Read the book: «Директор рынка 1988. Том 2.»

Глава 1

— А мне уже нет, — сказал я.

Гена выжал сцепление. Наша машина дёрнулась, пропустила грузовик, выбиравшийся с чужого рынка задом, и только потом вклинилась в поток.

Водитель грузовика высунулся из кабины. За ним бежал мужик в распахнутом ватнике и орал, чтобы тот остановился. У ворот второй грузовик перегородил проезд. На его борту сидели двое грузчиков, закуривали от одной спички.

— Ты только посмотри, — сказал я.

— Смотрю. На дорогу.

— Первый задом выходит, второй поперёк стоит. Те курят.

— Имеют право. Обед.

— У них обед с семи утра.

— Хороший рынок. Умеют жить.

Гена переключился на третью передачу и потянулся к форточке. Из кабины выдуло въевшийся запах чужого двора: мокрые ящики, подгнивший лук, пролитую солярку. Но картинку выдуть не получилось.

Я продолжал видеть три машины у одних ворот. Пустую стену складского корпуса, вдоль которой спокойно вставали ещё две. Женщину с двумя корзинами, которую отогнали от крытого ряда. Директора Горелова, стоявшего рядом с Кареном Акопяном.

Женщина обращалась к директору. Отвечал Карен.

Горелов при этом кивал. Очень удобная должность: кивай вовремя, получай жалованье, доживай до пенсии.

— Вдоль склада можно сделать разгрузку, — произнёс я. — Под навесом.

— Можно.

— Тогда въезд освободится.

— Наверняка.

— Чего ты со всем соглашаешься?

— Чтобы быстрее закончили.

Я посмотрел на него. Гена даже не улыбнулся. Тридцать девять лет, половина из них за баранкой. Человек умел держать лицо перед гаишником, диспетчером, рассерженным начальником базы и мной. Со мной получалось хуже всего: я знал, когда он издевался.

— Там холодильник стоит, — сказал я.

— Видел.

— Не работает.

— Тоже видел.

— Они мясо через двор носят. В таком состоянии его только…

— Алексей Николаевич.

Гена произнёс отчество так, будто мы подъехали к посту ГАИ и в багажнике лежала незарегистрированная корова.

— Что?

— Наш холодильник работает?

— Работает.

— Наши грузчики разгружают?

— Разгружают.

— Документ, за которым приехали, взяли?

Он хлопнул ладонью по папке на сиденье.

Мы действительно заезжали за бумажкой. Всего-то. Поставщик оставил у соседнего завхоза копию нужной Гене ведомости на запчасти, и за эту копию город теперь рисковал получить небольшую хозяйственную войну.

— Взяли, — признал я.

— Вот и поедем домой. У вас, если не забыли, Нечаев курицу обещал.

Курица была веским доводом. Холодильник — более веским.

*

На моём рынке машина проехала от ворот до конторы без единой остановки.

Это было приятно. Даже подозрительно приятно после того, что мы только что увидели.

Батя Котов стоял у разгрузочной площадки с журналом под мышкой. Двое его грузчиков переносили ящики из кузова, третий катил тележку. Следующая машина ожидала у отметки, нанесённой на асфальт белой краской. Водитель спал, откинув голову. Если человек знает, что до его очереди двадцать минут, он может поспать. Когда не знает — бегает, орёт, суёт деньги и ставит машину так, чтобы никто больше не проехал.

Батя увидел меня, поднял ладонь.

Я кивнул и прошёл в контору.

— Людмила Сергеевна, сколько у нас машин с утра прошло?

— Здравствуйте, Алексей Николаевич.

— Здравствуйте. Сколько?

Людмила отложила ручку.

— По журналу въезда или с учётом машины горторга, которая заехала без отметки?

— Обоих посчитаем.

— Тогда двадцать три. У Бати к обеду уточнила.

Я посмотрел на настенные часы. Чуть больше трёх.

— А у них, наверное, сорок.

— У кого?

— У Горелова.

Людмила молча придвинула ко мне три бумаги.

На первой было заявление на место. На второй — служебная записка о протекающей крыше над молочным рядом. На третьей — список работ на ближайшие дни.

В списке моим почерком стояло: «Не откладывать».

— Ваша крыша, — сказала Людмила. — Ваша торговка. Ваш плотник, который обещал прийти сегодня и не пришёл. А товарищ Горелов, возможно, уже пьёт чай.

— Возможно, у него вообще всё хорошо.

— Тогда тем более пора работать.

Я взял заявление.

Через двадцать минут мне стало почти не до чужого рынка.

Женщина просила перенести её из открытого ряда под крышу. Место действительно освобождалось, но перед ней в журнале стоял ещё один человек. Этот человек торговал по субботам, жил в деревне, телефона не имел и о счастливом событии узнать не мог.

Людмила уже передала ему через Галку Картошку, но ответа пока не было.

— Дайте мне сейчас, — просила женщина. — Если приедет, я освобожу.

— Вы товар привезёте?

— Конечно.

— Прилавок займёте?

— А как же.

— Потом скажете, что вам торговать осталось два часа, а человек пусть завтра приходит.

Она поправила платок.

— Ну вы прямо всё наперёд знаете.

— Не всё. Вот про крышу до вашего прихода не знал.

Договорились: свободное место она получает на один торговый день, с записью, без перехода впереди очереди. Людмила записала. Женщина дважды переспросила, что будет завтра, и ушла умеренно недовольной.

Вошёл Юрок.

— Плотника привёз.

— Он где был?

— На другом конце города. У тёщи.

— Работал?

— Мылся.

Я откинулся на спинку кресла.

— Прекрасно. Теперь у нас есть чистый плотник. Пусть посмотрит крышу. Работы и материалы — письменно. Через Раису.

Юрок не ушёл.

— Что ещё?

— Вы на другой рынок ездили?

— Ездил.

— Один?

— С Геной.

Юрок посмотрел на меня без одобрения.

Крупный мужчина, спокойные глаза, руки свободно опущены вдоль тела. В штатном расписании у нас числилось хозяйство. В моей повседневной жизни это хозяйство следило, чтобы я больше не возвращался из-за гаражей с разбитой рожей.

— Юр, мы за бумажкой заезжали.

— Бумажка целая?

— Целая.

— Хорошо. В следующий раз скажите заранее.

Он вышел. Я некоторое время смотрел на дверь.

Рёбра уже почти не болели. Только когда резко тянулся через стол, тело напоминало о трёх мужиках между гаражами. Память у молодого тела оказалась лучше, чем мне хотелось.

Я хотел попросить Людмилу найти телефон Горелова.

Вместо этого открыл список работ и обвёл крышу.

*

Нечаев принёс курицу вечером.

Не курицу, а завершённую хозяйственную операцию: птицу, десяток яиц, банку сметаны и два пучка зелени. Поставил всё на край моего стола, подальше от бумаг.

— Степан Ильич, зелень-то зачем?

— К курице.

— И сметана к курице?

— Сметана к человеку. Вы худой.

Я взглянул на свои руки. Двадцатишестилетний Воронцов выглядел вполне нормально, особенно после месяца, за который Нечаев успел наладить его бесперебойное снабжение.

— Сколько?

Нечаев назвал сумму. Я полез в карман.

— Только без ваших фокусов.

— Какие фокусы? Взвесил. Посчитал.

— Яйца тоже?

— Тоже.

— А доставка?

— Я сюда всё равно шёл.

Спорить было бессмысленно. Нечаев всегда куда-нибудь всё равно шёл. Иногда ко мне домой с парным мясом, причём исключительно по счастливому совпадению.

Он взял деньги, аккуратно пересчитал и заметил:

— Гена сказал, вы у Горелова были.

— Уже всем сказал?

— Мне сказал. Я у него спросил, чего злой.

— Там мясной павильон видели?

Нечаев затянул узел на опустевшей сумке.

— Видел раньше.

— Там такой запах…

— По запаху от двери мясо не бракуют, Алексей Николаевич. Могли кости не вывезти. Могли сток забить. Могли тряпку за батарею бросить.

— А могли и мясо держать без холода.

— Могли.

Он не стал ни соглашаться со мной, ни защищать соседей. Нечаев знал товар и не любил рассуждений, в которых товар никто не видел.

— Холодильник у них давно стоит? — спросил я.

— Большая камера — давно. Маленькая, говорят, тянет. Только места там всем не хватает.

— Кто говорит?

— Люди.

— Какие люди?

Нечаев вздохнул.

— Алексей Николаевич, я вам курицу принёс. Не оперативную сводку.

Пришлось улыбнуться.

— Понял.

— Хромов больше знает. Он там с одним мясником знаком. Только не говорите, что это я вас отправил.

— Почему?

— Потому что завтра мне Хромов скажет: «Стёпа, ты курицу продал или рынок соседний?»

Он ушёл, оставив после себя пакет, банку и вопрос, на который я пока не собирался отвечать.

*

На следующий день я продержался до одиннадцати.

Рынок открыли вовремя. Ночная смена передала склад без приключений. Плотник принёс список материалов. Раиса Моисеевна вычеркнула оттуда половину, вызвала плотника обратно и спросила, не собирается ли он заодно перекрыть крышу собственного дома.

До одиннадцати всё шло своим чередом.

Потом у ворот встала машина с картошкой.

Батя показывал водителю, куда подать кузов. Водитель мотал головой, не трогаясь с места. За ним уже притормозил фургон.

Я подошёл.

— Что случилось?

— Ничего, — ответил Батя. — Человек просит назвать полную сумму до начала работы.

— Правильно просит. Почему не называешь?

Батя протянул журнал.

— Назвал.

Водитель вытер лицо рукавом.

— А потом ещё кому платить?

— Никому, если дополнительных работ не будет, — сказал я.

— За въезд?

— По установленному порядку у кассы. Вам уже объяснили?

— Объяснили. За тележку?

— Батя, тележка нужна?

— Не нужна. С борта на площадку.

— Значит, не нужна, — повторил я.

— А старшему?

Батя поднял брови.

— Какому старшему?

— Ну который после подойдёт.

Я посмотрел на машину. Грязь на колёсах подсохла, на борту мелом было написано название деревни. В кузове — мешки, сложенные неровно, но без развала. Нормальный рейс. Только водитель ждал подвоха.

— Где вы вчера разгружались?

Он назвал соседний рынок.

Батя усмехнулся, отвернулся и плюнул под колесо.

— Здесь деньги через кассу, — сказал я. — За согласованный объём. Если кто-нибудь подойдёт потом и потребует отдельно себе, спросите фамилию. И приходите в контору.

Водитель с сомнением оглядел Батю.

— Я грузчик, — объяснил тот. — Не тайное правительство. Подавай.

Машина двинулась.

Я ещё минуту наблюдал за разгрузкой. Мешок на плечо, пять шагов, мешок на настил. Второй грузчик принимал и поправлял. Батя отмечал начало работы.

Никакого чуда. Три человека занимались тем, за что им платили.

— А у них? — спросил я.

— Что у них?

— Как разгружают?

— Как договорятся.

— Бригада одна?

— Днём несколько. Ночью свои. Кто к кому приехал, тот тех и зовёт.

— Поэтому и затор.

Батя пожал плечами.

— Поэтому некоторым хорошо. Пока машина стоит, водитель сговорчивее.

Я посмотрел на него.

На нашем рынке ещё совсем недавно водитель тоже делался сговорчивее с каждой минутой ожидания. Батя отлично помнил. Теперь у него был журнал, понятный заработок и значительно меньше ругани.

— Ты там бываешь?

— Нет.

— А знаешь.

— Грузчики разговаривают.

Батя забрал у меня журнал.

— Только вы нас туда не посылайте. Здесь работа есть.

— Я ничего не предлагал.

— Пока.

Он отошёл к кузову. Я вернулся в контору.

*

После обеда пришёл Хромов.

Огромные руки лежали на коленях. Белый халат он оставил в павильоне, но от него всё равно пахло мясом и хозяйственным мылом.

— Нечаев сказал, вы меня хотите видеть.

Вот сука. Снабжение работало в обе стороны.

— Хочу. Холодильник у Горелова давно стоит?

Хромов задумался.

— Смотря который.

— Большой.

— Мне говорили, с весны. Может, раньше. Я в их машинное отделение не хожу.

— Почему не чинят?

— Вот Горелова и спросите.

— Торговцы там куда мясо девают?

— Кто в малую камеру. Кто по знакомым. Кто старается за день продать.

— А если не продал?

Хромов посмотрел на меня тяжело.

— Алексей Николаевич, вы хотите, чтобы я вам чужое мясо по слухам забраковал?

— Не хочу.

— Тогда не знаю. За своё отвечаю. За людей, которых знаю, могу сказать. За весь рынок — нет.

Он был прав. Меня это раздражало, но правота от раздражения не исчезала.

— Сколько у них мест в мясном ряду?

— Вы туда директором собираетесь?

— Григорий Савельевич.

— Что? Хороший вопрос. У нас крышу залатали?

— Ещё нет.

— Вот.

Он поднялся.

— Знаете, что там Армен хорошо делает? Если его человек товар не продал, он его одного с бедой не оставит. Найдёт, кому предложить. Машину найдёт. Переговорит. Потому они за него и держатся.

— А если человек не его?

— Это вы ему задайте.

Хромов уже взялся за ручку, когда я спросил:

— Вас наша очередь устраивает?

Он повернулся.

— Иногда нет.

— Честно.

— Я бы себе раньше всех ставил. Но тогда Крюкова себе раньше всех поставит, Нечаев себе раньше всех, и опять будем до вечера орать. Так что пусть очередь.

Дверь закрылась.

Я взял чистый лист. Написал: «Второй рынок».

Ниже: «Въезд. Разгрузка. Холод. Места».

Потом перевернул лист.

*

Людмила нашла его к вечеру.

Я вышел на пять минут к плотнику, а когда вернулся, она стояла у стола и держала бумагу двумя пальцами.

— Это что?

— Лист.

— Вижу. А это?

Она ткнула в заголовок.

— Наблюдения.

— У меня тоже есть наблюдение. Вы сегодня четыре раза спросили про чужой холодильник и ни разу — забрали ли материал для нашей крыши.

— Забрали?

— Теперь уже забрали. Юрок съездил. Без вас.

— Хорошо.

— Конечно, хорошо. А Галка Картошка час просидела в приёмной. Вы ей вчера назначили на два.

Я посмотрел на часы.

— Почему не сказала?

— Говорила. Вы ответили: «Пять минут». Потом пришёл Хромов, и вы начали выяснять, сколько у Горелова мясных мест.

Пришлось забрать лист и положить в стол.

— Галка где?

— Ушла. Сказала, вечером снова зайдёт. Ей не срочно, но она собиралась домой.

Людмила не повышала голос. Секретарь, которая орёт на начальника, создаёт ему прекрасную возможность обидеться и уйти от сути. Людмила такой возможности не дала.

— Позовите, когда придёт. Без очереди. Я задержал.

— Хорошо.

Она поправила стопку бумаг.

— Алексей Николаевич, у меня сын вечером спрашивает, почему я опять поздно. Я ему могу объяснить, что на нашем рынке неприятности. Но если скажу, что наш директор увидел неприятности на другом рынке и теперь не может успокоиться, он решит, что я сама виновата.

— В чём?

— В выборе работы.

Она ушла к себе, а я ещё раз посмотрел на закрытый ящик.

Галку принял сразу. Она принесла предложение по дополнительному завозу картошки из двух деревень. В одной нужны были мешки, в другой — машина. Сама она могла собрать товар, но хотела заранее понимать, где его поставить и кому позвонить, если в воскресенье ворота окажутся закрыты.

Мы договорились за двенадцать минут.

Она ушла довольная. Я остался с ощущением, что за эти двенадцать минут сделал больше полезного, чем за целый день расспросов о Горелове.

Ощущение было правильное.

Помогло ненадолго.

*

Раиса Моисеевна явилась на третий день, прихватив две папки и Людмилу.

Вот это было уже серьёзно.

Поодиночке они могли принести работу. Вместе обычно приносили мне неприятную правду.

— Садитесь, — предложил я.

— Мы недолго, — сказала Раиса.

Она села и раскрыла первую папку.

— Остаток средств, обязательные платежи, уже согласованные работы. Крыша. Холодильное оборудование: текущее обслуживание. Освещение у задних ворот. Замена двух неисправных весов.

— Я помню.

— Очень рада. Здесь суммы.

Она развернула лист ко мне.

Цифры были наши. Заработанные, собранные, запланированные. После ярмарки дела пошли лучше, но лучше не означало, что рынок получил бездонный карман. Неучтённые прежде поступления теперь шли через кассу, и на них тут же обнаруживалось множество вполне учтённых расходов.

— А это? — спросил я, указав на вторую папку.

— Жалобы и заявления. Чтобы вы не скучали, когда закончите с первой.

Людмила села рядом.

— Я хочу уточнить планы, — сказала она. — Мне звонить Горелову и назначать вам встречу?

Я промолчал.

Раиса сняла очки.

— Алексей Николаевич, вы можете пить с товарищем Гореловым чай. Можете ругать его холодильник. Можете даже подсказать ему телефон хорошего мастера. Но у вас нет полномочий управлять его хозяйством.

— Я и не собираюсь.

Людмила кашлянула.

— Сейчас — не собираюсь, — поправился я.

— И средств на его хозяйство у вас нет, — продолжила Раиса. — Наши деньги вы туда не понесёте. Наших людей за счёт нашего рабочего времени туда не отправите. Если сверху решат что-нибудь объединять — сначала решение, документы, условия. Потом героизм.

— Раиса Моисеевна, вы разговариваете так, будто я уже вывез к ним компрессор.

— Вы пока выясняете, где он у них стоит. Я предпочитаю успеть заранее.

Людмила прикрыла рот рукой.

Я откинулся в кресле.

В моей прежней жизни хватало таких расширений. Возьмём соседний корпус, наведём порядок, людей почти тех же хватит. Потом выяснялось, что корпус ест электричество, крышу держит на честном слове, а заведующий, которого обещали убрать, остаётся сидеть и объяснять новым работникам, что скоро всё вернётся обратно.

Я это знал. Сам в такое влезал. Сам вытаскивал, а однажды несколько месяцев просыпался с мыслью, где взять деньги на пятничные выплаты.

Теперь две женщины объясняли мне то, что я мог бы объяснить любому другому.

— Хорошо, — сказал я. — Правы.

Обе посмотрели настороженно.

— У нас своя работа. У Горелова своя. Без полномочий и решения горторга никакого расширения не будет. Людей туда не отправляем. Деньги не тратим.

— Прекрасно, — сказала Раиса. — Тогда подпишите здесь.

Она немедленно вернула разговор к делам.

Я подписал согласование материалов, проверил ведомость и попросил уточнить срок замены весов. Людмила записала три поручения.

На этом можно было закончить. Но мне почему-то потребовалось добавить:

— Не моё дело.

Раиса надела очки.

— Вот эту фразу я бы тоже хотела получить письменно.

*

Вечером я пошёл по рынку.

Без чужих вопросов. Без Горелова. Просто по своему.

Лось помогал старухе затянуть узел на мешке. Не за деньги, судя по тому, как она ругала его за слишком тугую верёвку. Штанга разговаривал с Михой у склада. Костя стоял чуть в стороне, в хорошей куртке, и слушал, поглядывая на проходивших людей.

Зарифа окликнула меня из-за прилавка:

— Алексей Николаевич, зелень возьмите!

— Уже есть.

— Нечаев?

— Нечаев.

— У него моя. Берите здесь, не мучайте человека.

Я отказался, и она махнула рукой так, будто я ничего не понимал в удобной торговле.

За молочным рядом лежали доски для ремонта. Юрок сверял их со списком. На крыше работали двое. Вода после следующего дождя, возможно, уже не побежит на прилавки. Посмотрим.

Батя сдавал журнал смены.

Покупатели шли к выходу. Торговцы пересчитывали выручку. Кто-то ругался из-за возвращённой банки, кто-то смеялся. У ворот Гена рассказывал сторожу что-то автомобильное, показывая руками ширину неизвестной детали.

Всё это требовало времени, внимания и ежедневного вмешательства. Снаружи человеку могло показаться, что я уже победил и рынок теперь будет работать сам.

Сам он мог только испортиться.

Я поймал Гену перед отъездом.

— Завтра утром забери меня как обычно.

Он посмотрел на меня с облегчением.

— Без заездов?

— Без заездов.

— Слава богу.

Дома я разобрал Нечаевы продукты, поужинал и впервые за несколько дней лёг без записной книжки.

Посреди ночи всё равно проснулся.

Не от боли. Не от шума.

Вспомнил, как у Горелова грузовик сдавал задом через поток машин. Один человек кричал водителю, другой в этот момент пытался войти в ворота с тележкой. Если бы водитель не остановился, тележку смяло бы первой. Дальше — человека.

Я перевернулся на другой бок.

Не моё дело.

Утром Гена ждал у подъезда. Я сел, положил папку на колени. До рынка оставалось минут пятнадцать.

Мы проехали первый перекрёсток.

— Ген.

— Нет.

— Ты ещё не знаешь, что я хочу сказать.

— Знаю.

— Сколько грузовиков ежедневно обслуживает рынок Горелова?

Он некоторое время молчал. Потом убавил радио.

— Я надеялся, вы хотя бы неделю выдержите.

— Мне нужна цифра. Просто цифра. Можешь узнать у знакомых водителей? Без поездок, без наших людей на чужой работе.

— Могу.

— И отдельно — сколько из них приезжает потом к нам. Не на глаз. Кто маршрут знает.

Гена посмотрел на меня и снова на дорогу.

— А вы вчера сказали, не ваше дело.

— Сказал.

— И что изменилось?

Я раскрыл папку, достал чистый лист.

— Пока ничего. Потому и спрашиваю.

Гена помолчал, вздохнул и назвал первого диспетчера, у которого можно было узнать.

Глава 2

Гена принёс первые сведения через день.

Принёс устно, без сводной ведомости и печати, что несколько снижало удобство работы, зато повышало вероятность правды.

— Три человека спросил. Говорят, в обычный день тридцать-сорок грузовых заходит. В базарный — больше. Но это они по памяти.

— Разных машин или заездов?

Он усмехнулся.

— Вот. Диспетчер тоже спросил. А потом сказал, что у Горелова хоть директора считай, хоть поездки — всё равно собьёшься.

— То есть точной цифры нет.

— Нет. И журнала такого, как у нас, водители не видели. Может, в конторе ведут.

Я сделал пометку.

— А по общим маршрутам?

— Есть. Кто с деревни приезжает — сначала туда, потом к нам, остаток. Кто наоборот. Одна машина с базы к обоим мясным павильонам заходит. Но не каждый день.

— Номера записал?

— Две записал. Остальные выяснять надо.

Гена положил передо мной листок с номерами и фамилиями водителей.

— Вы только не начинайте им график составлять. Они вас не нанимали.

— Пока мне нужен телефон Горелова.

— Телефон у Людмилы. А здравый смысл, видимо, у Раисы Моисеевны.

Я посмотрел на него поверх листка.

— Ген, если машина обслуживает два рынка, а на одном теряет три часа, второй тоже ждёт. Это уже касается нас.

— Когда потеряет, тогда и будем ругаться.

— Удобный подход. А в машине масло тоже менять будем, когда мотор заклинит?

— Масло я сам меняю. В своей машине.

Он вышел победителем. По крайней мере, дверь закрыл с таким видом.

Людмила соединяла меня с Гореловым дважды. Первый раз директора не оказалось на месте. Во второй раз телефон подняли сразу.

— Виктор Андреевич? Воронцов беспокоит.

Голос на том конце потеплел.

— Алексей Николаевич! Здравствуйте. Как ваши дела? После ярмарки хвалят вас, хвалят.

— Работаем. Хотел заехать, познакомиться поближе. Мы в прошлый раз на дворе толком не поговорили.

— Обязательно. Когда удобно?

Мы договорились на десять утра.

Горелов обещал чай.

Я положил трубку.

Людмила посмотрела на меня, потом записала встречу.

— Что передать, если будут спрашивать?

— Соседний рынок. Разговор с директором. Вернусь к обеду.

— Юрка предупредить?

— Да.

Она ничего не сказала про вчерашние обещания. Это было хуже, чем если бы сказала.

*

На этот раз Гена оставил машину на улице.

У ворот рынка стоял грузовик, водитель которого доказывал что-то человеку в чёрной кожаной куртке. За грузовиком ждали две легковые машины. Одна без пассажиров, другая с рассерженной женщиной за рулём.

— Туда не полезу, — сказал Гена. — К обеду не выберемся.

Юрок открыл заднюю дверь, вышел и оглядел двор.

Я задержался рядом с Геной.

— Посмотри, если наши знакомые будут. Просто поговори. Никуда не лезь.

— Это вы мне говорите?

— Тебе.

— Хорошо. Вам того же желаю.

Кожаная куртка тем временем разрешила грузовику проехать. Женщина попыталась двинуться следом. Ей показали ладонь. Она опустила стекло и начала ругаться.

Через ворота мы прошли пешком.

У стены выгружали лук. Мешки складывали прямо на влажный асфальт, хотя в нескольких шагах лежали два деревянных настила. Один был свободен, на втором играли в карты трое мужчин.

Юрок заметил мой взгляд.

— Может, настил чужой.

— На рынке всё чьё-нибудь, — сказал я. — Особенно то, чем никто не пользуется.

Мы прошли мимо.

Внутри крытого ряда торговали бойко. Здесь впечатление было лучше: чистые прилавки, аккуратные ценники, хороший товар. За мясным столом мужчина в белом халате ловко отделял кусок, покупательница следила за ножом и советовала, где резать.

Через два прохода начиналось другое хозяйство. Протекало из-под двери, у стены лежали пустые ящики. К закрытому прилавку была привязана верёвка, на ней сушилась тряпка.

Всю территорию я пока не знал. Но границы видны были и без плана.

Контора находилась на втором этаже старого кирпичного корпуса. На лестнице кто-то выставил железный шкаф. Подниматься приходилось боком.

В приёмной сидела женщина в очках. Она узнала фамилию, заглянула в кабинет и сразу пригласила меня.

Юрок остался у окна. Женщина посмотрела на него.

— Со мной, — пояснил я. — По хозяйственной части.

Она подвинула ему стул.

Горелов вышел из-за стола с улыбкой.

— Алексей Николаевич! Проходите, проходите. Вот, познакомимся по-человечески.

Пожал руку крепко, ладонь сухая. Пятьдесят восемь лет, редеющие волосы, рубашка с отложным воротником. Пиджак висел на спинке кресла. На столе лежали аккуратные стопки бумаг, стояли графин и два стакана.

За спиной — календарь, портрет, шкаф с папками.

Кабинет работоспособного советского руководителя. Ни одной внешней причины подозревать, что грузовики внизу распоряжаются собственной жизнью.

— Чай сейчас принесут. Вы сахар едите?

— Ем.

— А то у нас один товарищ теперь только без сахара. Говорит, вредно. Я ему: что же раньше не вредно было?

Горелов засмеялся и указал на кресло.

Я сел.

*

Первые десять минут мы говорили о моём рынке.

О ярмарке, горторге, дождях, слишком ранней темноте по вечерам. Горелов знал, кого из начальства привезли ко мне и кто что сказал. Похвала директора соседнего рынка, судя по всему, его искренне радовала.

— Молодым дорогу, — произнёс он. — Так и должно быть. У вас энергия. Не потеряйте.

— Постараюсь.

— Я в ваши годы тоже…

Он посмотрел на календарь, что-то прикинул.

— В ваши годы я ещё в магазине работал. Потом склад. Потом сюда. Уже почти двенадцать лет.

Чай принесли в чашках. Горелов открыл коробку печенья.

— Берите. Хорошее. Не это, которое крошится.

Я взял печенье.

Мне нравилось, когда люди угощали без попытки одновременно договориться о складе. Но здесь как раз стоило понять, не являлась ли коробка частью складского вопроса.

— Большое у вас хозяйство, — сказал я. — Мы с Геной в прошлый раз только по двору прошли. Толком не посмотрел.

— Большое. Наш рынок старше вашего. Много чего за это время приросло.

— Машин сколько принимаете за день?

Горелов поставил чашку.

— По-разному.

— Тридцать? Сорок?

— Примерно. В базарные дни значительно больше. А зачем вам?

— Несколько водителей работают на оба рынка. Хотел понять, можно ли согласовать время. Чтобы у вас разгрузился — и к нам без ожидания.

— Хорошая мысль.

— Кто у вас этим занимается?

— Транспортом?

— Въездом, очередью, временем разгрузки.

Горелов задумался ненадолго.

— На месте решают. Есть ответственные люди.