Read the book: «Глазами одного стендапера»

Смирись, гордый человек! Особенно тот, кто боится признаться, что он сам и есть главный мудак в своей жизни!

Ф.М. Достоевский (из неопубликованной речи)

Серия 1. Глазами отца
Глава 1. Занавес не поднялся

На известном стендап-клубе в центре Москвы висела яркая афиша:

STAND UP – LAUGH OUT! Интеллектуальный юмор за гранью!

Лука «Бритва» Зайченко!

Сольный концерт!

Под афишей стояли двое. Артем Андреевич, известный продюсер, был взволнован. Сегодня должен был состояться дебют его сына. Сольник. Его сольник. Справа, опершись о поцарапанную дверь, курил Сергей – старый друг, один из первых партнеров по шоу-бизнесу, единственный, кто мог позволить себе говорить Артему правду или то, что он считал правдой.

– Ну что, продюсер? Волнуешься? – пустил колечко дыма Сергей.

– За кого? За Луку? – Артем хрипло рассмеялся и посмотрел на афишу. – Он талант, самородок. Умный, начитанный, три языка знает, голова светлая, чувство юмора у него оригинальное. Усердия, конечно, не хватает. Но где оно у молодых есть? Главное – загорелся, остальное приложится.

– Загорелся-то он загорелся… – протянул Сергей. – Только проект финансово провальный. «Интеллектуальный юмор за гранью бюджета» для двухсот гопников в этом сарае? Они сюда не за философией пришли, они ждут коронную «жопу-дырку», а не трактаты про экзистенциальную пустоту.

– Не ври, – огрызнулся Артем. – Публика разная. У Луки уникальное позиционирование – с одной стороны, юмор для интеллектуалов, где нужна эрудиция, кругозор, а с другой – беспощадная чернуха. Такого микса сегодня нет ни у кого. Да, не катарсис, но и не безэмоциональный треп.

– Увлекается он у тебя легко, а потом так же легко бросает, – сказал Сергей и закурил еще одну сигарету.

– Ты не понимаешь. Это же не просто увлечение. Для меня это – спасение. – Артем умолк, глядя в темноту двора, где уже начали собираться зрители. – Он у меня с детства неординарный, творческий. Лимон целый мог, как яблоко, сжевать, без сахара. Мне с ним всегда было интересно. Он – мой человек до мозга костей, он за меня что хочешь отдаст! Мы очень близки, особенно после того, как мать его к любовнику свалила. Он сначала с мамкой болтался, а она, когда психологом модным стала, гнобить его начала. Всех лечит, а своего сына калечит. Поэтому он сам ко мне пришел жить. Чуял, где настоящая семья.

Сергей, привыкший к этому монологу, молча кивнул.

– Я-то сам всего в жизни добился, ты же знаешь, – заладил Артем песню, которую Сергей знал уже почти наизусть, – с самых низов поднялся. В девяностых в палатках на Черкизоне мерз, потом магазины с алкоголем держал, потом уже в шоу-бизнес подался… Все сам, с нуля. Грязь, кровь, ночевки в магазине с обрезом под прилавком. А сыну я готовый бизнес купил – эротические квесты. Типа обычных квестов, но со стриптизом и прочими такими штуками для взрослых. А он что? Приедет, кассу выгребет, девок перетрахает и свалит. Делом не занимается, бизнес на самотеке. Ну, думаю, ладно, молодой, перебесится. Дальше крипта была, а потом он вообще в наркоманию свалился!

Лицо Артема, такое уверенное секунду назад, стало каменным по нему мелькнула тень прошлых тяжелых воспоминаний.

– И не хотел вылезать! Мне сказки рассказывал: бизнес, инвестиции. А сам барыжил синтетикой. Устраивает обдолбанную вечеринку, а потом на своем мерседесе гоняет по Патрикам, высунув из люка надувную бабу. Погряз в долгах. Я его спрашиваю: «Сынок, как у тебя с инвестициями?» А он мне: «Батя, я заработал до конца жизни. Если умру сегодня в три часа дня». Он не осознавал, что у него проблемы! Глаза пустые, худой, агрессивный. Я его еле вытащил из этой всей хуйни!

Он замолчал, сделал глубокую затяжку.

– Поэтому, когда он стендапом загорелся – я выдохнул. Готов в эту фигню вкладываться, даже провальную, только бы не обратно в наркоманию. Сначала он по барам и клубам ходил выступал, потом захотел на большую сцену. Я ему говорю: «Сынок, ты еще не готов, надо поработать». А он на меня орать: «Батя, ты че, сливаешься? Знаешь, сколько я готовился? Думаешь, мне просто?» Умеет он надавить. Говорит, не хочет быть «литл-гаем». У них там, у стендаперов, такая градация: литл-гай, придурок, тамада, аскер, звездун, звезда итп. Короче, из литл-гаев сразу в звездуны захотел… Я уступил. Возьмешь друга в бизнес – потеряешь друга. А сына…

– А сына ты и так потеряешь, если не перестанешь им дышать, – сказал Сергей. – Артем, ты же умный мужик! Пока не про сына – ты шаришь. А как про Луку – тебе башню сносит, у тебя прямо зависимость от него какая-то!

– Это не зависимость! – вспыхнул Артем, и в его глазах загорелся знакомый Сергею огонь – смесь ярости и отчаянной защиты. – Это нормальные отцовские чувства! Он у меня слишком чистый был, добрый, доверчивый, его легко обмануть, я с ним носился, оберегал, а он вляпался в первое же дерьмо как начал сам жить. Когда криптой занялся, я думал – круто, помощь растет, буду зарабатывать, а он инвестировать, развивать. Оказалось, он дропы делает, то есть личные кабинеты на себя оформляет и перепродает неизвестным людям. Через него бабки спизженные выводили. Его повязали. Я отмазал. Ушло в десять раз больше, чем он заработал. Но я его ВЫТАЩИЛ!

Он говорил все громче, не замечая, как на него оборачивались прохожие.

– Он хоть и вырос, а для меня он все равно тот мальчишка, который лимон без сахара ел. Мы похожи друг на друга и разные одновременно. Я кальян на табачном листе забиваю, а он – на кока-коле с лавандовым зефиром. Когда он ко мне приходит, мы обязательно покурим: сначала мое, потом его дрянь. Музыку он какую-то депрессивную слушает – «НОСИЛ СТВОЛ С СОБОЙ, НОСИЛ ПАТРОН В СТВОЛЕ!» Я ему говорю – сынок, это же про меня песня, про мои девяностые! А он ржет.

– Артем, – перебил его Сергей, глядя на часы. – Где он? Концерт через двадцать минут.

Артем посмотрел на телефон. Ни звонков, ни сообщений. Тревога, которую он глушил монологом, подступила комом к горлу.

– Подождем. Он готовится. Репетирует. Хотя… репетирует он, конечно, мало. Но он же бывший наркоман, Серега! После рехаба ничего не хотел. Мы с ним к психологу для профориентирования ходили, нашли давнюю его мечту – стать стендапером. Он у меня всегда с чувством юмора был, артистичный. Еще в школе запросто мог такой экспромт выдать, что все ахали! Я хочу, чтобы он хоть за что-то ухватился в этой жизни! Чтобы сам стоял, твердо, на своих ногах, я же не вечный!

– Понимаю, – без особой веры сказал Сергей. – Просто дети сейчас как будто сгенерированы галлюцинирующей версией ChatGPT: скажешь ему «Собери игрушки» – он десять минут зависает, а потом начинает носки жрать.

Артем хотел возразить, но в кармане зажужжал телефон. Он посмотрел на экран и сморщился: «Бывшая». Он отвернулся от Сергея, поднес трубку к уху.

– Марина, я занят! Что надо?

И мир, такой прочный и предсказуемый секунду назад, рухнул в одно мгновение.

– Что? – его собственный голос прозвучал чужим, надорванным. – Что ты сказала?.. Нож?.. Какой нож? Повтори… Реанимация?..

Телефон выскользнул из одеревеневших пальцев и со звонким стуком упал на мокрый асфальт.

– В больницу, – прохрипел он, уже не глядя на Сергея, и побежал к машине. – Вези меня в больницу на Политехнической!

Глава 2. Дорога по спирали

Машина Сергея, тяжелый немецкий седан, летела по ночному городу, нарушая все правила. Артем сидел неподвижно, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В висках стучало: «Жив. Должен быть жив». Он смотрел в темноту за окном, но видел не мелькавшие огни города, а лицо бывшей жены, матери Луки.

– Знаешь, как я ее встретил? – спросил он Сергея. – Типичная старлетка, провинциальная актриска. Подавала надежды, только таланта, блять, не хватало. Работала консуматоршей в караоке-баре, там я ее и встретил. Знаешь кто такая консуматорша? Это баба которая в баре к мужиками подсаживается и выпивку им вчухивает, а если повезет, то и себя. Искала в Москве «мушину» – мужчину с машиной. А у меня была еще квартира и я подошел под ее непритязательный вкус.

Он хрипло рассмеялся.

– Я ее безумно любил. До боли. До истерики. До того, что ночью просыпался от того, что душила дикая ревность – просто потому, что она была где-то без меня. Я выдернул ее из той помойки, где она околачивалась. Квартиру дал, не съемную – свою, машину. Она приехала в джинсах с блестками и с макияжем, как у портовой шлюхи из лихих девяностых. Я ее с нуля создавал. Научил, как дом содержать, как с деньгами обращаться, как вести себя. Круг общения у нее был – одни неудачницы и сплетницы, готовые перемывать кости при первом удобном случае. Я ввел ее в свое общество, познакомил с режиссерами, продюсерами, актерами, в общем дал все ключи. Но ключ, Серега, можно дать, а вот повернуть его человек должен сам, а для этого нужна голова. А у нее… – он горько усмехнулся, – у нее красота яркая, дешевенькая, а ума – ни на грош. Маша уехала из деревни, а деревня из Маши нет. Ей подавай сразу роль, да побольше. А то, что для роли нужно быть на уровне, что нужно учиться, пахать, меняться – это в ее башке не укладывалось. И чем все кончилось? Сейчас сидит в конторе, психологом называется. Выслушивает за деньги истерики таких же неудачников, как она сама. Она всегда была «за деньги да», просто цена со временем упала.

Он говорил, а сам думал о Луке. О том, как сын влюбился в эту Серафиму. Так же безумно как он когда-то в ее мать. А потом так же начал ее презирать. История повторялась по той же порочной спирали.

– Когда я в девяностых алкогольный магазин держал, мне тоже пришлось психологом стать. По первому взгляду понимал – пришел человек выпить, за сигаретами или принес краденое сбыть. Или наоборот украсть. По жестам, по глазам, по тому, как человек дверь открывает. Жизнь от этой проницательности зависела. Сейчас, с вейпами этими и доставкой, не поймешь никого. А тогда все было честно. Либо ты читаешь людей, либо про тебя читают «погиб при разбое…» в какой-нибудь дешевой газетенке.

Он сделал паузу, и взгляд его стал тяжелым, оценивающим.

– А тот, кто в сорок лет все еще «изучает ситуацию», как моя бывшая – это человек конченый. Она любила, когда у нее что-то не получалось, ныть: «Я – тяжелый балласт твоего таланта! Я не удовлетворяю всем твоим хотелкам!» А у меня, Серега, не «хотелки» были. У меня были nice-to-have требования, причем минимального уровня. Чтоб литературу читала, серьезное кино смотрела. Чтобы с ней было о чем поговорить, кроме цен на колбасу. Из Толстого она только «Буратино» читала! И то, – Артем хмыкнул, – я уверен, даже «Буратино» до конца не дотянула. Деревня.

Машина резко затормозила на красный. Артем качнулся вперед, но не прервался.

– После развода я как зверь загнанный метался. Выбирал на сайте знакомств десять анкет сразу. Писал первой, второй, десятой. Не ответила через час – следующая. Не упрашивал, не расписывал, не до душевных терзаний было. Просто нужен был живой человек рядом, чтобы не сойти с ума от этой пустоты после нее. А она… – его губы искривила язвительная усмешка. – Вышла замуж второй раз, он поумнее меня был, сразу от нее сбежал. Теперь у нее третий муж – нашла какого-то добряка, тихоню и издевается на ним: может в сердцах чашкой в стену швырнуть, а может и ему в голову прицелиться. Или на всю улицу орать, что он ничтожество, что не ляжет с ним в постель или спрашивать зачем она с ним связалась – Лука сам не раз видел. А потом, когда остынет, она ему профессионально, как психолог, объясняет, почему это он во всем виноват. Что спровоцировал, что не так посмотрел. И знаешь что? Он терпит, молчит. Святой человек! А ей… – голос Артема сорвался на хриплый, сдавленный выкрик, – ей все равно блять все не так и все не то! Как было со мной. Ничего не изменилось. Только жертва теперь другая.

Он ударил кулаком по торпеде. Сергей вздрогнул.

– И Луке она мозги методично промывала, что это я плохой, я во всем виноват. А вот новый муж у нее – «Такой достойный человек!» Лука даже жил с ними сначала, а потом, когда ему помощь понадобилась, не психотерапия, а реальная помощь, оказалось, что «достойный человек» разводит руками, а «плохой» отец уже мчит, уже решает, уже дергает все нитки. Время все расставило на свои места, и он вернулся жить ко мне. Так и с Серафимой. Лука ее на день рождения в Дубайск возил, подарки, все самое лучшее для нее – и тоже все не так! Понимаешь? История повторяется. Я ее, мать его, из помойки вытащил, крышу над головой дал, жизнь показал, а она мне в благодарность – нож в спину. А теперь ее подобие, такая же неблагодарная тварь, моему сыну нож в живот всадила. За что? ЗА ЧТО?!

Машина рванула с места. Впереди показалось здание больницы. Артем умолк, вдруг обессилев. Вся его ярость утекла оставив лишь ледяной, животный страх.

– Бывшая теща мне говорила: «Не женись на этой дуре, а женишься – сам виноват». Не послушал… – Он протер лицо ладонями. Когда убрал руки, в его глазах не осталось ничего, кроме отчаянной решимости дикого зверя, защищающего детеныша. – Но Луку-то за что? Луку-то за что?!

Он вывалился из машины и, не поблагодарив Сергея, быстро зашагал к дверям приемного покоя, к тому месту, где его ждала очередная битва – с врачами, с бывшей женой, с правоохранительными органами. Ему предстояло увидеть ее – ту самую «типичную старлетку», чье нытье он теперь должен был слушать, пока решалась судьба их общего, избалованного, несчастного мальчика. Их общий грех. Их общая боль.

Глава 3. Анатомия падения

Операция все еще продолжалась. Артем ходил по крошечной, воняющей хлоркой курилке рядом с приемным покоем, выкуривая одну сигарету за другой. Сергей молча стоял рядом, понимая, что теперь его роль – просто быть тут.

– Артем, успокойся. Сказали же – сальник, не жизненно.

– Не жизненно! – Артем обернулся к нему, и в его глазах бушевала буря. – А если бы на сантиметр левее? А? Я бы сейчас не здесь стоял, а в морге его опознавал! И знаешь, кто был бы виноват? Я! Потому что я его таким воспитал! Потому что баловал, оберегал от всего! Потому что не дал ему по морде получить в нужный момент!

– Чем больше сила, тем больше ответственность, как говорил дядюшка Бен Питеру Паркеру, – прокомментировал Сергей.

Артем закурил снова, руки дрожали.

– Вот это шоу его, провальное… Я же знал! Но ты думаешь, у меня есть ресурсы на нормальную постановку? Нужен человек, который сделает так, чтобы проект стрельнул. Не супер-спец, нет. А такой, чтобы тексты проверил, исполнителей подобрал, бюджет сверстал, маркетинговое исследование провел, рекламу в нужных каналах дал, аргументированно сказал, кто косячник и нет ли тут саботажа. И чтобы дешево взял! Где я такого найду?

Он говорил быстро, сбивчиво, мешая бизнес с личным, боль с яростью.

– А все вокруг – эксперты, мнимые знатоки душ. Прямо как менты на допросе: «Это он, виноват, давайте закроем дело и посадим». Для тебя вся эта история – разовый инцидент. Преступил закон, откупился или отмазался и живешь дальше в покое. Забыл. А система-то, понимаешь, крутится! Не спит. Там, в своих кабинетах с девяти до шести, методично, по кирпичику, копают под тебя. Роются в твоем прошлом, как крысы в мусоре. Вынюхивают слабину, ищут щель, куда можно просунуть рыло. Юристы тоже юмористы. Сулят неприкосновенность, а на самом деле делают из тебя мишень. Вот и Серафима… Кто бы мог подумать?

– Ты с ней знаком? – спросил Сергей.

– Знаком. Видная деваха с татухами на лице. Сейчас все удивляются, что у нетфликса русалочка черная, а ведь в советском кино у индейцев глаза были голубые, а Высоцкий негра играл и нормально. Я не удивлюсь, что когда-нибудь в будущем наглухо зататуированные актрисы будут Анну Каренину играть, но пока это не норма. Сейчас татухи на лице очень сильно ограничивают актрису при выборе ролей. У нас много в театрах и в кино классики, да и не все еще готовы на такое лицо смотреть. Должно поколение смениться для этого. А так-то деваха она красивая, фигуристая. Лука так влюбился в нее, прямо умирал, мне было это знакомо, я тоже так же безумно влюбляюсь, конечно же я помог. Он мне все рассказывал, вплоть до сексуальных подробностей, мы очень близки. Приходил ко мне, просил, чтобы я стихи написал за него, мы что-то придумывали, стихи конечно были говно, да и вообще это плохая мысль заводить девушку, чтобы трахнуть которую надо сначала стих написать, но как-то крутились. Он звонил мне ночью, мы по 2 часа разговаривали, я его тогда супер поддержал. Потом у него вдруг прошло, он начал ее дико стебать на своих выступлениях, в соцсетях. Мне тоже это было знакомо, когда ты долго вкладываешь в женщину причем не только бабки, но и мысли, чувства, а отдачи ноль, это быстро надоедает и начинаешь агрессировать. Тут по-хорошему надо бы расстаться, но возникает синдром невозвратных потерь – ты уже понимаешь, что нет смысла дальше вкладываться, все, что ты вложил потеряно, но держишься, думаешь, что инвестиции отобьются и продолжаешь сидеть в этом болоте до тех пор, пока она сама не сделает решительный шаг.

– Да, бабок жаль.

– Не в бабках дело. Дело в эмоциях и времени, которые ты мог потратить на другого человека, который бы это оценил. Лука какие-то странные движения с ней начал делать, кольцо за 200 тысяч купил, хотя она бижутерию носит, свадебное платье за полляма, хотя предложение так и не сделал, подарил ей профессиональный зеркальный «Кэнон», хотя она и на телефон снимать не мастак. Японскую машину ей купил. Швейную, «Джаноме», хотя она даже носок заштопать не может и прочую такую ересь творил.

– Звучит солидно: «Он ей японскую машину купил». Пауза. «Швейную», – засмеялся Сергей.

– Понимаешь уровень инфантилизма? Вообще ему тогда здорово башню снесло, это он в меня такой эмоциональный, не то что его мамаша – селедка бесчувственная!

Он швырнул окурок.

– Мои одноклассники в большинстве своем уже на кладбище, кто в 90-е погиб, кто спился, кто сторчался. Я тоже не без потерь, но на ходу и в деле. Я в двадцать лет уже водкой торговал и по морде бил, кто покушаться пытался, потом в театральном учился, в шоу-бизнесе сам себя сделал. Всегда думал, что я дрался, ебался и купался, а оказалось, меня били, ебали и топили.

– Да ты сам стендапер! – смеется Сергей.

– Поднабрался, – беззлобно бросил Артем, но в его глазах мелькнула тень. Он закурил новую сигарету. – Ты же понимаешь, сейчас ни как в 90-е года бизнес делается, уже нет той свободы, тех бешенных и легких денег. Я вынужден все делать из говна и веток. Причем веток мне дают все меньше. Дадут тебе пару равнодушных уродов с плохой дикцией, одного дрэг-квин и девочку-эмансипе и с ними надо сделать шоу! Все в конвейер превращается, где по давно устоявшимся лекалам клепают похожую друг на друга бурду. А актеры? Противный характер может позволить себе только востребованный человек, а эти снимутся один раз в кино и все, звезда! Кирилл, например, он очень талантлив и востребован, но договориться с ним – все равно что с евреем на базаре торговаться: ты ему цену, а он тебе – историю про свою бабушку. Паша… золотой человек, душа нараспашку, я его обожаю. Но он бухает. Его надо ловить в узком перерыве между запоями, когда он еще держится на ногах, но уже не агрессивный. Миша все время разводится, у него в каждом сезоне новая жена. Теперь даже сезона продержаться не может, это добавляет нервозности на площадке, особенно когда во время съемок он начинает приглядывать новую жену из актрис. Таня – стерва, но хотя бы профессионал, Вера по жизни – вавилонская блудница, но на сцене из нее не вытащить ни одной живой эмоции, Света стареет, текст забывает на полуслове, теряет реквизит. А в условиях цейтнота, когда срок – «ко вчерашнему утру», их вообще как будто подменяют. На кого-то нападает ступор, на кого-то истеричная суета. Все всё забывают, путают, опаздывают, требуют отдельной гримерки и зеленого чая с жасмином. Мне стоит огромных усилий собрать всех в кучу, заставить работать и при этом самому не сойти с ума. Это, Серега, не шоу-бизнес, это дурдом на выезде!

– На безводье и хуй – водопровод, – прокомментировал Сергей.

Из двери высунулась медсестра.

– Артем Андреевич? Вас хирург зовет. Операция закончилась.

Артем замер. Вся его бравада испарилась, оставив лишь голый страх.

– Жив?

– Жив. Повезло. Идите.

Артем кивнул, не в силах вымолвить слова, и поплелся за ней, оставив Сергея в курилке. По пути он видел ее – свою бывшую. Она сидела на стуле в коридоре рядом с какой-то смутно знакомой женщиной. Их взгляды встретились на секунду – в ее глазах читались ужас, усталость и тот же немой вопрос: «Как мы до этого дожили?» Он прошел мимо, не сказав ни слова. Сейчас главное был Лука.

Ему разрешили заглянуть в реанимацию на минуту. Сын лежал бледный, опутанный трубками и проводами, но дышал ровно. Артем стоял у стекла, сжав кулаки. Все его существо кричало: «Встань! Встань и скажи, что это все ерунда!». Но Лука не двигался.

«Вин Дроссель – пародия на Вин Дизеля», – вдруг вспомнилось Артему. Глупая шутка, которую он предложил сыну. Лука тогда спросил: «Бля, батя, кто это вообще такие?»

Артем отвернулся от стекла и пошел прочь. Он хотел быть просто отцом, любящим и любимым, а не решателем проблем с большим кошельком. Но сейчас надо было звонить адвокату, решать вопросы с главврачом, с полицией, с этой девчонкой Серафимой. Он снова должен был лепить что-то из веток и говна. Ради сына. Всегда – ради сына. Но в глубине души, куда он сам боялся заглядывать, уже звучал другой, страшный вопрос: а что, если образ успешного отца, который он так старательно строил, оказался декорацией? Красивой, но пустой картинкой, за которой скрывалась простая, уродливая правда: он вырастил не мужчину, а потребителя. Ненасытного, требовательного, умеющего только брать. Любовь. Деньги. Прощение. Внимание. Все, что Артем с такой готовностью отдавал, сын принимал как данность – и тут же требовал больше… А теперь его мальчик, его плоть и кровь, главный и самый провальный проект его жизни, лежал за стеклом реанимации, пронзенный ножом той, кого он, если верить его же словам, «любил». Артем больше не понимал, кто в этой пьесе жертва, а кто – палач. Сын, истекающий кровью? Девушка, доведенная до отчаяния? Или он сам, заложник собственной слепой, удушающей любви, которая годами кормила монстра и теперь пожирала их всех?

Любить – значит жить жизнью того, кого любишь. И заодно – платить по его счетам, выслушивать его мать и молча смотреть, как он портит твою жизнь.

Л.Н. Толстой (из ненаписанного произведения)