поглядела на фотографию, потом на выросшего Пельменя.

— Он самый.

Мальчик взял открытку.

Приложил к ограждению, сравнивая.

— Не похож.

— Ты на свою первую фотографию тоже не очень, — сказала мать.

Он подумал и спрятал открытку в карман.

Зина повернулась к Пельменю, что-то спокойно пожевала и снова отвернулась. Тот немедленно шагнул вслед.

В движении он ещё оставался тем самым нескладным существом, из-за которого мы когда-то не спали почти всю ночь.

Я задержался у служебного прохода.

Клавдия Степановна заметила меня и подошла.

— Сегодня спрашивают, — сказала она негромко. — Обычно мимо и к жирафу, а сейчас вот стоят.

— Хорошо.

— Только рисунок бы новый. У нас на стенде он совсем малыш.

— Саше скажу.

Она кивнула и вернулась к людям.

Мальчик уже выяснял, зачем верблюду такие губы.

Пельмень отвечать не собирался.

* * *

У жирафника я встретил Веру.

Она стояла у входа и наблюдала, как семьи заходят внутрь.

— Не мешают? — спросил я.

— Пока нормально. По одному и по двое. Группа ещё не подошла.

— Какая группа?

— Договорённая. Семьи от завода. Десять взрослых, восемь детей. В одиннадцать сорок.

Я посмотрел на часы.

Одиннадцать двадцать семь.

Мы сами пригласили их попробовать зимнюю прогулку. Без отдельного торжества, без оркестра, с обычной оплатой и заранее согласованным временем короткой экскурсии.

Я всё это помнил.

Кроме того, что восемнадцать человек после холода захотят одного и того же.

Вера посмотрела на меня.

— Что?

— Пойду Римме напомню.

— Ей список передали.

— Хорошо. Всё равно зайду.

По дороге меня остановила женщина с красными от мороза щеками.

— Извините, а слон где?

Я показал.

— Сейчас в помещении. Посетительская часть открыта, только не стучите, пожалуйста.

Она оглянулась на сына.

— Слышал?

Сын посмотрел на меня с глубокой обидой.

До этого момента он, возможно, стучать не собирался.

* * *

Римма список помнила.

На прилавке уже стояли подготовленные блюдца.

— В двенадцать двадцать будут, — сказала она.

— Примерно.

— Мне написано в двенадцать двадцать.

Я подошёл ближе.

На листке действительно было: «Окончание экскурсии — ориентировочно 12.20».

Последнее слово Римма Михайловна сочла ненужной вежливостью.

— Они могут задержаться.

— Тогда чай подождёт.

В этом разговоре следовало заметить будущее.

Я не заметил.

В галерее меня поймал Сергей Николаевич. У него возник вопрос по группе, которая собиралась после зверей рисовать. Потом пришлось найти запас бумаги, потом — помочь мужчине с санками, который всё-таки принёс их к карусели, надеясь, что она работает.

Карусель не работала.

Василий Степанович объяснял почему так обстоятельно, что мужчина уже жалел о вопросе.

В двенадцать пятнадцать я вернулся к буфету.

На улице пошёл снег.

Мелкий, частый, сразу делавший чужие плечи белыми.

Дверь буфета открылась.

Навстречу мне вышел Андрей.

— У тебя там посадка закончилась, — сказал он.

— Что?

Он кивнул внутрь.

— Мест нет.

* * *

В буфете сняли почти все куртки.

Из-за этого казалось, что людей больше, чем было на самом деле. Куртки висели на крючках, лежали на коленях, занимали край стола. Мальчик с грузовиком поставил его под стул и сердито объяснял бабушке, что машину нельзя сдавать в гардероб.

У прилавка стояли четверо взрослых.

Сотрудница несла поднос.

Римма Михайловна говорила с женщиной из заводской группы:

— Сейчас освободится.

— Мы с детьми.

— Я вижу.

Дети тоже были видны. Один стоял, прижавшись к отцу, вторая девочка пыталась расстегнуть мокрый шарф. Остальные подтягивались от двери.

Группа пришла раньше на несколько минут.

Одновременно с ней — две семьи от Марты и семья от хищников. Снаружи начался снег, и люди независимо друг от друга приняли разумное решение согреться.

Я мысленно вернулся к своему утреннему обходу.

Таблички у нас работали хорошо.

Дальше возникли трудности.

— Андрей, у тебя что есть? — спросил я.

— Чай, выпечка. Мест мало.

Его небольшая точка работала у перехода. Летом там было удобно стоять с напитком возле столиков. Сейчас стоять с напитком на снегу никому не хотелось.

— В галерею можно отнести?

Он покосился на Римму.

Она посмотрела на его чистые термосы в служебном проходе, потом на очередь.

— Чашки где возьмёшь?

— Свои есть.

— Мыть где?

Андрей назвал место.

Римма кивнула.

— Поднос возьми. Вот этот большой. И чтобы дети с кипятком не ходили.

Она уже отвернулась к сотруднице.

— Нина, этим пока молоко неси, чай я сама. Горячее.

Я нашёл Сергея Николаевича у двери.

— В галерее столы освобождаем. Часть людей туда. Чай принесут взрослые.

— Там рисуют.

— Один конец под рисование оставим. Другой освободим. Сейчас посмотрим вместе.

Вера в это время присела перед девочкой с шарфом и помогала распутать мокрый узел.

Девочка уже не плакала, но была близка к тому, чтобы начать по совокупности обстоятельств.

Я придержал дверь, пропуская людей.

Отец с прижатым к нему мальчиком посмотрел на меня.

— Мы можем просто потом зайти.

— Уже будет куда сесть. Пойдёмте покажу.

Я пошёл первым.

* * *

Минут через десять чай пили в двух местах.

В галерее было прохладнее, зато люди сели. Андрей расставлял чашки, его помощница приносила выпечку. Сергей Николаевич сдвинул лишний стенд. Мы оставили широкий проход, и теперь никто не задевал чужие локти.

Саша убрал со стола пачку рисунков.

Под ней обнаружился чей-то недоеденный пирожок.

Он посмотрел на него.

Я — тоже.

— Этот не в выставку, — сказал я.

Фотограф отнёс блюдце.

С дальнего конца стола донеслось:

— А можно ещё лист?

У девочки, которой Вера снимала шарф, на бумаге уже возникал слон. Слишком маленький для листа, зато с тремя щётками, каждая размером с автобус.

Мать осторожно придвинула ей чашку.

Девочка обхватила её ладонями.

Посидела.

Потом снова взяла карандаш.

Я почувствовал, как отпускает плечи.

В буфете освободился первый стол. Сотрудница быстро убрала его, и Римма провела следующую семью.

За дверью падал снег.

Он выглядел гораздо приятнее, когда видел его из помещения.

* * *

С Риммой и Андреем мы встретились в служебной комнате, когда основной наплыв прошёл.

Римма села. Андрей остался у стены.

Я снял перчатки, которые всё это время зачем-то держал в руке.

— Это моя ошибка, — сказал я. — Развели маршруты, а еду считали по отдельным точкам. Куда идут после, не проверили.

Римма Михайловна поправила рукав.

— Я по группе приготовила.

— Да.

— Мне больше надо было знать.

— Будем давать весь график. И сколько обычных посетителей ждём, тоже.

Андрей посмотрел в окно.

— Обычных не угадаешь.

— Точно не угадаем. Но теперь знаем, что бывает, когда начинается снег.

Римма повернулась к нему.

— У тебя чай был, а у меня сидели без чая.

— Я не знал, что у тебя очередь. С улицы не видно.

— Теперь знаешь.

Он кивнул.

Я придвинул лист.

Мы записали, кто кому сообщает о наплыве, где держать свободные подносы, кто может доставить чай в галерею и сколько людей там допустимо посадить, не загораживая проход. Отдельно отметили, что нельзя просто перенести туда торговлю и забыть про уборку.

Римма потребовала человека на посуду в часы наплыва.

Андрей сказал, что помощница может переходить на согласованное время, если понимать, что в это время делается на его точке.

— Рассчитай, — сказал я. — Часы и оплату. Обеим сторонам. Ничего на словах «потом как-нибудь».

Они впервые за разговор посмотрели на меня одинаково.

— И ещё, — добавила Римма. — Пиши не двенадцать двадцать. Пиши, что с двенадцати до часу пойдут. А то я как дура жду к минуте, а они возле жирафа стоят.

— Я передам, — сказал я.

Андрей усмехнулся.

Римма посмотрела на него.

— А ты поднос верни.

— Верну.

— Сегодня.

— Сегодня.

Я оставил их обсуждать размер следующей партии выпечки.

Это уже был полезный спор.

* * *

После двух снег закончился.

В зоопарке стало светлее. Белые ветки обозначили аллеи, и на них снова появились семьи. Те, кто успел согреться, выходили без спешки.

У Марты стояли посетители из заводской группы.

Слониха жевала.

— А щётки где? — спросил кто-то.

Фёдор Петрович показал.

— А она будет?

Он посмотрел на Марту.

— Как захочет.

Вопросов после этого не прибавилось. Люди остались смотреть слона, хотя тот не собирался немедленно пользоваться нашим новым оборудованием.

У Феди отец объяснял дочери, что нужно сделать с кормовой головоломкой. Шимпанзе в это время решил её своим способом, и отец замолчал на середине объяснения.

Дочь посмотрела на него.

— А ты говорил, не так.

— У него опыт.

Я прошёл дальше.

У Потапа кто-то громко смеялся. Медведь подтянул к себе ведро, зачерпнув немного снега, и теперь разбирался с содержимым. Снег высыпался раньше, чем он успел повернуть ведро.

Потап посмотрел вниз.

Потом внутрь.

Было видно, что устройство не вполне соответствует ожиданиям.

* * *

К закрытию в галерее оставались две семьи.

Одна собиралась, другая никак не могла закончить рисунок. Мальчик дорисовывал жирафу ноги, и места всё ещё не хватало.

Саша предложил второй лист.

Мать посмотрела на часы.

Потом села обратно.

— Только быстро.

Я остановился в дверях.

На стене рядом с летними фотографиями висел пробный зимний отпечаток. Гриша за стеклом. Рядом — несколько сегодняшних рисунков, прикреплённых по просьбе детей.

Андрей принёс вымытый поднос и поставил его у выхода для Риммы.

На подносе лежала записка: «Вернул сегодня».

Саша прочитал и тихо засмеялся.

Я решил, что записку убирать не надо.

* * *

Лидия Павловна пришла вечером.

Предварительные итоги она держала на одном листе.

— Окончательно завтра, когда всё сведём. Сейчас только то, что уже есть.

Я взял лист.

Посетителей оказалось больше, чем в два предыдущих обычных воскресенья. Не в разы. Достаточно, чтобы перестать считать день случайным удачным визитом одной группы.

Дополнительные расходы были тоже: работа галереи, часы людей, уборка, печать объявлений, мелкое оборудование. Часть покупок оставалась с нами надолго, и бухгалтер отдельно показала их.

— Вот здесь текущие затраты дня. Вот здесь поступления, которые относятся к учреждению. Чужую кассу себе не приписываем, — сказала она. — По кооператору расчёты в своём порядке.

Я кивнул.

— Получилось?

— По предварительным данным, текущие дополнительные затраты закрыли. С небольшим остатком. Если все работы по часам подтвердятся так, как подали.

— А указатели?

— Указатели за один день не обязаны окупаться. Они и завтра показывать будут.

Я откинулся на спинку стула.

Лидия Павловна посмотрела на меня.

— Не стройте на этом северный участок.

— Пока только пью чай.

— Это можно.

Она села напротив.

За окном было уже темно. В приёмной Анна Сергеевна складывала бумаги, иногда звякала ложечка.

— Поедающие пирожки люди вам понравились? — спросил я.

Бухгалтер поправила очки.

— Мне понравилось, что они потом ещё пошли смотреть зверей.

Я улыбнулся.

— Я видел.

Она взяла свою чашку.

— У меня внучка маленькая. Пока совсем. Летом привезём. А может, раньше, если морозов сильных не будет.

Я посмотрел на лист.

Там было восемь аккуратных строк и несколько итогов.

Про внучку ничего не стояло.

* * *

На следующее утро Анна Сергеевна протянула мне телефонную трубку ещё до того, как я снял пальто.

— Коллеги. По медведице.

Я взял.

Голос в трубке был низкий, чуть хриплый. Директор, с которым мы до этого обменялись письмами и дважды коротко поговорили.

— Алексей Михайлович? Ваши вопросы получили. Наши специалисты материалы дополнили. Если хотите смотреть, можем принять на следующей неделе.

Я посмотрел в открытый кабинет.

Фотография медведицы лежала возле папки с расчётами.

— Хотим, — сказал я.

— Сразу предупреждаю. Разговор о передаче пока предварительный.

— Понимаю.

— И нам нужны ваши условия. Не только фотография старого бассейна.

— Привезём то, что есть. По остальному честно скажем, на какой стадии.

В трубке помолчали.

— Тогда приезжайте. Только людей, которые будут смотреть животное, возьмите обязательно.

— Без них не поеду.

Я записал дату.

Кеша спустился по жерди и заглянул в блокнот.

— Куда пошёл?

— Пока никуда.

— Работаем!

Я положил трубку и попросил Анну Сергеевну найти Веру и Аркадия Моисеевича.

Глава 4

Аркадий Моисеевич взял в дорогу бутерброды.

Обнаружилось это, когда поезд ещё не успел покинуть станцию.

Он поставил на столик свёрток, развернул бумагу и посмотрел на нас с Верой.

— Вы завтракали?

— Да, — ответил я.

— Когда?

Я назвал время.

Ветеринар придвинул свёрток ближе.

— Это было ночью.

Вера уже доставала стаканы.

За окном медленно проплывали фонари. Перрон кончился, пошли тёмные склады, освещённое окно сторожки, ряд вагонов на соседнем пути.

Я снял пальто.

Мы ехали втроём. Виктор Семёнович очень хотел присоединиться, но остался с обследованием участка и зимним хозяйством. Перед отъездом он выдал мне папку, в которой всё было разложено по разделам.

На первом листе стояло: «Имеющееся положение».

Эта формулировка мне нравилась значительно больше, чем «Наши возможности». Во втором случае возможности обычно успевали вырасти, пока директор добирался до места переговоров.

Я положил папку на свободную полку.

Аркадий Моисеевич проследил за ней взглядом.

— Сегодня не доставайте.

— Почему?

— Вы её с утра четыре раза проверили.

— Три.

Вера посмотрела в окно.

По отражению было видно, что она улыбается.

* * *

Дома я оставил чистую чашку на столе и второй раз проверил газ.

Собственно, проверять было нечего. Перед уходом всё перекрыл, окно закрыл, продукты убрал. Квартира, принадлежавшая Воронцову, спокойно могла прожить без меня пару дней.

В прошлой жизни командировки начинались с разговоров.

Дочь спрашивала, когда вернусь. Внук — кого привезу. Обычно мы договаривались на магнит, потому что живого крокодила она не разрешала даже в шутку.

Теперь о возвращении знала Анна Сергеевна.

Она же напомнила взять шарф.

Я взял.

В купе было тепло. Вера положила рядом с собой блокнот, застегнула сумку и заметила, что я смотрю на её руки.

— Что?

— Ничего. Проверяю, у кого папка толще.

Она посмотрела на мою полку.

— У вас. Но у меня вопросов больше.

Аркадий Моисеевич налил чай.

— Тогда доедем с пользой. Только сначала ешьте.

* * *

К зоопарку коллег мы подъехали утром.

У ворот стояла машина с кормами. Рабочий ругался на замёрзшую защёлку, второй держал створку, подставив плечо. На дорожке лежали следы песка. У служебного входа курила женщина в ватнике.

Никакого специально приготовленного гостевого благополучия.

Я почувствовал себя спокойнее.

Нас встретил невысокий мужчина в тёмном пальто. На вид немного старше меня — нынешнего. Левая перчатка была зажата под мышкой, в руке он держал связку ключей.

— Борис Ильич, — представился он. — Рад, что добрались.

Мы поздоровались.

Директор посмотрел на наши сумки.

— Сначала чай или сразу смотреть?

— Как вам удобнее, — ответил я.

— Удобнее сначала чай. Но вижу, что смотреть.

Вера кивнула раньше меня.

Борис Ильич усмехнулся.

— Тогда вещи оставим. Идёмте. Только я по пути на пять минут к хозяйственникам, у нас с воротами опять.

Аркадий Моисеевич посмотрел в сторону машины.

— Мы уже познакомились с вопросом.

* * *

Медведицу мы увидели не сразу.

Сначала — соседнюю секцию, служебный коридор, закрытую дверь, отметки на стене. Потом женщина в рабочей куртке сказала, что можно подойти к посетительской стороне, и показала, где остановиться.

Умка находилась у воды.

Большая, плотная, с вытянутой головой и мокрой шерстью на передних лапах. На фотографии она казалась спокойнее. Здесь даже в неподвижности чувствовалось, сколько в ней веса и силы.

Она подняла нос.

Несколько секунд стояла, втягивая воздух.

Потом повернулась к нам.

Я знал белых медведей. Видел их в воде, на суше, во время работы ветеринаров, в моменты, когда лучше всего было отойти и не добавлять своего присутствия.

Но всё равно задержал дыхание.

Пока животное существует на листе бумаги, его можно невольно сделать частью собственного будущего. Здесь становилось ясно, что будущее уже есть и у него. Со своими привычками, здоровьем, силой, возрастом. И нам ещё предстояло доказать, что в нашем зоопарке ему будет хорошо.

Медведица отвела голову.

Мы перестали её интересовать.

— Умка, — сказала женщина. — У нас так и зовут.

— Нина Павловна, старший зверовод, — представил её Борис Ильич. — С ней давно работает.

Нина Павловна кивнула и снова посмотрела на животное.

— Сегодня в воде уже была. Сейчас ещё пойдёт, наверное.

Умка подошла к тяжёлому предмету возле края площадки.

Сначала я принял его за часть оборудования. Потом увидел, что это большая цельная заготовка из дерева, гладкая, с закруглёнными краями. По бокам оставались глубокие следы зубов.

Медведица прижала дерево лапой и потянула пастью.

Заготовка сдвинулась.

Раздался сухой треск.

Борис Ильич посмотрел на Нину Павловну.

— Это вчерашняя?

— Позавчерашняя.

Он кивнул, будто разница существенно меняла дело.

Умка вывернула край, отпустила, понюхала получившуюся щепу и снова взялась за работу.

Вера открыла блокнот.

Я посмотрел на следы зубов.

У нас в папке было написано: «Обогащение среды».

На месте формулировка приобрела убедительные подробности.

* * *

— Поработает и бросит, — сказала Нина Павловна. — Потом другое надо. Только не всякое ей можно.

Она назвала несколько вещей, от которых отказались, объяснила почему. Вера уточнила, что медведица выбирает чаще, как ведёт себя после изменения обстановки и насколько долго занимается новым предметом.

Разговор стал быстрым.

Две женщины смотрели на одного зверя и понимали, какие детали важны.

Я молчал.

Борис Ильич стоял рядом, тоже не вмешиваясь.

Умка закончила с деревом, отодвинула его и подошла к воде.

Остановилась.

Передняя лапа вошла первой, потом вторая. Тяжёлое тело соскользнуло с края так легко, будто на суше медведица только притворялась громоздкой.

Вода поднялась у борта.

Умка ушла глубже, вынырнула, встряхнула головой и поплыла вдоль стенки.

На какое-то время я забыл про папку на директорском столе.

Рядом тихо щёлкнул Верин карандаш.

Она не рисовала красивую картинку. Записывала движение, остановки, реакцию на знакомый голос.

Аркадий Моисеевич спросил о последних обследованиях.

Нина Павловна назвала дату и сказала, где смотреть записи.

Борис Ильич повернулся к нам.

— Пойдёмте к врачу. Здесь она своим делом займётся.

Я ещё секунду смотрел на воду.

Потом пошёл следом.

* * *

Ветеринарный кабинет оказался небольшим и тёплым.

На шкафу стояла банка с карандашами, в углу сохла вымытая переноска. Коллега Аркадия Моисеевича, седая женщина с очень внимательными глазами, разложила перед ним записи.

— Спрашивайте, — сказала она. — Я всё подняла, что нашли. Где не нашли — пометила.

Мне сразу понравилась последняя часть.

Мы с Борисом Ильичом сели у стены, пока специалисты работали.

За окном проехала та самая кормовая машина. Защёлку, видимо, победили.

Врач рассказывала о состоянии медведицы, перенесённых вмешательствах, наблюдениях, которые требовали продолжения. Аркадий Моисеевич уточнял, возвращался к отдельным датам, просил показать предыдущую запись.

Вера делала пометки.

Однажды я потянулся за листом, чтобы посмотреть, и ветеринар спокойно придвинул мне другой экземпляр.

— Этот не трогайте. Я здесь ещё читаю.

Я послушно взял копию.

Борис Ильич усмехнулся.

— У нас так же.

— Что?

Он кивнул на врачей.

— Руководство знает своё место.

Я посмотрел на копию.

— Сегодня старается.

* * *

Вопрос о передаче Борис Ильич поднял сам, когда мы вернулись в его кабинет.

— Вы, наверное, хотите спросить, почему готовы обсуждать.

— Хочу.

Он снял очки, протёр и положил рядом с папкой.

— Потому что у нас возможности тоже конечные. Есть животное, есть условия, которые можем поддерживать сейчас. Есть то, что хотели бы сделать дальше. До всего руки не дойдут, даже если обе мои новые вырастут.

Он показал на планы.

— Нам нужна реконструкция по нескольким участкам. По Умке мы давно рассматриваем варианты. Не срочно отдать куда угодно. Найти нормальный.

Я кивнул.

— Мы пока не готовы принимать.

— Знаю. Вы написали.

— У нас обследование. Часть материалов собрали. Окончательного проекта нет, средств на весь объект тоже нет.

— Тогда показывайте, что есть.

Я открыл папку Виктора Семёновича.

Существующая схема, северный участок, сети, подъезды, вопросы к состоянию старого сооружения. Отдельно требования, которые подготовили Вера и Аркадий Моисеевич. Отдельно — ближайшие шаги.

Борис Ильич читал без спешки.

Один лист перевернул обратно.

— Это действующий проезд?

— Да.

— А здесь поворот с грузом проверяли?

— Только предварительно. Нужен промер.

Он взял карандаш.

— Отметьте. На бумаге поворачивает всё.

Я отметил.

Вера наклонилась над схемой.

— Нам ещё нужно проверить возможность раздельного содержания двух животных. Сразу в проекте.

Борис Ильич поднял глаза.

— Самца ищете?

— Пока собираем сведения. Но если делать участок под одну медведицу, а потом начинать заново, будет хуже.

— Будет, — согласился он.

Потом спросил:

— Кто у вас непосредственно работать станет?

Я открыл рот.

И закрыл.

Штатный список у нас был. Понимание, какие люди могут учиться, тоже. Назвать готовую смену для белого медведя я не мог.

— Ещё не назначили, — сказал я. — Сначала определяем объём работы и требования. Людей готовить будем заранее.

Борис Ильич кивнул, но карандаш не положил.

— Присылайте. Договоримся, чтобы посмотрели здесь. Только не на полдня фотографироваться. Нина покажет обычную работу, и пусть вопросы записывают.

Я сделал пометку.

Папка постепенно становилась толще, хотя мы пока ничего в неё не добавляли.

* * *

Обедать нас отвели в маленькую комнату возле конторы.

Из термоса налили чай. На столе появились хлеб, тарелка с нарезанным сыром и кастрюля, которую кто-то заботливо завернул в полотенце.

Я вспомнил Римму Михайловну.

Та наверняка начала бы с того, что при такой численности гостей на суп нужно было сообщать раньше.

Нина Павловна пришла последней, вымыла руки и села с краю.

— Не отвлекаем? — спросил я.

— У меня перерыв.

Она взяла ложку.

— Вы когда её забирать думаете?

В комнате стало чуть тише.

— Пока даты нет, — ответил я. — Сначала подготовить место. И вы должны посмотреть, что получилось.

Нина Павловна кивнула.

The free sample has ended.