Read the book: «Я РАТУ»
§1. Пустота
[Год господень 0]
[Научный центр Сибирской низменности]
[Хакон]
❡
— УТ-РА!
Хакон стоял у окна общежития и от радости выбрасывал из него восклицания. Это было громче и экспрессивней, чем «декламировал», но тише и будничней, чем описывает слово «кричал».
— Я-а-а. Утра и я.
Радость не была беспричинной. Во-первых, был август, а пахло маем. Во-вторых, седьмое общежитие стояло прямо напротив чудного соснового леса. Пусть оно было всего-навсего пятиэтажное, но по местным меркам – это башенка. Соревнуясь высотой с соснами, оно на пару с лесом создавало ущелье, богатое эхом.
«Какой замечательный подоконник, — подумал Хакон. — Столько всего видно».
— Подоконник! — крикнул Хакон погромче.
— Конник! — ответила кромка леса.
Два студента выносили из леса раму с жестяным полотном. Они бросили взгляды на Хакона и прибавили шагу. На полотне краской было написано: «Береги зелёного друга».
«Следовательно, у них есть другой зелёный друг, который им ближе, — решил Хакон. — Иначе бы они несли эту штуку в лес, а не из леса». Его радовало сейчас даже противное воронье гнездо под карнизом.
Годы приюта были позади. Впереди маячила пара лет интерната для одарённых детей. Путь в большое будущее был виден. Преодолеть последний отбор в конце месяца – и всё. Дело почти решённое. А дальше… тут всё другое. Тут все разные. Почти все – нормальные. Из семей.
Хакон вышел в коридор и стал спускаться по лестнице. За окнами на ветках сосен висели старые башмаки. Парами. У них было общее свойство, не мог не отметить Хакон: были только такие, у которых шнурки. Потому как закидывали их на ветки подобно древнему метательному оружию – болеадорасу. Спустившись на этаж ниже, Хакон довёл свою мысль до совершенства: приписал им ещё одно общее свойство – все они сплошь бесхозные. То есть объединяло их отсутствие хозяев.
Довольный собой, Хакон стал ускоряться. Последний лестничный пролёт он перелетел в прыжке полностью, не коснувшись ни одной из одиннадцати ступенек. Инерция отплатила ему чувствительным ударом – висящий через плечо фотоаппарат в плотном коричневом футляре приложился по позвоночнику.
Не отвлекаясь на досаду и боль, Хакон выпорхнул на улицу. Солнце!
Он вовремя замечает кастеляншу. Летом она заодно комендант общежития.
Он уходит западным галсом, не давая подрядить себя на сбор опавшей не по сезону листвы.
Он шагает по широкому и пустому из-за субботнего дня тротуару.
Он разминает слегка в кармане мумию крысы. Уют, а точнее, даже интимность этого пространства не может не нравиться мумии, полагает Хакон.
Он смотрит на плазму Солнца, а мумия смотрит на подкладку у бедра, у паха. Там, в нижнем и телесном тепле, она чувствует его пульс.
Дойдя минут за семь до здания Университета, он легко взбежал вверх по лестницам и переходам до холла перед деканатом физического факультета. Там собирался народ – его коллеги по летнему научному слёту, а также конкуренты на будущих заключительных тестах. Хакону не было до них дела.
Однако он тут же был вынужден изменить своё мнение. Среди присутствующих оказалась группа девушек. Все три вызвали у него интерес. А при взгляде на одну из них так и вовсе всё внутри застонало от восторга и заныло от бессилия – видит око, да зуб неймёт.
Впрочем, в этот момент подошёл незнакомый долговязый очкастый аспирант и громко объявил, что он аспирант. Это никого не заинтересовало, тогда он добавил, что его сокурсник попросил его провести субботнюю программу вместо него.
— Ну, после пятницы – оно понятно, — раздались смешки и ворчание.
— Мы пойдём в поход на полдня, — сказал аспирант. — Спортивное ориентирование. Идём к геодезической вышке. Вот карты. Берите по одной. Отмечать присутствие на мероприятии буду по вашим подписям на финальной точке.
И он тут же взял курс на выход, не намереваясь пускаться в объяснения и тем более рассматривать претензии, что у нас, дескать, ни обуви подходящей, ни воды, ни еды.
— На финише напою чаем из смородины, — крикнул он через плечо, будучи уже на лестничной площадке.
Народ потолкался с минуту, порассуждал, что такое чай из смородины. С чаем он или без? Кроме того, пришли к мнению, что раз соревновательный аспект не был упомянут, значит, рвать жилы смысла нет. Очевидно, никакого приза за скорейшее прохождение дистанции не предполагалось.
Хакон придерживался примерно такого же мнения. Поэтому он спокойно вышел на улицу и припустил трусцой, ориентируясь на карту. Однако когда он оказался в лесу, небольшое тело его вспомнило о своей изначальной природе. Гравитация тут же услужливо включила небольшой виртуальный уклон вниз, и Хакон, восторженным биомеханизмом, начал быстро стелиться вдоль тропы.
Он достиг первого контрольного пункта минут за пять. Им оказался старый манекен из магазина одежды со сломанной рукой. Пластиковое туловище нелепо сидело, прислонившись к стволу сосны. На сучке висели короткий карандаш на верёвочке и планшет. Хакон написал своё имя в первой строчке. Других имён в списке не было.
В течение следующего часа Хакон прошёл ещё десять пунктов, широкими волнами продвигаясь по лесным тропам на юг. На последних этапах дорога шла в горку, и он наконец ощутил законную усталость. Хакон по достоинству оценил мрачный юмор организатора мероприятия: манекены имели на каждом контрольном пункте уникальные увечья конечностей и торса.
Последний контрольный пункт Хакон увидел издалека – это была геодезическая вышка, смысл которой был в том, чтобы обозначать самое высокое место во всём административном округе. Реальное предназначение было неизвестно.
Место было пустынным, и последние сотни метров Хакону пришлось продираться сквозь нескошенную августовскую траву. Она возмущалась. Его шаги порождали множество запахов и естественной пыли – смеси пыльцы, останков насекомых и иной растительной перхоти.
Как Хакон и ожидал, у последнего манекена был проломлен «череп». Как только он расписался в контрольном листе – всё ещё первым, – у основания вышки возник второй ориентировщик.
— Ты кто такой, вообще? — поприветствовал он Хакона удивлённым возгласом. — Я вообще-то чемпион области по ориентированию.
— Тут нужно время проставлять текущее в записи? — поздоровался в свою очередь Хакон.
⁂
Хакон рассмотрел «чемпиона». Высокий парень. Холёное лицо. Подбородок – как у хоккейного шлема.
«Птица высокого полёта – дело ясное, — подумал Хакон. — Но тяжёлый больно».
— Ну что, наверх по лестнице? — предложил Хакон. — Для звучного финала. Поорём там сверху.
— Это дело, — тут же согласился дылда и первым подпрыгнул, чтобы уцепиться за лестницу.
Взбирались долго. Дело было не столько в высоте, сколько в боязни раскачать лестницу и вообще всю вышку. Начинали карабкаться вдвоём – так подлая конструкция тут же угрожала резонансом. Преодолели кусочками и по очереди.
Наверху здоровяк достал из кармана яблоко, обтёр об рукав и предложил Хакону.
— Погодите-ка, — сказал Хакон и придержал его руку в том же положении двумя пальцами, как клешнёй, — сейчас вылетит птичка.
Затем он сделал ещё пару правок, поработал чуть над позой фотомодели, сам присел наконец на корточки и сделал снимок.
Ну а затем Хакон взял яблоко и откусил сразу треть.
— Вы где такое взяли? По талонам такого не дают. Во, держите.
Парень взял протянутую ему горсть ранеток.
— По дороге сдёрнул, — пояснил Хакон. — Через забор ботсада дотянулся.
— Справедливый обмен. Я Грачёв.
— Вы, Грачёв, отлично бегаете.
— Ты тоже.
Грачёву хватило чутья поддержать игру Хакона. Если б и он обратился на «вы», было бы не смешно.
— А тебя как зовут?
— Хакон.
— А дальше? — спросил Грачёв.
Хакон замялся на секунду.
— Как думаете, почему поле движущегося заряда сплющивается вдоль линии движения?
— Кинематический эффект. Преобразование Лоренца.
— А вот Хэвисайд считал, — сказал Хакон, — что это деформация упругого эфира. Заряд сгребает перед собой упругую среду.
Грачёв грустно улыбнулся.
— В наших играх нынче, в песнях и романах – главный герой всегда пустота. Какой тут эфир. Ты это к чему вообще? Ты это зачем рассказываешь?
— Я ему почти родственник.
— Кому? Хэвисайду?!
— Однофамилец. Я ж «Тяжёлаястена» по родовому имени.
Грачёв развеселился и заинтересовался:
— Это как так вообще?
— Тунгусы, — сказал Хакон. — Племя предков подряжалось на работы в каменоломне. Так вот придумали потом. Самоназвание.
На пути вниз соблюдали тот же порядок. Впереди Грачёв, затем Хакон. Вниз оказалось ещё страшнее, причём значительно. То и дело зависали на месте – ждали, пока конструкция перестанет вибрировать.
— Вы заметили, какие тут девочки? — спросил Хакон.
— Пустое, — сплюнул Грачёв, пользуясь тем, что он был ниже.
— Отчего же?
— Всех выгонят к концу слёта. Никто не сможет сдать экзаменов. Только пара уродин.
Хакон прикинул и согласился.
— Тем более, — сказал он.
— Чего тем более?
— Надо как-то успеть.
У Грачёва был ответ и на это.
— А ты выбери одну, резко зайди на сближение и сразу ей скажи, что в ней ничего нет.
— «Ничего нет»? — не понял Хакон. А потом понял: — А, в смысле ничего такого?
— Да нет, совсем ничего. Порожняк. Пустота.
— Обидится, — засомневался Хакон.
— Делов-то. Пустое. Суета сует и томленье духа. Останешься при своих. Зато честно.
— Так-то да, но почему честно? У неё ж, может, внутренний мир какой.
— Ну тебя-то интересует пустота, правильно. Куда присунуть-то хочешь? Во внутренний мир, что ли? Думаю всё же – в тесную пустоту, Тяжёлая ты Стена.
Когда доползли донизу и Хакон, вслед за Грачёвым, спрыгнул на утоптанную площадку, у него вывалилась из кармана мумия крысы.
— Rat! U! Fucka! Что это?! — воскликнул Грачёв.
— Мумия крысы. Уже почти мышь.
Грачёв успокоился.
— Так мышь или крыса?
— Ссохлась сильно, — сказал Хакон. — Так-то это настоящая крыса.
— Зачем, святые угодники? Как ты вообще попал сюда с такими загонами?
— Из приюта, — ответил Хакон. — Ну, и по физике чутка умею. Внешняя душа Рода. Так-то родителей нету.
Грачёв подвигал подбородком, оценивая ситуацию.
— Понял, — сказал он. — Я тебе, Тяжёлаястена, что скажу: это полезная в жизни пустота.
— Почему это?
К этому времени на краю огромной поляны, на северном её конце, начали появляться отставшие ориентировщики.
— Не надо на похороны ехать, если что. Да и вообще – полезный пробел в биографии. За происхождение не будут гнобить.
— А вас гнобили? — поинтересовался Хакон.
— Всех тут гнобят.
— Вы не загибаете ли, Грачёв?
— Ну попробуй съездить за границу. В Америку, скажем, или в Европу.
— Ну, у вас, смотрю, совсем нет веры в наше государство, — примирительно сказал Хакон.
— Хочешь потерять веру в государство – подружись с государственником, — ответил Грачёв.
Хакон посчитал, что паренёк, очевидно, со связями, коль городит такую ересь и крамолу.
«Это интересно», — подумал он.
Через минут двадцать собралась постепенно вся группа. Аспирант пришёл последним. Возможно, он где-то сидел неподалёку в засаде. При нём было всё для пикника, включая дрова и листья смородины. Чая не было.
⁂
На следующий день, в рамках программы ранней специализации, Хакон отправился в лабораторию физики плазмы. Находилась она в Институте ядерной физики, в одном из титанических его подвалов.
Там к нему приставили какого-то стажёра, который галопом показал все три бублика токамаков, а потом всучил учебник и растворился. Хакон добросовестно почитал учебник часа два, потом посчитал, что степень утомления даёт ему право на передышку. Пошёл погулять.
Вышел в огромный внутренний двор. На бетонном крыльце стояли во множестве сосуды Дьюара, некоторые были прикрыты сверху половинками кирпичей.
Тут дверь, пристёгнутая пружиной, распахнулась от выверенного лёгкого пинка ровно на полсекунды, чтобы смог выскользнуть сутулый мужичок. Он кивнул Хакону, зажёг сигарету и спросил:
— С летнего слёта?
— Ага, — кивнул Хакон, — а зачем сосуды прикрыты? Снижает испарение азота?
— У нас тут другие водороды, приятель. Не азот. Не ради этого. В Институте катализа стали делать новые кеги, видишь. Лёгкие больно. Ветром уносит, если пустые. По всему двору их потом собирать. А тебе зачем физика плазмы?
— Ну как, обуздать рукотворное солнце… — ответил Хакон, стараясь вложить в свою интонацию оптимальную долю иронии.
— Порожняк, — выпустил его собеседник клуб дыма. — Официоз. Дырку от бублика они обуздают.
— Не рекомендуете эту кафедру? — спросил Хакон серьёзно.
— Ещё как рекомендую. Нет ничего чище плазмы в мире, — сказал мужичок и подмигнул щербатым зубом.
— Чище? — не понял Хакон.
— Чистая, оголённая энергия и заряд. Аполлон, считай.
— Кто полон? — снова не понял Хакон.
— Бог света, науки и... чумы тоже, правда. Сминфей — мышиный бог. Короче, посмотри в сторону альфеновских солитонов.
— Это магнитные полости?
— Они тоже, да. Живая пустота. Ну или топологический дефект. Это как посмотреть.
— Спасибо, — сказал Хакон. — Обязательно посмотрю.
Цигарка выгорела, и мужичок, не попрощавшись, исчез внутри здания.
Околдованный упоминанием мышиного бога, Хакон вернулся к своему куратору, выразил желание взять книг по полостям в плазме на неделю и отпросился до следующего раза. Тот и рад был стараться: избавился от Хакона в считанные минуты, одолжив даже ему свой ранец.
Весь остаток дня Хакон посвятил себя увлекательному чтению о том, как уединённая волна ведет себя как частица.
Совсем уже вечером раздался стук где-то в коридоре, а потом голос:
— Эй, Тяжёлаястена.
Стучали явно не в дверь. Видимо, в косяк. Хакон вышел посмотреть, кому он понадобился так поздно.
Распахнул дверь. Никого не увидел. Потом оказалось, что не туда смотрел. Внизу, на полу, на карачках стоял Грачёв.
— Идём завтра на встречу с духовным лидером, — объявил он. — Сюда, оказывается, власти иногда запускают разных таких.
— Вы, Грачёв, безбожно пьяны, — напомнил Хакон.
— Безбожно – ключевое слово, — ответил Грачёв. — Будем завтра стебать духопоборников твоей плазменной кармой.
Просто чтобы отвязаться от него, Хакон согласился.
«Забудет к утру – и все дела», — подумал он.
Подпёр на всякий случай дверь спинкой стула и лёг спать. Утро вечера трезвее.
⁂
Однако утром Грачёв явился волшебным образом достаточно свежий. И главное – помнящий.
— Мышь не забудь, — буркнул он.
— Крыса же – ну, говорю же, — в том же тоне ответил Хакон, раздосадованный своим легкомысленным обещанием прошлым вечером.
Шли всю дорогу молча. Если попадались пустые сигаретные пачки – отпинывали в стороны. Просто, чтобы не совсем уж зря идти.
Сбор секты оказался просто на чьей-то квартире. Было человек пятнадцать. Кто-то сидел на стульях, кто-то на полу, кто-то стоял у стены. Стулья при этом были заняты не все. Пахло топлёным маслом.
— Сядем? — шепнул Хакон Грачёву.
— Нет. Стоим тут. Вот так встань.
Грачёв принял неприятную позу: ноги почти на ширине плеч, кисти рук собраны вместе и опущены почти к самому паху.
— Ты уверен, что надо вот так, прямо как охрана диктатора? — уточнил Хакон.
— Защитим первую чакру, — невозмутимо ответил Грачёв.
Собрание состояло из трёх частей. Сначала пели гимны, которых друзья не знали. Поэтому они просто стояли. Потом раздавали еду. Пища оказалась очень вкусной. Хакон мгновенно простил Грачёву потерю времени. Потом началась то ли проповедь, то ли лекция. Хакон слушал вполуха – он не ел столь обильно уже многие месяцы и поэтому с трудом бодрствовал.
«Методологическая ошибка», — думал он насчёт организаторов собрания и их подхода к охмурению населения. Но затем осознал, что крючок на следующий приход у него конкретно, у Хакона, уже внутри организма.
Говорили про какие-то реки. Реки, дескать, были причиной того, что разум трёхмозговых существ постепенно стал вырождаться. Что жизнь – это не материя, а форма отсутствия, узор ограничений. Что информация и жизнь – это не материя, а ограничение материи.
«Мельница чепухи», — подумал Хакон.
Когда обо всём было переговорено и многим стало явно скучно, один из сектантов предложил для разнообразия заняться развлечением, которое они назвали «cinque contra uno».
«Пять против одного», — перевёл сам для себя Хакон.
Но тут вмешался Грачёв.
— А вот в журнале «Знание – сила» было написано… — громогласно начал он.
— Знание – слабость, молодой человек, — мгновенно прервал его духовный лидер. — Отсутствие само-морочения – вот сила.
Грачёв тут же вытянул Хакона за локоть вон из квартиры. Никто им и слова не сказал.
Уже на улице Грачёв спросил:
— Перекусил?
Хакон кивнул.
— Вот и хорошо. Домой?
— Да. Я бы поспал минуточек сто.
— Вот ты спящая машина, — пожурил Грачёв.
И они пошли напрямую через лес к общежитию. Тропа была очень утоптанной, но поперёк неё тянулось множество сосновых корней, о которые то и дело приходилось спотыкаться.
— Что за трёхмозговые там у них? — спросил Хакон.
— Факир, йог и монах – такие три роли в игре, — ответил Грачёв. — Давняя проблема двух полушарий мозга. Одно другому в итоге приказывает и показывает. Три надо, по идее-то. Вдвоём-то нельзя договориться.
— Понятно, — протянул Хакон.
На последнем слоге голос его скис, потому что он уже видел всю бесперспективную тоску последующих минут пяти. На тропе впереди были «местные». Так называли прослойку молодёжи, состоящую из локальных уроженцев, лишённых таланта или же не желающих иметь отношения к науке. Крайне неприятные типы. Количество их было, конечно же, таким, чтобы доминировать в любой стычке против случайных прохожих. Случайные прохожие всемером не ходят.
Однако три обстоятельства сыграли на руку Грачёву и Хакону. Во-первых, антинаучно настроенных молодых людей было слишком много. Они друг другу мешали. Вторая причина заключалась собственно в Грачёве и его массе. А третья – в Хаконе.
Хакон, дитя человеческое и приютское, имел в голове кровью написанный военный устав. И были в нём статьи для тех случаев, когда Хакон оказывался на войне не в качестве полноправного участника.
В недо-пустоте жизни дворового опездала булькает, пусть и смрадной бражьей пастью, но Дух Отца в Доме. Знание же Хакона, что сейчас может наступить ничто, – абсолютно на этом блёклом фоне. Локоть Хакона – его палаш и абетьникъ. Чужая кость по чужой шее – плаха. Плаха. Плаха.
Хулиганы осознали свою ошибку очень быстро. Однако к тому моменту у Хакона была выщербина в левом клыке, а также кое-какая кровь на щеке. Возможно даже – не его. Грачёв о своих потерях умолчал. Впрочем, их могло и вовсе не быть.
— Неприятно, — сказал он.
— Согласен, — сказал Хакон.
Он шёл и не переставал ощупывать новую искусственную пустоту в своём теле языком.
Когда они дошли до общежития и распрощались, Хакон почувствовал прилив сил. Он направился к тому блоку комнат в общежитии, в котором обитала – по его скромным наблюдениям – та самая девушка. Та, чья внешность вызывала в Хаконовом теле настоящую ломоту.
Хакон постучался, а затем провёл диалог строго в соответствии с инструкциями Грачёва. В частности, он сказал, что девушка является «пустотой в пространстве». К его восторгу, красавица сказала:
— Я и хотела бы быть пустотой. Ни пота на коже, ни блеска, ни возможности залезть под юбку. Только лишь каверна в пространстве.
И у Хакона всё получилось. Когда он шёл к себе, физиологически он был очень доволен. Эмоционально тоже. А вот в других сферах он пришёл к выводу, что «гора родила мышь». И что он, Хакон, носит теперь с собой эту иронию буквально. Так или иначе, отведав в первый раз в своей жизни сего плода, он попросту лёг спать с намерением спокойно жить дальше.
Не тут-то было.
Припёрся Грачёв.
В этот раз трезвый.
— Конкурс на поездку в Америку, — с порога заявил он. — Я узнал – там дата рождения неподходящая.
— Кому неподходящая? — не понял Хакон.
— Я слишком молодой. На тридцать три дня. Не возьмут в рассмотрение даже. Завтра сдавать.
— Сочувствую, — сказал Хакон.
«А что ещё я могу сказать?» — подумал он.
— Надо в паспорте дату подделать, — сказал Грачёв. — Мы ж их тут ещё не сдавали нигде.
Хакон подумал, что будет очень глупо говорить Грачёву о том, что, в принципе, за это предусмотрена уголовная ответственность. А то он сам не знает. Поэтому он сказал то, что первое пришло в голову:
— Хитростью дважды родишься, дважды, поди, и помереть придётся.
Грачёв тогда махнул рукой и ушёл.
⁂
Весь август прошёл ровно. Лекции, семинары, практика. К концу месяца девушка Хакону смертельно надоела, но её пребывание в научном центре, к счастью, обрубил экзамен. Статус же Хакона сменился на «студента интерната» незаметно – высокие текущие баллы позволили ему вовсе не проходить финального летнего теста. Грачёв был, наверное, ещё успешнее, но пятибалльная система записи оценок не позволяла эту разницу выявить.
Затем – с сентября – началась действительно серьёзная учёба. И вот тут превосходство Грачёва стало очевидным. За два семестра он победил в четырёх из пяти состязаний внутри факультета. Он также сообщил по секрету Хакону, что вступил в переписку с известнейшим в мире специалистом в области чёрных дыр. Сам Хакон сошёлся на короткой ноге с одним из трёх институтских токамаков. Его даже привлекли на четверть ставки, чтобы он по выходным присматривал за системой. Грачёв в течение всего учебного года якшался с целым зверинцем разных иностранных сектантов, тогда как Хакону хватило того одного раза.
И вот утром в воскресенье, двадцать пятого мая, Грачёв явился к Хакону с просьбой:
— Пойдём со мной самовар воровать. По дороге расскажу.
Хакон никогда прежде самоваров не воровал, поэтому приглашение принял.
Погода была поистине майская.
Самовар был украден через полчаса в музыкальном клубе, где он, очевидно, никому и не был нужен уже долгие годы. Там, за обычными шифоньерами, переоборудованными в шкафы для грампластинок, было оставлено пространство для обитания разного хлама. Был там и электрический самовар объёмом в три литра. Грачёв тщательно отмыл его в общественном туалете, и они отправились туда, где Грачёву действительно нужна была поддержка Хакона.
— Это будет типа бэкап, — сказал Грачёв.
— Страховка? От чего?
— Я когда туда приеду, я там останусь. Вообще, — объявил Грачёв будничным тоном.
— Ничего не понял, — признался Хакон.
— Я еду по конкурсу в Америку, ты не знаешь, что ли?
— А! Грачёв! Ну, поздравляю вас. А я – нет, меня, знаете, на ранних подступах отсеяли, я и не интересуюсь этим больше.
— На ранних? Что за чёрт? По идеологическим?!
— Подозреваю, что да, — сказал Хакон без особого сожаления.
— Это кто-то нагадил, — с уверенностью сказал Грачёв.
— Зачем это кому-то?
— Ты не понимаешь кармо-динамики. Хотя должен был бы. Карма – как плазма.
— Ой, Грачёв, не морочьте мне голову. Давайте вернёмся к вашей проблеме.
Грачёв тут же согласился. Они проходили мимо почтово-телеграфного отделения, и Грачёв сказал, что ему нужно проверить почту.
— Вам перестали доставлять уведомления в общежитие?
— Сам отказался. Воруют, как только видят указания на иностранного респондента.
— Вы прямо-таки притягиваете неприятности, — покачал головой Хакон.
Убедившись в отсутствии поступлений, Грачёв предложил зайти в кафе-мороженое.
— Вы, я вижу, стараетесь отложить мероприятие, — заподозрил Хакон.
— Тут ты прав, Тяжёлая друг Стена. Не знаю, понимаешь, как выстроить…
Хакон предложил другу подождать за столиком, а сам отправился к барной стойке за мороженым:
— Я угощаю, — сказал он.
«Так себе прощальный студёный пир, — подумал он. — Но уж чем богаты».
Орудуя маленькой ложкой с несуразно длинной ножкой, всячески избегая касаний липкого стола из авиационного алюминия, Грачёв принялся рассказывать:
— На той стороне – принимающий университет – точно не поможет.
— Политика, — согласился Хакон.
— Ещё и в депортационную службу позвонит, если даже намёком проговорюсь. Нужен какой-то перевалочный пункт. Денег у меня будет ровно ноль. Тут целый месяц орудовали одни сектанты, я к ним прибился. Помогал на экскурсии ездить. Сказал, что меня Университет подрядил. Многожёнцы…
— Хрен редьки не слаще, — отметил Хакон.
— Они живут в городе Солёного Озера. Дыра дырой. На самом почти западе континента. Но там рядом – город под названием Звезда-в-Пустыне…
— Ого!
— Вот-вот, — кивнул Грачёв. — Там деньжищи крутятся огромные. Казино на казино и казино погоняет. Туда поеду потом.
— Ну так а самовар зачем?
— В подарок, — сказал Грачёв.
— А почему самовар-то? Подарили бы что-нибудь от себя.
— Так у меня нет ничего. И ни гроша.
— Хм, мне казалось, что вы из благополучной и даже, можно сказать, богатой семьи.
— Я?! Ну ты скажешь вообще. Мать при смерти, остальные на грани белого сумасшествия.
Хакон не знал, что сказать. Поэтому ничего и не сказал. Они доели мороженое и продолжили путь. Грачёв стал давать прямые инструкции:
— Просить я их не могу. Дескать, разрешите у вас перекантоваться, господа буржуи. А ещё лучше – купите мне билет до вас с Атлантического побережья.
— И как быть? — спросил Хакон, который не видел в этом плане ни малейшего намёка на успех.
— Надо, чтобы они сами предложили.
Хакон искренне удивился:
— Я не думал, Грачёв, что вы столь высокого мнения о моих способностях к манипуляции людьми. Причём на чужом языке.
Грачёв тогда как-то приосанился и заявил:
— В корне всякой проблемы воткнут Хакон. Я это доподлинно выяснил, проводя изыскания в области кармо-динамики.
— Как-то вы незаметно за полгода сошли с ума, Грачёв, — сообщил Хакон.
Грачёв не обратил на это внимания.
— Обычный человек, Тяжёлаястена, не обладает единством и волей. Он и не помнит себя толком. Вместо единого «Я» у него множество мелких, сменяющих друг друга. У тебя одно. И это, кстати, ещё хуже. Должно быть три. Но сейчас на эти объяснения нет времени. Короче, продави их, Хакон.
Хакон отметил про себя, что Грачёва, видимо, действительно припёрло, коли уж он назвал его по имени.
Тут Грачёв достал из кармана свёрток.
— Это тебе. Настоящая. От мастеров с Альбиона. Фирма с историей в триста лет. Три месяца деньги копил. Таможню кое-как оформил. С пересылкой намучился – не дай Бог кому. Бери.
Хакон развернул свёрток.
Там было чудо. Прелестная плюшевая мышка из нежнейшего материала. Два глаза-бусинки влюблённо уставились на Хакона. Хакон внутренне растаял, однако тут же собрался и сказал:
— Спасибо, Грачёв. Был бы я с вами на «ты», обнял бы.
Грачёв сиял.
Через минут пять он стучал в дверь профессорской квартиры с высокими потолками, которую выделил гостям Университет.
⁂
В прихожей и большой комнате суетились один мужчина и три женщины.
«Тезис о многожёнстве имеет шанс на подтверждение», — отметил Хакон.
Грачёв поприветствовал всех четырёх по очереди странным ритуалом: пара делала намёк на объятие, касаясь руками плеч друг друга, а затем имел место намёк на намёк на поцелуй. Они чмокали воздух в сантиметрах пяти от щёк, не производя звука.
«Вторая производная от поцелуя», — подумал Хакон. Он всё это время глупо улыбался и держал двумя руками самовар, как будто полный воды тазик в общественной бане. Американцы одарили его белозубыми фальшивыми улыбками.
Хакон пробежался глазами по комнате. Ничего примечательного. На полу лежали сумки. Огромные, добротные. Замки-молнии из белого металла были расстёгнуты, и саквояжи выглядели как трупы на столе патологоанатома.
Взор Хакона тут же зацепился за россыпь меднолитых старообрядческих иконок – каждая в пол ладошки величиной. Они лежали в одной из сумок сверху, как опавшие кленовые листья. Среди этого старого походного иконостаса для каторжан блестели чистой эмалью несколько хорошо сохранившихся реликвий.
Американцы завели какой-то ничего не значащий разговор, сыпали пустыми благодарностями. Грачёв собирался было сказать, что это всего лишь была его работа (my job), но Хакон вовремя оборвал его тычком в бок и закончил за него, что это, де, было удовольствием (my joy).
Сектанты явно уже не знали ни что сказать, ни что сделать – они глядели на самовар с ужасом. Впихнуть его было совершенно некуда. Да и, честно признаться, незачем.
«Кому он сдался, самовар этот, — думал Хакон. — Они тут икон где-то набрали десятки, причём, чую, редкого толка – от людей часовенной традиции. А тут Грачёв с самоваром. Современным. У них даже розетки другие, не говоря о напряжении в сети. Я слышал, у них чайники сами отключаются. А тут – самовар, прости Господи, который всю квартиру того и гляди спалит. Да какую квартиру – у них же там дома, хоромы».
Тут из второй (и последней, кроме кухни) комнаты раздалось недовольное и старческое:
— Ну кто там ещё?
Грачёв сделал Хакону большие глаза: мол, не знаю, что там за персонаж, никогда не видел.
Четверо американцев сразу стали короче дюйма на два, глаза их заелозили в черепах, разве что не издавая скрипа.
«Первый раз вижу такого типа страх, — подумал Хакон. — Визуализированный в явном виде. А не тавтология ли это? А как называется тавтология, в которой три повторения?» Хакон вдруг почувствовал, что и у него подкосились коленки.
— Тут самовар принесли, госпожа, — проблеял мужчина обладательнице голоса из-за двери.
— Какой век? — был ответ.
Американец замялся, но ответил честно:
— Да никакой. Электрический.
— Кто принёс?! Сюда их давайте.
Мужчина сделал жест рукой, как будто бы подпихивая Грачёва с Хаконом в ту комнату. Сам он ближе к двери не подходил.
«Грачёва, получается, проконвоировали, потому как он зачинщик, — обречённо думал Хакон. — А меня, потому что у меня в руках этот богомерзкий самовар».
Они вошли в комнату, и дверь за ними закрылась так быстро, как будто с той стороны все четверо набросились, чтобы закрыть её. Первое, что Хакон понял в новом помещении – это то, что профессорские квартиры хоть и профессорские, но тесноты второстепенных комнат у них не отменили. Поэтому вкупе с высоченными потолками конфигурация параллелепипеда получалась как в готическом храме – узкое и очень высокое пространство. В алтарном месте стоял обычный стул. Однако сознание Хакона к тому времени уже работало в измерении храма и тронного зала. Они стали маленькими, как сурикаты. И перед ними был трон размером с дом, на котором сидела Старуха.
Лицо её состояло из треугольников. Сухое подбрюшье нижней челюсти – один треугольник. Нос с ноздрями – ещё пять. Хакон считал эти треугольники, пока взгляд его не поднялся до глаз. Там он сбился со счёта и услышал вопрос:
— Вы двое идиоты?
Пауза.
— Или провокаторы?
Хакон перенёс самовар, который он держал до этого перед собой, за спину. Что-то глубоко в пятке подало ему идею достать из кармана мумию крысы и незаметно за спиной сунуть в самовар. Борясь с нахлынувшим ужасом, он сконцентрировался на этой материальной задаче. Сознание начало стабилизироваться. К Хакону возвращалась привычная гибкость мысли.
«Гипнотизёрша, — понял он. — Ща мы тебя мигом разделаем, таёжным-то глазом».
И с таким позитивным настроением он стал формулировать ответ на непривычном языке.
⁂
— Что там? — спросила Старуха, указывая на самовар.
Молчание было ответом. Молчание это прикрывало страх Хакона и тотальное оцепенение Грачёва.
— Что в нём, спрашиваю?!
Хакон изрёк:
— Ничего. Пустота.
Он сделал три шага вперёд и отдал Старухе металлический сосуд. Она влила свой взгляд внутрь.
— Там мышь!
Она замолчала. По лицу её растеклась сладость.
— Ах, — выдохнула она. — Пустота верхом на Мушикасуре самого Ганеши.
Она помолчала. Грачёва Хакон не видел. Слышал лишь его пыхтение откуда-то справа, сверху, с высоты его роста.
— Пурнам адах пурнам идам, — выскользнуло наконец из блаженных уст Старухи. — Отсутствие самостоятельного бытия. Не отрицая движения… являясь его условием.
Затем она встала. Самовар с давно дохлой крысой при этом куда-то исчез. Хакон подумал, что Старуха спрятала его под стул, который был обёрнут довоенным ещё светло-серым чехлом. Затем она протянула руку и дёрнула шнур, висящий с потолка. До того Хакон его не замечал.
Вмиг сверху расстелилась сетка. Поднялся электрический ветер. Волосы Старухи отклонились, влекомые зарядами. Свет из окна летел в одну сторону. Пряди Старухи составили с ним угол в одну шестую пи, прикинул Хакон. Вся остальная комната тоже хотела сорваться и полететь куда-нибудь, но пока её час не пришёл.
На потолке оказался обруч, который являлся теперь вершиной шатра, занимавшего всю комнату. По проявлениям электричества, по скорости падения да и по звуку Хакон понял, что это металл.
«Ого, клетка Фарадея, — тут же сообразил он. — Разговор предстоит серьёзный».
— Наконец-то, — сказала старая дама.
Тон её кардинальным образом изменился. Комната тоже успокоилась. Свет за окном скромно притух.
— Я уж думала, так и не встречу здесь приличных людей, в этом вашем «научном центре».
Слово «научный» она произнесла фальцетом, что в её исполнении звучало препротивно. Она села на стул и указала парням на другие два стула, которые, казалось, только сейчас в комнате и появились.
— Печеньки будете? — спросила она.
— Будем, — вернул Хакон добрый пас. — Мы всегда голодные.
Дама крикнула, адресуя реплику находящимся за дверью:
— Брауни нам. И кофе.
Хакон тем временем лихорадочно перебирал варианты, как можно избежать дискуссии о Ганеше, о существовании которого он узнал только что.
⁂
— Ну? Представляйтесь, — приказала пожилая дама. Причём на самом что ни на есть родном языке Хакона с Грачёвым.
Хакон украдкой скосился на Грачёва. Тот продолжал пребывать в лимбо.
«Хорошо хоть на стуле научился за жизнь сидеть даже в таком состоянии. С другой стороны, он и на карачках умеет. Ну, что делать, — думал Хакон, — надо вывозить. Тем более что вроде как есть прогресс. Грачёв, сволочь, чую, наврал глазищами-то мне, что не видел её никогда. Из-за неё, похоже, и приволок меня. Ты, мол, Хакон, гражданский элемент из сыромятных – ты и принимай на себя удар заморской гидры. Ладно, где наша не пропадала».
Хакон поправил рукой несуществующий правый ус и сказал:
— Это Грачёв. А я – Тяжёлаястена.
Старуха улыбнулась:
— Какая, какая стена?
И тут Хакона понесло.
— Взял себе фамилию в честь поборника эфирного подхода к физике.
— Хэвисайд, что ли? — догадалась Старуха. — Откуда такая дивоушен к эфиру?
«Дивный океан?» — подумал Хакон, но значение слова тут же вычислилось по контексту и интонации.
Тут принесли белый кофе с чёрными кексами, и это дало Хакону передышку. Кексы были, очевидно, приготовлены здесь в квартире, незадолго до их визита. Чудеснее запаха Хакон не слышал. Затем выяснилось, что и кофе был привозным. Ничего даже близко подобного Хакон никогда не пробовал. Воодушевлённый таким образом, Хакон решил рубить наотмашь.
— Коли есть волна, есть и то, в чём она волнуется. Тут и спорить не о чем. Спорить надо о том, почему все так упорно запихивают стыдливый взгляд себе в валенок. Самое гнусное, что пара ваших авторитетов, физики из числа… они иммунны даже к попыткам критики. Вокруг них – деривативы неприкосновенности высоких порядков. Хотя официальная история той войны не выдерживает статистической проверки. Хотя нет, что я говорю…
Хакон раздухарился окончательно:
— Я не прав. То было не самое гнусное. Ещё мерзее то, что до трагедии то был великий древний народ, а теперь – обычная жертва обычного государства…
Речь его была прервана неприлично звонким для такой взрослой женщины смехом. Но через миг Старуха строго сказала:
— Так было надо.
— Почему? — опешил Хакон.
— Слишком быстро стала развиваться внешняя физика.
«Внешняя? Слишком?» — подумал Хакон. Однако пока он решал, какой именно задать уточняющий вопрос, проснулся наконец Грачёв:
— Внутренняя точно приведёт в ад. Её следует называть не «внутренняя», а «нижняя». Сказано было: «Что вверху, то и внизу».
Старуха спокойно кивнула:
— Господин Грачёв прав. Исследования микромира опасны. Как и макромира. Но, не обуздав органическую молекулу, мы не вырвемся из лап планеты.
Тут Хакон – в свете того, что полёт на орбиту должен был произойти в ближайшие годы – логики не увидел. Однако, учитывая уровень беседы и ставки в ней, предоставил Грачёву самому решать, куда направить разговор. А то и вовсе не вмешиваться. Поэтому он сидел и молчал.
— Молчите? — сказала Старуха на самой грани между вопросительной и утвердительной интонацией. — А между тем во всей Вселенной для нас есть лишь один Второй Дом. Титан.
Дальше Хакон уже не мог оставаться без уточнений – он рисковал окончательно потерять нить.
— Спутник Сатурна?
— Вы дурак, Хакон? А что ещё? Там можно жить, сменив органику тел. Почти сразу. Огород высадить – и гуляй. Выстроить подходящее тело можно только для Земли и Титана. Точка.
Вновь воцарилась пауза, и Хакон решил пояснить:
— Мы тут в биотехнологиях отставшие.
Старуха сказала:
— Но вы хотя бы понимаете, что терраформировать твёрдые планеты и другие спутники в Солнечной системе нельзя?
Хакон вновь почувствовал себя в беседе компетентно и комфортно. Он согласился:
— Да, пожалуй. Сроки неинтересные. У кого угодно руки опустятся. Полёт к звёздам тоже не имеет смысла – не будет связности цивилизации. Но спроси меня, я бы строил огромные цилиндры в точках Лагранжа.
— И хорошо, что вас не спрашивают. В науке о политике у вас тут тоже швах.
Хакону стало как-то грустно. Грачёву было, видимо, ещё грустнее. Он сказал совсем уж замогильным голосом:
— Не успеем. В Солнце наверняка есть жизнь. Солитоны. Обратят на нас внимание, не дай Господь, хана нам за восемь минут.
— За девять, — поправила Старуха. — И снова господин Грачёв прав. Но недоговаривает – внутри толщи Земли тоже не может не быть жизни. Она на порядки медленнее в своей физиологии, тогда как плазменная – на порядки быстрее. Чувствуете уже, к чему я?
— Пока нет, — признался Хакон.
— Надо учиться договариваться. С жизнями, пребывающими в других масштабах времени. Ну что, Хакон, поедете учиться этому виду переговоров?
Старуха при этом подвинулась к друзьям вместе со стулом сразу на длину стопы. Не вставая и не подпрыгивая. Хакон отдельным усилием тормознул все возможные спонтанные реплики. Калейдоскопом крутились мысли.
«Грачёва надо, по идее, двигать. Да и тётка больно страшная. А-а-а, зараза!» — мелькало у него в голове.
Грачёв избавил его от страданий:
— Я поеду, — сказал он.
Хакон пошёл на полумеры:
— Я чуть попозже. У нас тут намечается прорыв на орбиту, опять же.
— Приемлемо, — сказала Старуха и сложила страшно морщинистые руки на бёдра. — Замётано. Так у вас говорят? Кстати, про прорыв не обольщайтесь. Первого Покорителя Космоса не может быть даже теоретически. Теория игр. Как только машины покажут шанс выше 66% успеха в третьей последовательной попытке – отправят куклу, а на Земле представят прессе ряженого. Поди докажи, что он не летал. Второй погибнет, а третий реально слетает.
— Да что вы такое говорите, — сказал Хакон, расслабившись уже и забыв, что нужно думать перед тем, как говорить.
— Прощаю вам, Хакон, вашу тупость. По молодости вашей. Два игрока в мире, понимаете? Два. Если один так не сделает, второй сделает обязательно. Ровно потому, что ставит себя на его место. Впрочем, сами увидите. Захотели бы показать достоверность, напичкали бы кабину телеметрией независимой. Но этого не будет, уверяю вас.
Затем она встала, дала Грачёву визитку, и стало ясно, что аудиенция окончена. Хакону она бросила:
— У товарища потом спросите, как добраться.
Друзья вышли из комнаты, потом из квартиры, потом из здания и почувствовали тяжесть от того, что дальше выходить было некуда.
⁂
Друзья доковыляли до университетского стадиона, порадовались, что он почти пуст, и уселись на трибуну. Хакон понимал, что разговаривать о Старухе было решительно невозможно. Хотелось, конечно, за Грачёва порадоваться да и себя похвалить за помощь, но все эти обстоятельства были квантово спутаны со Старухой, так что пришлось проглотить.
— Хочешь, визу покажу? — спросил Грачёв.
— Давайте.
Грачёв достал свеженький паспорт, Хакон покрутил его в руках, раскрыл, посмотрел содержимое, даже выпучил комедийно один глаз на штамп, как дознаватель через лупу.
— Не представляешь, сколько волокиты, — пожаловался Грачёв. — Жуткие тётки у нас в бюрократии. Воплощение государства. Государство наше – это старуха. Злая на жизнь старая тётка, которая никому не нужна.
— Ой, не нудите, Грачёв. Ну что, может, ко мне в лабораторию? Я-то при делах. Посидите там, чаи погоняете. У вас в ночь рейс? Где ваш чемодан, кстати?
— Нету чемодана. Пуст я. Да, без четверти полночь надо на экспресс-автобус до аэропорта сесть, и всё. И денег у меня нет на еду больше. В самолёте поем.
— В лаборатории есть кое-какие сухие пайки да консервы. Пошли.
И они пошли к институту. Грачёву удалось без проблем проникнуть на территорию по университетскому пропуску, срок действия которого истекал завтра. То есть в полночь.
В лаборатории они для начала прикончили примерно половину съестных запасов. Хакон чуть поёрзал, предвосхищая завтрашние укоры со стороны старших товарищей, но промолчал. Раздобревши, Грачёв откинулся в потёртой ткани кресла, взяв со стола рабочий журнал.
— НачЛаб Переведенцев, — прочёл он на обложке цвета сгнившего сена. — Какая забавная фамилия.
— Да уж. У вас определённо скучнее.
— Сменю, кстати, как обустроюсь в Америке.
— А что так? Чтобы по-нашенски не звучала?
— Да нет. Сослужила она мне плохую службу. Однофамилец я местному «управделами».
— Это кто такой? И какая вообще связь?
— Мы-то тут с тобой – дети. На иждивении. А взрослые дяди ходят деньги выбивают в администрацию научного центра. А там заправляют скучные простецы. С великими возможностями. Грачёв тут – главный хозяйственник.
— И что теперь?
— Многие думают, что я его родственник. Оценки завышали. Мне самооценку испортили.
— Преувеличиваете, Грачёв. На конкурсах же вывешивают все решения архисложных задач призёрами. Ваши – тоже. Вам их решать что, фамилия помогала?
— Ты, Хакон, в другой системе координат. По-другому считываешь проблематику окружающего мира на своём масштабе.
— Вам точно нужно к этой Старухе в обучение, — сказал Хакон с улыбкой, почувствовав, что можно уже нарушить табу. Аура силы мощной дамы тоже диссипировала со временем, как и всё сущее.
На том и сошлись. Хакон принялся за рутину. Грачёв погрузился в изучение рабочего журнала за неимением иной литературы. Время текло своим чередом.
⁂
Грачёв отложил рабочий журнал и заявил:
— Переведенцев ваш либо вообще не понимает, что волновые пакеты у вас давно живые, либо слишком хорошо понимает. И скрывает ото всех.
— Поясняйте, — моментально приблизился к Грачёву Хакон.
— Вот, этот пучок, — Грачёв ткнул пальцем в соответствующее место на бумаге. — Допустим, это я. А этот – ты. Работаем мы с тобой, дела делаем. Разные, сложные. Так сразу и не посчитаешь, кто кому должен, если интегрально. Правдоподобная аналогия?
Хакон пошевелил в раздумьи губами и сказал:
— Допустим. Но баланс где-то возле нуля всё время, иначе один из нас соскочит, как барыги выражаются.
— Совершенно верно. И вот «ты» соскакиваешь. Обидел «я» «тебя». Ну или просто огорошил. Дальше что? — спросил Грачёв.
— Зависит от того, каков последний «баланс», если так можно выразиться, по твоему личному учёту.
— Точно. И может он быть глубоко не в твою пользу? — осведомился Грачёв.
Хакон походил по помещению, пытаясь глубже вникнуть в аналогию. Наконец сообразил:
— В смысле, я должен? Если ты не обо всём говорил, ну то есть излучал в данном приложении – то вполне. Может, я своим уходом тебя подставил ненароком? Я, может, и до этого – ты так считал – недорабатываю. И «ты» просто ждал, пока я верну.
— Правильно. А ты – ни сном, ни духом. По-твоему-то всё как минимум в ноль, но на самом деле ты уверен, что в долгу остался я.
— Конечно, иначе б зачем мне уходить? — заключил Хакон.
Тут Грачёв поднял палец:
— Ну, мыслим ещё случай сознательного грабежа. «Ты» мог знать и принимать, что нагрел меня, и поэтому решил раствориться, диссипировать, пока делов не натворилось. Но этот вариант пока отложим. И вот я начинаю тебе мстить.
— Мстить? Отражать, в смысле?
— Конечно. По полной. Как могу. Деструктивно. И для тебя, и для себя. Может такое быть?
— Почему нет. Может. Да что там «может» – обязательно! Но вот тут взгляни, — Хакон указал на деталь в формуле. — Я не буду в ответ ничего предпринимать.
Грачёв только того и ждал.
— Вот видишь! Ты будешь поглощать. Я буду отражать и даже генерировать, а ты будешь поглощать. И тут большой вопрос, кто вперёд перегреется. Тепло зарождается во мне. Пока до тебя дойдёт, огромная часть того – тю-тю. Мимо попадает. А когда мимо, то там тоже бывают отражения. Среда вовлекается, третьи лица, так сказать, другие сущности.
— То есть когда ты «излучаешь», ты рассчитываешь на мою частичную зеркальность? А её нет. В этом сложность?
— И в этом. А ещё и в том, что тот факт, что «ты» есть атакуемый, виден другим «частицам» в этой «вселенной плазмы». Ты становишься поглотителем, нет тут скорее поглощателем и других волн тоже. Ты не можешь идеально отвечать на адресные импульсы.
Хакон начинал потихоньку осознавать грандиозность возможностей. Грачёв уже осознал:
— Хочешь, я тут вам немного подкручу?
Хакон попытался прикинуть ветки сценариев и последствий, но глаза залило бордовой жаждой сделать это здесь и сейчас.
— Рули, — выдохнул он.
Грачёв мрачным стервятником взлетел с кресла и двинулся к блоку управления. Хакон отпустил своё восприятие, и оно теперь порхало над токамаком, как белая голубка. Плюшевая мышь в его кармане пожалела, что она не обычный крысий труп.
⁂
Часа два ничего не происходило. Показания с установки лились обыденные.
«Шаблонные какие-то даже числа, — отметил про себя Хакон. — Ничего Грачёв не накумекал. Собственно, а чего я ждал, голова редиской?»
Грачёв же пребывал то ли в прострации, то ли кемарил в кресле.
— У тебя фотоаппарат тут или в общежитии? — спросил он вдруг.
— У меня теперь два, — похвастался Хакон. — И тут, и там. Пложусь. Плодюсь.
— Тут же есть мостовой кран над установкой? Вижу. Есть. Давай я тебя подцеплю, подниму, а ты меня в центре бублика сфотографируешь. Прямо строго сверху. На круглую память, так сказать.
Хакон мысленно поискал в этом предприятии крамолу. Потом вспомнил, что по сравнению с уже содеянным это просто пшик, и выразил готовность.
Определённая заминка возникла с тем, а как, собственно, подцепить Хакона к крюку крана. В итоге, не найдя ничего одновременно подходящего их цели и бесполезного для лаборатории, решили соорудить что-то вроде альпинистской обвязки для тазобедренной зоны из брючных ремней самого Хакона и Грачёва.
Подвесили Хакона с фотоаппаратом. Грачёв стал пробираться под установкой, дабы проникнуть в её геометрический центр. Собрав по пути пыли весом, наверное, с целый стакан семечек, Грачёв наконец встал ровно посредине.
— Готовы? — спросил сверху Хакон.
Он направил объектив строго вниз. Указательный палец подрагивал на кнопке затвора. Сердце толкало кровь по организму, и ненулевой объём её поступал прямо в самый кончик фаланги. Все лепестки диафрагмы фотокамеры напряглись перед прыжком из центра врозь. Отражённый от Грачёва свет готовился ринуться в толщу стекла объектива, чтобы найти в нём один-единственный путь из бесконечности возможных, на котором минимизировались бы потери энергии.
— Минуту, — молвил Грачёв, поддёргивая спадающие без ремня брюки.
Он воздел руки к небу в шутливом жесте, а потом как-то резко, сразу, Хакона вырвало. Физиологические ошметья рванули вниз, как будто дело происходило не на Земле, а как минимум на Юпитере. Хакон, в ужасе от предстоящего конфуза, смотрел, как комочки и жидкости летели к Грачёву. Не долетая до него, однако, они сформировали диск в экваториальной плоскости тора установки. Он закрутился спиралями и вскоре засверкал, как Туманность Андромеды. Великолепие это лишило Хакона сознания.
⁂
Хакон очнулся перевёрнутым. То есть затылком в твёрдый пол, глазами – в потолок. Он лежал. Над ним нависали два голых мужика. Зрение подводило, слоилось. Понемногу он пришёл в себя.
«Вроде пронесло, — подумал Хакон. — Пу-пу-пу. Непонятно мимо чего. И почему два, а не три?»
Он снова всмотрелся в мир.
«Едрить твою!»
Перед ним были сиамские близнецы с лицами Грачёва. Голые, сросшиеся в торсах. Две руки на двоих. Две ноги плюс какие-то две культи посредине. В лицах не было ни страха, ни безумства, ни даже растерянности. Одна голова сказала:
— Предохранитель установки выбило сразу. Думаю, сейчас погасит весь институт вместе с его резервным питанием. Сможем уйти.
— Вы кто? — спросил Хакон и понял, что в первый раз в жизни его обращение прозвучало уместно.
— Неувязочка, — сказало лицо Грачёва. — Я дурак. Реплицируется-то топология поля. Метаструктура полости копирует себя, впечатывая свою геометрию в другие поля. Живым является «отсутствие материи», структурированная пустота. Информация – лишь разница, которая имеет значение. Короче, надо бежать. А костюм весь – в пыль! Представляешь?
Хакон был поражён спокойствием «Грачёвых» много больше, чем фактом самого их существования.
— Ку-да ты пой-дёшь?! В таком виде, — выдавил он. Звуком «ты» он плюнул прямо промеж голов.
Грачёвы замерли.
— Аааа! — заорали они вдруг в обе глотки. — Паспорт! Виза! Они в костюме были!
Хакон решил, что он свихнулся. Потом принял правила игры и решил досмотреть сон спокойно. Поэтому он вернул себе привычную перцепцию рутинным «отченашим» обычного атеиста, а затем посмотрел на ситуацию снова.
— Успокойся, Грачёвы. Пачпорт твой на скамейке остался лежать. На трибунах. Сам вспомните.
Грачёвы замерли. Потом вспомнили.
— Бежим туда!
Хакон стал коряво подниматься с пола. Встал. Обнаружил на себе лишний ремень, отцепил его. Хотел было отдать Грачёвым, но понял: на двоих одного мало, а во-вторых, куда им его, голым-то? Делать нечего – повесил себе на талию запасным.
— Ну бежим, — сказал он.
Он снял со стола клеенчатую скатерть, если это можно было назвать скатертью, и накинул Грачёвым на плечи.
«Вот ведь неточность языка, — подумал Хакон. — На плечи. Сколько этих плечей, спрашивается? Что человеку на два плеча, что этому… на все два полных плюс два неполных».
Пока они шли по пустому дугообразному коридору, свет вырубило, как и предрекали Грачёвы. Судя по всему – во всём городке. В окнах, за которыми был уже глубокий вечер, не проблескивало ни огонька. Практически на ощупь Хакон вывел за собой полуголое чудище к выходу. На вахте суетился престарелый вахтёр и два пьяных электрика. Удалось пройти, не привлекая внимания. Снаружи было пусто. Там они все втроём углубились сразу в рощу и, стрелой, по нужному азимуту через заросшие кедрами и лиственницей овраги двинулись к спортивному комплексу. Им предстояло пересечь всего один проспект – остальной путь пролегал в лесу.
Сиамские близнецы шли гротескно, спотыкаясь и причитая в двух октавах. Неестественно широко расставленные пятки оставляли во мху глубокие вмятины из-за двойного веса. Господь молчал. Хакон следовал его примеру. Иногда Грачёвы падали. Они, все двое, подымались тогда босые, держа локти на весу. Казалось, они несли по лакированному ботинку в каждой руке, чтобы не запачкать их лесной почвой. Один раз они не рассчитали ширину просвета между соснами, и один из них врезался со всего маху в ствол.
— Острым тернием лоб увенчайте! — злобно взревела потерпевшая голова. Распухший и посиневший нос её обиженно повис.
В кювете у проспекта им пришлось пережидать кавалькаду пожарных машин и милицейский фургон. Они верещали, как престарелые свиньи, почуявшие запах паяльной лампы. Шум их двигателей долго не затихал, и Грачёвы двинулись дальше, не дождавшись тишины.
Когда они взобрались на дорожную насыпь, с той стороны дороги к ним двигались два инвалида в колясках. Хакон не успел даже оценить это обстоятельство, как тут на дикой скорости вылетела машина. Она двигалась с той стороны, куда уехали пожарные, и водитель был явно не в себе. Авто задёргалось. Тот, кто был за рулём, оказался в редкой ситуации. Перед ним были два препятствия – коляска и ещё одна коляска. Можно было попытаться объехать их обе справа. Можно было слева. Можно было даже между ними. Любое твёрдо принятое решение позволило бы ему разойтись с бедными инвалидами. Но нет – он заколебался, машину снесло вправо, потом влево. Оба инвалида улетели от ударов за разные края дороги. Горе-шофёр скрылся.
Хакон кинулся к одному пострадавшему, Грачёвы – к другому, как могли. Не надо было быть медиком, чтобы понять: травмы были несовместимы с жизнью.
— Этот мёртв, — крикнул из другого кювета один из Грачёвых через несколько секунд.
Хакон окончательно потерял нить.
«Все от мала до велика, кубарем сыплемся в овраг», — бормотал он.
Не будь тут сиамских близнецов, он просто сел бы на обочину и стал дожидаться людей, властей, кого угодно. Но голос друга вывел его из оцепенения:
— Во что твой одет?
— Чёрный костюм в полоску.
Последовало долгое молчание. Через несколько минут явились Грачёвы. Хакон продолжал сидеть на корточках подле трупа и смятой коляски. В руке у одного из Грачёвых был скомканный и запачканный чёрный костюм в полоску.
— Одинаковые, — объяснил он. — Нигде таких до отлёта больше не успеем найти.
А затем принялся раздевать тело почившего.
«Скончался, претерпев страданья. Скончался, претерпев страданья, — бормотал в трансе Хакон. — Не я решил, Бог сказал».
— За мной! — приказали Грачёвы.
Хакон покорно поднялся, сбил щелчком чужой ноготь со своего манжета и поплёлся за уродом в лес.
⁂
Хакон сидел на своей низкой кровати и шил.
«Он запирался с верными в чулане
И с ними там перегонял из колб
Соединенья всевозможной дряни», — гортанно нашёптывал он шов за швом. Нет, он не старался, чтобы светлая полоска на добротной шерстяной ткани слева продолжалась бы полоской и на правой части. Не до жиру, быть бы живу. Из двух костюмов убиенных колясочников Хакон сшивал скафандр для двуголового чудища, то и дело путаясь в топологии страшного тела. Бронзовый напёрсток на пальце его царапался, страдал, но всё-таки преодолевал упирательства цыганской иглы, превозмогал вязкость шерсти и проталкивал фибру насквозь. Фибра за фиброй, фибра за фиброй, фибра за фиброй.
— Фух! Написал, — сказал Грачёв, склонившийся над подоконником.
«Какой подоконник испоганил», — подумал Хакон.
Голые сиамские близнецы разогнулись, повернулись спинами к окну, общий срам их заколебался из стороны в сторону.
— Вот что получилось, слушай. «Гражданин такой-то является единственным законным представителем объединённого организма…» Ну тут чисто медицинское… Вот! «Сознание в левом мозгу признано судебно-медицинской экспертизой как невменяемое, не обладающее собственным “я”, саморефлексией и иными необходимыми атрибутами дееспособного гражданина. Носитель правого мозга является законным представителем… во всех инстанциях…» Ну и так далее. Пойдёт?
— Пойдёте, — устало ответил Хакон.
— У тебя справка в бассейн есть? — спросили Грачёвы.
— Есть. У всех есть. В тумбочке возьмите.
Хакон не стал интересоваться, зачем им понадобилась справка.
Грачёвы же, выудив из тумбочки справку, принялись срисовывать с неё, подделывать на своей бумаге штамп, нанося тысячи крохотных точек чернилами.
Через час всё было готово.
Хакон сказал:
— Там у меня в тумбочке четыре американских четвертачка завалялось. Возьмите. Это мне в качестве сувениров надавали гости. На них там звонить можно.
— Четыре? Это хорошо, — сказали Грачёвы.
Хакон кивнул.
— Встретимся в городе под именем Звезда-в-Пустыне! — радостно сказали Грачёвы и отбыли на остановку автобуса-экспресса под номером 69.
Хакон снова кивнул.
Дверь закрылась.
— Четыре. По одной на каждый глаз, — сказал Хакон сам себе.
Хакон вытащил из-под мусора в туалете две швабры: давно не выброшенную сломанную и ту, что до сих пор жила. Связал их, чтобы было длинно. Открыл окно. Сбил гнездо. Оно упало с мягким звуком на кучу старой листвы – кого-то, значит, кастелянша смогла подрядить. Эха, как следствие, не последовало.
А потом Хакон пошёл за мочалкой и мылом, чтобы помыть подоконник. Он мыл, а локоть его ныл.
❡
§2. Зелёный луч
[Год господень 7]
[Территории Тихоокеанского кластера Северной Америки, долина Авахни]
[Мона]
❡
Сатурн был отлично виден невооружённым глазом.
— Всё равно вооружусь, — сказала сама себе Мона.
Она протащила тяжеленную треногу с телескопом вдоль веранды. Ножки цеплялись за щели между досками, и в эти моменты с досок соскакивали неровные чешуйки старой краски. Цвет этой краски неплохо выглядел днём – насыщенный красно-коричневый, как кора очень старого кедра. Сейчас в пять утра он был, конечно, просто пепельно-серым. Остановилась. Выровняла прибор. Нырнула в окуляр.
Достойное, спокойное светило желтовато-золотистого цвета.
— Почти зелёный, если не придираться, — сказала Мона. — Всего плюс ноль шестьдесят шесть звёздной величины. И это на минимальной дистанции. Спрятал Сатурн Свой Страшный Серп. Хорошо!
Мона вернулась в хижину и стала писать:
«Тогда, в те месяцы, пропало преимущество оптики, без которой нельзя было увидеть холодное украшение планеты. Наш мир пересекал плоскость колец Сатурна, из-за чего они повернулись к нам ребром и превратились в тончайшую, почти невидимую нить».
Мона взяла астрономические таблицы и провела за ними не менее получаса. Затем продолжила свой текст:
«Когда я буду в самом конце своей жизни, нас ждёт тройное прохождение. Мы пересечём плоскость колец трижды за 267 дней, с 15 октября по 9 июля. Это в точности срок беременности от момента фактического зачатия до рождения младенца».
— Замечательно, — сказала Мона и отложила свой труд.
Часы пробили одиночным ударом 5:30 утра, и она, накинув тёплую куртку, вышла вновь на крыльцо. Начинался рабочий день. Веранда с ржавыми перилами окружала хижину по кругу. По нему Мона и прошла по часовой стрелке, всматриваясь во всё пространство до горизонта. Ни светлой дымки, ни тем более тёмного столбика нигде.
— Не горим, — сказала Мона и зашла в уют домика.
Тут кое-где чуть поддувало в стыках фанеры, но было тепло – один виток ТЭНа грел воздух всю ночь.
— Суховато, — отметила она и выключила нагреватель.
Взяв в руки микрофон радиопередатчика, она произнесла:
— Наблюдательный пункт системы раннего обнаружения пожаров на плато Железной горы. Горизонт чист.
«Сложновато в пятнадцатый раз говорить в неотвечающее», — подумала она, отстраняясь от молчащего и, скорее всего, неисправного прибора.
— Ну, приедут так приедут, — пробормотала она без напряжения в голосе. — Починят. Им надо, не мне.
Уведомлять по радио полагалось всего два раза в сутки – в начале светового дня и в конце. Поэтому Мона просто выкинула проблему с молчащим радио из головы до вечера. Что делать в случае обнаружения дыма, она не знала, но и забивать себе этим голову не видела смысла.
Позавтракав и сделав ещё один обход по веранде, она открыла папку с рукописным названием «Девушка с веслом» и продолжила писать свою книгу.
«В мире, где небо имеет направление, никто не задавал себе лишних вопросов. Когда есть линия, которой подчиняется даже небесный свод, какой смысл в сомнениях? Да что там молчаливое небо! Иногда этой линии подчиняются даже летящие камни, если их бросить особо сильным требушетом».
Она ещё какое-то время укладывала на бумагу рассказ об ощущениях людей, которые привыкли видеть свод неба с одним направлением и одной «понятностью».
А затем она услышала далёкий шум мотора.
— Сообразили наконец, — улыбнулась она.
Она сняла со стены ружьё, проверила патроны. Затем, не торопясь, она налила себе чаю и вышла на веранду. Можно было не спешить: грунтовая дорога Iron Mountain OHV Route, идущая от шоссе Sky Ranch Road, есть дорога (по документам) «полутехническая». И это только по документам. В реальности же – и вовсе не дорога. Поэтому тут мало автомобиля с очень высоким клиренсом и полным приводом. Тут нужен мотор с запасом мощности, а такой слышно издалека.
⁂
Пока машина подъезжала, Мона смотрела на неё и прокручивала формулировку для книги в голове:
«А потом мир вдруг стал другим… Как у нас. А как бы это сказать, что как у нас, если им там неизвестно, как у нас? А как у нас? Мир, где нет ни одного «настоящего» направления? Мир, в котором потерялась „великая стрела“? Хм-хм… Наверное, так: „И когда они приобрели такие полные симметрии, то возникло много несвобод“».
— Это не наши, — произнесла Мона сама для себя, когда машина приблизилась.
Автомобиль был самобытным, интересным. Государственные конторы такие не закупают. Мона вынесла ружьё.
Из машины вышел молодой мужчина невзрачной, обычной внешности, среднего роста. Было ему лет тридцать, не больше.
— Вы Мона? Меня зовут мистер Клогть. Я с доверенностью от вашего ведомства. По поводу связи.
«Не буду говорить, что заждалась. Так будет таинственнее».
— Связи? — сказала Мона как можно непринуждённее. — Понятно. Да, я Мона. Здравствуйте, мистер Клогть. Пойдёмте, я покажу, где рация.
Мона вернула ружьё на место и спустилась в гостю.
— Покажете? Рация? А, нет. Это не будет работать. Помехи во всём графстве и даже дальше. Разбираются. Радио работать не будет. Я вам лазер привёз.
— Лазер? В смысле, пену для бритья? — удивилась Мона.
— Что вы, что вы! — рассмеялся Клогть. — Прибор такой. Из самых новых. Моя мать патронирует лабораторию… Она член попечительского совета. Семья Эуроппо, слышали?
— Нет. Извините.
— Ну, это неважно. Мне потребуется ваша помощь. Эта штука очень тяжёлая. Я вот думаю, может её и вовсе в хижину не заносить?
— Тут мокро бывает, — напомнила Мона.
— Конечно-конечно, — сказал Клогть. — Что ж. Давайте тогда напрягаться.
С превеликим трудом они выгрузили прибор и занесли его по лестнице на веранду. Хижина стояла на сваях, утопленных в скальной породе, поэтому пол веранды был на высоте человеческого роста. Не в силах действовать дальше без передышки, они оставили лазер у трапа и уселись в шезлонги.
— Позволите нескромный вопрос? — спросил Клогть, когда пот перестал увлажнять его лоб.
— Позволю.
— Вам сколько лет?
— Тринадцать, — вздохнула Мона.
— И как вам удалось попасть на госслужбу?
— По почте. Подрисовали мне возраст.
— Но это же видно. Вот я вижу.
— Ничего не видно, если воспользоваться косметикой, — возразила Мона.
— Почему ж вы не воспользовались? Вы же видели, что я карабкаюсь.
— Забыла, — сказала Мона.
Клогть пожал плечами и принял, казалось, ситуацию. Но потом переспросил:
— Вот вы знаете, мне почти тридцать лет. Вот-вот стукнет. И я о таком не слышал. Как такое возможно?
— Обычно как – на станции дежурит всего один сотрудник, — стала пояснять Мона. — Его вахта длится несколько месяцев. Весь пожарный сезон…
— Это как?
— С поздней весны до ранней осени. Чаще всего это обученный наблюдатель. Штатник.
— Штатник? — не понял Клогть.
— Штатный служащий Лесной имперской службы. Но иногда и сезонный рабочий. Такие бывают семейными парами. Ну или не очень семейными. Для них это что-то вроде отпуска за чужие деньги. В прошлом году тут были такие. Я бродила как турист. Бродила-бродила. Они меня и приютили. Потом помогли документы подделать.
— С чего бы вдруг?
— Обкуренные были.
— А, — выдохнул Клогть. — Теперь понятно. Ну что, занесём этого зелёного зверя внутрь? Надо куда-то к окну.
— Вы же видите, здесь все стены с окнами. Почему зелёный?
— Скоро увидите, — пообещал Клогть, приподнимая прибор ровно настолько, чтобы перевалить через порог. И ни дюймом выше.
⁂
Установив прибор на стол, они добились только того, что он тут же чуть не сложился вбок под весом. Сняли. Колдовали с полчаса над укреплением стола. Поставили. Вновь на лбу мистера Клогтя проступил пот.
«Какой потливый», — подумала Мона, внутренне признав, однако, что можно было бы и полегче лазер-то сделать.
Плюхнулись в мягкие кресла и стали просто сидеть.
— Скучно здесь? — спросил Клогть.
— Ни секунды. Книжку пишу. «Девушка с веслом» называется.
Клогть машинально осмотрел однокомнатную хижину с окнами на все стороны света. Видимо, искал в интерьере весло. Промолчал.
— Не спросите, о чём?
— Спрошу.
— Там у людей был мир, где в небе есть стрела. Они всегда знают, куда смотрит небо.
— Красиво, — согласился Клогть. — Из чего стрела?
— Не из чего. Они просто видят, где в небе линия.
— Так себе условность, — покачал головой Клогть.
— Ничего не условность. А потом у них небо вдруг становится как у нас – тупо круглым.
— «Тупо круглым»? Ничего себе, какое злое… оценочное суждение, — с затруднением договорил он.
Потом задумался и сказал:
— Знаете, вы правы. Чем симметричнее, тем меньше свободы. Так я слышал.
— Ура! Вы тоже так думаете?
— Я-то ничего не думаю. У моей матери бывает много физиков. Я просто слышал, что ровность времени и невозможность получить энергию – это одно и то же.
— Что значит невозможность? Вот она, энергия, – в моём ТЭНе. Вернее, в государственном.
— Так то энергия преобразованная. Они сначала потратили своё, а потом ещё и то, что раньше кто-то припас. В виде угля или что там они жгут. Нельзя просто так взять откуда-то силу, понимаете?
— Вы про закон сохранения энергии?
— Да.
— Так бы и говорили. Классная штука про время! Про пространство наверняка – так же.
— Наверняка, — согласился Клогть.
— Ух ты! — Мона заходила по хижине кругами. — Это ж сколько можно написать! Спасибо тебе! Ой. Можно на ты?
— Нужно, — улыбнулся Клогть.
Мона сделала ему военный салют: плоской кистью – рывок от брови.
— Классная у тебя мать, понял? А кто она?
— Пр-р, — выдохнул он через сомкнутые губы. — Длинная история. Давай сначала прибор включим. А потом про мать. Включи свет, пожалуйста, ничего не вижу, старый стал.
Подготовка и юстировка лазера заняли целый час. Клогть то и дело сверялся с инструкцией и часто вслух сокрушался. Иногда нецензурно, коли уж перешли на «ты».
— Врубай, — сказал он наконец и открыл окно перед прибором. — Это твой подопечный теперь, ты и прикладывай руку.
Мона приложила. Прибор тихо загудел, потом стал гудеть громче, потом лампа под потолком притухла вполовину силы, а затем пространство прорезала болезненно зелёная нить. Она висела в воздухе неподвижно. Казалось, вся хижина нанизана на неё. Да и весь скалистый пейзаж вокруг. Железная гора вместе со всем плато могла дрожать, но зелёное чудо света – нет.
Мона замерла на мгновенье, а затем принялась бегать по комнате, как малыш. Выспался младенец, высосал обе материнские груди – и летает волчком от избытка радости и энергии.
Клогть смотрел на неё сначала с подозрением, потом с восхищением, а потом резко погрустнел. Моне показалось, что он плачет, просто не даёт слезам выползти на свет.
— Ты чего? — прямо спросила она его.
— Завидую, — признался он. — Радуешься, как ребёнок. А я уже послезавтра – взрослый и скучный. Четвёртый десяток пойдёт.
— Дурак, — отрезала Мона. — Я ж не поэтому. Это стрела в небе! Как у меня в книге.
Клогть попытался было осмыслить сказанное, но Мона снова его шокировала:
— Как хорошо, что здесь на горе много мышей!
— От восторга фляга потекла? — поинтересовался Клогть. — Мыши-то тут при чём?
— Однажды сюда проложили обычный телефон. На столбы и металлическую оплётку пожалели денег. Мыши грызли провод каждую неделю. Был бы тут телефон, ты бы не привёз лазер.
Клогть тогда сказал:
— Можно, я тут у тебя побуду пару дней? Мне нравится ход твоих мыслей. Он меня успокаивает.
— Ладно. Буду плохой ученицей.
— Зачем это?
— Чем хуже, тем дольше обучение. Ты же будешь учить меня пользоваться этой штукой.
— Я же говорю, — улыбнулся он. — Замечательный ход мысли.
⁂
В тот же миг, как решение было принято, начали действовать. Для начала раздвинули двойную кровать, доставшуюся от прошлогодних дежурных. Этот этап прошёл гладко. Бельё было отправлено в стирку, кровати разошлись с характерным звуком, когда разрывается слипшееся. Мона сказала: «Как половинки старого арахиса», а Клогть пошутил, что родилась новая живая клетка посредством процесса деления. Однако на следующем шаге поспорили. В хижине была складная ширма, которой можно было отгородить немного личного пространства в углу для раздевания. Возникали сразу две проблемы. Во-первых, кому больше места, а кому меньше? Кто в углу, а кто в остальном пространстве? С одной стороны, гостю полагается лучшее, то есть большее, но с другой стороны, гость – джентльмен.
— Кроме того, ты сама тут получаешься как бы гость, по поддельным-то документам.
На том и сошлись: решили заселить Клогтя в угол. Тут, правда, выяснилось, что нет угла без окон, а при обходе по веранде – со слов Моны – внутри всё прекрасно видно, в том числе и неглиже Клогтя. Но он прекратил дискуссию:
— Ты подтверждаешь основательность своих подходов, Мона, но позволь, я сам буду заниматься благоустройством своего угла. Захочу – повешу шторки из автомобильных ковриков.
Клогть поднял из машины кое-какие вещи и занялся своим логовом. Вдруг из-за ширмы прозвучал его возглас:
— Ба! Ты же здесь давно, без связи-то?
— Почитай третья неделя пошла, — деловито ответила Мона.
— Пока тебя не было, Северо-Восточная Империя запустила человека в Космос.
Клогть вышел из-за ширмы, чтобы посмотреть на реакцию Моны.
Она его удивила:
— Это как залезть в стиральную машинку, так думаю. Даже хуже.
— Почему же хуже? — только и нашёлся, что сказать Клогть.
— Там хотя бы просто сидишь скрюченный в тесноте и тебя буровит, как грязный носок. А в Космосе ещё и обида: «Вот он, мир, а ты в консерве. Видит око, да зуб неймёт». И я не уверена, что видит, кстати.
Клогть сказал:
— Ты знаешь, моя мать примерно в том же ключе высказалась. Удивительно.
— А что тут удивительного, мистер Клогть? Зачем тебе мир, частью которого ты не можешь быть?
Клогть невнятно выразился в том духе, что его это тоже особенно никогда не интересовало, и принялся готовить еду из собственных запасов. «Раз уж живу, как прислуга, за ширмой, буду заодно и кухаркой», — расслышала что-то такое Мона. Слух у неё был хороший.
С удовольствием пообедали. Прежде всего потому, что у Клогтя оказались с собой фрукты, коих Мона не видела целый месяц.
Мона рассказывала гостю, что жизнь на вышке спартанская и уединённая. С этим спорить трудно. Далее она высказалась в том плане, что распространённое мнение о том, будто бы главным вызовом является не физическая изоляция, а психологическая нагрузка, – ошибочно. По её словам, она такого не наблюдает.
— Это потому, что от наблюдателя требуется исключительная дисциплина и внимательность. А я что-то не заметил, чтобы ты осматривала окрестности так уж усердно, — возразил Клогть. — Мы тут часа три возимся, ты ни разу не вышла на веранду.
— Твоя правда, — вздохнула Мона. — Я в основном книгу пишу. Трудное дело, знаешь ли.
— Ничего, — успокоил её Клогть. — На смену визуальному наблюдению с вышек постепенно приходят авиапатрули, так что твоя важность снижается.
— Продам книжку и вернусь к туризму, — самоуверенно заявила Мона.
⁂
— Кстати, о туристах, — сказал Клогть. — Я когда ехал, видел, что к озеру выдвинулась весёлая компания.
— Откуда ты знаешь, что весёлая?
— По одежде. По причёскам, — пожал плечами Клогть. — Запах ещё слышал. Характерный.
— А, — поняла Мона. — Ты про таких. Сюда любят наведываться за трипами. Место такое. Был в соседней долине?
— Её весь мир знает. Конечно был.
— Её название переводится так. Слушай: «Тех, кто убивает», — проговорила Мона страшным голосом. — Объясняют, что это из-за того, что назвали, мол, враги. Соседи. В общем, кто-то не местный. Но я знаю точно, что это самоназвание. Вот поэтому тут трипуют.
Клогть сказал:
— Но это всё-таки там, в соседней долине. Про «убивает»-то.
— Тут ещё хуже, — отрезала Мона. — Кроме того, там всё равно рейнджеры гоняют. Тут вообще никого. Тут знаешь, кто самый главный герой?
— Ты? — предположил Клогть.
— Гусеница. По легенде, однажды медведица с двумя медвежатами уснула на камнях, и вдруг скала начала стремительно расти вверх, унося их прямо в небо.
— По какой причине?
— Это не объясняется.
— Как так не объясняется, если это самое важное?
— Самое важное, кстати, никогда и не объясняется, если ты к тридцати годам не заметил. Слушай дальше: все самые сильные и ловкие звери. Все. Пума, гризли, лиса. Все пытались вскарабкаться по стене, чтобы спасти детёнышей, но срывались и падали. Тогда за дело взялось самое слабое и странное существо – крошечная гусеница-пяденица.
Мона встала и начала медленно ходить вокруг Клогтя, воздев кверху руки и говоря замогильным голосом:
— Она медленно, шаг за шагом, ползла по гигантской отвесной стене, добралась до вершины…
Потом она сменила регистр на нормальный и договорила скороговоркой:
— И спасла медведей. Всех-всех-всех. Театр в стиле дикого запада.
— Мощно, — признал Клогть. — Давай учиться лазеру?
— Зануда, — сказала Мона, — но давай.
⁂
Клогть ещё раз акцентировал внимание Моны на том, что прибор этот новый и прорывной.
— Аргоновый. Ионный, — выкладывал он аргументы. — Зелёная и синяя линии спектра с разницей в 26 с половиной нанометров.
— Ты это заучил? — спросила Мона.
— Само вдолбилось. Мать повторила раз десять. Я сам, например, не вижу принципиальной границы между зелёным и синим.
— Ты древний, значит. Синий приходит в культуры последним. Чем моложе культура, тем меньше в ней синего. Им плевать, банком ты командуешь или танком.
— Звучит чертовски лестно, — сказал Клогть. — Но ты меня постоянно отвлекаешь. Ваши лесники в центральном управлении сказали, что у вас двенадцать базовых сигналов. Мать попросила их закодировать в такие числа. Они морзянкой набираются. Сами. Видишь, двенадцать кнопок? Вот карточка сигналов.
Мона посмотрела на бумагу с числами: «495, 6174, 53955, 59994, 61974, 62964, 63954, 71973, 74943, 75933, 82962, 83952».
— Что в них такого? — спросила она.
— Если любые числа пропускать через мясорубку, то в конце концов получатся эти.
— Финальные числа?
— Видимо, да.
Мона посвятила себя лазеру на какое-то время. Клогть сидел и клевал носом. Было очень тихо. Природа за окном в оцепенении наблюдала за зелёной нитью. И неудивительно – ничего подобного предыдущие миллиарды лет здесь не случалось.
Мона с трудом сдерживала себя, чтобы не поморгать лазером просто так. Но нельзя: штука сугубо служебная. Она нажала на кнопку «всё хорошо». Через минуту-другую на приёмнике – совсем маленькой коробочке по сравнению с основным телом лазера – появились числа: 6174.
— Ну хорошо, — сказала наконец Мона. — Всё хорошо. Что-то ещё?
— Вроде нет. Азбука вот тут, на отдельной карточке. Это для передачи азимута, если там дым. А почему двенадцать-то? Что, тринадцатой ситуации не бывает?
— Не бывает. Первая – всё плохо. Вторая – всё хорошо. Ну и ещё десять градаций твоего мнения, когда толком не знаешь. Всего дюжина.
— Логично, — сказал Клогть. — Тогда можно, я немного посплю?
— Лучше расскажи о матери, — попросила Мона.
Клогть вздохнул:
— Хотя бы вопрос задай. Какие слова говорить?
— Подозрительно всё это. Зачем ей отправлять сюда эту явно дорогую вещь?
Клогть успокаивающе махнул рукой:
— С этим как раз нет неясностей. Она почему-то считает, что сама из этих мест. Хотя всем известно, что выросла она в Ломбардии. В Европе. Утверждает, что была здесь когда-то «куйа».
— Незамужняя? И что, лицом она похожа на местных?
— Вынужден признать, что да.
— И почему бы тебе просто ей не поверить? — спросила Мона.
— Не сходится много всего. Я правда устал.
Мона улыбнулась:
— Извини. Негостеприимно с моей стороны. Пойду на веранде поторчу. Но в одном я с тобой согласна. Что-то тут не то.
Клогть удалился за ширму.
«Что-то с ней не то», — подумала Мона.
Она вышла на веранду. Потом вернулась. Бесцеремонно зашла за ширму и растолкала Клогтя за плечо:
— Мистер Клогть, ты как думаешь, этот луч видно оттуда сверху, куда летал человек из Северо-Восточной Империи?
— Зелёный друг виден всем, — сказал он, не открывая глаз.
Затем засунул мизинец себе в ноздрю и произвёл тончайший звук, заставивший Мону широко улыбнуться и убраться восвояси.
⁂
Проснувшись ко времени полдника, Клогть сел на кровати, чьим скрипом уведомил Мону о своём пробуждении. Потом вышел из-за ширмы и заколотил воздух руками, как птица.
— Что с тобой? — удивилась Мона. — Взлетаешь? Ты очень тихо спишь. Зря ты сокрушался, что ты старый.
— Я послезавтра буду старым. Пока ещё нет, — потянулся Клогть.
— Я поняла, — объявила Мона. — Пока ты спал.
— Многообещающе, — сказал Клогть.
— Твоя мать собралась уходить.
— Куда? — не понял Клогть.
— Умереть.
Мона сказала это бесцветно и твёрдо. Без пощады.
«Как-то совсем уж безнадёжно и безымянно мистер Клогть выглядит», — подумала она.
— Посуди сам, — не дала Мона передышки Клогтю. — Прибор, ценность которого и деньгами-то оценить нельзя. Это чудо. И она посылает его ради каких-то пожарных. Ей, наоборот, нужен огонь. Божественный огонь. Думаю, она хочет показать Космосу, чтобы он её ждал. И где ещё можно незаметно поставить такую штуку? Нигде.
— Незаметно? — пробормотал Клогть.
— Незаметно для мнений.
— Слушай, Мона, я едва понимаю, в какую игру надо играть.
Мона выставила палец прямо Клогтю в грудь:
— Почему ты доставил? Она тебя часто просит что-то сделать самому? Вы же богатые, правильно?
Клогть замялся, задумался.
— Я обязан каждый день вникать в дела империи, но вот на посылках в первый раз. Ты права.
— Что за империя?
— Наша империя. Промышленная.
— Что-то я никогда не слышала про вашу империю, — засомневалась Мона.
— Ты знаешь, какие джинсовые курточки… какие марки модные?
— Конечно.
— А дамские шляпки?
— Конечно, нет.
— Ну вот. Мы среди других людей – знаменитости.
— То есть вы больше, чем просто богатые? — спросила Мона.
— Больше.
— А почему ты без охраны?
— Я всегда без охраны.
— Почему?!
Клогть молчал.
— Ну, что ты молчишь? Она так тебя охраняет? Представляет никчёмным ничем? Чтобы никто не позарился на тебя? Она так сильно тебя любит, что пожертвовала твоей к ней любовью?! Ты ж её ненавидишь, да? Да?
Мона заплакала. Села на стул и заплакала.
Клогть не стал её утешать. Просто сидел рядом и посматривал на неё время от времени. Потом он сказал:
— Она и вправду только меня не охраняет. У Аделаиды, например, и то есть телохранитель. Какой-никакой. У крупных наших управляющих – по целому взводу.
— Аделаида, — всхлипывая, сказала Мона. — Какое красивое имя! Как у звезды. Кто это?
— В том-то и дело, что непонятно, кто. Родила её моя мать. Но она же с пеной у рта, густой, как бритвенная, утверждает, что ни с кем и никак. Понимаешь? Да оно и понятно в её-то возрасте.
— Непорочное, — протянула Мона, округлив глаза.
— Мать с этого ракурса не смотрит. Для неё это шок, длящийся семь лет. В момент «зачатия», так сказать, она была в Сибири.
— Ого! Таинственная страна, чего она тогда удивляется?
— Ничего особенного. Никакая не таинственная. Страна как страна. И мать была не в снегах где-то, а в научном центре. Там всё, как здесь, за исключением скромности в быту и социальной наивности. Так она говорит. И уже 266 дней, по её словам, как она снова беременна. Это вообще противоестественно. Никто не знает об этом.
Мона потеряла дар речи. Потом схватила Клогтя за руки.
— Двести шестьдесят шесть?! Поехали к ней, а?
— Да ты чего, — отдёрнул руки Клогть. — Никуда я не поеду. Пойдём лучше прогуляемся. Ты меня с ума сведёшь. Ты сама-то вообще кто такая? Я с тобой за полдня уже чуть не двинулся.
Моне стало казаться, что Клогть изо всех сил отгоняет сейчас демонов. Внутренними уговорами.
«Расчёт его, — думала она, — на то, что существа не станут вступать в бой, предпочтя временно покинуть наше гнездо».
Левый её мозг вдруг заговорил с правым. В обход самой Моны. Она сидела с прямой спиной на стуле, а в голове её шёл спор:
«… интерференционные волны релевантности».
«Задача распространения информации игнорирует проблему качества информации».
«Это забота получателей».
«Эталона качества не найти».
«Релевантность можно измерить».
«Релевантность – это предел знания, которое нужно приобрести субъекту об объекте, выше которого дополнительные знания не повышают шанс выполнения задачи».
— Мона. Мона!!! — Клогть тряс её за оба плеча. — Ты таблетки какие-нибудь принимаешь? Где твои таблетки?
Мона оглядела помещение. Всё было вверх дном, включая полки для еды.
— Ты чего, мистер Клогть, обалдел?
— Таблетки твои искал, — сказал Клогть и с дёргающейся скулой повалился в кресло.
— Нашёл?
— Как видишь.
— Ну и дурак. Вечером прибираться будешь. Пошли на озеро, к туристам. Мы, судя по всему, плохо друг на друга действуем.
И, не взяв даже фляжки с водой, они поспешно сбежали из гнезда зелёного лазера.
⁂
Тропы как таковой не было. Они шли меж небольших, как дома, скальных образований. Мона предпочитала представлять, что шествовали скалы, а не они с мистером Клогтем. Небольшие приозёрные луга расширились. Всё было усыпано мельчайшими белыми цветками. Поодаль паслись гнедые и каурые – дикие лошади тарпаны.
— Мне интересно: они жуют эти цветы или, наоборот, выбирают травку между ними? — сказала Мона.
Показался пляж.
— Вулканические породы, — отметил Клогть. — Это что, кальдера?
Мона пожала плечами.
Пляж был тёмно-серым, как грозовая туча. Туча тоже появилась, того же цвета, как по заказу. Пена миниприбоя выбегала на берег на пару футов. Они шли по той части песка, которая уже не мокрая, но ещё и не заросшая травой.
Как-то вдруг сразу началась гроза. Они присели под скалу с отрицательным наклоном. Через некоторое время дождь набрал силу. Сверкнула молния. Вторая. Третья.
— Мощнее, чем во все предыдущие грозы этого лета, не находишь? — сказала Мона. — Может, эта штука с лучом, может она стала громоприводом?
— Афизично, — сказал Клогть.
— Вдоль путей сообщения молнии бьют чаще, чем в остальных местах. А луч – это путь.
— Почему это?
— Сера в воздухе.
— Не, луч серы не даёт. Это ж не пароход.
Мона представила, что они сидят на ступенях древнего амфитеатра. Пахло лавандой. Они наблюдали, как двое туристов пытались извлечь из «древней кладки» крупный плоский камень.
— Боррито-плита, — сказал Клогть. — Лепёшки на нём будут греть.
Из-за скалы к туристам, не обращающим внимания на ливень, подошла примитивная арба о двух мулах, запряжённых цугом. На двух огромных деревянных колёсах.
— Это признак того, что тропа к дому узка, — сказала Мона.
— Какому дому?
— Дому того, кто сдал им мулов внаём.
Клогть сказал:
— Возможно, этот прекрасный плоский камень помог бы домовладельцу расширить свою дорогу и перейти к нормальной упряжи и ширине повозки, а возможно, и наоборот – этот камень лишь удлинит его больную тропу, усугубив патологию.
— Дилемма, да? — спросила Мона.
Клогть погрустнел.
— Ты чего? — заметила Мона.
— Мать так говорит. Либо я сдохну, либо плод убить.
— А, — выдохнула Мона.
Клогть посмотрел Моне в лицо:
— Ты бы кого лишила жизни?
— Нельзя вмешиваться, — сказала Мона.
— Вот и она так говорит. При этом считает эмбриона судьёй. «Судейское отродье». Так говорит. Она, дескать, не может принять осознанный вывод не вмешиваться.
— Она? — не поняла Мона. — Кто она? Мать?
— Да нет. Неродившийся ребёнок.
— Откуда она знает, что это девочка?
— Ох, у матери столько всякой аппаратуры.
— Ни хрена себе, — сказала Мона. — Мистер Клогть, прогони дождь к лешему. Надоедает уже.
Клогть зычно воскликнул:
— Собственность Имперского комитета музейных ценностей! Приказываю покинуть это место.
«И откуда только силища? — подумала Мона. — Голос есть свойство не связок, но воли». Тот вид кулака, который Клогть продемонстрировал небу, не терпел разночтений: «Угрожаю!»
Горе-каменоломов унесли быстрые минуты. Вместе с дождём.
— Эстет, — похвалила Мона. — А так не скажешь. Ни шляпы, ни карманов. Да и воротник так себе.
— В мозгах людей есть выходы на бесконечную волю мира, — улыбнулся Клогть. — «Рационально» – значит аморально.
Они вышли из-под скалы и продолжили путь к лагерю туристов. Впереди слышался многоголосый шум.
— Жалко, сейчас матери нельзя позвонить, — сказал Клогть. — Хорошо так.
— Лучше обнять, чем позвонить, — сказала Мона.
— Скажешь тоже, — горько усмехнулся Клогть. — Я знаю многих, кто и вырезку из газеты не пошлёт лишний раз. А ты: «Обнять».
Подойдя достаточно близко, они увидели, что на берегу Озера Железа разбивали лагерь сразу несколько групп молодых людей. Вид их действительно не оставлял сомнений: как только опустится темнота, в ход пойдут психоделики. Что примечательно, среди них была молодая пара. На отце был специальный рюкзак, в котором висел малыш лет трёх.
— Они его тут угробят, — сказала Мона. — Придётся проследить.
Клогть вынужден был согласиться:
— Асса.
— Ох, спасибо. Взрослая женщина, значит, по-древнеместному, да? Это я, да?
Железное зеркало озера было после скоропостижного ливня прекрасным. Мона была в замечательном расположении духа.
— Так и быть, — сказала она. — Буду «ассой». Возьму на себя твой отказ от взросления. Мне оно пригодится.
Молодые родители отпустили мальчика побегать. Он тут же направился к чужакам – к Моне и Клогтю.
— Прум-прум-прум, — сообщил парнишка, подойдя вплотную.
— Его зовут Пансо, — крикнули Моне и Клогтю издалека.
— Ту-ту-ту, — ответила мальчику Мона.
Удовлетворившись этой информацией, ребёнок, мило косолапя, убежал.
Вокруг образовалось множество людей, но к Моне и Клогтю никто больше не обращался. Их приняли молча и открыто.
— Может, радио включить? — громко спросил кто-то.
Мона ответила во всеуслышание:
— Радио нет. Но у меня в хижине есть электрическое точило…
⁂
Быстро, по-южному, сгустилась тьма. Наготовили десятки лепёшек с бобами, фаршем и халапеньо. Досталось и Моне с Клогтем. На арбе привезли музыкальные колонки с автомобильным аккумулятором. Люди сбились в группки, шушукались. В руках у многих появились сахарные кубики. Кто-то подошёл к Клогтю и протянул кубик. Тот машинально его взял. Мона – по праву ассы – забрала его у Клогтя, открошила от половины до двух третей в песок и вернула:
— Расслабься. Я послежу.
Клогть без разговоров съел сахар с кислотой.
Ночь засверкала чистотой и звёздами. Пансо, как будто разумный, крутился возле Моны.
— Опен маус, опен маус, — повторял он, видимо, за взрослыми.
— Что за мышь? — сказал уже слегка осоловевший Клогть.
— Так ты на иностранном думаешь, — удивилась Мона. — Рот это, чужеродец. Рот.
— Прум-прум-прум, — говорил малыш. — Ита-ита-ита.
Кто-то стал петь:
— Водопады обитаемы и опасны.
Подошли какие-то пять молодых женщин. Они были в состоянии сильной интоксикации.
— Я Берта, — сказала одна. — Это Сарра, Ревекка, Адель, Анна. Ах да – и ещё Ида. Иду иногда называют Блайти.
Шестой женщины не было.
— Мы смотрим за мальчиком, если что, — сказала Адель.
— У семи нянек дитя без глазу, — проворчала Мона и постаралась отогнать женщин своим безразличием.
Помог лазер.
Вдруг небо разрезал зелёный луч. Это вызвало полную тишину секунд на десять, а затем поднялся восторженный вой. Люди то и дело спрашивали друг друга: «Ты тоже это видишь? Ты тоже это видишь?»
Мона вскочила, подошла к мальчику и взяла его на руки. Клогть тоже опешил. Движения его были замедлены, но адекватности он не потерял:
— Идём? Мальчика заберём?
Мона колебалась.
Тут Ревекка и Сарра – а может, имена этих двух из группы пяти или шести были иными – вытащили откуда-то тонкий металлический линь. Они натянули его между собой, подражая лучу, и принялись танцевать и бегать.
— Там обрыв! — заорала Мона.
Но было поздно. Две идиотки умудрились не только сорваться, но и утянуть в свою петлю ещё нескольких. Снизу раздались и затихли крики. Среди людей мало кто в чём отдавал себе отчёт. Зелёный луч висел в небе, не давая людям вернуться в реальность.
Мона всучила малыша Клогтю:
— Стой как вкопанный!
Сама же она принялась бегать среди туристов, пытаясь выяснить, где родители. Она не помнила их лиц, да и видно было очень плохо. Продолжала играть прекрасная музыка. Мона вернулась к Клогтю через несколько минут.
— В хижину! Тут скоро будет ещё хуже.
Они бежали вверх по каменистому склону, как от огня. Мона упала, колено кровоточило. Мальчик, на удивление, не плакал.
Послышался шум вертолёта. Он нарастал и нарастал, пока не стал почти невыносимым. На миг он прервал зелёный луч, сделал его отрезком.
Когда они наконец подбегали к хижине, на плато уже стоял чёрный вертолёт. Двое мужчин в чёрных костюмах бежали к ним. Они подхватили Клогтя под локти:
— Ваша мать при смерти, сэр. Летим.
— Этих – с собой, — приказал Клогть, передав малыша человеку и указав на Мону. — Лазер погасите.
Уже через минуту Мона видела в иллюминаторе серп глади озера, отражающего лунный свет. Они взяли курс на океан.
⁂
В океанской резиденции «Клогтевской триницы», как назвала для себя клан Эуроппо Мона, ей и Пансо выделили отдельное здание. Сверху оно выглядело как квадратная буква «О». Посредине было патио, окружённое колоннадой. Мона отметила про себя:
«Конечно, клише. Конечно, как в дешёвых фильмах, которые стыдно смотреть. Конечно, как в квазироманах, которые невозможно читать. Но очень удобно!»
В частности, тут под открытым небом была огромная песочница со стенками из настоящего дерева и три небольшие чаши – безопасные детские бассейны, где поддерживалась разная температура. Оказалось, что три маленьких бассейна веселее на практике, чем один большой, раз в тридцать.
Пансо был занят собой всё то время, пока не ел. Оставить его одного за трапезой было чревато.
Шёл третий день пребывания в усадьбе. Мона не была пленницей. Клогть появлялся пару раз и каждый раз просил подождать и «не высовываться». И Мона, и Пансо числились пропавшими без вести. Родители Пансо погибли вместе с ещё тремя людьми. Раненых было чуть ли не втрое больше. Станция была законсервирована, лазер вернули в лабораторию, его построившую.
Мона предпочитала сидеть с Пансо у бассейнов и в песочнице. Собственно, отсюда и название – «триница». Триада, как у мафиози. Три нити – корпо, политико, криминале. Но зато такая, которая уже в руке, как «синица». А не то, что какой-то там журавль в каком-то небе. Причём в небе, лишённом направления. Ещё время от времени проскакивало в сознании понятие профанной троицы, но Мона гнала его от себя самодельной молитвой:
«Господи, как мир волшебен,
как всё в мире хорошо.
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа
сижу я у окна, выставив ухо».
Мона пошла на такую крайнюю меру, как молитва, из-за опасений по поводу Пансо. Лишённая суеверий, Мона не могла не вспомнить, что злосчастный Сатурн недобр к детям – по крайней мере по описаниям людей, его же и придумавших. В песочнице они с Пансо строили пирамидки и зиккураты, чтобы такой снобистской насмешкой предостеречь Сатурна от необдуманных поползновений в адрес Пансо.
Явился наконец Клогть. В этот раз он сказал, что он всецело в распоряжении Моны.
— Мальчик очень умный, — сказала Мона. — И очень счастливый.
«Как же ему повезло, что он потерял родителей до возраста начала набора памяти», — на самом деле думала она.
— Конечно, умный, — согласился Клогть. — Я так скажу: не доверяй никому, кто выше тридцати сантиметров.
— Ох уж эти ваши эуропейские шуточки.
Клогть посерьёзнел. Мона поняла, что перегнула палку. Это она тут прохлаждалась с забавным малышом. Мистер Клогть-то имел дело с крайней гадостью – с худшим, пожалуй, что может этот мир показать.
— Ушла, — сказал он про мать. — Что за век неугодный.
— Ты безвечный юноша, — постаралась утешить его Мона.
Клогть взял песок из песочницы и стал методично размазывать его себе по лицу.
— Ты знаешь, что я тогда видел под той сахарной кислотой? Что я влюблён в женскую версию самого себя, — сказал он и тут же оговорился, — строго в психоделическом смысле, конечно.
Мона промолчала.
— Двойня была у матери. Одна девочка выжила. Я не могу объявить о её смерти.
— Чьей?
— Матери. Запустится губительный механизм. Не та причина смерти, что могли ожидать все юристы мира. Трудно объяснить. Не хочу объяснять. И не хочу вступать в наследственное управление.
Всё это он говорил с лицом, на котором висела песочная маска. Он сбросил одежды и вступил в воду. Ему пришлось лечь плашмя, чтобы вода покрыла всё его тело.
— Клейкий день, — сказал он, смывая песок с лица. — Это ружьё тянет меня на дно.
— Какое ружьё?
— Которое мне пытаются всучить. Я хочу валяться голышом на песке, рисуя горы, похожие на бугорки.
— Ты ленив?
— Онтологически ленив.
— Покажи мне дитя, — попросила Мона. — Бросай своё ружьё. Всплывай поскорее.
— Хорошо. Они в городе Звезда-в-Пустыне. Поехали. Пансо брать нельзя.
Мона подумала:
«Кому-то следовало сказать тебе, что ты вовсе не звезда».
После этого она осторожно кивнула Клогтю, стараясь сделать это так, чтобы движение было плохо видно из того сегмента неба, где сейчас висел Сатурн со своим острым, как бритва, диском.
⁂
Солнце садилось, а они поднимались на борт вертолёта. Мона уже готовилась отражать нахлынувшие ассоциации. Когда лопасти превратились в режущий диск, докучливый Сатурн был тут как тут со своими кольцами прямо над головой. Взлетели. Тихий океан продемонстрировал свою мощь. Но Нептун не успел вытеснить своего извечного конкурента – машина взяла курс на восток, оставив водную пустыню сзади. Кольцатый демон продолжал долбить Моне в темечко.
— Ты это видишь?! — воскликнул вдруг Клогть. — Смотри в зеркало. Секунду.
— Ховер-чек! — приказал он в микрофон внутренней связи. — Зависай. Разворот на педалях влево, курс три-шесть-ноль.
Теперь правый борт смотрел на запад. Мона увидела на горизонте зелёный всполох. Дивного зелёного цвета, такого, какого ни один художник не может получить на своей палитре и какого не воспроизводит сама природа ни в разнообразных оттенках растительности, ни в цвете самого прозрачного моря.
— Что это?! — обомлела она.
— Атмосфера как призма. Так и называется – зелёный луч. Я тоже ни разу не видел. Вот, довелось. Старею.
Луч исчез. В быстро темнеющем небе стала хорошо видна Венера.
«Без четверти два градуса над горизонтом», — автоматически отметил намётанный глаз Моны.
— Это очень добрый знак, — сказал Клогть. — Я читал об этом в детстве. Спи пока. Триста морских миль нам лететь.
— Я хочу горы посмотреть, — отказалась спать Мона.
— А. Из-за высоты Санты-Инес прямо сейчас лишнее топливо тратим.
— Зануда.
— Нет. Топливный голод. На пределе машины летим. Триста шестьдесят галлонов у нас всего. Если будет встречный ветер, придётся договариваться с военными, чтобы разрешили пролёт над их базой. Облетать по дуге – лишнее топливо.
Шла тридцать седьмая минута полёта.
— На какой мы высоте? — спросила Мона.
— Эшелонируемся на восьми тысячах футов. Внизу перевал Грейпвайн.
Мона смотрела на бесконечную вереницу машин на серпантине внизу. Раскалённые скалы выжженной, пыльной, коричневой пустыни слегка потряхивали машину восходящими термическими потоками. Клогть присматривался к выражению лица Моны, и она в конце концов это заметила:
— Чего?
Он достал из сумки папку. «Девушка с веслом».
— Ой, спасибо! — потянулась она обнять его, но запуталась проводом.
Она сняла шлем, отстегнулась и реализовала своё намерение. Ритмичное низкочастотное «ух-ух-ух-ух» четырёхлопастника и высокий вой турбовальных двигателей заставили её поспешить и вернуть голову внутрь шлема.
— Нет, ну вы издеваетесь! — охнул Клогть. — Смотри!
На горизонте вновь был луч божественного цвета.
— Это Венера, — сообщила Мона, как будто наблюдала это редчайшее явление каждый безоблачный вечер. — И вот это уже плохой знак. Плохо, когда оба патрона в ружье потрачены за раз.
Планета плавно меняла цвет с красного на павлиний зелёный, а в момент исчезновения её «изображение» было отчетливо зелёным.
Мужчина, сидящий в среднем ряду, вдруг заёрзал, достал планшет, стал что-то записывать. Мона предполагала, что это ассистент Клогтя – к пилотам он отношения не имел. Через какое-то время он подал листок Клогтю. Тот прочёл. Посмотрел на Мону потусторонним взглядом, потом собрался. Он достал из-под сиденья штатный технический чемоданчик и выудил оттуда Y-кабель. После этого соединил свой шлем со шлемом Моны напрямую.
— Я получил перехват бандитских телефонных переговоров в Звезде-в-Пустыне. Кто-то взорвал машину – одну из нашего кортежа. Недалеко от города. В ней никого не было, но это шанс.
— На что?
— Инсценируем кое-что. Сядем на месте «трагедии», засветимся с тобой.
— Чего?
— Папарацци нас сфотографируют. Ты должна выглядеть минимум на тридцать лет. Как моя сестра-двойняшка. Ещё должна быть выше, чем сейчас. Надо удлинить тебе ноги и подрисовать лицо. Надо выйти из вертолёта, будто мы туда и летели. Ты и я.
— Ничего себе. Ну пусть твой помощник штаны снимает – распущу их клёшами, скроют мои импровизированные туфли-гэта. Давай технический чемоданчик, поищу там что-нибудь.
— Не надо чемоданчик.
Клогть сделал пару шагов в сторону экипажа и отдал приказания. Вскоре Моне передали брюки, бетадин из армейской аптечки, камуфляжный карандаш, поролон из бортового кейса «Пеликан», шины SAM из аптечки и рулон спид-тейпа.
Через полчаса они совершили посадку. Тяжёлая боковая дверь была ещё закрыта, но через узкий акриловый иллюминатор были видны фотовспышки. Несколько папарацци с длинными объективами уже заняли позиции. Мона сидела на брезентовом сиденье, вдыхая коктейль запахов от своего лица.
— Открывай дверь, — хрипло сказал Клогть. — Пусть снимают.
Они вышли. Мона шла шаркающей походкой из-за смещённого центра тяжести. Колени её толком не сгибались. Попытки удержать равновесие на неустойчивых колодках добавили ей лет двадцать визуально считываемого возраста.
— Я перестала быть девочкой, — сказала Мона Клогтю. — Разрешаю тебе отложить твоё взросление. Пусть Сатурн-Хронос запишет эти годы на мой счёт.
Клогть отдал приказ команде:
— Инсценируйте поломку винта.
Мона подумала:
«Какой приятный сюрприз, Сатурну отломали серп. Пусть и понарошку».
Когда они отошли, Мона спросила у Клогтя:
— Зачем?
— Не хватит топлива после посадки и взлёта. Мы не могли бы так ошибиться, если бы реально летели сюда. Отсюда дальше – на машине.
И они пошли играть в убитых горем наследников империи.
«Не самая худшая игра, если так разобраться. Плакальщица – нужная профессия», — подумала Мона.
⁂
Большой седан мчался в Звезду-в-Пустыне. Клогть и Мона с комфортом расположились на заднем диване.
— Лучше, чем в омологированном военном вертолёте, правда? — сказал Клогть.
— Я в такой машине никогда не каталась. Впрочем, на вертолёте тем более.
Мона нажала кнопку на двери и тут же отпрянула: она явно не ожидала результата. Стекло стало быстро опускаться.
— Туда что, мотор запихали?! Прямо в дверь?!
— Ну нет, конечно. Гидравлика. Насос под капотом.
— Чу-де-са, — протянула Мона.
— Мы заслужили. Ты отлично сыграла, «Сестрица». Теперь спешить некуда. Можно даже открывание стекла поручить другим. Другому.
Мона открыла окно и сплюнула наружу.
— Горло ужасно першит. Как, оказывается, страшно воняют дымом взорванные автомобили.
Клогть порылся в сумке и дал ей три крошечных сухих веточки.
— Держи. Гвоздика. Пусть во рту побудет.
Мона отправила сушёную гвоздику в рот, закатала брючину и принялась стягивать с ноги «туфлю-скамейку». Поборов её, она спросила:
— Тут есть мусорный отсек?
— Чего нет – того нет, — улыбнулся Клогть.
Мона повертела в руках неприятно пахнущую конструкцию.
— Эта штука грязная и ненужная. Ненужная же? — спохватилась она.
— Ненужная. Спектакль окончен. В городе есть спецгараж, где можно выйти незаметно. И я сомневаюсь, что кому-то ещё нужны новые фото.
— Так куда их деть?
— В окошко выброси, — пожал плечами Клогть.
— Штраф же!
Клогть лишь снова пожал плечами.
— И грязь под ноги деревьям Джошуа. Смотри, какие они милые.
Клогть посмотрел на Мону и ответил:
— Организм – весь лес. Не дерево. Он медленно живёт. Ему мы безразличны.
— Что значит медленно?
— У нас – от мировой войны до мировой войны. А он – едва сглотнуть успеет. Или даже моргнуть. Да и не люблю я эти места – загрязняй, сколько влезет.
Мона присвистнула:
— Мать играла в казино? Гнусный город, да?
— Нет. Это я, чёрт возьми, пристрастился из-за неё. От нечего делать, пока с ней ездил. Она тут копала.
— Копала? — не поняла Мона.
— Археология.
— Хо, в пустыне?! Тут же никто не жил.
И она выбросила наконец за окно оба «каблука». Включила подъёмник стекла. Потом снова опустила. Потом закрыла окно и на том уже успокоилась окончательно.
— Гвоздика твоя – знойная вещь. Удружил, — сказала она.
— Ещё бы, — Клогть был доволен похвалой. — Давным-давно тут жили люди. Мать имела основания полагать, что может что-то найти. Раньше тут не было пустыни. Тринадцать тысяч лет назад.
— Тогда в Америке вообще не было людей, мне казалось.
— Она считала, что цивилизованные люди в основном жили на этом континенте. Ты заметила, кстати, какая ясность в воздухе? Какая кристальная простота всего? Надо было тебе раньше совершить акт мусоропожертвования.
Мона поёжилась:
— Не-а. Я в туалет хочу. И мусороприношения тогда уж.
Клогть опустил толстое стекло, отделяющее их от водителя.
— У следующего приличного кафе остановите, пожалуйста.
Водитель ускорил машину раза в полтора, и минут через пять они остановились у придорожного кафе.
На вывеске значилось: «Поповский оазис».
⁂
Когда они уселись в кафе, к Клогтю подошёл один из сотрудников заведения:
— Господин, — обратился он. — Второй хочет перекинуться парой слов. Его отец умер, он перенимает дела.
Клогть ушёл. Мона пошла погонять в пинбол. Она оттянула плунжер и придала шарику импульс. Её не интересовало попадание в рогатку или лунку, ей нужен был звон колокольчиков и бамперов, чтобы вызвать к жизни дух и символ отдыха. Мона смертельно устала за эти дни. Помогло.
Она вернулась за стол и стала рисовать на пустой тарелке кетчупом и горчицей, выдавливая их из ПЭНПовых бутылей. Третий «цвет» был непригодным. Невзрачная, растекающаяся кашица сладкого релиша.
— Вот так всегда, — ворчала про себя Мона. — Третий всегда лишний. Буду тогда Моной-красной. Правду говорю, Мона-жёлтая?
Мона сдвинулась на диванчике влево и повернула голову.
— Правду, Мона-красная, — ответила Мона сама себе.
Снова сдвинувшись, она сказала:
— Он говорит, лес разумный. Врёт?
— Навряд ли, — ответила «Жёлтая». — Если сознание – это навык, то не присущ ли он и много меньшему, и много большему, чем мы?
«Красная» продолжила ворчать:
— Что за биология такая рулит нами, если у мира нет встроенной цели, замысла, предназначения и трансцендентного гаранта? Да и кто такие мы, по большому счёту?
— Может быть, индивидуальность заключена не в том, что в нас есть, а в том, чего в нас нет? — предположила «Жёлтая».
Тарелка продолжала заполняться двухцветным узором.
— В отсутствии? Отсутствие позиции порождает идентичность.
— Все одинаковые?
— Как спички.
— Все – одно и то же?
— Ага. Зато горят вместе. Такая форма самоубийства…
Вернулся Клогть.
— Кого убивать собралась? — спросил он.
— Что за «Второй»? — спросила в ответ Мона.
— Поп. «Первым» был его отец. Носил ровно то же имя.
— Удобно. Отчего он умер?
— От времени. Мать с ним часто беседовала. Археология.
— Он был спецом?
— Он родом из древнейшего орошаемого места мира. Из известных. Оазис T-m-ś-q на Ближнем Востоке.
— Всю жизнь строил оазисы в безводных землях? — Мона повела рукой вдоль пейзажа за окном.
— Получается, что так. Красивый узор на тарелке. Половинки? Ты, кстати, половину груза с моих плеч сняла – один бы я с ума сошёл за эти дни. Теперь всё просто. Теперь будут искать, кто убил. И все дела.
— Тело им не нужно? Труп, — спросила Мона.
— Полиция – не проблема. Мы, Эуроппо, сами в себе проблема. Но я им не дам взорвать тело для правдоподобности. Нет, конечно. Для убедительности их протоколов хватит денег. Полиция никогда не проблема. От них только польза. Дешёвые и непривередливые.
— Она не хотела показывать живот?
— Да, — вздохнул Клогть. — Все подумали, что боится покушения. Вот и не показывается. Она и юридические меры приняла беспрецедентные.
Мона погладила Клогтя по плечу:
— Бедненький. Тебе некому довериться – там у вас внутри?
— Доверяться и не нужно. Система работает. Ты, например, тоже не сможешь мне навредить. Дело не в этом. Проблема в том, что она оплачивала биологические эксперименты весьма… спорные. Так скажем. Если б не подвернулось это покушение, стали бы копать. Все подумали бы, что Старуха сошла с ума.
Мона сказала предельно серьёзным голосом:
— Рожать через тридцать лет после менопаузы – это не сумасшествие. Это чудо Господне. Что было в тех перехватах? О чём разговоры по телефону? Кого подозревают?
Клогть сморщил лицо и лоб.
— «Старуха мертва», «Старуху взорвали» и тому подобное. Никаких гипотез.
— Старухой звали твою мать за глаза?
— Был один человек, кто звал в глаза. Кто это сделал и зачем – не имею ни малейшего понятия.
— Внутренний враг? — предположила Мона.
— Родственники в Ломбардии? Нет, тут полный симбиоз. Выверенный двумя веками кросс-континентального сосуществования.
— Тебя это не очень интересует, да?
— Крысиная возня, — подтвердил Клогть.
— Что, нет даже родственных идей?
— Луч света, — сказал невпопад Клогть.
— Что «луч света»?
— Представила, когда я сказал?
— Ну… пожалуй, — засомневалась Мона. — Да. Да, представила, если вспомнить.
— Источник луча был там?
— А. Был, — признала Мона.
— Вот, — Клогть похлопал по разделявшему их широкому подлокотнику. — Мы не можем помыслить о лучике света без подразумеваемого признания его источника. Нет реки без её канала, нет поверхности без её «небесного свода», нет содержимого без его контейнера, нет движения без эфира…
— Я поняла, мистер Клогть, поняла.
— Короче, у всей этой деятельности нет источника. Это противоестественно.
— Мать им была? Источником?
— Мать поставила «источник» в будущее, — сказал Клогть.
— Это ты так про цель? И ты, вижу, её не знаешь.
— Не знаю. Поэтому мне неинтересно.
— Печальненько, — заключила Мона. — Дети, значит, не цель. Но рожать малышек не отказалась. Могла бы аборт сделать.
Клогть ничего не сказал.
Когда они приехали, он проводил Мону в частную клинику. Показал новорождённую. Мона ничего не почувствовала. Сморщенный комочек плоти с синеватым оттенком.
— Здоровенькая?
— Сложно пока сказать, — ответил Клогть. — Спит всё время.
Мона прислушалась к себе.
— Ты же не здесь живёшь?
— Мы снимаем пентхаус в одном из казино на постоянной основе. Апартаменты.
— Давай заберём туда? Ты же можешь оплатить сменных медсестёр?
— Могу. У меня нет причин возражать, — сказал Клогть.
Он распорядился, и они уехали в апартаменты.
⁂
Наутро после завтрака они просто сидели на диване перед телевизором. Мона потихоньку перемалывала накопленную за прошедшие дни усталость. Клогть, по-видимому, занимался тем же. На экране мелькали кадры, звук был почти полностью приглушён. Шла какая-то на редкость неподходящая для спокойного утра передача: двое обучали служебную овчарку. Женщина в нелепой куртке удерживала рвущегося пса на мощном поводке. Мужчина в ещё более гадком тулупе злил собаку палкой в одной руке и рулоном войлока в другой. Он приплясывал по кругу, а женщина крутилась на месте. Натянутый поводок дёргался, как стрелка сошедшего с ума будильника. Всё это снималось с пригорка, издалека, так что в кадр попадали грязный сарай и треугольная конструкция непонятного назначения. В конце концов собака вырвалась, кинулась к обидчику, поводок – широкий ремень – полетел за ней коброй, поднимая пыль. А мужчина только того и ждал – он ринулся в те треугольники, которые оказались чем-то вроде бастиона. Вращающиеся грани хитроумной конструкции запутывали собаку, она совала разъярённую морду между створками, а те щемили её и сводили с ума.
«Фу, какая гадость», — подумала Мона и только в этот момент поняла, как нелепо было то, что она до сих пор не встала и не переключила программу.
«Лучше вовсе выключить», — выдвинулась она к телевизору, не спросив Клогтя.
Тут в комнату постучали, и вошёл ассистент.
— Сэр. Аделаида пришла, — сказал он.
— Я выйду. Спасибо, — ответил Клогть, бросив взгляд на Мону.
Клогть удалился, а Мона подошла к окну.
Апартаменты располагались на самом верхнем этаже, коих в здании было тридцать три – Мона это заприметила ещё вчера по кнопкам лифта. Вчера было уже темно, и поэтому она в первый раз увидела, что там за окном. Казино, совмещённые с гостиницами…
«Или наоборот, — промелькнуло в голове Моны, — гостиницы, полностью, до самых верхушек, подчинённые своим нижним этажам-казино…»
Казино стояли вокруг безо всякого видимого порядку. Но Мона вдруг увидела этот порядок. Одно было на привязи, его удерживало второе, и оно лаяло на третье, вырываясь, невзирая на боль в груди и шее.
«Что за чёрт», — встряхнула головой Мона.
Вдруг она заново прожила ту пару секунд, когда Клогть мельком взглянул на неё, выходя вот только что из комнаты к «Аделаиде». К той, кто пришла. К той, кто здесь, и кого ей надо увидеть. Увидеть и понять. Чтобы раскусить.
Поток чужих грязных мыслей захлестнул Моне разум, а потом она вовсе как будто нырнула с пирса в холодный мутный водоём.
Она в один миг со всей ясностью поняла: то, что было для неё естественно и неоспоримо, никак не могло быть таким для других, а в особенности для Клогтя. Он, должно быть, считает… да что там «должно быть»! Определённо так!!! Он считает, что она, Мона, лезет ему под кожу изо всех сил.
Мона начала лихорадочно соображать. Как? Как, на каком основании могла она сама полагать, по умолчанию полагать, даже об этом не задумываясь, что её «ходы» и поведение – это естественно и нормально?! Ну как? Она же, получается, лезла к нему. Лезла и лезла и лезла с самого начала.
Чудовищным, зубастым и ядовитым было ощущение собственной беспомощности. Никак, никогда и никому невозможно объяснить, доказать или даже просто намекнуть, что она жила как жила. Что ей ничего не надо от него. Что у неё «и в мыслях не было», как говорится. Вся пакостная нелепость её собственного положения поглотила её смрадом настолько, что она даже закашлялась.
Она попыталась открыть окно, но оказалось, что это не предусмотрено в таких зданиях и на такой высоте. Она билась о стекло, как слепая муха, когда вошёл Клогть.
— Что это?! — прохрипел он.
Восприятие Моны вдруг выскочило из её головы и шлёпнулось о лоб Клогтя, потом о его щёку, затем запуталось в его волосах, как та недоделанная муха.
— Плачет, — сказал он.
Клогть, шатаясь, зашагал в соседнюю комнату. Мона за ним. Там была новорождённая. Она дёргалась и плакала в своём мягком коконе. В комнате было очень тепло, и она лежала голенькая. Медсестра сидела рядом на стуле со стеклянными глазами. Мона взяла девочку, прижала к груди и стала успокаивать. Через пару минут ребёнок уснул, и всё это время Клогть – хоть и бесшумно – бросался из угла в угол, как тот пёс на треугольный бастион для дрессировки.
— Я схожу с ума, — сказал он.
С улицы послышались звуки врезающихся друг в друга автомобилей. Один. Сильный. Предвосхищённый скрипом шин на колёсах, укушенных тормозами. Со звоном стекла. Второй – тише. Третий – ещё тише.
Мона положила девочку обратно на кокон-кроватку. Подошла к медсестре и дала той звонкую пощёчину. Женщина очнулась. Мона подошла вплотную к Клогтю:
— Мне ничего не нужно, — прошептала она ему прямо в душу.
— Я покажу, — тут же прошептал он в ответ, обдав её своим дыханием.
Он утянул её обратно в гостиную, а потом дальше, в следующее помещение.
Там Клогть объявил:
— Я тебе покажу, что действительно нужно. Что стоит видеть. Теперь можно.
Мона почувствовала себя лучше. Она вдруг поняла, что чувствует себя и вовсе отлично. За окном была радуга, хотя дождя не было. Она хотела было привлечь к этому факту внимание Клогтя, но он не позволил себя отвлечь. В обширном помещении не было ничего, кроме огромного камина и чёрных кожаных кресел. Мона насчитала тринадцать.
— Садись, — мягко толкнул он её в кресло.
Клогть достал крошечную шкатулку.
— Это что-то вроде ДМТ, — быстро-быстро заговорил он. — Вызывает люсидный сон. Устойчивый.
— Зачем мне это? — спросила Мона.
— Рассказать невозможно. Это из Ломбардии. Книжку допишешь. Там другое небо. По-настоящему другое.
— Там?
— Устойчивый сон. В одно и то же место попадаешь. В одну долину. Не здешнюю.
Клогть обмакнул ватную палочку в шкатулку. На ней осталось что-то вроде сажи. И показал, как надо приложить к слизистой внутри ноздри. Сделал палочку и себе. Они измазали себе носы и стали сидеть в чёрных креслах. Вскоре Мона уснула.
Очнулась она по колени в воде. Пляж был пустым. Прибой слабым. Волны были – как игрушечные. Крупные медленные капли и долгая рябь. Песок был необычно белым. Вокруг вздымались синеватые скалы без растительности. В небе висел неплотный туман. Солнце сквозь него выглядело огромным размытым фонарём раз в десять больше обычного. Оно было даже немного сплюснуто.
«Наверное, из-за своих попыток продраться сквозь туман», — подумала Мона.
Вода омывала колени необычайно ласково. Мона сделала шаг. У неё возникло ощущение невообразимой свежести воды. Вода передала телу иллюзию своей чудовищной холодности, обжигающей почти стужи. Но холодно не было. Ни в воде, ни в воздухе.
В теле не было давления к Земле. Мона взмахнула рукой. Поначалу рука полетела абсолютно без сопротивления, как будто была пустой, но вскоре резко попала в капкан липковатого воздуха. Мона решилась. Она прыгнула в воду. Вся. Купание ощущалось как парение в плотной, но не вязкой среде. Это не было похоже на плавание в нормальной воде. Не нужно было активно грести и преодолевать сопротивление. Скорее, это было медленное планирование в густом сиропе. Инерция тела позволяла долго скользить после одного гребка. Мона ещё раз окунулась с головой и поплыла вглубь. Рыб и водорослей не было. Дно выглядело как бассейн с ландшафтным дизайном. Она спустилась футов на десять, но давления в ушах не почувствовала. Тело её и разум начинали наполняться восторгом. Она привыкала к иной действительности, и ей это нравилось.
Когда она выходила на берег, это потребовало преодоления какого-то пузыря, казалось, на ней, на её теле рвались бесчисленные упругие плёночки.
Она прошлась по песку. Он ощущался гладким и тёплым. Она прошла несколько шагов, а потом побежала. У песка был секрет. Если шаркнуть по нему достаточно быстро, он становился скользким как лёд. Мона быстро прочувствовала это и стала двигаться, как на коньках. Выходило неуклюже. Она вскоре упала. Падение было сонным, медленным, а в конце – при ударе о землю – не было боли. Самым странным было сопротивление воздуха и, казалось, самого эфира. Все движения в своём зачатке не требовали никаких усилий, однако градиент сложности был высоким, и конечности быстро упирались в предел возможностей.
Но главным было ощущение грандиозного величия спокойствия каждого атома её тела. Тело всеми фибрами сообщало – я спокойно. «Я» – спокойно. Мона вынуждена была признать, что терапевтический эффект колоссальный. Она за десять минут отдохнула телом и душой на год вперёд. Она почему-то сопротивлялась этой мысли.
Был штиль. Звуки были приглушены, но довлеющей тишины не было. Где-то вдали раздавались крики незнакомых птиц. Прибой – который, несмотря на полный штиль, имел место – шуршал почти как дома.
Она увидела россыпь камней. Взяла один. Он оказался лёгким как пёрышко. Кинула в море. И в этом он проявил себя как обычный камень – упирался о само пространство, пока рука Моны пыталась его разогнать. Помогала камню атмосфера. Тягучая, но приятная.
Мона вновь пошла вдоль пляжа. Его однообразность ей вскоре надоела, и она повернулась к морю спиной. Поднялась на пригорок и увидела впереди спокойное как зеркало озеро. Там была человеческая фигурка, сидящая на шезлонге. Оттуда начиналась аллея из высоких деревьев. В нереальной этой тишине Мона заскользила к человеку.
Песок сменился травой, а потом на траве стал виден снег. Был он рыхлым и бирюзовым. Мона потрогала его. Он не таял от прикосновения рук и холодным не был. Тут вообще, казалось, не было понятия температуры. Тут были слои. Воздуха, песка, гравия, света.
Человеком оказался Клогть. Мону это нисколько не удивило. А вот Клогть опешил. Замотал, сидя в глубоком шезлонге, локтями. Он так смешно барахтался, пытаясь встать, что Мона рассмеялась. Звук голоса её так и полетел вокруг. Она, казалось, видела его волны. Звук был быстрым, чётким, осязаемым. Она услышала сама себя, как будто запись на грампластинке. С той лишь разницей, что чистота записи превышала по аутентичности сам оригинал.
— Ты? — уставился он на Мону. Волосы его, несмотря на быстрые движения головы, оставались спокойны.
— Я, — сказала Мона. И вдруг зачем-то дунула в его сторону, словно пыталась задуть свечку на торте в день рождения.
Клогтя обдуло воздухом, как из электрического вентилятора. Шевелюра его станцевала пару па, глаза его забавно заморгали.
— Ты? — переспросил он.
— Ну я же, — без раздражения ответила Мона.
Он замолчал. Потом спросил:
— Что было утром?
— Псы по телевизору.
— Псы?
— Один собачий, два – людских, — уточнила Мона.
— А на днях, в хижине?
— Зелёный луч, — продолжала Мона держать экзамен на настоящесть.
Он надолго замолчал, потом произнёс:
— Такого никогда не было. Здесь все бывают поодиночке.
— Все? — не поняла Мона.
— Это вещество… Наша семья нашла его ещё два века назад. В Ломбардии. Только мы здесь бываем.
— Что это?
— Мать считает, что это Титан, спутник Сатурна.
— Вещество? — переспросила Мона.
— В основе – ДМТ. Много органических примесей. Остатки какого-то организма. Мать исследовала.
— Почему Титан?
— Мать сопоставила силы, плотности.
— Тут есть приборы?
— Тут ничего нет. Кроме того, что создаю я. Только я могу потихоньку строить. Усилием воли. Я строю городок. Я тебе покажу, хочешь?
— Не уверена, — сказала Мона.
Она подобрала плоский голубоватый камешек и запустила его хлестким броском, чтобы он скакал по поверхности. Результат превзошёл её ожидания – голыш ускакал далеко в озеро за пределы видимости, так и не потонув. Полёт его был плавным и точным.
— Почему здесь так всё?
— Очень холодно. Море из метана. Притяжение в семь раз меньше. Мать считает, что наши клетки – живые клетки – меньше тут в сотни раз. Тут другое смачивание.
— Но почему многое так похоже? И я не чувствую холода. Тем более притяжения.
— Мать сказала, что разница – лишь в градиентах. Всё остальное – условность. Цвета, давление, тяжесть. Всё это здесь норма. Единица. Там, дома, – другая норма. Но тоже единица. Тут можно летать. Хочешь?
— Я не хочу здесь быть, — сказала Мона. — И городок твой… я его вижу… он похож на дурдом для аристократии. Я читала про такой в книжке из девятнадцатого века.
Мона подобрала ещё целую горсть плоских голышей и стала запускать их один за другим в сторону аллеи. Проскакав по водной… метановой глади, они вылетали на берег с той стороны небольшого залива и оборачивались статуями. Девушка с веслом. Ещё одна девушка с веслом. И ещё одна. Обустроив целую аллею, Мона сказала:
— Пошли.
Потом дунула сильно-сильно, воздух из её рта полетел прямой струёй, закрутился, засветился бирюзово-зелёным. Она схватила его руками, как канат, и стала тянуть на себя. Титан свернулся сначала в плоский диск, а затем и вовсе в точку.
Они сидели в креслах. Вокруг были одиннадцать пустых кресел.
— Пойдём малышку проведаем, — сказала Мона ошалевшему Клогтю. — Я знаешь что думаю?
— Что?
— Нельзя их вместе держать.
— Кого их?
— Новорождённую… ты, кстати, как её назовёшь?
— Рату, — не задумываясь ответил Клогть.
— Аделаиде и Рату нельзя быть рядом, когда обе из них в сознании. Уведи… увези Аделаиду. А ещё лучше – сделай так, чтобы они стали сверстницами. Так думаю.
Клогть сказал:
— Ты права. Это они свели мир с ума сегодня. Ты права. Да, кстати. Управлять империей будешь ты. Мои юристы проверили: запись в государственном реестре, что ты наблюдатель, позволит построить формальную личность. И никому не говори, кем ты была. Даже мне. Прежде всего – мне.
И Клогть ушёл, чтобы отстранить Рату от Аделаиды. Или наоборот. Это уже его, клогтево, дело.
А Мона открыла окно, которое, как оказалось, открывалось просто, если посмотреть на него с другой стороны. Посмотрела на улицу и на небо. Убедилась, что Сатурн находится с другой стороны Земли. И пошла заниматься империей.
❡
§3. Ка
[Год господень 7]
[Западные территории Северной Америки, город Звезда-в-Пустыне]
[Аделаида]
❡
Говорить я начала с буквы К. Точнее – слова «ка». Слово это описывало всё нужное. Лож-ка, ка-ша, ка-рамель-ка. И даже позже, когда слов у меня было много, «ка» продолжало работать. Скажем, проще было выпросить конфету через слово «конфет-ка», чем напрямую, произнося «конфе-та».
Но то были мои слова. А первое, что я помню отчётливо из чужих слов – это домашний скандал. Взрослые ругались. Наверное, поэтому и запомнилось. Я подслушивала из-за тонкой двери – дело-то было в отеле, не у нас в усадьбе. Смысл был такой:
— Как вам новости, маман?
«Маман» его ставила в этот момент цветы в вазу.
— Помилуйте, этот миловидный поручик в Космосе не бывал, — заговорил голос высокий, с хрипотцой. Таков был голос моей бабки. Ну или Старухи, как её называли другие за глаза.
Запомнила этот тон и голос, потому что прекрасно знала: очень даже и летал. Об этом показывали по телевизору.
И я специально училась говорить басом, чтобы не думали, что я вру.
Голос же низкий, несмотря на низость... то есть низоту... В общем, другой голос – он извивался:
— Низкая орбита, строго говоря, не есть космос, тут вы правы. Кстати, с момента приземления он уже подполковник.
А это был мой дядя. Мне понравилось слово «подполковник». Я обожала, когда оставалась в усадьбе одна, лазать в подпол. Там всегда было прохладно. Мне было интересно вращать пыльные бутылки. Я старалась угадать число заранее. Если попадалась с номером от 1921 до 1933, я радовалась, ведь такое случалось редко...
И тут бабка чугунным голосом сказала странное:
— Он вовсе не летал. У меня имеются сведения. Неопровержимые.
— Вот как. Прелюбопытно, — сказал дядя. — И кому же поручено ткнуть царство зла мордой в грязь?
Тогда я усвоила, что царство зла следует тыкать мордой в грязь. Мне очень захотелось посмотреть на лицо человека, который собрался тыкать мордой в грязь. «Мордой в грязь», — прошептала я.
До настоящего взрыва оставалось недолго. Я незаметно вошла в комнату.
— Я настояла хранить молчание, — сказала бабка. — До поры до времени. Впоследствии мы продадим сию тайну за высадку на Луну.
— Ну, на орбиту-то, полагаю, взлететь ещё возможно. Пусть и не в нынешнем году. А до Луны – добрый век. А с учётом ваших усилий по популяризации этого косматого физика – так и вовсе лет пятьсот.
— Тем не менее. Я настояла.
Пререкания продолжались, а я думала.
Что я из этого поняла? Только то, что торговали ложью за ложь.
И коли я уже стояла в комнате, я высказалась. Примерно в таком духе:
«Значит, ложь – она как деньги? — сказала я альтом, который должен был быть басом. — Ей можно торговать? Если я совру, я тоже могу получить Луну? Пожалуйста».
Бабка медленно поставила свой бокал на стол.
На этом препирания стали скандалом, да так, что через комнату полетела тяжёлая стеклянная ваза из-под цветов. А за ней и мокрые в стеблях цветы.
Я увидела пару поднятых вверх согнутых в локтях рук.
— БА! Отродье судейское! — издевательски кричал голос Старухи.
Через миг уже она всхлипывала:
— АХ! Ну что за лжизнь!
Наверное, я ослышалась, и она просто ругалась на жизнь, но для меня ложь прочно спаялась с жизнью. Места в комнате было мало. Поэтому спрятаться мне было негде. Они шумными вихрями носились мимо меня. А мне было очень страшно. Позже, когда мы с другими детьми смотрели мультики в приюте, и там кто-нибудь запускал в кого-нибудь сковородкой, все смеялись. Кроме меня.
Тот, у кого я тогда жила... Для самой себя я называла его просто дядей-Игроком. Настоящее имя его я просто не переносила. До такой степени, что и вовсе забыла.
⁂
Главное воспоминание о нём, о дяде – его равнодушие ко мне. Я внутри себя называла это «холоднокровием» – словом, услышанным в радиопередаче про крокодилов. При этом к матери своей он не был холоден. Точнее так: перед её лицом у него не хватало сил оставаться спокойным.
Он возил меня с собой в тот городок. Звезда-в-Пустыне. Он очень любил покер, а я – такие поездки. Больше я нигде не бывала: только в его имении и в том городе.
Там за мной стал присматривать дядя Николай. Пока мой «основной» дядя-Игрок играл в покер. А может, не только в покер.
Николая дядя-Игрок просил помогать втайне от бабки. Я так думаю. Вообще-то, боялись бабку все. Я слышала, как кто-то сказал, что «Старуха вызывает трепет и ор». Зачем орать, я не поняла. Я, например, бабку просто пропускала сбоку от ушей. Я знаю, что принято говорить «мимо ушей», но это тогда получается как раз посредине твоей головы, если мимо обоих ушей и справедливо по отношению к каждому из ушей. Что же это получается, мимо правого – в футе, а мимо левого – в двух? Нехорошо. Я жила, должно быть, приплюснуто, потому что мне не пришло в голову, что можно пропускать просто поверх головы. Тогда будет симметрично и справедливо.
В общем, что я хотела сказать: неудивительно, что дядя-Игрок просил дядю Николая сам по себе, не сообщая бабке. Любой бы так сделал. А поиграть ему хотелось, не зря же он был игрок. Кроме того, было у меня чувство, что даже если бы дядя-Игрок показал бабке дядю Николая, она б сразу выставила того взашей. Мне кажется, она потом сказала бы, как и про всех остальных она говорила. Что выглядит он неподобающе. То есть, получается, что он не был подобен тому, чему бают. А по мне, так он выглядел очень весело. Рубашки у него были не просто цветные, не как у всех – хавайки. Они были по-настоящему весёлые. Мне кажется, их ткали и шили люди, которые знали, что такое весело, как минимум за десять тысяч лет до всех нас. Такие они были весёлые.
⁂
После скандала дядя Николай забрал меня в лобби. Он всегда забирал меня в лобби. И мы бродили между разными шкафами с лампочками по глубоким коврам. Окон не было. Мы бродили, и я молча пыталась дознаться, зачем эти люди скрываются от неба.
Я тогда была уверена, что я единственный ребёнок в мире. Точнее так: я об этом не думала, но если бы меня спросили, то я бы ответила именно так. Ни разу, нигде я не видела ни одного другого ребёнка.
Помещения эти были огромными. Между ними были широкие подземные коридоры. Можно было выйти на улицу в совсем разных зданиях. Нередко мы находили в тех переходах пустые места, без людей. Там мы бывало просто ложились в ворсистые ковры на спины, закинув за головы руки. И разговаривали. Так было и в тот раз.
— Как дела в школе, милашка?
— Я не хожу в школу, дядя Николай.
— Ты же вроде достаточно взрослая, нет?
— Ну конечно взрослая. Мне далеко за шесть.
— Так уж и далеко, — улыбнулся дядя Николай.
— Безусловно, — отрезала я. — У меня учителя. Вот я и не хожу в школу.
— Ах да, конечно-конечно. И что же вы сейчас проходите?
— Частное проходим, — ответила я.
Дядя Николай хмыкнул:
— И снова «конечно же», — скривил он рот. — Частная собственность – это самое важное, когда всё устроено так, что человек человеку волк.
— Да нет, дядя Николай. Частное – это деление. Точнее, результат деления.
— А, — тон его посветлел. — Помню-помню, ещё из школы: «На ноль делить нельзя!»
— Почему же? — спросила я.
Он задумался.
— Как ты думаешь, — сказал он, — если кто-то тебя толкнёт случайно, а я ему за это отломаю руку, это будет зло с моей стороны?
— Конечно, — без сомнений ответила я.
— А если я просто так, безо всякой причины, сломаю ему руку – это большее зло?
— Конечно, большее.
— А если я, скажем, сломаю ту несчастную руку не только без причины, а вообще просто так. Ни с того, ни с сего. С этим как?
Я сначала не поняла:
— В смысле, у тебя случилось плохое настроение, и ты кому-то сломал руку? Так?
— Нет, милая. Не так, — ответил дядя Николай. — Следи внимательно за мыслью: не из-за настроения, не из-за побуждения. Вот просто совсем-совсем безо всякого смысла, причины и резону. Поняла?
— Ну так, примерно, — соврала я.
— Ну?
— Что ну?
— В этом случае, зло совершённое мною ещё больше или нет?
— Наверное, да, — неуверенно ответила я.
— Не «наверное», а «точно», — твёрдо сказал дядя Николай. — Зло, милая, равно делению размера ущерба на размер причины. Если у тебя нет причины делать зло, то зло получается бесконечно большим. Поэтому и нельзя делить на ноль.
— Вот теперь поняла, — обрадовалась я. — Только, дядя Николай, не бывает так, чтобы творилось зло вот как ты говоришь, просто так.
— Да сплошь и рядом. Слышишь, например, песенка играет из приёмника на баре? В слова вслушивалась?
— Там нехорошие слова, дядя Николай. Мне такие повторять нельзя.
— А мелодия задорная, правда? — спросил он.
— Ага.
— Кто услышит – глядишь, и сам уже напевает. Вот тебе новое зло. И кто виноват?
— Автор?
— Да нет, с чего автор-то? Он же не заставлял никого ни слушать, ни повторять. И не бармен, кто включил её. Песенка сама и виновата.
— Песенка?!
— Конечно, песенка. Она всплыла в голове у композитора, заставила его в себя влюбиться, а потом пошло-поехало. Нацепила на себя костюм из злобных слов, и давай гулять по миру.
— И что же теперь, судить песенку в суде? — удивилась я.
— Ну, судить не судить, но суждение вынести – было бы неплохо. А то оно всё как бы якобы вслепую. Копируй-мутируй. А так ли уж и вслепую, хочется спросить. Тебе хочется?
— Хочется, дядя Николай, — поддержала я дядю Николая, хотя мне вовсе не хотелось.
— О-от, — кивнул он. — А то – ишь! Ни добра, ни зла, ни чувства юмора.
Мне почему-то стало грустно, и поэтому я спросила о весёлом:
— Дядя Николай, зачем ты заправляешь штанины в носки?
— Ох! Забыл выправить. Хо-хо.
— Ну а зачем ты вообще это делаешь?
— Да порвал правую штанину как-то. У меня в машине сбоку от педали газа что-то там отошло. Железка цепляется. Вот я и прячу её, чтобы не раздербанить на тряпки последние штаны.
— А левую? — поинтересовалась я.
— Это для порядку. Чтобы поровну. Симметрия, малышка, симметрия.
— Симметрия – это когда всё одинаковое?
— Ага. Или вовсе пустое.
— А почему эти комнаты пустые, дядя Николай?
— Общий упадок.
— Но упали тут только мы. Вовсе и не общий. Тут здорово. Как в волшебном мху, — сказала я.
— Это не волшебный мох, — сказал дядя Николай.
— Почему? Потому что лежим, а у дяди деньги не растут?
Дядя Николай рассмеялся.
— Нет. Потому что волшебный мох – это настоящий мох. Это как махонькие джунгли. Там живут тихоходки.
— Они медленно ходят?
— Да, милашка. Но главное, что вокруг них время обтекает медленно.
И он мог рассказывать про смиренный покров мха долго. И обо многом другом он мог рассказывать столько, сколько было у нас времени, чтобы оно нас обтекало.
⁂
И тогда появился Он. Дело было так.
В облюбованное нами пустое помещение зашёл скорым шагом молодой человек. Дядя Николай сказал ему недружелюбно:
— Вас тут быть не должно.
Мне показалось это грубым, потому что место было общее. Но, оказалось, что это дядя Николай таким способом сообщил тому человеку, что он заблудился.
— Ваша правда, — пробормотал человек. — Шта за модус нынча взяли… в таких злачных непрозрачных местах. Без бутылки «Кассандры» не отыщешь нужного коридору.
— Три поворота направо, — помог ему дядя Николай. — И не удивляйтесь длинам переходов. Шагайте давайте.
Я спросила дядю Николая, когда человек ушёл:
— Откуда ты знаешь, куда ему надо? Он же тебе ничего не сказал.
— Он сообщил заранее, милашка.
— Как?
— Одеждой и походкой. Так одеваются и ходят только учёные. А интересного для таких людей во всём городе сегодня – одно лишь место.
Я задумалась.
— Думаю, это правильно, чтобы каждый что-то сообщал до того, как что-то спросил?
У дяди Николая – явственно это помню – проскочили в глазах искорки.
— Обязан вложить энергию, чтобы получить доступ к чужой энергии? Ты умница, милашка. Ещё и удар вразрез получается.
Вдруг позади нас раздался голос:
— Не увидать лица, своего не показав. Говорю это с той целью…
— Эй! — встрепенулся дядя Николай, прервав поток слов.
Он подскочил и развернулся. Развязанный шнурок на его ботинке взлетел как леска на удочке. Но к нам никто не подкрадывался. К нам подкатил человек в инвалидной коляске. Вот мы и не услышали.
— Хом-хом, — казалось, пояснил он.
Это был ненормальный человек.
Обычно как бывает: сначала видишь в человеке лицо. Если лица ещё не видно, то походку. А если он, положим, стоит или сидит в отдалении, то тогда – контур. Даже по контуру сразу видно: сгорбился или нет, распушились волосы от чистоты или же сальные. Дёргает ли локтем… так, бывает, мелок-мелко. Что уж говорить, когда человек шагает. То, как идёт… тут сразу можно написать целую страницу про человека. А если есть лицо, тогда ясно совсем всё. Мне ясно. Я, может, конечно, не права при этом, но менее ясно от этого не становится никогда. А этот инвалид… Ладно б он просто не ходил. Походка, получается, сразу в минус. Так у этого человека не было вообще ничего.
Когда я его увидела, я поняла какими кусками нужно его нарезать, чтобы его узнать. Как будто схему разрубливания топором туши коровы на куски в гастрономе увидела. Или разрубания? Неважно. Важно, что кусками и полосами. Я увидела способ, которым непрерывный поток «сигнальчиков» разбивается на отдельные объектики. Как они относятся друг к другу. И как всё это нанизано, как на шомпур, на стрелу времени. Все эти штуки как бы говорили: «вот это вообще является вещью, а вот это – это уже промежуток между вещами». Буквально если бы в надписи слов каждый пробел был своего отдельного цвета.
Дядя Николай методично стал обводить его коляцку каким-то прибором. Прощупывал, нет ли бомбы, наверное – тоже сразу подумал, что ненормальный какой-то. Ненормальный.
— Ну? — слегка толкнул дядя Николай узкое колесо по завершении процедуры. — Вам чего?
— Некоторым образом… меня волнует, — сказал инвалид, — что я и язык продумал в такой парадигме. Никому не интересно. Вам случайно не интересно? Вот это и была моя цель. Однако, неясна остаётся степень достоверности: шумел ли то камыш… У меня и рукопись вот под мышкой.
Дядя Николай, внимательно осмотрев инвалида, обрубил его речь уже безо всякой опаски и проворчал:
— Под мышкой у него… Нет! Нам – нет. На конференции – может быть. В соседнем отеле, — дядя сделал паузу. — Отдайте там, кому… Под мышкой, ишь.
Молодой инвалид кивнул нам с полным удовлетворением и укатил восвояси. Дядя Николай, подумала я, всегда знает, кому куда надо.
⁂
Несмотря на его грубость, я уважала дядю Николая. Ведь он был «хранителем дел». Так он и сказал мне, набив чем-то рот: «я – двой дело-хранитель». Я потом поняла, что ему запрещали при мне курить, и поэтому он иногда жевал что-то вроде табака.
И он действительно всегда следил, чтобы никто не мог меня лишить возможности заниматься моими делами. Мне сложно вспомнить точно, но были случаи, когда кто-то проявлял ко мне неосторожность. Скажем, на корте для электрических машинок. И тогда такие люди куда-то исчезали. Качнётся кто в мою сторону – и тут же пропадёт. Мои дела при этом не страдали. А дядя Николай лишь гладил меня по голове и приговаривал: «Учись фехтованию, милашка, когда подрастёшь».
— А что такое удар вразрез, дядя Николай? — спросила я.
— Ударить, пока ударяет другой.
— Разве это возможно? Удар же – это просто миг.
— А для кого-то вечность. Вы пока с дядей едете из имения сюда, иная птица пять раз туда-обратно слетает.
— Иная – это с иной скоростью, чем у тебя?
— Ты умница, что используешь слова точнее, чем это нужно. Выпьем? — предложил он.
Дядя Николай баловал меня молочными коктейлями. Самыми лучшими! Мы ходили по подземельям города под названием Звезда-в-Пустыне, выныривая в разных местах, и поэтому знали правильные бары.
И вот сидим мы за баром. Он обляпался коктейлем – длинная капля упала ему на рубашку. Он подцепил бугорок вязкой жидкости себе на указательный палец и облизнул. Глядя на это, я заметила, что на рубашке были крошки от нашего предыдущего перекуса.
— Не будешь стирать? — спросила я.
— Память, — улыбнулся он мне. — Пусть поживёт ещё. Знаешь, как обидно, когда тебе стирают память?
Я аж сжалась от ужаса, когда это представила. Поджала под себя ноги и закачалась без опоры на барном стуле.
— Ноги болтаются? — спрашивает тогда дядя Николай.
— Да, — говорю, — но я прижала их к оси.
— А ты, — говорит, — цепляйся за то, что там, снаружи.
И он указал мне на зеркало позади нас. Это зеркало отражалось в другом зеркале, которое было прямо перед нами за стойкой бара. И я увидела бесконечный сужающийся коридор. И трёх человек в нём. И то, как они были нечестны друг к другу. То, как они скрытно трогали друг друга.
Я спросила дядю Николая, почему я смогла это увидеть. Он коснулся пальцем моего лба и сказал:
— Все люди видят из одной точки. Вот отсюда. А ты видишь из двух.
— О, это в два раза лучше, — обрадовалась я.
— В бесконечное количество раз лучше.
— Почему, дядя Николай?
— Пространство больше точки в бесконечность раз.
Мне это очень понравилось. Я слышала в этом его «про-стран-ство» бесконечные «странные страны», и это было восхитительно таинственно и мощно.
Но он испортил это моё ощущение. Он стал говорить про «неразрывную связь пространство-время», но в слове время было «бремя». Я знала про «бремя». Голоса взрослых использовали его вместе со словом «отродье», и это, мне казалось, было про меня. Поэтому ни род, ни время я не любила.
А потом я и вовсе сильно расстроилась, так как выяснилось, что тогда – со мной – дядя Николай был несвободен. Он взял вдруг и сказал, что ему дали волю. Так и сказал: «Меня уволили, милашка».
— Это она тебя пленила? — спросила я.
— Кто? — не понял дядя Николай.
— Старая?
Он посмотрел на меня и вздохнул:
— Говорят не так. Говорят «пожилая».
— Я и говорю – полуживая, — ответила я.
⁂
И к вечеру того злосчастного дня, когда моё неуместное высказывание про ложь подняло бурю, я так и не поняла, в чём дело. Бабка давала дяде нагоняй, и звучала она необычно властно – даже для неё. Речь, я чувствовала, шла обо мне. В том смысле, что они не знали, что со мной делать. «Вторая – лучше», — прозвучали такие слова.
«Лучше ль, не лучше ль – вы бы лучше мне дали с ней поиграть», — подумала я. Но они стали говорить совсем уж сложными словами.
Потом мне заказали моё любимое: салат из оливок с креветками и желе со вкусом томата и сельдерея. Отсадили в другую комнату. Не очень дружелюбно.
А совсем к ночи мы поехали в усадьбу, и я радовалась, что в этот раз над машиной ничто не ревело и не жужжало, как обычно. И машина была одна. И обычная, а не длинная.
«Не мы едем, — подумала я. — Это меня везут».
На пути назад дядя-Игрок целый час со мной и словом не перекинулся. Включил вместо этого радио. Я тонула в одиночестве, и голос этот врезался мне в память.
«У мира нет встроенного замысла и предназначения. Просто мутации репликатором – и лишь в эти конкретные моменты проявляется воля, состоящая в выборе конкретного варианта видоизменённой копии».
— Что такое репликатор? — спросила я дядю.
Он сначала молчал, а потом сказал, что всё это ерунда, и он не знает, как объяснить. Зато по губам шофёра, которого видела в зеркало заднего вида, я явственно прочла:
«Ересь!»
Ерунда не ерунда, но радио он не переключил.
«Но и выбор этот не несёт в себе какого-то продолжающегося смысла, кроме презрения священной случайности».
«Точно ересь», — подумала я, раз уж какую-то случайность назвали священной.
«Вины человека нет, в том он ограничен тем, что ему предоставила в качестве осязания, обоняния, слуха, зрения, языка и самосознания длинная лестница предыдущего эволюционного отбора».
— Видишь, дядя, — попыталась помириться я, — значит, ты тоже не виноват.
Тогда дядя-Игрок всё же выключил радио, приказал остановить машину, потом вышел, вернулся и откупился от меня двумя длиннющими, скрученными в косичку карамельными батончиками в шоколаде.
Из-за всего этого мне стало как-то сонно и даже не захотелось в тот раз считать деревья Джошуа, хотя они так причудливо и притягательно изгибались на фоне заката. Поэтому я придумала, что смотреть слишком долго на такое дерево в сумерках опасно – а то вдруг я потом во сне увижу упавшее дерево.
Грядущей же ночью я его там и увидела.
И мне повезло, что дорога из Звезды-в-Пустыне к нашей усадьбе – почти прямая. Потому что в самом конце, где авто стало поворачивать, поднимаясь на наш холм на берегу океана, меня мгновенно укачало. Когда я выходила из машины, меня вырвало.
А потом я надолго заболела.
❡
§4. За спасибо
[Год господень 7]
[Звезда-в-Пустыне]
[Николай]
❡
Увольнение – всегда волнение. Потом расслабление. Но пока расслабления не было.
«Суки, конечно. Верою-правдою. Не один год телохранителем в непростой обстановке. Какая вожжа под чей хвост?» — вхолостую стреляли мысли в голове Николая.
Он, теребя в кармане последний выпускной чек, подошёл к лифту. Президентский люкс обладал и статусом, и отдельным лифтом. Николая, однако, охрана направила к лестничной шахте.
«Гранд-лифта не достоин. Уже недостоин, — отметил он, с неудовольствием отмечая, что опять забыл вынуть брючины из носок. — Ну ок».
Мысли его были беззлобными. Он толкнул дверь в лестничную шахту, почувствовал на лице сухой ветер оттуда, ступил внутрь.
Прошёл пешком четыре пролёта. Высокие потолки у люкса – в два этажа. Пустота. Не было даже пыли. Его величество бетон – и всё. Прошёл. Вышел. Делов-то.
Дверь из шахты открылась с тягучим щелчком, как иллюминатор огромной стиральной машины. Николай оказался там, куда курсировали обычные общественные лифты. Тут пахло дешёвой поддельной лавандой. Зато был ковролин. Так привычнее.
«Что вы всё время валяете дурака, говорят, — думал он. — А как с вами ещё быть, спрашивается? Вы же здесь идиоты все поголовно на этой стороне океана. Тем более, что дурак сам валяется. Эх, кто ж теперь девчушку нормальным коктейлем попоит?»
Николай зашёл в лифт и нажал на кнопку «-1. Гараж». Параллелепипед, пару раз чавкнув, поехал. Это заставило Николая представить над потолком лифта большие тёмные чугунные колёса. Но главное – тросы. Тросы, по всей шкуре которых торчат отторгнутые волоски металла.
«Или всё-таки я недостаточно не-дурак? — думал Николай. — Учуяли, мож, интерес излишний? Да не… не учуяли».
Чтобы ещё более подогреть пассажира, механизм захлебнулся и пару раз дёрнулся.
— Тьфу-ты, пропасть, — выругался Николай в одиночестве лифта. — Вокруг, почитай, тысяча миль пусто-пустой пустыни. Но нет – им понадобилось строить не на все четыре стороны, а вьверьхъ.
Как раз к тому моменту, когда Николай отогнал дурные мысли, он и прибыл. За дверью лифта оказался не только этаж для парковки. Там, стоя перед сдвижными дверьми, был ещё и некий индивид. Инвалид. Точнее, он не стоял, а сидел в своём катающемся кресле.
«А!» — вспомнил Николай.
Это был тот самый – который подкатил тогда на ковёр пустого игорного зала, где Николай беседовал со своей подопечной, глядя в потолок.
Ну да бог с ним.
Выходя из лифта, Николай, однако, запнулся. Вовсе не из-за узнавания инвалида. Просто злосчастный лифт проехал мимо добрых пять дюймов. Николаю в этой связи вдруг рассудилось, что нужно бы помочь немощному преодолеть порог.
Так он и сделал. Вышел из лифта и взял ситуацию в свои руки.
— Держитесь, — сказал он, схватив инвалидное кресло сзади за поручни.
Инвалид проглотил помощь молча. Они вкатились в лифт. Николай вкатывал коляску, удерживая её горизонтально. Частично – на весу. Он давил на поручни вниз; коляска катилась подконтрольно. И был тогда скачок вниз по ступеньке. И скачок тот был в те самые пять упомянутых дюймов. И был порог. И было мягкое приземление внутри лифта. Николай рывком головы избавился от наваждения. Ещё не хватало вспоминать то, чего быть больше не может.
Обладатель кресла сказал:
— В исключительно коллинеарном намерении выражаю вам благодарность. Также свидетельствую нулевую погрешность в своём суждении, оценивая так ваш порыв.
«Наверное, ещё подсобить просит, убогий», — не понял толком Николай его реплики.
Он прикинул, не давление ли это, но ничего не решил.
— Куда вам нужно? Я сопровожу ненадолго, — сказал он.
Ясно ведь, что лифт и на другой этаж приедет с зазором, труднопреодолимым для коляски.
Они остановились на нулевом.
В лобби вкатились ровно. Тут были люди. Было просторно. Свисали люстры высотой в дом. Медленно прокручивался огромный цилиндр входного портала. Вновь прибывшие в отель лудоманы скрипели чемоданами. Ящики телевизоров молча висели высоко, подвешенные за те места, где у них должны были быть уши, будь они головами кубоголовых существ. На экранах катились справа налево синие бегущие полосы с белыми буквами. Иногда буквы становились красными. Это должно было означать, что кого-то следовало срочно продавать.
— Ну? — спросил Николай, остановившись посреди холла.
«Туда», — беззвучно указал рукой сидящий.
Николай пошагал «туда», и вскоре вектор их движения уткнулся в широкую дверь «Только для персонала».
«Туда-туда», — ткнул в направлении двери инвалид.
Николай на секунду замялся, как бы половчее открыть дверь – вверху к ней была прикручена возвратная пружина. Быстро сообразил: развернулся спиной и вошёл, пятясь и утягивая за собой кресло.
Там был широкий коридор. Никто не обратил на них внимания. Они прошли три разветвления. На одном из них был даже пост охраны. И наконец снова уткнулись в дверь, которую преодолели тем же способом.
С той стороны был холл правого крыла отеля – общественное пространство.
— И зачем мы… — начал было Николай.
Но человек сказал:
— Мне надо срочно в мой туалет (подходящий для меня). И в этом нет никаких сомнений.
— Что ж, без сомнений так без сомнений, — проговорил Николай, втолкнул коляску в специально оборудованную уборную и оставил парня наедине с самим собой.
«Можно было и по обычному коридору пройти, — пробормотал Николай себе под нос, ожидая спутника. — Сэкономили-то секунд двадцать. Может, и не ждать мне его?»
Тут, однако, пришла ему в голову одна мыслишка. Он одернул на себе рубашку так, что цветы на ней завозмущались.
«Проверим», — решил он.
Когда инвалид выкатился, Николай подхватил коляску и, ничего не спрашивая, двинул обратно в тот коридор. На посту охраны он не пошёл прямо, а свернул направо. Он мгновенье раздумывал, поймать ли взгляд постового и кивнуть при этом на инвалида или просто пройти. Выбрал второе. Сработало. Их не остановили. Они прошли ещё по нескольким коридорам, вышли в гараж особого назначения, пересекли его и выкатились на улицу.
Тут тоже был пост охраны. Но что такое пост охраны по сравнению с высоким палящим солнцем? Тьфу на этот пост – Николай стоял с закрытыми глазами, вытянув подбородок вверх. Он так и не смог привыкнуть к этому орущему солнцу – за всё время работы в этом городе не смог.
И они покатили по плотному асфальту, огибая весь огромный отель снаружи, чтобы войти в него вновь, но уже там, где положено всем.
— Вас как зовут? — спросил Николай. И тут же добавил: — Я Николай.
— Безнин, — просто сказал человек в коляске.
«Надо же, — молча пошутил Николай, — умеет всё-таки в односложные фразы».
Удивительно хорошо живётся асфальту в тех краях, где бывает только тепло и очень тепло. Никаких тебе трещин. Коляска катилась – одно удовольствие.
— В номер вам помочь добраться?
— Меня определённым образом… выселили, — сказал Безнин.
— А, — сказал Николай понимающе. — А деньги есть?
— Нету, — вновь проявил чудеса лаконики Безнин.
— Вот и хорошо, — заключил Николай. — Вещи ваши где?
Спутник похлопал рукой по притороченному к креслу портфелю.
— Это всё?
Тот кивнул.
— Вот и прелестно, — сказал Николай, сворачивая вниз на спиральный выезд с подземного парковочного этажа.
Через полчаса они уже катили в Николаевом пикапе вон от центра города. В кузове лежало свежеоткрученное пассажирское сиденье. Крепёжные шайбы, не убранные по рассеянности или из-за безразличия, катались от борта к борту.
⁂
Жёлтая полоса по краю гладкой дороги – как и всегда – радовала Николая за рулём. Справа сидел Безнин. Коляска его чуть каталась вперёд-назад, так как привязать её пришлось медицинским жгутом. Ничего другого не нашлось. Безнин не возражал. Николаю показалось, что на его лице наметилась улыбка.
Левый локоть Николая, а также предплечье и кисть руки с сигаретой в ней, высовывались наружу в полностью открытое окно. Ветер из пустыни пролетал мимо, не беспокоя ездоков внутри благодаря удачной аэродинамике кабины пикапа. В салоне красовалась длинная панель из цельного дерева. То был срез ствола старого ореха под толстым слоем великолепного лака. Панель явно была демонтирована с какой-то машины класса люкс и просто прикручена сверху на штатную торпеду небогатого пикапа Николая.
«Нун-та-нун-та», — играла бодрая музыка, пришедшая, как могло показаться Безнину, откуда-то с берегов Юго-восточной Европы. Небритость Николая отражалась во всех трёх зеркалах. Безнин видел её лишь в одном – центральном. Николай повернул его так, чтобы взгляды их могли встречаться через отражение.
— У меня пока перекантуемся, — сказал Николай и подмигнул. — Мне тожеть скоро съезжать придётся, чую. Уволили меня, любезный Безнин. Охраной промышляю понемногу. А вы зачем в Звезде-в-пустыне? Не игрок, смотрю. Нормальным-то людям в этом городе места мало.
— Говорю не только лишь с целью поблагодарить, но и чтобы высказаться, — сказал Безнин.
По лицу Николая скользнула грустная усмешка.
— Это хорошо, приятель Безнин, это хорошо, — сказал Николай, решив, что мысль Безнина была тем самым завершена.
Тот, однако, продолжил:
— Я был приглашён сделать доклад.
— Докла-ад, — протянул Николай, но тут же пожалел о выскользнувшей интонации удивления. Было невежливо сомневаться в способности Безнина делать доклады. — Доклад – это тоже хорошо.
Город иссяк. Они ехали уже по голой почти пустыне. Тут и там попадались лишь сараи и низенькие – в пол роста – строения, являющиеся входами в погреба. Вскоре показалась группа домов, с десяток. Туда и свернули.
— Вот я голова садовая! — громко хлопнул себя по лбу Николай. — Звонок-то сделать забыл. Придётся нам к вечеру ещё в город съездить.
Дом Николая был простейшей возможной формы, если бы не одна деталь. Высокая двускатная крыша. В этой местности, где дожди случаются пару раз в год, а снег был последний раз в ледниковом периоде, это было излишеством. Безнин с удивлением рассматривал буйство цветов черепицы.
— Сразу в глаза бросается, да? — самодовольно спросил Николай. — А знаете, почему именно его арендовал? Переплатил, замечу. Простых ответов типа «красиво» – не предлагать.
Не раздумывая, Безнин ответил:
— Каминная труба вынужденно длиннее, следовательно, лучше тяга. Значит, в огне вы цените более всего звук. Плюс отдам процентов десять на вероятность того, что вы имеете милые воспоминания о чердаке или чердаках как явлении.
Рука Николая как была на ключе зажигания, готовая его повернуть и вытащить, так там и прилипла. Глаза его расширились.
— Та-ак, друг Безнин, и что там у тебя за доклад? Уверен теперь, дело стоящее. Сиди пока, я пойду пару досок найду – выкачу, чтобы не корячиться.
И Николай пошёл за досками, переваривая тот факт, что парень не только выдал правильный ответ, но и то, что сам Николай в нём недоглядел.
⁂
Николай катил кресло от пикапа к дому. На спрессованном оранжевом песке оставались тонкие дуги следов, огибавшие редкие кустики колючек. Расстояние было значительным.
— Почему вы не паркуетесь прямо у дома? — спросил Безнин. — Спрашиваю не только из-за того, что сочувствую вашей трате сил, но и…
— Не трудись, мне не трудно. Территорию так помечаю. От машины до дома – считай, всё моё. Видишь, тут ни заборов, ни даже дорожек, как у вас на развитом востоке… Ты же с востока?
Безнин задумался.
— С востока ли я? Определяя восток как территорию, которая проживает формальную дату и время несколько раньше запада, можно сказать, что я севера. Но тогда стоит в том же ключе определить севе…
— Я понял, дорогой Безнин, понял, — прервал Николай. — Ты знаешь, почему мы с тобой дураки?
— Почему? — не понял Безнин.
— Потому что доски оставили у машины. На крыльцо-то мы как с тобой заедем?
Провозившись какое-то время с логистикой, они оказались наконец в доме. Встретил их прежде всего ярко-шахматный пол. Контраст между черным и белым заставлял мозг обманываться и видеть на углах всех квадратов то, чего там не было, – фантомные мерцания яркости. Сверху на это буйство надменно взирал толстый округлый холодос, который умудрялся отражать в своей стальной поверхности что угодно, кроме клеток пола. Был стол со стулом. Был кухонный «верстак» с двумя раковинами да пара шкафов. Больше ничего не было. Совсем.
— Тут есть ещё две комнаты, — успокоил гостя Николай, заметив, как тот осматривает пространство. — Выровнял сам стену, наглухо заклеил обоями, а потом бритвой прорезал контуры дверей. Незаметно теперь открываются.
— Бритвой? — переспросил Безнин.
— А чем же ещё? Ты пробовал резать хорошие обои ножом?
— Не пробовал.
— Вот и не пробуй. Дело гиблое.
Николай тем временем спорыми движениями накрывал на стол.
— На вот, выпей соку, — подкатил он Безнина к столу. — Вот что ты за человек, и присесть тебя не пригласишь.
Николай похлопал парня по плечу. Тот с видимой благодарностью принял высокий стакан с соком.
Ели они молча. Из приоткрытого шкафа подглядывали стоящие в ряд консервные банки с супом. Кран отмерял время в раковину строго периодическими каплями. Занавеска на чуть приоткрытом окне сигнализировала иногда смену тренда в розе ветров. Летала муха. Нет, две мухи. Поскрипывало кожей кресло под Безниным. Ну и Николай нарушал тишину не очень аккуратным обращением с ложкой. Больше ничего не происходило. Совсем.
⁂
Они сидели за столом и клевали носами. Растёкшееся по комнате умиротворение прибывало как вода в ванне перед купанием. Под потолком скапливалась дремота.
Безнин вдруг заёрзал в своей коляске. Рама её издала характерный скрип. Кожаное полотно, служившее сиденьем и спинкой, зашуршало.
Николай всё понял:
— На подступах?
— Угу, — промямлил парень.
— Вошь мне в бровь, — сказал Николай, подрываясь со стула. — Что-то совсем я нюх растерял. Но идея имеется!
Он распахнул одну из двух скрытых дверей толчком ладони, скрылся в соседней комнате и стал там шуршать вещами и чертыхаться. Победив то, с чем боролся, он волоком вытащил через дверь тренажёр. Беговую дорожку. Дверной косяк получил при этом ранение, но выстоял.
Далее имела место сцена промышленного вандализма. Бывший телохранитель извлёк из нагрудного кармана складную бритву с опасным лезвием – раза в два больше стандартной. Через минуту конвейер-полоса валялась в углу бесформенной кучей резины. Посреди комнаты теперь стояла стальная рама с двумя длинными поручнями. Николай потащил её во вторую комнату – в этот раз аккуратнее. Конструкция, хоть и без зазоров, но проходила. Дверь туалета оказалась, однако, на дюйм уже. Николаю пришлось брать в руки топор и демонтировать короб двери. Проделав это без единой лишней щепы, он внёс-таки бывший тренажёр в уборную. Затем нечеловеческим усилием поднял его и водрузил аккурат вокруг унитаза. Выдохнув красной мордой, он сказал:
— Вуаля. Фух.
И сел на закрытую крышку унитаза перевести дух.
— Вы знали, что слово «спасибо» происходит от понятия «спасти»? — спросил Безнин.
Николай посмотрел на него снизу вверх, исподлобья, но по-детски заинтересованно.
— Догадывался как бы, — неуверенно ответил он, чтобы не поминать Бога всуе. — Наверное.
— Спасибо тебе. Ты меня спас, — сказал парень.
Николай кивнул, улыбнулся и пошёл в свою комнату – подремать. Приближался вечер. Пустыня за окном начала наполняться звуками животного мира.
⁂
Часам к десяти вечера решили поехать в город. Вернее, Николай решил и уведомил об этом Безнина. Оставаться ему одному дома не предлагал.
— Поужинаем в круглосуточном дайнере заодно, — объяснил он. — Деньги пока есть.
— Я только за.
Помогая парню усаживаться в коляску, Николай увидел среди вещей на его прикроватной тумбочке одностраничный проспектик.
— Гляну?
Получив разрешение, он пробежался по броским подзаголовкам, по части текста. Называлась бумага крайне вульгарно: «Чую жопой». Однако и тон, и вокабуляр, и дизайн были выдержаны в строгом бизнес-стиле. Изображение для привлечения внимания показывало покерный стол, игроки за которым сидели в инвалидных колясках.
— Ни хрена себе, — сказал Николай. — В машине расскажешь.
На дворе темноту южной ночи разрезал один-единственный фонарь. Царило безветрие, но тени плясали: на проводе восседала ворона. Или ворон. В ночи было не разобрать. Опыт, сын ошибок, помог в этот раз загрузиться в машину быстро и без стресса.
На дороге не было никого, кроме шарахающихся от света фар ящериц.
— То есть, ты хочешь сказать, — медленно и почти вкрадчиво проговорил Николай, — что если посадить нормального… извини, вполне здорового мужика во…
Он стал подыскивать термин.
— Во что-то типа инвалидной коляски, — помог Безнин.
— Ага, — подхватил Николай, — но напичканной датчиками, и заставить резаться в покер, бедняга будет елозить задницей и выдавать свои намерения?
«Надо же – намерения, — подумал Николай. — Так и говорить научусь. Ещё бы сказал – замысел».
Пикап его продолжал нещадно разгонять ящериц, не имея на то никакого намерения.
— Это добротное описание, — ответил Безнин, — учитывая, что понятию «намерение» в естественных языках нет однозначного определения. Тут встаёт вопрос о предопределённости…
Николай стал крутить ручку, опуская окно. Стекло премерзко засвистело от трения.
— Душно что-то. Короче, Безнин, я понял: все сто́ящие игроки давно приноровились держать в узде фейс и грабли. И не дёргаться…
— Да, плечевой пояс тоже все неплохо контролируют, — вставил Безнин. — Но не то, что ниже.
Николай потёр подбородок.
«А зачем?» — думал он. Но ему не хотелось понижать планку беседы вопросом, который Безнин, как был уверен Николай, сочтёт глупым.
— Друг другу по ходу всей игры передают? — уточнил Николай.
— Да. Полный контекст включает в себя взаимность подсказок и готовность к усложнению игры. Это смена онтологии соперничества. Кресло передаёт данные в ошейник. Там тринадцать тепловых элементов по окружности…
— Полагаю, на этом ошейнике тебя и срезали? — усмехнулся Николай. — Получше не мог придумать, куда прилепить?
Безнин вздохнул и тоже приоткрыл окно.
— Я ещё не презентовал. И говорю это для полноты картины, а не чтобы… Просто так говорю, — замялся он.
Николай чуть подпрыгнул на сиденье.
— Что ж ты делал тут тогда, коли успел прожить все деньги подчистую? Или проиграл?!
Он пристрастно посмотрел на спутника.
— Полагаю, я был намеренно обманут, — сказал Безнин. — Двадцать девять дней назад некий господин выслушал меня, предложил помощь в представлении профильному магнату, изготовил для меня этот проспект.
— Взял деньги и пропал? — предположил Николай. — Много взял?
— Три месячных пенсии.
— Дела-а. Ладно, разберёмся. Четвертачок есть? Позвонить надоть.
Машина остановилась возле ряда городских телефонных будок. Николай получил из рук товарища монетку и отправился совершать звонок.
⁂
Дизайн типичного придорожного дайнера выстроен так, чтобы люди считывали образы на скорости 40-50 миль в час. Тут, в городской черте с ограничением в 25 миль, неон ресторана выглядел чрезмерно изобильно, не сказать вульгарно. Компенсировалось это названием: «Свет Бетельгейзе».
— Из настоящего железнодорожного вагона переделано, — сказал Николай, когда они входили. — Не подделка, как везде.
Безнин счёл уместным уважительно кивнуть, хотя жест этот был Николаю не виден: он катил кресло, толкая его сзади.
Николай получал через поручни что-то вроде энергии, поэтому и работал локомотивом. Безнин вполне мог двигаться сам почти везде, но совместное перемещение было как-то солиднее, что ли. Как для Николая, так и для Безнина. По крайней мере, так считал Николай. Безнина он спросить не удосужился. И вообще, связь эта представлялась Николаю чем-то вроде той верёвки, что скрепила выпавших с лодки щенка волкодава и медвежонка в известном романе. Себе он, ясное дело, отводил роль волкодава.
В ресторане было всего три посетителя. Николай подкатил коляску к торцу одного из свободных «киосков» – столы были обустроены, как и положено дайнеру, по образу пассажирских мест в поезде. Сам он сел с размаху – плюхнулся на блестяще-красный виниловый пуф всем весом. Впрочем, высокая скорость приземления тут же была компенсирована очень медленным и хорошо слышным выдуванием воздуха из подушки сиденья. Всё здесь имело свой компенсатор. На чёрных квадратах линолеума на полу не была видна грязь. На белых – пыль. А вместе шахматная доска пола и вовсе упраздняла сам вопрос о гигиене. Разве могут такие блестящие штуки быть грязными?
— У тебя что, нет документов? — спросил вдруг Безнин.
Николай опешил, но спасла молоденькая официантка на аккуратных каблучках. Он стал медленно излагать состав своего заказа, обдумывая подоплёку вопроса.
— А я пока подумаю, — отослал Безнин официантку.
Она ушла.
— С чего ты взял? — собрался Николай с силами.
— Ты звонил не отсюда, хотя здесь есть телефон, и ты не мог этого не знать. Лишняя остановка в городе – плата за то, что никто не услышит.
— Допустим. И что?
— Ты служил в охране. Значит, круг твоих интересов – оружие. Но оно продаётся свободно. Значит, у тебя нет документов, и ты интересуешься чёрным рынком.
— Маловато будет данных для такой логической цепочки, — подозрительно сощурился Николай.
— Ты абсолютно прав, — Безнин нисколько не смутился. — Ещё я неплохо читаю по губам. В твоём разговоре было слово «оружейник».
— Чего сразу про это не сказал?
— Мера достаточности меняется по ходу развития ситуации.
— Не поспоришь. Ну, заказывать будешь или как я?
— Как ты.
— Ну вот и славненько, — сказал Николай и громко сообщил людям за стойкой бара: — Нам удвоить.
Часы над стойкой, стилизованные под вокзальные, подбирались к без четверти одиннадцать. В самом углу ресторана рабочий менял прожжённый сигаретой квадратик пола. Дешевизна ремонта – вторая причина повальной любви к шашечным полам. Ряд рамп лупил светом, оправдывая громкое название заведения.
— Ладно, Безнин. Заключим соглашение о неразглашении.
— Даю тотальную гарантию. Сим констатирую, что я только что предоставил всеобъемлющую гарантию полной тайны коммуникации. Одиннадцать сорок шесть сего дня года Господня.
— Убедительно, — признал Николай. — Короче, ты прав, дружище. Но мне нужно не оружие. Хочу один автомобиль отследить – узнать, куда поедет.
Безнин призадумался.
— Не вижу технической возможности это сделать. Варианты с радио-пеленгацией откидываю как крайне сложные для одного человека.
— И тут ты прав. Делается так: под машину на магните крепится контейнер с ультрафиолетовой краской. Толчки и повороты открывают отверстие, краска капает. Потом на развилках, если поставить на свой транспорт прожектор с правильной лампой, можно увидеть куда свернул отслеживаемый.
— Может сработать, — заключил Безнин.
— А то, — кивнул Николай.
Принесли две огромных кесадильи с тщательнейшим образом подобранными кастомными ингредиентами.
— Можешь считать, что повар – я. Только моя инструкция обеспечивает такие вкусовые качества. Тьфу ты леший – я начинаю говорить, как ты.
— Тебе очень далеко до этого, — охладил Николая Безнин и принялся за еду.
Николай подмигнул товарищу: «То ли ещё будет».
— Так что там за магнат был на примете? — спросил он. — Для твоих пердо-ловушек.
— Горыныч.
— Серьёзный фрукт. Поедем к нему завтра сами, ты не против?
— Нисколько.
— Ну вот и чудненько. Ты ж не татарин?
— Нет. А что? — округлил глаза парень. Кресло его скрипнуло.
— У меня на родине татарам лучше не являться без приглашения.
Остаток вечера был посвящён пище, её перевариванию сначала на пути домой, а затем и в кроватях, окружённых со всех сторон оранжевой пустыней.
⁂
Наутро занялись хозяйством. Безнин ездил по дому и смахивал пыль тряпкой на длинной палке. Николай для начала расстелил резину от беговой дорожки в кузове пикапа, походил вокруг машины, поцокал языком от удовольствия – усовершенствование транспортного средства было налицо. Затем восстановил дверной короб между комнатой Безнина и его уборной. Ну а потом принялся мастерить перманентный пандус вдоль крыльца.
Из-за дистанции и разделявших их стен разговаривали мужчины на повышенных тонах.
На небе была редкого типа облачность. Полосы светло-жёлтого, словно рисунок на крыле насекомого.
— Эй, Безнин, ты чувствуешь, что сегодня утро – как будто вечер?
— Нет, Ник, такая перцепция меня не коснулась.
Николай подвигал впустую нижней челюстью, влево-вправо, прилаживая широкую длинную доску под углом к полу террасы.
— Ну как же. Смотри, какое небо.
— Тут не видно! — крикнул в ответ Безнин.
«Ну да, ну да», — бормотал Николай, сам озадаченный своим настроением.
— Ну вот будто кто-то день весь сдвинул вперёд как рубанком по бруску. И уже бац – вечер.
Безнин молчал.
— Слышь, Безнин, вот тебе стопроцентное доказательство: ужасно хочется выпить бутылку пива. Не иначе, вечером пахнет.
Это Безнин услышал. Он выкатил на террасу.
— Тебе сколько градусов, Безнин?
— Решил угробить день?
— Во-первых, я про уклон пандуса. Во-вторых, мне нужна пустая бутылка, чтобы запустить её по доскам – посмотрю, как скатывается. Потом уж тебя отправим на спуск.
— Почему не полную? — спросил Безнин.
— Так а вдруг разобьётся.
— Может, консерву с супом? Она жестяная, — продолжал издеваться парень.
— Вот ты злой, друг Безнин. Были б у тебя ноги – ходил бы, поди, и пинал всех. Вот!!! — взревел вдруг Николай и хлопнул себя по предплечью.
На коже его было красное пятно.
— Ты где видел комаров утром?! А? И что вообще они делают в пустыне?
Терраса вдруг и впрямь окрасилась нежно-пастельными тонами теней. Насчёт облаков Николай не врал. Доски тихо защёлкали под колёсами: Безнин подъехал к дальнему краю дома, чтобы выглянуть из-под навеса и воочию убедиться в наличии феномена.
— Давай двадцать пять, — сказал он.
— Чего?
— Градусов. Столько не страшно. Восприятие мира действительно подменено. Что касается комаров, то это нам мир являет себя пустыней вокруг. Для них же вся вселенная – это чей-то прудик с золотыми рыбками. Этого достаточно для размножения.
«Или выгребной ямы», — подумал Николай.
— О! Опять, — воскликнул он, убивая очередного гнуса. — Чегой-то они тебя не жрут, скажи пожалуйста?
— Запах кожи. Уникален, как отпечатки пальцев.
— То есть, я им нравлюсь? — спросил Николай.
— Ты им безразличен. Пахнешь вовсе не ты, — холодно сообщил Безнин.
— А кто же, чорт тебе за ногу?
— Комары ориентируются на других паразитов. Которые живут на коже. Бактерии, лишайники, вирусы. У них своя жизнь. Свой лес. Свои джунгли.
Николай отмахнулся:
— А, все паразиты, один леший. Все гады.
— Не все. Самый крупный вид комара, например, и вовсе пьёт нектар. Не кровь. Красиво пьёт, как коктейль через изогнутую соломинку. Он ещё имеет металлически синие, жёлтые, пурпурные чешуйки. Переливается на солнце. Выглядит как драгоценность – и не трогает человека.
— Ты что-то больно цветасто их защищаешь. Вампир что ли сам? — спросил Николай, выпрямившись и уткнув кулаки себе в почки.
Пандус был готов. Жёлтые облака улетучились.
— Повторю: всё зависит от восприятия, — ответил Безнин. — Есть три совершенно разных семейства комаров. Разделились ещё в меловом периоде. Нельзя их под одну гребёнку. Это раз. Ну а во-вторых, это ведь соплеменники твои – люди – хотят, чтобы ты умер и унёс с собой в могилу всех паразитов, которых ты накопил за жизнь. А паразиты как раз хотят тебе процветания.
Николай аж головой встряхнул от силы постулата Безнина.
— Вот тут ты прав как никогда, дружище. В общем так: от одной бутылки пива тебе не отвертеться. А мне – от двух. Я требую плату за выполненную работу. Съезжай давай вниз. Пробуй. Удачного первого полёта.
И Безнин скатился под углом примерно в двадцать пять градусов, не притормаживая. Коляска от страха собралась всеми своими нервами и молча исполнила трюк, не звякнув ни болтиком. Песчаная пыль двора от такого неожиданного вторжения даже не успела опомниться. Так и осталась лежать, не взлетев ни на дюйм.
⁂
Машину решили забрать ближе к вечеру. А пока, от греха подальше, пошли вдоль пешеходного бульвара. Николай позвонил из телефонной будки «оружейнику».
— Пешком доедем, — сказал Николай после разговора.
— Перед тем, как зайти, нужно посидеть в кафе. За столиком, вынесенным на тротуар. Это принципиально. Настаиваю со всей определённостью, беспокоясь о нашей эффективности и безопасности, — выпалил одним духом Безнин.
— Жопой чуешь? — понимающе сказал Николай.
— Так.
Николай кивнул с молибденовым спокойствием, и они пошли. Тут же правильность выбранного пути стали подтверждать приятная тень невысоких, но плотных деревьев бульвара, блеск красных ягод на их ветвях и приятные запахи из многочисленных забегаловок. Спешки не было. Они поторчали у лавки с плетёными корзинками и скворечниками. Потрогали дверные колокольчики на витрине хозяйственного магазина.
Уселись наконец в кафе. Столик был круглым, но зато облицован смальтой. Всё той же шахматной доской. Но, правда, максимум для шашек: бежево-розовое (не чёрно-белая классика) шахматы не потянут. Крышки баночек от джема тоже стремились к шахматному идеалу, но достигли лишь красно-бело-малинового тартана. Гейзерный кофейник раскованно отражал на все восемь граней безо всякого узора.
— Ты хочешь проследить, куда увезут ту девчушку, с кем я тебя видел? — спросил без подготовки и в лоб Безнин.
Николай почувствовал, что события проходят предельную вилку сценариев в данный конкретный момент.
— Да, друг Безнин. Чую я, дрянное с ней творят. Сьверьбит мне.
— А в полицию обратиться?
— Есть смысл писать заявление на тех, чью машину в пути сопровождают сверху два вертолёта?
— Пожалуй, нет, — согласился Безнин.
Он вдруг указал на какую-то женщину:
— Что видишь? Одним словом. Одним!
— Красную блуз… А, чорт. Одним…
— Достаточно. Спасибо.
Николай пожал плечами. Через какое-то время Безнин вновь огорошил вопросом:
— А этот мужик?
— Хромает.
И вновь, после паузы, был вопрос и указание:
— Этот.
— Заполнил.
Николай погрузился вдруг в Созерцание с большой буквы. Вот он видит человека, который сидит на кресле, закинув ногу на ногу. Вместо тапочек у него – зелёные стоптанные на пятках туфли. Потом он понимает, что человек шагает по улице.
— Слышь, Безнин. Что-то я рассудком потёк, по-моему…
— Этот! — потребовал Безнин.
— Так это я, брат.
— Всё. Пошли. Быстро, — приказал Безнин. — Оружейник сейчас тоже будет вне адекватности. Воспользуйся, насколько сможешь.
Они зашли в багетную мастерскую, которая была совсем рядом за углом. Прошли вглубь помещения. Николай обронил как бы в никуда: «Серебристую бы». Через минуту их провели в заднее помещение.
Там был обычный на вид оружейный магазин. Николай оставил коляску с Безниным недалеко от входа, а сам пошёл общаться с хозяином.
Тот с деревянной медлительностью подал в руки Николаю чёрную коробочку размером с брикет сливочного масла. Николай повертел её, что-то тихо поспрашивал. А потом разговор перерос в препирательство.
— Ты же говорил, что я уложусь.
Оружейник почесал глубоко под подбородком, в складках шеи:
— Ничего подобного. Ты мне лишь сообщил, какой суммой располагаешь.
— Ну?
Лицо-тарелка уставилось на Николая:
— Коню своему нукать будешь. Я тебе цену не называл.
— Так за каким лядом ты меня приглашал, коли знал, что не потяну?
Николаю удалось вывести из себя даже такого флегматичного, не сказать – ленивого, человека.
— Ты чо орёшь на меня, молодой? — сказал оружейник. — Иди, пока цел.
После этого Николай вернулся, ухватил спутника и выкатил его на свежий воздух. Пройдя квартал, он купил два больших стакана пива. Они уткнулись мрачными лицами в стенку над узким столом в виде полки. Пиво было ополовинено. На грязно-бежевой кафельной плитке были чьи-то рисунки чем-то чёрным. Пены на остатках пива не было.
— Не в адеквате копытами стучит – ты был прав, — сказал Николай. — Какой, сука, липкий день.
Безнин вытащил откуда-то из-за своей спины чёрный брикет:
— Держи.
Николай сверкнул глазами по сторонам и спрятал объект за пазухой.
— Спёр?! — выдохнул он. — Но как?
— День такой. Липкий. Ты не ошибся.
— То есть это не ты?
— Украл, конечно, я, — спокойно ответил Безнин. — Но причина всему не я. Солнце.
Николай махом допил своё пиво.
— Это можно какими-то приборами засечь?
— Нет таких приборов. Пока. Но детекторов-накопителей полно. В будущем их можно будет изучить. Каждая фотопластинка – такой детектор.
— Пластинка? В смысле – фотография?
— Нет, именно первичный слой эмульсии. Слайд или негатив. Теоретически, можно что-то извлечь из непосредственного позитива, если такие будут. Но карточка, которую породил свет фотоувеличителя, не сработает.
— Потому что просто лампа?
— Да. Нужен массив атомов, на который непосредственно воздействовало светило. Солнце. Фотоны, которые рушили эмульсию, должны быть «родными», вылетевшими из самой звезды.
— Солнце может оставить такие следы?
— Солнце не может не рать.
— «Рать»?
— Можно «быть», можно «спать», можно «светить», можно «излучать». А Солнце может только «рать». Глагол такой.
— От имени бога Ра?
— Наоборот. Это он украл своё имя у глагола и вытер его из людской памяти. Изначально – действие Солнца называется «рать».
— Ну, брат, ты загнул.
— Поспешим, Ник. Надо ещё под машину подложить.
Оставив полстакана недопитого Безниного пива, они двинулись дальше вдоль линии липкого дня.
⁂
— Не отложить ли на завтра, Безнин?
— Устал?
— Не без этого. Признаться, неловко мне.
— Из-за моей кражи?
— Да бог с тобой. Я б полмагазина вынес, будь на моей стороне удача. Заноза в другом: вот я даже когда пьян, я себе верю. Хотя не стоит. А сейчас – не верю.
— Мне, видимо, тоже.
Николай крякнул и потупил взгляд. Но всё же сказал:
— Не открою тебе тайны, друг Безнин: ты ненормальный.
Тут Николай хлопнул себя по ляжкам:
— Давай-ка монетку бросим! — всплыл наконец его обычный оптимизм.
Безнин тогда поинтересовался:
— Бросить монетку – что это, отказ от решения или же собственно решение?
Николай начал было вновь погружаться в пучину липких сомнений, но тут же ухватился за опору:
— Что, Солнце и монетке не даст спокойно упасть?
Безнин задумался. Он думал перед ответом дольше, чем когда-либо до сих пор. Но признал:
— Даст. Думаю, даст.
Бросили монетку. Выпало ехать на дело. Поехали на дело. Обошли злосчастный треугольный цилиндр несколько стороной, загрузились в пикап и поехали в казино-отель, где проходила служба Николая.
— Тебе не следует нервничать, — приободрил Николая Безнин. — Я здесь примелькался, ведь целый месяц ездил по этим коридорам. Никаких чудес.
— Хорошо-хорошо. Скрывать не буду: я уж было, дурак, подумал, что сила какая при тебе. Катим-катим.
Прибор – краско-капалку – установили без происшествий. Проникли в особую зону паркинга да и подсунули магнитный брикет под днище. Проще простого. Николай пару мгновений поколебался, на какую именно машину из трёх, принадлежащих кортежу, бросить выбор. За неимением факторов для принятия решения, поставил на ту, что стояла посредине.
«Какой рукастый оружейник-то. Вот ведь плосколицая бестия. Ни капли краски. Вообще не замазался», — подумал Николай.
На улице, стоя-сидя под уставшим уже за день Солнцем, они взглянули друг на друга. Бремя греха взял на себя Николай:
— Ну что, чем зальём остаток дня, чтоб ему пусто было? Пиво или бурбон?
Монетка решила, что бурбон. Поэтому весь вечер новый пандус терпел экзерсисы Безнина, а Николай, развесив уши, слушал сказки про пять Великих Правителей, которые не правили, но исправляли.
⁂
На следующий день поднялись поздним уже утром. Не позавтракав, принялись планировать.
— Не стоит ли обратиться к другому воротиле? — спросил Безнин.
— Да нет, — сморщил лоб Николай. — Покером в этом городе заправляет именно Горыныч. Консультантишка твой был прав. Как, кстати, его зовут?
Безнин порылся в портфеле и протянул Николаю визитку.
— Не знаю такого. Впрочем, наверняка одноразовая карточка. Смотри в городе по сторонам, может увидишь его. В общем, думаю, просто повторим сегодня. В ту же воронку снаряд не прилетит.
— Некорректная логика, — отрезал Безнин.
— Сегодня другая смена у охраны. В ночь дежурят. Не бывает так, чтобы не сменились утром.
— Описание наше оставили на вахте наверняка. Тем более, что оно укладывается в три слова, включая предлог.
Николай кисло улыбнулся.
— Чтобы расписаться в своём позоре? — сказал он. — Ну-у, не думаю. Сглотнули вчерашнее, а к утру напились. Как и мы. Вот и вся недолга. Ты будь проще, любезный Безнин.
— Тем не менее: надо что-то кардинально изменить в подходе, — упорствовал парень.
— А что ты изменишь? — отмахнулся Николай. — Секретарю звонить? Так мы тут ещё месяц куковать будем. Проход один, лифт один. Внизу его ждать? Из коридора удалят заблаговременно. В лобби точно не подпустят. Да и не ходит он там.
— А как же поговорка «Гони любовь хоть в дверь, она влетит в окно»? Я видел, здание оборудовано люлькой для мойщиков окон.
Николай видимым образом забеспокоился.
— Верхний этаж у Горыныча, — сказал он. — Там окна не открываются. Кроме того, пальнуть может с перепугу.
— Мы просто бумагу к стеклу прислоним. Подойдёт, взглянет, — предположил Безнин. — Ты бы как поступил?
Николай некоторое время силился представить себя заправилой всех покерных игр крупного игорного кластера. Не получилось.
— Не знаю, — признался он. — Кабы я был там как именно что я, я бы, поди, подошёл и посмотрел. Но за мной никогда никто не охотился.
— А за ним охотятся? — спросил Безнин.
— Не слышал о таком. Хотя тип крайне скрытный. Никогда в игорных залах сам не появляется, я слышал. Никогда. Я ж говорю, никто не видел его ни в лобби, ни в залах с автоматами, ни разу.
— Может, он не любит игорного духу. Не все сутенёры пользуют своих жриц любви.
Николай колебался.
— В твоих словах есть смысл. Но признаться, друг Безнин, я даже лифтов побаиваюсь. А тут лифт без крыши да на ветру. Да на двух тросиках всего. Проникнуть-то мы туда, положим, сподобимся. Но боюсь сплоховать на верхотуре, понимаешь?
— Что ж ты сразу не сказал. Надо дальше тогда думать. Пожарим пока яйца с беконом?
Они прибрались после вчерашнего в кухонном пространстве. Николай стал готовить еду.
Потом молча поели.
Умяв завтрак, Безнин почувствовал прилив сил и идей:
— Наймём актёров. Нарядим в нас. Они спустятся в люльке, помаячат у окна. Горыныч прикажет их схватить. Пока охрана будет подниматься на крышу, актёры спрячутся на крыше, а мы – в схожей одежде – сдадимся. Нас доставят к Горынычу. Вуаля.
— Вуаля, два трупа, сыра земля. Да и денег нет на актёров. Фантазёр ты, Безнин.
Тот приуныл. Через некоторое время снова:
— Соорудим огромный стальной лук. Запустим в окно проспект на присоске…
Николай встал из-за стола. Нависая над Безниным, он укоризненно качал головой:
— Ну всё, ты окончательно растерял своё реноме, дражайший Без…
Входная дверь слетела с петель. В комнате как-то сразу образовалась толпа. Через секунд пятнадцать оба планировщика были в наручниках, а Николай ещё и в наножниках – его стреножили полицейскими браслетами за щиколотки. Но это была не полиция.
Потом были кляпы. Скотч поверх кляпов.
Повязки на глаза. Темнота.
Вонь казённого мужского пота. Возня. Перемещение. Хлопки автомобильных дверей.
Старт мощного мотора.
Через полчаса они сидели привязанными к стульям посреди огромного кабинета. Локти их касались друг друга. Повязки были сняты, кляпы вынуты. За окном была высота. Элегантный письменный стол стоял не перед окном, а в углу, где обычно ютятся стенографистки. Большой камин с тремя вольтеровскими креслами перед ним. Полки тёмного дерева. Обширная коллекция статуэток на них – персонажи кинофильмов про роботов. Плотный ковёр.
В комнату вошли три молодых мужчины. Похожие, но не одинаковые. То же относилось и к их костюмам. Костюмы (да и тела, если уж на то пошло) были крепко скроены. Хотя внимательный взгляд заметил бы склонность к полноте у всех троих.
— Вы, едрить вашу мать, кто? — поинтересовался Николай.
Ответил кто-то из троих, но кто именно разобрать было невозможно:
— Мы-то Горыныч. А вот вы кто? Вы за каким хреном Старуху на мине подорвали, ублюдки?
❡
§5. Дымный курьер
[Год господень 7]
[Звезда-в-Пустыне; Земля Тхуле]
[Грачварон]
❡
Казалось, сам источник зрения её провалился к пятке. Она видела, как колено её резко – подобно хитиновому суставу саранчи – взлетело вверх. Плечо и рука ушли вниз для баланса, удерживая её стоя.
Плотный мат ринга, отказываясь впитывать пыль, всё ещё видел её вертикальной. Грудь её выгнулась вперёд, насколько давали сочленения стального позвоночника. Чёрные лучи рампы спортивной арены ломились откуда-то, слепя, не позволяя смотреть ввысь. Мельчайшие ошмётки боя – грязь, сор, песок, тальк, прах, пепел и другая сыпь бытия – кружились мириадами ничтожеств, как мошка в разрезах солнечного света, бьющего сквозь жалюзи.
И был тук «звонка в дверь».
И был второй «тук».
Но вместе с «письмом» удар-тройка – знаменитый «почтальон десантника» – прошёл впустую. Два быстрых джеба передней рукой… и мощный, яростный, тотальный прямой удар дальней. Но… третий «бам» вручения ушёл мимо. И вот теперь балансирует она на грани падения. И смотрит она – каким-то чудом – сама себе в днище и киль собственной нижней «челюсти». Такой уязвимой. Такой желанной противнику.
Миг – и пришла следующая атака! Но мгновение то случилось тогда, когда сознание и зрение её вернулись в «голову». Теперь перламутровый шлем-яйцо, заменяющий ей и лицо, и зеркало намерений, держался твёрдо. И влетел удар вразрез, когда контратака пришлась на внутреннее пятно вражьего плеча. Все суставы её кричали, испуская миллионы пакетов сенсорной информации. Толпа потребляет не войну, но цифры.
— Клэньг! — безликий шлем противника сошёлся в жёстком и злом соприкосновении с ней. Маска из перламутра, яйцо, скафандр для отсутствия души.
Сплелись они в нелепой связке – в позе, предназначенной для любви, не для боя. И видела она все переплетения каркасов, приводов, гидросуставов. Чётким всполохом запечатлела она в восприятии геометрию двух антропоморфных «тел».
Неумолимый, нещадный, калёный, упрямый, тугой упор. Рычаги локтей пытаются вырвать друг другу руки из плеч.
Неподатливый, тягучий ток времени. Не спорт, но алтарь. Не бой, но ритуал. «Я» моё трепещет только там, где больно.
— Фффрухх, — то пришло не воспоминание, но чёткая ретропроспекция. И стоят они оба. И бесконечно длится тот же миг. Но люди они, не роботы. Люди. Слабые, малодушные, тоскующие по дому люди. И сухожилия рвутся, не карбон. Стылый снежный блиндаж раскрыл над ними свои челюсти, не легкомысленный каркас дисплеев арены для бокса. Не шум праздной возбуждённой толпы вокруг, а свербящий прямо внутри нервов зуд злых крошечных, как вороны и грачи, вертолётов.
И выстрелы. Бесконечные выстрелы. Отзвуки того, что уже случилось, что уже не причинит вреда. Каждый выстрел – как проблеск обратного кадра в сознании. О обратное пламя времени! О всепоглощающее Солнце! О великий дисперсный туман! О Дым бытия. Да не предъявите вы мне счёт за жизнь мою! Да пребудет со мной ваше снисхождение…
Но не удержалось сознание – уже человеческое – внутри черепа, покрытого сукровицей. Сползло сознание куда-то вниз. И полетело кубарем вниз по чердачным хилым лестницам пятен боли в костях. И зацепилось сознание последним крюком за сустав, готовый взорваться. Надулся он глубоководной рыбой – распирает его боль нечеловеческая. И рвётся кость! О растерзание. О тело моё, распадающееся!
И снова вошла она в тело робота, чтобы сбежать от терзаний плоти. Рукотворный страж, оживлённый чужой волей. Обломки механизма сочленения конечностей летят беспорядочно вниз и в стороны. Данные же, трудолюбивые комки информации, упорядоченные, как тропки рыжих муравьёв, бегут вверх. И собираются они в Сверкающие Дымовестные Хабы, чтобы петь там осанны своим муравьиным богам.
Тираны схватки, тараны реальности, разрушив суставы соперников обоюдно и одновременно, предстали финальными выводами. И воскликнул один: «61 гранула преодоления разрушения!» И воздел руки к небу второй: «74», и вторила ему молибденово-муравьиная толпа:
— ЗЭМ-ДЭ-САД!
— ЧЭ-ТЫ-РЭ!
⁂
— Пирмидону-мирмидону. О три удара в дверь, о как болит яйцо головы, — шептала голова спящего человека.
«Если тело можно менять, кто страдает? Я есть я, пока есть боль моя», — снова провалился он в дымный сон.
И полетела тогда птица восприятия – вон, вон из муравьиного царства. И увидел мир, что была то – я. Я – та, кто слушала осанны и судила миллиарды рыжих душ. Та, кто гнила в блиндаже. Без струпьев на голове, но с морщинами внутри лица моего. Каждый выстрел уже случился, и каждый – будет повторяться.
И узавидовало всё сущее сверкающему спокойствию моему.
Левая голова бывшего физика Грачёва окончательно проснулась в поту.
— Эй, Варо́н, — ткнула она тихонько правую голову своим черепом. — Спим?
— Уже нет, — сымитировала слова правая голова по имени Варон одними лишь губами. И немного языком, почувствовала левая голова по имени Грач.
— Сон приснился, — сказал Грач, — что я – баба-робот. Рассказать?
— После дождика как-нибудь, — отворчался от неизбежного собеседника Варон.
Неизбывная реальность быта сиамских близнецов продиктовала: надо вставать. Из-за неточного совпадения периодов сна общее время пребывания в постели и так зашкаливало.
Грачварон на удивление ловко поднялся с кровати всем своим двойным, сросшимся в торсах телом. Он не менее ловко умылся. Затем с минимальными затруднениями оделся. Сшитый в лучшем ателье города тёмно-тёмно-синий в тонкую-тонкую серую полоску шерстяной костюм плотным скафандром облегал двойное тело. Для человека, страдающего обычным бытовым недостатком внимания, Грачварон выглядел, как два очень плотно стоящих друг к другу элитных телохранителя. Подбородки их двигались синхронно. Однако, если у первого над подбородками были пристрастно высматривающие все прощелины окружающего бытия глаза, то у второго веки были всегда приспущены. Он был общим над-слухом. Обе головы и видели, и слышали. Но финальная верификация происходящего была функцией ролевой.
Грачварон подошёл к кухонному верстаку. Его значительный рост позволил ему без труда раскрыть створки навесного шкафа. Руки его – левая у левого тела и правая у правого – действовали по-своему согласованно и ладно. Невероятная ширина пространства между ними позволяла им держать под контролем метра три по горизонтали.
Не мешая друг другу и не пользуясь помощью друг друга, предплечья и кисти его приготовили завтрак. Обычный человек полагается на две руки, работающие в сцепке. Однорукий человек орудует одной рукой. Пусть и не так хорошо, как здоровый, но в сотню раз лучше, чем двурукий действовал бы одной рукой. У Грачварона были оба преимущества: и колоссальная ловкость каждой из рук, и возможность совместного действия, если на то возникала необходимость.
Головы Грачварона поели, не мешая друг другу, поднося ложки с разных сторон. Затем они бросили через всю комнату свои пластиковые тарелки точно в пазы раскрытой пасти посудомоечной машины. Туда же, в нужное отделение, отправились и ложки.
— На конференцию? — спросил-подтвердил одними губами Грач.
«Туда», — кивнул Варон.
Они вышли из дома. Широченная дверь закрылась и замкнулась за ними сама. Они подошли к микроавтобусу. Грач ухватился за логотип из трёх букв «V», два из которых срослись сиамскими близнецами. Он потянул, и весь передок машины откинулся, предоставляя Грачварону вход прямо с торца автомобиля. Самодельные петли огромной псевдодвери при этом скрипнули.
— Дого! — проревели две головы синхронно, нота в ноту, но в разных октавах.
Из собачьей будки возле крыльца выскочил чёрный-чёрный пёс размером с крупного волка и прыгнул в машину. Затем в неё – сразу на два вплотную поставленных сиденья – плюхнулся и Грачварон.
И они поехали. Руль был слева. Поэтому вёл всегда Грач. Левой рукой. И своей единственной ногой.
⁂
Грач остановил машину, подъехав к глухой стене высотного здания почти вплотную. Варон привычным движением ноги распахнул дверь – ветровое стекло отъехало вместе с частью панели. Открывшись, дверь едва не коснулась стены. Но не коснулась. Оставался зазор в два миллиметра. Грачварон единым-на-два-тела прыжком выскочил из машины.
Он прошёл вдоль стены без дверей и окон до угла. Выглянул за угол. Не крадучись. Но и не выскакивая туда, где неизвестно что. Свернул туда. Дошёл до того места, где наверху, у самой крыши, висела люлька для мойщиков окон. Варон нажал на кнопку радиосигнала в своём кармане. Грачварон дождался, пока люлька спустится, вошёл в неё и поднялся на уровень седьмого этажа. Затем он уселся на пол люльки и спустил вниз ноги.
Грач достал из своего нагрудного кармана подзорную трубу и стал смотреть на стоящее напротив здание. Варон, казалось, бездействовал. Здесь, на высоте, был ветерок. Ресницы на полуприкрытых глазах Варона ощущали направление движения воздуха и градиенты силы.
— Тяжёлаястена там, — торжественно сообщила голова Грача.
Грач сложил телескопическую трубу и повернул её в своей кисти в сторону Варона. Тот проигнорировал жест – предложение взглянуть через инструмент его не интересовало.
— Смотрим дальше, — сказал тогда Грач. Варон кивнул.
Прошло полчаса. Грач время от времени прикладывался к трубе. И не сообщал ничего нового.
Чуть напряжённым голосом Грач сказал:
— Колясочник к нему какой-то подъехал. Что-то втолковывает. Папку суёт какую-то.
Через несколько секунд Грач резко повернул голову вплотную к уху Варона, хотя это причинило боль им обоим.
— То же лицо! Как у тех, на дороге. Это Третий.
Правая рука, принадлежащая Варону, тут же наложила лапу на трубу. Рука Грача стала поддерживать трубу возле окуляра, помогая руке Варона в непривычной работе. Варон смотрел долго.
— Он, — заключил он. — То же лицо. Это Третий. Ты видел самый момент встречи?
Грач кивнул:
— Видел. Хакон его не узнал.
— Как так? — спросил Варон.
— Значит, Хакон видит инвалида по-другому. Или не узнал – семь лет прошло. Или в тот раз не рассмотрел.
— Или ты ошибаешься, что Хакон не узнал.
— Или это не Хакон, — саркастически произнёс Грач.
— Это Хакон Тяжёлаястена собственной персоной, как он и предупреждал в письме, — не захотел услышать сарказма Варон.
— Спасибо за поддержку, Варон, — сказал Грач.
— Я передумал, — сказал Варон. — Нет варианта, что ты не разглядел первую реакцию Хакона.
— Я переосмыслил, — ответил Грач. — Для нас нет разницы, почему именно Хакон не узнал.
— Тогда домой? — спросил Варон. — Не очень-то и хотелось встречаться и до этого. Кроме того, у Хакона морда стала толстой за семь лет.
— Кроме того, нашёл Хакона, — поддержал Грач, — найдёт и нас. Домой, а потом на выезд срочно.
— Может, убьём инвалида? — спросила голова Варона, отдавая приказ правой руке положить пальцы на оружие.
Голова Грача сказала:
— Сейчас, как ты понимаешь, нам надо домой – посрать. Попадётся после этого колясочник – убьём. Пусть решают боги.
Голова Варона поддержала:
— Правильно, ни с кем, кроме господина Случая, не договаривались, не договариваемся и договариваться не будем.
И Грачварон стал опускать люльку вниз, так как договариваться с общим на двоих нижним отделом кишечника никакой возможности не было.
Добравшись до машины, Грачварон провёл рутинную процедуру: потрепал Дого по загривку в благодарность за службу, проверил сохранность тайника с золотом, проверил застёжки на собачьей кольчуге, убедился, что ручной соболь спит у Дого в шерсти. Потом проверил исправность капсул яда на клыках обоих млекопитающих.
После этого Грачварон поехал домой, чтобы очиститься, отрефлексировать, а также напрячь одну на двоих печень парой стаканов бурбона.
⁂
Грачварон сидел на диване. Напротив левого туловища стоял массивный шкаф из тёмного ореха. У шкафа не было дверей. На фасаде располагались тяжёлые решётки-жалюзи для выхода холодного воздуха. Холодный воздух из них и шёл. Напротив правого туловища стояла тумба-сейф со скруглёнными углами. Металлический кожух был покрыт глубокой коричневой эмалью, имитирующей деревянные панели. Псевдосейф напоминал дорогой старинный радиоприёмник. Из него тоже истекала прохлада.
Дого подошёл и сел ровно между туловищами. Он тут же получил ласку от обеих рук. Соболь, у которого не было отдельного имени, устроился на спинке дивана.
Между кондиционерами висела репродукция: «На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна». Под ней ещё одна – портрет под названием «Она поцеловать меня попросит глубокий снег».
— Ты про сон хотел рассказать, — сказал Варон.
— Он был люсидным, — ответил Грач. — Я мог действовать по своей воле. Там была… я был механическо-гидравлической бабой. Но у меня был свой жевот, круглый как небо. Он мерно поднимался и опускался. Я думаю, меня звали там… Я забыл. Скула болела. Мифь какая-то.
— Страшно тебе?
— Было страшно. Я хныкала и вякала.
В дверь постучали условным стуком. Грачварон не пошелохнулся. За дверью чуть повозились, а потом других звуков не последовало.
Через несколько минут Грачварон встал, открыл дверь и забрал с крыльца огромную упаковку. На кухне он распаковал её и разложил продукты по полкам. Потом они поели и выпили по полстакана бурбона. Через некоторое время они лежали, раскидавшись, поперёк кровати, опустив головы ниже подушки. Во сне они чмокали, перебирая губами, и ровно дышали.
Через сорок минут на коммутаторе заморгала лампочка, а ещё через пятнадцать секунд зазвонил телефон, получив перенаправленный вызов по безопасной линии. Грачварон поднялся и пересел к телефонному столику. В руки он взял по трубке. Одна трубка оказалась приложенной к левому уху Грача, а вторая – к правому уху Варона.
— Здарофф, Грачёфф! — прозвучало в трубке.
Обе головы возбудились и стали переглядываться. Каждая из них, очевидно, хотела ответить, но приходилось сделать выбор. Сошлись, как всегда в таких слуховых делах, на Вароне.
— Здарова, дружищщще! — радостно проревел в трубку Варон. — Столько лет, столько зим. А тут и зим-то нету.
— «Сколько», Грачёв. «Сколько», — рассмеялись в трубке.
— Романе, друг. Филологические поправки от тебя – сосчитаю за честь. Пообтесал я тут торчащие углы на чужбине. Не говорил по-нашему года… даже и не знаю, как долго. Как ты? Какой судьбой?
Трубка похрипела, потом сказала:
— Привиделся мне сон, друг. Как меня прессуют органы. Дескать, контактировал с каким-то шпионом. Люсидный…
— Люсидный?!
— Вот. Я засуетился, засуетился что-то. И как нашёл кое-как коммутатора, есть тут у нас мужичок… Вот, звоню.
— Говори уже по делу, — поторопил Варон, почувствовав серьёзность ситуации.
— Договорился с одним энтомологом, он отправляет за границу ульи с какими-то особыми пчёлами. Сделает лишний пустой. Под меня. Там спрячусь. Выберусь в большой мир.
— Ну? Быстрее, пока линия чистая.
— На север они идут, на самый северный обитаемый остров.
— Свальбарг, — мечтательно произнесли две головы хором.
— Бля, звук двоится, Грачёв. Я очкую.
— Говори!
— Не Свальбарг. Тхуле. Но в порт мне нельзя – там приёмка будет… из наших, из научников. Наверняка при них и безопасник будет. Короче, мне надо с судна как-то слинять ещё в море. Запиши дату и координаты – может, придумаешь что. Там на якоре будем стоять полдня.
Грач записал данные.
— Придумаю. Беги спокойно, друг. Беги спокойно.
И Грачварон положил трубку.
Они присели на край дивана с вертикальными спинами, растопырили руки. И вверх они смотрели, поверх репродукций, и тихо улыбались. И, заглянув друг другу в глаза, они поняли, что улыбались они не только духу Романе, но и самим себе. Непостижимая радость стала родиться под их выпуклыми безбровыми лбами.
— Едем к Горынычу? — спросили головы друг друга хором.
Они тут же поднялись, соболь привычно взбежал на загривок собаке, и все три с половиной млекопитающих пошли грузиться в микроавтобус.
⁂
Грачварон ожидал в кабинете. Горыныч имел обыкновение запускать тех, кому назначена аудиенция, к себе в кабинет за минуту-другую до того, как появится там сам. Необычно для оптового поставщика дурью, но так как это была уже сороковая по счёту встреча, Грачварон не обсуждал это между собой, а рассматривал статуэтки. Он всегда в эти минуты рассматривал статуэтки на полке Горыныча.
— Это ж она, — сказал Грач. — Та робо-баба, которой я был во сне. Но я её не помню тут.
И он указал на конкретную фигурку.
— Может, меня мимоходом впечатлила когда-нибудь, — сказал Варон. — Перетекло со временем к тебе.
— Никто не перетекал ни разу, а она вдруг перетекла? Не говори ерунды.
Тут зашёл Горыныч.
— Хелло, торакопагус, — поприветствовал он Грачварона.
— Хелло, ящер, — не обиделся Грачварон в лице Варона. — Дай груза на ходку. А лучше два.
Горыныч удивился:
— Ты ж слетал везде в этом квартале, тварюга. Новую точку нашёл, что ли?
— Нашёл. Город Бухта-Дыма.
— Где такой? Почему не знаю?
— Земля Тхуле, — ответил Варон.
— Хуле? Ты меня стебёшь, двуголовый?
— В Атлантике большой остров, ближе к Европе.
— Хэ! Там у меня руки коротки. Чо будет, если груз спалишь?
— В хате моей заберёшь долг.
— Ну езжай, хуле. Мне-то чо.
— Послушайте, Горыныч. Вот это что за фигурка? — спросил Грач. — Во сне мне привиделась.
— Вы, ребятки, фигурок моих не касайтесь. Даже снами своими. Шагайте отседа, — и он обратился громко к тем, кто был за дверью в коридоре: — На два груза обслужите уважаемого господина Грачварона.
Грачварон удалился.
⁂
Загрузившись порошкообразным товаром, который на улицах называли «дым», Грачварон отправился в пешеходный квартал. Ни Грач, ни Варон не любили там появляться в силу очевидной причины – они привлекали внимание своим видом. Но делать было нечего: единственный приличный книжный магазин, где можно было приобрести путеводитель по столь экзотическому месту, как земля Тхуле, находился там. Кроме того, нужно было зайти к подпольному оружейнику, который тоже имел каприз держать свою контору в самом людном месте города.
Грачварон начал с оружейника. Когда он добрался до магазинчика, который служил прикрытием, он по фразе-паролю попал во внутреннее пространство. Дождавшись кое-как появления неторопливого во всех отношениях оружейника, Варон попросил его дать контакт своего коллеги в городе под названием Бухта-Дыма, столице земли Тхуле. Оружейник ушёл в подсобку, чтобы дать распоряжение, и вернулся к Грачварону.
— Сейчас найдут, — сказал он. — Дым повезёте?
Грачварона не удивляла и не пугала ни любопытство, ни осведомлённость оружейника. Человек был свой. Грачварон спокойно кивнул обеими головами.
— Хо-хо, — отметил оружейник. — Бухта-Дыма.
— Имеем право: с нашей лёгкой руки дым называется дымом.
— Рассказывайте, — оружейник с интересом поставил локти на стойку и установил свою голову подбородком в ладони, как на подставку.
Рассказывать стал Грач:
— Мы когда первый раз прилетели, таможенник нам показывает на нашу мотню между ног, что это, мол, такое. А Варон и говорит: „Дым“. Ну, потом, понятно, – стали использовать «дым» для упаковки «дыма».
— А почему «дым»-то? — спросил Варона оружейник.
— Хотел сказать «пах». А сказал «дым».
— Не вижу связи, — сказал оружейник.
— Я тоже не могу сказать определённо. Наверное, когда звуко-слово перемалывается в образ, в зрительный, то он похож на образ того, что потом раскодируется как «дым».
— Типа как «пах» щелчком по дымному грибу, и он взрывается пылью. Такой мелкой, просто как дым.
— Вот. Так. Дедушкин табак называется. Я об этом не подумал. Ты прав, слушай.
Тут вышел помощник оружейника и передал координаты коллеги-оружейника в столице земли Тхуле.
— Звёздочки свои плексиглазовые будете брать? — напомнил оружейник.
— Пока не израсходовали, — сказал Варон. — Не в кого было метать. Тут у нас уже второй год всё спокойно.
— Ну, бывайте, — попрощался оружейник.
Грачварон вышел из магазинчика. Тормознул у ближайшего заведения, чтобы выпить пару пива – лучшего в городе по мнению обеих голов. Грач и Варон попялились какое-то время в кафельную стенку, пока пили пиво – столы в заведении были почему-то расставлены вдоль стены так, что с улицы были видны лишь спины посетителей. Впрочем, учитывая контингент и платежеспособность покупателей соседнего магазина, это могло быть сделано им в угоду.
В книжном магазине Грачварон на двойной скорости просмотрел двумя головами всю имеющуюся литературу о месте назначения. Документальные альманахи назывались «Пар коромыслом», «Снежане», «Лети пепла», «Хранители рун», «Земля ворона» и «Владения Хель». Грач и Варон, углубившись в знакомство с обычаями и историей земли Тхуле, приняли решение ничего не покупать, а просто прочитать всё на месте. По крайней мере, по диагонали. Чтение – не говорение и не наблюдение. Чтение рождает смыслы.
«Владелец заведения – не по-книжному барыга – имеет обыкновение не назначать своим товарам чёткую цену, а торговаться», — витала между головами незапечатлённая мысль.
«А договариваться ни с кем мы не любим, обеими своими мозгами», — вторилала она сама себе.
«Нам уже предлагали заняться наукой о договороспособности. До начала криминальной карьеры».
«Но не заладилось».
«Не заладилось».
«За конфликты – настучу им обоим по головам».
«За безрассудство».
«За недуг межрассудства».
Когда они вернулись домой, им пришлось иметь не очень приятное дело с ещё одним «междоусобным хозяйством». Если пространство меж их голов было в каком-то смысле высоким, даже платоновским, то тут, меж функциональных ног, всё было крайне приземлённым. Сначала они сняли свой обычный костюм, который скрывал низким шаговым швом культяпки обоих недоног. В этом костюме Грачварон выглядел как мощный, гротескный, почти мифологический персонаж – эдакий квадратный богатырь с широченными плечами и тазом. Две головы, конечно, могли смутить кого угодно, но сам двойной торс в костюме выглядел не смешно и не отвратительно.
Теперь же Грачварон облачался в костюм, где два толстых отростка были намеренно снабжены своими собственными «рукавами». Не увидеть в этом два комичных толстых-претолстых пениса было невозможно. Чем Грачварон и пользовался, заполняя пустое пространство в этом мега-паху товаром – сложно найти человека, который решился бы на личный досмотр ТАКОГО.
Полностью снарядившись, выключив на время остатки стыда и заботы о мнениях окружающих, Грачварон выдвинулся в аэропорт. Для зверей у него были готовы и мощная переноска, и документы. Без Дого и соболя он никуда не летал принципиально. Да и не ездил тоже. Конечно, он каждый раз рисковал, оставляя свой микроавтобус без охраны, но то были издержки профессии. Кроме того, несмотря на состоятельность, даже богатство, сами по себе деньги Грачварона не интересовали. Его интересовал промежуток между состояниями: в один момент денег вот столько, а в другой – уже вот столько. Грачварон был персоной… персонами градиента. Обе его головы более всего уважали градиенты. В какой-то момент, когда они уже взошли на борт самолёта, рутинное мышление в их головах закончилось.
— Я смотрю, — сказал Грач Варону.
— Я слушаю, — сказал Варон Грачу.
И самолёт взлетел.
⁂
Место подкупало уже с воздуха. Грачварон сидел с правой стороны фюзеляжа, поэтому в иллюминатор смотрел Варон. Он рассказывал Грачу о цвете и форме гор, о пастбищах и пляжах, об извилистых реках и радугах. «Земля Тхуле» – на самом деле никакая не земля, а обширный остров – была прекрасна.
И аэропорт, и город оказались провинциальными, но чистыми. Люди же выглядели в среднем очень достойно.
— Дым – древнейший курьер человечества, — сказал Грач, глядя на окружающую обстановку, чтобы сделать момент прибытия более величественным. Сказал во всеуслышание. Варон не припоминал за братцем такого пренебрежения стилем.
Прохожие посмотрели на него, как на полудурака, раз уж он был часть большего человека.
Не отдохнув, Грачварон поехал к рыбачьим пристаням. Он не допускал сомнений в успехе торговой операции, поэтому сначала решил сделать сложное – найти судно.
— Товар сбудем завтра, — сказал Варон.
— Или послезавтра. «Сбудем» почти равно «будем», — поддержал Грач.
Грачварон добрался до места и стал ходить мимо судов, просто выискивая ту посудину, которая придётся Грачу по душе. Просто на глаз. Варон посматривал вполглаза. Может быть, и спал на ходу. Он никогда не сознается в своём таком умении, и Грач об этом знал. Поэтому и не допытывался.
По набережной и пристаням долго бродить не пришлось. Грачварон – человек заметный. На третьем уже проходе к ним подошли люди явно уважаемые и солидные. Спросили – очень вежливо – за какой такой надобностью такой видный господин тут гуляет. Грач разбудил виском Варона, чтобы тот изложил их потребность.
— Нужно судно. Подобрать в обход береговой охраны человека с иностранного сухогруза.
— В нейтральных водах?
— Да.
— Преступника?
— Нет. Эмигранта.
После этого Грачварона быстро свели с подходящим капитаном, чтобы они договорились о цене. Грачварон сказал назначить цену и не мучать его барышничеством. Капитан, конечно, был только рад.
— Тест-драйв можно? — спросил Грач.
— Чего? — не понял капитан.
— Ну, прокатиться.
— Отчего не прокатиться, — пожал плечами капитан, — коль есть предоплата.
И они вышли в море.
Грачварон сразу влюбился в это ощущение. Качка. Широко стоящие на палубе ноги. Шире, чем у всех на этой планете. Ветер. Скрип рыбацкой снасти. Запах рыбы. Грачварон провёл юность посреди Евразии, а последние годы – посреди пустыни. Он обеими своими головами только что понял, что упустил много лет.
— Великолепно! — повторял Грач.
— Очень даже, — вторил Варон.
— Капитан, — спросил Грач. — А этим судном можно управлять в одиночку?
— У вас не получится, — отрезал капитан.
— Мы очень ловкие, — сообщил Варон.
— Не поэтому. Вас уже двое. Как в одиночку-то?
Грачварон расхохотался и сказал:
— Капитан, хотите новую лодку? Эту мы купим. По вашей цене. Учите нас!
И они учились. А ветер дул. А Романе где-то за тысячи миль готовился к тому, чтобы сбежать. Предвкушение скорого лучшего – лучшее времяпрепровождение в этой жизни.
⁂
Ни завтра, ни послезавтра «дым» продать не удалось. Грачварон быстро вышел на нужных оптовиков, и они его приняли вполне доброжелательно. И товар его пришёлся по душе. Однако численность населения и привычки к потреблению оказались таковы, что доставленного Грачвароном груза всей земле Тхуле хватило бы на три года.
И тогда Грачварон в первый раз в своей жизни вступил в кредитно-денежные отношения. Он договорился о постепенной выплате, год за годом. Чтобы не зависеть от колебаний стоимости денег, сумму пересчитали в бутылках виски. К оружейнику Грачварон и вовсе не пошёл, так как в земле Тхуле царили честь и спокойствие.
Грачварон стал ждать прибытия Романе, упражняясь выходами в море на своём судне. Через два дня он уже пребывал в уверенности, что никогда больше не поднимется на борт аэроплана. Ещё через пару дней он знал, что будет избегать и наземного транспорта, а по прошествии недели стал подумывать о том, чтобы вообще показываться на суше как можно реже. В конце концов ему пришла в голову закономерная идея – проделать обратный путь по морю на своём боте. По крайней мере, до восточного побережья Северной Америки. Ну а там уже поставить судно на автотрейлер и доехать до западных земель.
Для начала он изучил собственное судно. Это был дубовый эйкарбатар. Пятнадцать метров. Дуб в этих землях никогда не рос. Привозная, дорогая древесина. Поэтому бот был, конечно, не новой постройки – унаследованный старик, перетакелаженный дважды. Тяжёлый, медленный, неубиваемый. Но, чёрт возьми, – 1400 миль! И западный переход всегда хуже восточного, как он слышал. Однако сезон был наименее неблагоприятным, хотя все четыре были неблагоприятными. Полубак и маленькая рубка, открытая корма, свободный борт меньше метра. Крупную попутную волну принимает внутрь. Полудизель с калильной камерой. Экономичный, всепрощающий, но тяжёлый и требующий огня для розжига. Двенадцать суток ходу. Шестьсот литров топлива, чтобы наверняка. Штатный бак – триста. Воды литров двести. Провизии на месяц на двоих.
В целом, не очень утешительно.
Поэтому Грачварон решил подстраховаться. Следовало получить независимую экспертизу, оценить разумность идеи с третьей стороны, помимо двух, всегда наличествующих. Обратился к собутыльникам в рыбацком баре, где он стал завсегдатаем:
— Хочу дойти на своей шхуне до Америки, — заявил Грачварон, назвав для солидности своё судно шхуной.
Все зашумели. Ему ответило сразу множество голосов:
— Вспомогательный парус ставь: гафельный или шпринтовый на передней мачте, кливер, маленький штормовой треугольник.
— Топливо – только в заполненных цистернах!
— По диаметральной плоскости в маленьких канистрах. Крепко свяжи.
— Полубочка наполовину пустая в первый же день покажет тебе, что такое собственный груз.
— Суровая машина у него. Дойдёт.
— Там на западе волна приходит каждые шестнадцать секунд. Бот будет ложиться в ложбину целиком, взлетать на гребень. Горизонт исчезает, видна только стена воды. Не бойся.
— Айсберги – ерунда. Их видно. Главное – «берги». Мелкие обломки. Видимость бывает полсотни метров всего. Смотрите в оба.
— У них получается не в оба, а вчетверо.
— Шторма по шесть часов.
— Сколько вас будет? Двое? Полтора?
— Изматывающая экспедиция для вперёдсмотрящего.
— Мыс Прощания – самое ветренное место на Земле.
— Неумелого не бери. Источник хаоса.
— Срыва вахтенного графика опасайся.
— О, да, послушай его. Прямой путь к галлюцинациям!
Кто-то сказал:
— Надо будет договариваться с Атлантикой – чтобы обойти остров Шашки.
Грачварон тут же встрепенулся.
— Что за остров Шашки? — спросил он.
— Блуждающий остров, — ответили ему. — Ходячие дюны. Кладбище кораблей.
«Туда и пойдём для начала. Чтобы не договариваться», — подумали Грач и Варон независимо друг от друга, предвкушая обсуждение путешествия, когда они останутся наедине.
— Но если ночь, встряхнув ветвями, захочет в небе изнемочь, — тихонько пел Варон братцу, когда они возвращались в отель.
— С детства хотел увидеть кладбище погибших кораблей, — сказал Грач.
— Я тоже, как ты понимаешь. На правах эквивалента, — кивнул Варон.
— Тут мы схожи, — подтвердил Грач.
⁂
Небольшой сухогруз подошёл в оговоренную точку к первому же часу означенного диапазона времени. Был туман. Видимо, это место было часто покрыто туманом – потому и было предложено для перегрузки опытными контрабандистами.
Бот Грачварона пришлось лишить промыслового оборудования. Кроме того, установили в трюм топливные цистерны, чтобы сохранить остойчивость. И ещё было укреплено рулевое управление против глубокой океанской зыби.
— Вода четыре-восемь градусов, — оценил Грач.
— Шесть-семь, — сказал Варон.
— Ветер пять-десять метров в секунду.
— Шесть-семь, — уточнил Варон.
Сухогруз лёг в дрейф на растяжке из двух якорей. Дно позволяло. Корма не рыскала. Грачварон подвёл бот на малом парусе к кормовой четверти, где свободный борт был чуть ниже из-за дифферента. С сухогруза спустили кранцы – покрышки от грузовика. Между корпусами поставили отпорные крюки.
Грачварону не понравился ни вид сухогруза, ни рожи моряков. Ему показалось, что они медлили.
— Где наш человек? — гаркнул Грачварон двумя глотками в жутком унисоне.
Тут они его разглядели. Стали шушукаться, хотя и так голосов не было бы слышно.
— Мзду хотят неоговорённую, — сказал Варон. — Упоминают какого-то барона.
— Человека давай! — заорал Грач. — А то барону доложу.
Это подействовало. Человек на борту сухогруза – боцман по повадкам – крикнул:
— Человека нет. Пингвин есть. Сейчас стравим.
Грач и Варон не успели провести обсуждение этого заявления, как грузовая стрела на сухогрузе была снята со стопора, за гак зацепили большой деревянный ящик, оператор лебёдки развернул стрелу за борт и стал травить вниз.
— Ближе к килю ставь, не на борт. Он тяжёлый, — крикнули сверху.
Когда ящик был на палубе бота, на сухогрузе дружно перекрестились, спешно отшвартовались, снялись с якорей и дали ходу.
Грачварон принялся яростно разламывать ящик, который действительно чем-то напоминал деревянного пингвина. Внутри, в куче грязных одеял, в соседстве с пакетами с дерьмом и бутылками с мочой лежал в позе эмбриона человек. Живой. Он очухался, посмотрел на Грачварона снизу вверх и спокойно спросил:
— Я умер?
⁂
В хронологии мучений первые сутки, когда видны были ещё горы, оказались самыми тяжёлыми. За кормой исчезал берег, и, несмотря на логическую очевидность, впервые обнаруживалось, что открытое море – не бухта: там нет ориентира, по которому глаз определяет крен. Непривычного человека начинает качать изнутри. Кое-кого и вовсе выворачивает. Романе оказался как раз таким кое-кем. В ящике ему было в чём-то даже лучше.
— Вас не колеблет? — спрашивал он коллективного Грачварона.
— У нас экстремальная эмпатия, — объясняли Грач и Варон.
Романе долгие первые дни избегал вопросов, как такое могло произойти с Грачёвым. Он до сих пор не верил, что не умер. Он предпочёл жить в очень коротком моменте – здесь и сейчас, не питая надежд, что жизнь когда-то может вернуться к норме.
— Дубовый корпус? — спрашивал Романе.
— Дубовый.
— Старый?
— Очень.
— Потечёт?
— Обязательно.
— Потонем?
— Откачаем помпой, — успокаивал Грачварон. — А потом доски набухнут, лодка «сядет».
— Куда сядет? На мель?
— Перестанет течь.
— Не станет ли это моментом ложного облегчения? — сомневался Романе.
— Конечно, станет, — соглашался Грачварон.
Так они и прожили до первого настоящего циклона в бесконечном диалоге.
⁂
Ирмингер-море коварно, как чёрный крупье. Ветер против течения – самая злобная волна на планете. Короткая, крутая, с обрушивающимися гребнями.
— Убегать или лечь в дрейф? — спрашивали друг друга Грач и Варон.
— Убегать или лечь в дрейф? — повторяли они.
— Перед попутной-то волной? — скулил мокрый насквозь Романе. — Держать корму в ложбине? Развернёт бортом.
— Зальёт, — вторил Грач.
— Перевернёт, — говорил Варон.
Они вытравили за корму десятки саженей толстого троса. Легли носом к волне на морском якоре. Стали считать удары гребней в нос.
Чудовищные рывки румпеля выбили бы любое здоровое плечо, сломали бы здоровые пальцы. Но не забился ещё забор слизью. Качала покуда помпа. И стояли ещё плечи и пальцы. Да, больные. Но плечи и пальцы, окостеневшие в своём недуге. И нечего было и думать о том, чтобы спать Грачу и Варону по очереди. Нужна была двойная сила.
— Какие страшные тучи, — стенал Романе.
— Давай не будем называть их тучами, — отвечал Грачварон.
— А как же?
— Тех-ни-чес-ки, они тоже облака, — орал Грач сквозь ветер.
— Вы правы, Грачёвы. Это облака, — соглашался Романе на повышенных тонах.
Они грелись по очереди у железной печи в рубке.
— Железная печь и железный мотор врут компасу, — жаловался Романе.
— Девиационная таблица у нас здесь, — указывал Грачварон на пустое пространство между своими головами. — Не будет ошибки, не будет погрешности, не будет греха.
Льда в тумане не видно. Но видит Грач белое свечение снизу облака. Чует Варон неподвижную слепую воду впереди. Слышат они оба запах сырого подвала и треск, похожий на выстрел. Не поймает их подлый кусок с обманчивым полуметром над водой, невидимый в короткой волне. Не всякий. А те два, что поймали… Что ж: дубовый набор может принять такой удар и выжить. Он может гнуться. Не лопаться, как новомодная сталь.
— Был бы удар в форштевень – конец! — смеётся Грач.
— В руль – тоже конец! — гогочет вместе с Грачом Варон.
И начинается настоящий враг. Не вода, не ветер, но сон. А Лабрадорское течение встречается тем временем с Гольфстримом. Туман здесь как стена: с одной стороны холодная серая вода, с другой – тёплая, с морской дымкой.
Как же хочется спать! Пробный лот приносит песок и ракушки. Они на Банках. Это не определяет место: Банки плоские, Банки большие. Температура воды меняется на несколько градусов за несколько миль.
На Банках должна быть рыба. И траулеры. Но никого нет. Не видно земли, но слышно, как она дышит.
Варон задаёт ход по параллели: идти по широте Сент-Джонса. Западный берег земли Новой Надежды – подветренный берег. Ветер вжимает в скалы. Течение сносит на юго-запад. Сон. Надвигается неминуемый сон.
Стук в борт. Деревянный. Ещё стук. За бортом – огромная бочка с потёками смолы. В бочке на дне кузнечная наковальня для осадки и ребёнок. Девочка лет трёх. Молча достают они драгоценный груз. Вкатываются громкими шагами в рубку. Молча греют её у печки. Молча кормят молоком. Ребёнок таращит глаза и тоже молчит.
— Назовём её Клавдией, — говорит кто-то из Грачёвых.
— Почему Клавдией?
— Облачко значит по-тутошнему.
Романе выходит, качаясь, на палубу.
— Дирижабль, — кричит он. — Вижу дирижабль.
— Нам туда, — приказывает Грачварон, едва удерживаясь от провала в сон. — Нам туда. Внутрь предков дирижаблей нагнетали дым. Поэтому нам – в дым.
— Третий в дыму? — охнул Варон.
— Третий в дыму, — ухнул Грач и уснул.
— Роботы ломаются, — сказал Варон. — В них – протезы для людей.
— Зачем протезы? — спросил Романе.
— Нас три должно было быть, не два.
❡
§6. Бродяги – северу
[Год господень 7]
[Звезда-в-Пустыне]
[Николай]
❡
— Какую старуху, дядя?! — возопил Николай.
— Дяди, — поправился он уже спокойней.
Трое шеренгой прохаживались по кабинету. В дверях было ещё двое.
— Так. В отказ пошли, — сказал один Горыныч другому. — В расход их.
Мягкой быстрой речкой полилась вдруг речь Безнина:
— Полагаю, я явился причиной недоразумения. Получив вчера в багетной мастерской в своё распоряжение устройство, я счёл его следящим. Оно, однако, оказалось взрывным. Ошибку обусловила идентичность корпусов…
Средний Горыныч поднял руку:
— Так-так-так, погодь. Ты чего, больной что ли какой? Ну да, видим. Больной.
Затем Горыныч обратился к стоящим у двери подчинённым:
— Ну чо стоим? Проверяйте. Бегом.
Один из них ответил:
— А чего бежать-то, шеф, я и так знаю. Оружейник всё лупит в корпуса из-под трансформаторов, что он в том годе надыбал.
Горынычи, все трое, упёрли взгляды в Безнина:
— То есть ты, получается, оружейнику предъяву кидаешь. Он типа подставил?
— Ни в коей мере, — ответил Безнин. — Устройство-то я взял без его ведома.
Горынычи переглянулись, что заняло значительное время, так как последовательно образовывались взгляды трёх пар глаз. После какого-то согласования, произошедшего в полном молчании, один из них сказал:
— Зачем вам следить за Старухой, мы и знать не хотим. Себе дороже.
Подчинённым же он приказал:
— Отдайте их старухиному отпрыску, идиоту этому, как там его бишь, Коготь какой-то. Всё. Все вон. Если спросит, где взяли… хотя он не спросит, потому что дурак… скажите, что сами пришли.
Николай в этот момент твёрдо сказал:
— У нас есть бизнес-пропозиция.
Трое опешили:
— Чего-о, блядь?
— Есть технология, — сказал Николай. — Игроки за покерным столом связаны датчиками. От одного тела к другому. Игра будет интересней. И доходней.
— Не понял. Чо с чему привязано, конкретно? — крайне раздражённо спросил Горыныч. Вернее, тот, кто был у них за спикера.
Николай прикинул, что во-первых, на конкретный вопрос в таких ситуациях положено давать конкретный ответ. А во-вторых, врать тоже нельзя.
— Задницы к шеям, — выдавил Николай.
— Вас прямо тут кончить? — очень тихо спросил Горыныч.
Ещё минуту смог выиграть Безнин:
— Вот проспект, — вынул он из нагрудного кармана бумагу.
— Чо ты мне буквами тычешь, я и читать-то не умею, — сказал Горыныч. И кивнул подручному: — Глянь, чо там.
Тот проглядел бумагу, причём довольно споро для головы с таким мордоворотным лицом, а затем принялся шептать что-то Горынычам. Те очень забавно склонили три головы к единому центру, вслушиваясь. Николаю весело не было.
Наконец, Горыныч сказал:
— Неинтересно.
Николай тогда сказал:
— Можно сделать лигу. Бои роботов. Ставки на отрывание головы. Национальная монополия.
Все трое Горынычей застыли. Потом синхронно склонили голову чуть набок.
— Зачем? — вкрадчиво спросили они. Все трое хором.
— Упредить время. Бренд ваш. Роботы появятся, а бренд – ваш. Заодно протезы суставные тестировать.
— Скоро, говоришь, роботы появятся? — прошелестел вопрос Горыныча.
— Безо всяких сомнений, — вступил в беседу Безнин. — В том числе космические.
Горынычи впервые зашушукались между собой в слышимом диапазоне частот.
— Бошки им на ринге отрывать, прикинь.
— Кровищу сделаем синей.
— Красной.
— Пределы антропоморфизьму…
Тут они взяли себя в руки, и шёпот вновь ушёл из слышимости. Через минуту центральный Горыныч взял чистый листок бумаги и карандаш. Подручному приказал:
— Руки ему освободи.
Николаю же сказал:
— Ну, давай.
— Чего давай?
— Рисуй, чего.
— Ну, я словами могу тезисы… так сказать… — Николай растерялся.
— Какие тезисы? Ты дурак? Мы ж не читаем. Рисуй, как будет выглядеть.
Безнин произнёс:
— Я сделаю.
Когда с него сняли наручники и дали фанерный планшет, он принялся выкладывать на бумаге линии. Завораживающая последовательность штрихов почти до самого конца не позволяла увидеть ни контуров изображаемого объекта, ни тем более композиционного замысла. Но само по себе действие затягивало. На лист бумаги смотрели шесть пар глаз, если не считать самого художника.
И вот на бумаге ожила робот-воительница. «Кожа» и «подкожный жир» её были прозрачным искрящимся пластиком. Кости, сухожилия и вены – графитовыми трубками и суппортами. Гладкие чресла блестели титаном. Яйцевидный шлем скрывал за матовостью то, что могло быть лицом. Осиная талия и длинные пальцы делали из неё сексуального демона. Но главное – она вытаскивала из-за своей спины длинную рапиру из мелких сегментов, которая за секунду до этого была её позвоночником.
От Горынычей запахло по́том и секрецией.
Они отошли в сторонку, помялись там. Потом центральный объявил:
— Короче, в расчёте. Вали́те. От старухиных людей вам ни в этой стране не уйти, ни в двух соседних. Но это не наше дело. Прям щас валите из города. Домой не суйтесь.
Второй Горыныч сказал подчинённым:
— Тысячу им дайте и машину сами к супермаркету какому-нибудь подгоните. Всё. Идите все.
— Ещё вопрос можно? — сказал Николай.
— Ну валяй.
— Девочка жива?
Горынычи кивнули двумя головами из трёх, и дверь захлопнулась.
⁂
Подручный Горыныча попросту вытолкал их в те же двери, через которые они бежали вчера. Указал на парковку при супермаркете на углу торгового квартала и сказал, что машина будет там через час или около того с ключом, спрятанным за передним левым колесом.
— Вещи покидать какие в кузов? — спросил он.
— По возможности, — ответил Николай.
Сказал он это скорее исходя из какой-то трудно объяснимой формы вежливости к ситуации. Ничего суперважного в доме не было. Впрочем, у Николая вообще не было ни одной суперважной вещи, а документы лежали в машине. Портфель Безнина тоже был приторочен к его креслу.
Когда горынычев верзила ушёл, Безнин дал волю чувствам. Он разве что не плакал.
— Пу-пу-пу, — только и сказал Николай, когда они оказались на свободе.
— На север? — выговорил Безнин, собравшись.
Николай вырвал из орошаемой клумбы стебелёк какой-то травы, вставил меж зубов и постарался успокоить товарища.
— Какой... Бог с тобой. Чего мы там забыли.
— Но опасность не иллюзорная.
— Кто ж спорит, — сказал Николай. — Дело, думаю, было так: олухи когда за нами побежали, на улице уже, по горячке, мы-то с тобой просто на адреналине были. Да и солнце твоё, сам помнишь.
— И что из этого следует? Я теряюсь.
— А то, — терпеливо разъяснял Николай, — что никто по городу не бегает. Они либо сами очухались на первых тридцати ярдах, либо старшой их осадил. И спокойно отправил пару топтунов за нами, как и положено в таких случаях. Они все наши телодвижения и срисовали. Вот и всё.
— Прости. Но как это связано с необходимостью нам сейчас бежать?
— Так связано, что безопасники клана, чью машину мы... ты рванул... им, чтоб всё распутать, дня два надо. Люди Горыныча-то не могли сразу два плюс два не сложить – мы ж и в гараже засветились, потом их к дому моему сами подвели. Им и оставалось с утра, после новостей, просто за нами приехать.
— Понял, — совершенно успокоился Безнин. — И что нам теперь делать?
— Тебе надо в туалет съездить, пока мы возле отеля. Потом пойдём к оружейнику, куда ещё.
— Это ещё зачем?!
— Ты чего, друг Безнин? Меня вчера солнышко с фокуса сбило, а тебя – сегодня, что ли? Его ещё скорее нас с тобой прикопают. Сгинет из-за тебя невинный мужик. Предупредить надо, прямо сейчас.
На том и порешили.
Вскоре добрались до багетной мастерской.
— Трудный разговор предстоит, Безнин. Приди в себя, пожалуйста. Помогай.
И они зашли внутрь.
⁂
Оружейник оказался на месте. Он стоял за прилавком и колдовал с маленьким блокнотом.
— Опять вы, — поприветствовал он.
Лицо его, что твоя тарелка, не выражало ничего, кроме течения времени.
— Пойдём, пивом угостим, — сказал Николай. И сразу оговорился: — Деньги на товар есть.
— Думали, откажусь? А я не откажусь, — сказал оружейник, заглядывая в подсобку, чтобы вызвать помощника.
Вскоре они стояли с тремя полными пинтами перед теми же плитками кафеля со странными рисунками, что и вчера.
— Намалевал же кто-то, — сказал Николай, чтобы завязать разговор.
— Это я, — отметил оружейник.
— И что это?
— Древние узоры. На моржовых костях такие делают. Я с побережья океана. Ледовитого.
Николай присвистнул:
— А то я думаю, где такие физиономии производят. Чего сбежал?
— По молодости. Подростком ещё на шхуну с континента тайком пробрался. Теперь уж и не знаю, где стойбище было у Рода.
— Урода? — переспросил Николай.
— У моего Рода.
— А. Ну а зовут тебя как? Я Николай, а это Безнин.
— Вялым кличут. За неторопливость.
— Фух, — с неудовольствием отреагировал Николай. — Давай лучше Тормозом буду звать.
— Лучше Тоспехо, — вставил Безнин. — Будет к успеху оружейника и поставщика доспехов, которому не к спеху.
Оружейник с Николаем переглянулись и синхронно кивнули.
Свеженаречённый Тоспехо присел в шутливом книксене. Окружность его физии, колыхнувшаяся вместе с этим чужеземным жестом, могла бы спровоцировать ещё один липкий день.
— Короче, Тоспехо. Вещь вчера у тебя умыкнули. Вот деньги. Не обессудь. Не было денег, и перебиться никак, даже на сутки.
— Ну вы и падлы. Ладно, что уж теперь. Накинь-ка сорок процентов сверху.
Николай накинул.
— Тут ещё какое обстоятельство. Там подрывная была, не следящая.
— Универсальная ценовая политика, — хладнокровно ответил Тоспехо.
Николай раскрутил пригубленное пиво вихрем в кружке.
— Мы оприходовали. Устройство-то твоё.
— Мне какая печаль? — удивился Тоспехо. — Прикинь, все бы ко мне приходили поминки устраивать. Я б спился давно.
Николай замялся и взглядом попросил помощи у Безнина.
— В данном случае инцидент может нести опасность непосредственно для вас, невзирая на устои и договорённости, принятые в локальном сообществе.
— Чо он говорит? — спросил Тоспехо у Николая.
— Там клан не местный. С европейскими корнями. Двинутый на какой-то религиозной дичи. Думаю, придут к тебе.
— Пусть приходят.
— В общем так, Тоспехо. Ты одень штаны, чтобы карманов побольше. Да положи туда всякого… на всякий случай. У тебя же есть. Ещё лучше, чтоб в мошне можно было спрятать. Газ какой, может. Отмычки для браслетов. Маслом, может, запястья смажь. Такие вещи. Не мне тебе объяснять.
— Тпух-пух-пух, — хохотнул Тоспехо. — Ну напугал. Я эту лямку сколько лет тяну. Не таких умудрялся не замечать.
— У вас есть транспорт? — спросил вдруг его Безнин.
— Тебе что за печаль? Есть, конечно.
— Лучше всего подойдёт катафалк, потому что…
Тоспехо отреагировать не успел, а Николай уже заторопился к выходу, выкатывая Безнина.
— Ладно, — бросил он оружейнику через плечо, ретируясь вместе с креслом. — Мы будем тебя ждать три дня в мотеле «Клетчатый енот». Это на северо-запад. Потом сгинем.
Тут Тоспехо первый раз за всю беседу выровнял свою ухмылку. И пробормотал себе под нос:
— Не смею вас больше задерживать.
⁂
На улице было лучше, чем в помещении у оружейника. Но нельзя было не заметить, что прошедшие сутки заставили красные ягоды приуныть.
— Та же улица, да не та, — заметил Николай.
— Мы – определённо не те, — подтвердил Безнин.
— Нужно деньги перевести кое-куда, — стал Николай закатывать Безнина вверх по пандусу почтового отделения.
Николай оставил Безнина в самом спокойном уголке помещения, а сам уселся за стол перед одним из клерков.
Пока он оформлял перевод, в здание почты вошли двое. Костюмы и причёски их блестели, глаза постреливали. Один из них наклонился к старшему администратору, второй сканировал всё присутственное место слева направо и в обратную сторону, как вентилятор с автоповоротом.
Шпики – а Николай ни секунды не сомневался, что это шпики – наконец ушли. Старший почтмейстер жестом пригласил одного из клерков подойти. Затем второго. Николай понял, что происходит оповещение о приметах разыскиваемых.
Как только очередь дошла до обслуживающего Николая клерка, и тот отлучился, Николай из-под стола швырнул чернильницу в противоположный конец помещения. Воспользовавшись небольшим переполохом, он пулей метнулся к Безнину и покатил его к выходу. Но не получилось – людей было слишком много.
Тогда он, не придумав ничего лучше, подвёз парня к своему столу, закатил его под столешницу поглубже, снял с себя куртку и накинул на спинку коляски, скрыв кое-как колёса.
— По нашу душу приходили только что, — шепнул он Безнину. — Надо их как-то отвлечь всех. Думай.
Подошёл клерк. На Безнина особого внимания не обратил, но Николай всё же сказал:
— Мы вместе. Ещё одна просьба, уважаемый. Я хочу письмо отправить. Заказное.
— Международное, — добавил Безнин.
Безнин всё время держал нижнюю челюсть в выдвинутом положении.
«Аристократ прям», — подумал Николай.
Клерк подал конверт.
— Нам самый большой, — сказал Безнин.
Клерк выдал формат letter.
Безнин достал из кармана смятый листок с картинкой девы-робота, расправил его незаметно у себя на коленях и возложил на стол как икону.
— Это музейная ценность. Тут вот даже провенанс есть. Работа кисти Вудассо. Точнее – его гениального грифа.
Клерк озабоченно посмотрел на «музейную ценность».
— Международная? — с тоской в голосе спросил он.
— Как есть международная, — с готовностью кивнул Безнин, не забывая выставлять вперёд челюсть.
«Не вывалилась бы», — думал Николай.
— Адрес какой? — клерк явно выбрал из арсенала тональностей самый занудный и бюрократический.
Безнин предъявил визитку. Николай сумел прочесть: «Хакон Тяжёлаястена, доктор физико-математических наук».
— Ждите, — сцедил клерк и приподнялся со стула.
Николай тут же встрял:
— Скажите, сколько будет стоить отправление? Мы оцениваем посылку в десять тысяч.
Клерк вздохнул, снова присел, посчитал и выдал:
— Семь пятьдесят. Я пойду, справлюсь насчёт таможенных правил.
«Произведение» и визитку он забрал с собой. Как только клерк отвлёк главного на консультацию, Николай мухой бросил на стол червонец, подхватил Безнина и пробкой вылетел из почты.
Уже в соседнем квартале он спросил:
— Кто это, Безнин, если не секрет? Что за «Тяжёлаястена»? Ты, кстати, гений.
— Так это тот господин с мышью, которого ты посоветовал, — ответил Безнин.
— Я посоветовал?! Какой мышью, дьявол тебя возьми?
Безнин попросил снять куртку с его кресла, так как она мешала катиться, да и подкладку колёса портили. А потом принялся объяснять:
— Тогда, когда ты был с девчушкой, ты посоветовал передать рукопись человеку на конференции, у которого была мышь.
— Хоть убей, про мышь не помню.
— Однако, такой человек там оказался: у него из кармана торчала игрушка. Плюшевая мышь. И он заинтересовался. Сказал, что очень любопытно. Что идеи согласуются с понятиями в плазмодинамике.
— Забрал рукопись-то?
— Да. Взял материал – дал визитку.
— А деньги?
— Денег не предложил.
Николай тяжело вздохнул.
— Ну мастер ты, друг Безнин, бесполезные визитки покупать за годы своего труда.
Безнин помолчал, а потом утешил себя вслух:
— Ну вот, видишь, пригодилось. Куда мы сейчас?
Николай продолжал толкать коляску к той парковке, где должна уже была стоять их машина.
— Сейчас поедем в соседний городок. Продадим машину, поедим, купим новую. Часов за шесть управимся.
— Так долго? — удивился Безнин.
— Да, покупатель нужен подходящий. Чтобы за нас с тобой приняли. Придётся повыбирать. Он поедет на юго-восток, за ним и увяжутся. Я думаю, шпики клана вот-вот сложат пазл и уже будут мою машину искать.
— С чего бы покупателю ехать на юго-восток?
— Так я только что туда новую коробку передач заказал. Не откажется же нормальный человек от такой полезной запчасти, как думаешь?
⁂
— Вот ведь лбы толоконные, — проговорил Николай, глядя на кузов своей машины.
— Ne quid nimis, — вторил Безнин.
Пикап был заполнен, что называется, с опупком. Оболдуи Горыныча сгрузили туда всё. Буквально всё. Там были стул и чайник, занавески и каминные часы, графин и чугунная дверца от печи… И многое, многое другое.
— Подозреваю, пандус твой тоже тут. Лежит, поди, на дне, — Николай махнул рукой и усадил Безнина в кабину. — Ладно, высыплем где-нибудь.
— Я бы напротив сделал из этого торговое преимущество. Назовём, скажем, «Купи новую жизнь всю сразу». Водрузим информативный плакат. И продашь интегрально, скопом.
— Да какой там. Что ты придумываешь. Получить бы с дилера полцены за срочность. Сдался ему этот хлам, — устало сказал Николай. — Не могу решить: такой вид делает нас заметнее для людей клана или это наоборот камуфляж?
Безнин задумался.
— Я в аналогичном недоумении. Недостаточно предпосылок. Демонстративный переезд – это необычная стратегия в подобной ситуации. Ожидаемо, что смотрящий не станет рассматривать машину в качестве важного объекта для проверки. С другой стороны, первичное внимание гарантирует.
— Им дорого проверять. Это же не полиция. Поэтому будут фильтровать жёстко. Склоняюсь к тому, что это – в плюс. Ну всё – двинули.
Самочувствие было в целом нормальным, но в глазах у Николая от усталости уже слегка подваивалось. В какой-то момент он приметил в потоке пикап той же модели. Пристроился к нему сзади безо всякой задней мысли. А потом у него включился автопилот. Он стал следовать за машиной, не отдавая себе отчёта не только в отсутствии причины, но и в самом факте. «Преследуемый» это скоро заметил, снизил скорость и перестроился в хвост Николаю. Николай на это особого внимания не обратил.
Через какое-то время увидел ещё один такой же автомобиль. И снова приклеился в хвост. А затем последовал каскадный рост цепочки. Безнина эта ситуация тоже, казалось, ни удивляла, ни беспокоила. Когда явление приняло беспрецедентный характер – кавалькада насчитывала уже с десяток машин – он счёл уместным высказаться:
— Резонанс интерфейсов имеет место.
Николай вёл машину как сомнамбула.
— Когда два носителя с достаточно близкой архитектурой восприятия оказываются в определённом соотношении, фрейм начинает копировать себя, не спрашивая разрешения у носителя. Видимо, имело место создание двух идентичных аппаратных подложек с нулевым расхождением.
Николай пришёл в себя только когда другая подобная колонна встретилась им в потоке навстречу.
— Это что? Мы почему всё ещё не за городом? Ты чего не сказал, что мы кругами ездим? — накинулся он на спутника.
— Видишь как, — пояснил Безнин. — Эволюция никогда не допускала двух совершенно одинаковых интерфейсов одновременно. А теперь система не может их различить, и вместо корректного завершения одного из процессов происходит форк. Но не процесса, я думаю, а самой среды исполнения.
— Ты чего несёшь? Куда ехать надо?!
Безнин хладнокровно указал на нужный поворот. Николай свернул. Через несколько минут «кортеж» рассыпался сам собою.
Они ехали. Шины шелестели. За окном была равнодушная пустыня. Машин не было ни по пути, ни навстречу. Город по имени Звезда-в-Пустыне отпустил их. Николай вздохнул всей грудью. Вещи в кузове вторили ему, уплотнившись от колебаний с томным, спокойным звуком.
⁂
К мотелю они подъехали затемно. Чтобы не помечать машиной дверь своего номера, оставили её на общей парковке и пошли вдвоём в помещение администратора. Мотель был, видимо, предприятием фамильным. Собралось всё семейство. Муж, в подтяжках и берете, сидел посреди комнаты на добротном стуле и подшивал длинные рабочие гачи, раскинув их у себя на коленях и далее по полу, подобно шлейфу принцессы. Дочка его ремонтировала мужскую жилетку, устроившись на крохотной скамейке. Жене же досталась самая ответственная часть туалета главы семьи – она накидывала строчки под порвавшимся воротником сорочки.
— Смотри-тко, вся житуха у них разом порвалась, — тихо-тихо проворчал Николай.
Когда же они вошли в свою комнату, раздражение его мигом улетучилось. Постельное бельё, полотенца, шторы – всё дышало даже не чистотой, а самой любовию.
— Огось, Безнин, подивись: я такого иссиня белого покрывала даже в пятизвездниках не видал.
— В этом мире есть точки, достойные восхищения, — согласился Безнин.
— Ты располагайся пока. Я там приметил кое-что на обочине. Сейчас вернусь.
Минуты через три Николай принёс старую рваную камеру от грузовой шины. Резиновый тор был немедленно вымыт. Далее Николай нарезал бритвой штук десять колец шириной в ладонь.
— Бензиновые канистры купим. Окольцуем. Вплотняк в кузов поставим. Не будут брякать и тереться.
— Ты вновь выберешь пикап? — спросил Безнин.
— Думаешь, под холода лучше «вагон»? Ты прав, наверное. Но денег жалко, просто ужас. Утро вечера мудренее – завтра решим.
И они оба почти сразу уснули. Николаю приснилась объёмная мысль о том, что простые люди никогда не знают, под чьей властью они ходят, а потом он забылся окончательно.
Разбудил их Тоспехо. Он был взмылен, но спокоен.
— Выезжаем, — сказал он.
— Без вопросов, — прервал он только формирующиеся в головах Николая и Безнина вопросы.
Через пару минут уже они были на улице.
— Бросай тут, — приказал Тоспехо, указывая на пикап.
Перед ними была огромная чёрная карета о трёх осях и шести колёсах. Впереди был, конечно, моторный отсек, но это была именно карета с двигателем, а не автомобиль.
Окутанные намёком на утреннюю росу, под стрекотание насекомых и собственное пыхтение, мужчины загрузились в карету. Внутри было множество вещей, оружие, четыре каких-то огромных свёртка и дюжина канистр. И, тем не менее, места оставалось предостаточно. Николай вдруг вспомнил что-то.
— Минуту, — сказал Николай и вернулся в номер.
Вышел он с двумя листами бумаги, ручкой и резиновыми «воротниками».
— На канистры натяните покамест. Я мигом.
Он написал на одном листке: «Допишите сверху купчую. Пикап и вещи в нём – ваши. Будем вспоминать такие чудные постели ещё цельный год». На втором листке поставил подпись. И бросил оба листа вместе с ключами от машины в щель ключеприёмника для отъезжающих.
Николай уселся в карету с широчайшей улыбкой. Самой широкой за все последние дни.
— Адская машина, — похвалил он Тоспехо.
— Так точно, — отозвался он. — Катафалк. Натуральный. Давай-ка ты за руль.
Он указал Николаю на карте два нужных поворота.
— Как увидишь вершины под снегом, езжай прямо на них. И меня разбуди. Расскажу всё, когда будем повыше.
Тоспехо вскоре засопел где-то на задках. Николай вёл катафалк и нахваливал время от времени все десять цилиндров. Безнин несколько часов к ряду фотографировал глазами, как пустыня превращается в страну каньонов.
Наконец они увидели точку снега на самом краю мира.
⁂
— Будить Тоспехо? — спросил Безнин.
— Ну, я так услышал, — ответил Николай. — Хотя в последние дни в ушах рябит иногда. Буди давай.
Безнин дотянулся до плеча Тоспехо и растолкал его.
— Молодцы, — объявил он, оценив ландшафт за лобовым стеклом. — Следом никого?
— Пусто, — кивнул Николай. — Попал, значица, в передел?
— Да, скрутили и… изолировали. Так скажем. К моему удивлению.
— А ты?
— Развернул ситуёвину мехом к подкожному салу. Послушал тебя, запасся инструментиками. В общем, побаловался я в том подвале со своими пленителями и их ноготками.
— Вот так даже! — воскликнул Николай. — Ну, ты монстр. Одна рожа чего стоит. Так как…
Тоспехо оборвал его:
— Это самое неинтересное из того, что у меня есть доложить, поверь мне. В общем так. Называется это, дамы и господа, «Мёртвая длань». Мы с вами вляпались в «Мертвую длань».
— Клан какой новый? — нахмурился Николай. — Мы что, не тем что-ли устройство прицепили? Не слышал про такой. Я на кого работал… они вроде как «Стервятники» какие-то.
Тоспехо открыл окно, высунул голову полностью наружу, высморкался, а затем залез третьим на передний ряд – между Николаем и Безниным. Пахло от него так себе.
— Да. «Споры Стервятника» они себя зовут. Из Ломбардии клан, корнями уходит в глубину веков. Так что хочу доложить: главная их, «Старухой» звали, она организовала траст.
— Это что?
— Денежная кубышка. Ключики у крючкотворов. Огромные деньги. Траст выплачивает в случае её гибели тем, кто четвертует всех причастных к покушению (включая свидетелей), тридцать три миллиарда!
Профессиональный дурак внутри Николая поколебался: спросить ли сначала, сколько это точно – миллиард, или же сначала уточнить другое.
— Я слово слышал такое, но не знаю толком, что это, — признался он.
— Сложный ритуал умерщвления, — с готовностью пояснил Безнин, — в котором геометрия разрыва подчинена строгому смыслу: не столько отнять жизнь, сколько стереть человека как личность и наглядно показать границы дозволенного.
— Раздирают четырьмя конями, — сказал Тоспехо.
— Зачем? — опешил Николай.
— Ритуал, говорят же тебе, — постукал Тоспехо по потолку катафалка. — Устрашение. И все её враги про этот траст знают. Он слепой, понимаешь?
— Кто слепой? Чего ты нам головы морочишь? — Николай от непонятной ситуации начинал закипать.
— Тот, кто платит за нашу поимку и убийство. Это не человек. Не личность. Не душа. Просто машина. Пойми, дурень. Финансовая машина. Ей насрать на всё. Она доводов не услышит. У неё нет таких ушей! Врубился?!
Николай какое-то время переваривал информацию.
— Да как такое возможно? Незаконно же, — сказал он наконец.
— Вот такое как раз законно, как выяснилось. Если организовать законно. Факт нашей смерти закодируют в поток каких-то несвязных событий. А факт их наступления зафиксирует независимый аудит.
— А миллиард – это сколько? — всё-таки не выдержал и выдал Николай.
— Тысяча миллионов, — подсказал Безнин.
— Это не «сколько», Николай, — серьёзно сказал Тоспехо. — Это значит «бесконечно» и «навсегда».
— Ни хрена, — ответил Николай. — Разрушим траст этот.
— Он в нескольких юрисдикциях.
— Это чо ещё?
— Страны.
— Разрушим несколько стран тогда, — сказал Николай, и никто и никогда не уловил бы в его тоне ни грамма сомнений.
⁂
— Всё. Тормози, — скомандовал Тоспехо. — Безнин, будь другом, откатись назад – там печурка и дрова. Разожги пока. Мы с Николаем на улице поколдуем.
— Зачем дрова? Тепло ж от двигателя, — удивился Николай.
Тоспехо хитро прищурился:
— Сейчас увидишь.
Тоспехо стал выволакивать из катафалка крупный свёрток странной формы:
— Помогай.
Они вытащили один. Потом второй. Распаковали.
— Что за трактора? — не понял Николай, оглядывая треугольные конструкции из металла и каучука.
— Гусеницы. На ступицы ставятся вместо колёс. По снегу пойдём.
— Не думал, что такое бывает.
— Оно и не бывает. На заказ делал для альпийских контрабандистов. Пригодились, видишь.
— Почему четыре, а не шесть? Колёс-то шесть.
— Их и четыре-то не нужно. Два про запас. Смотри!
Он потянул за рычаг на корме, отпустил ещё несколько затворов по периметру кареты. Пыхтел, кряхтел, матерился. Качал монтировкой встроенные домкраты. В конце концов отсек с двигателем был отделён от кузова. Между катафалком и сиротливо стоящим теперь капотом высвободились длинные металлические оглобли. По-другому и не назвать. Под двигателем была одна ведущая ось. Под самой каретой встали две огромные лыжи.
— «Мерина» нашего, — кивнул Тоспехо на отдельно стоящий двигатель на двух колёсах, — ставим на эти катки – и вперёд. Любой снег. Любой уклон.
Круглое и плоское лицо Тоспехо сияло. Николай так и вовсе весело засмеялся:
— Смотри, друг Безнин! С той стороны кряжа нас не найти. Только если целую армию припахать.
Безнин высунулся в окошко и оценил великолепие конструкции:
— Тянуть проще, чем толкать, — ограничился он чисто механической похвалой.
Тоспехо поторопил спутников:
— Отъезжай прямо туда, поперёк дороги, Николай. Безнин, кинь мне метлу. Я буду следы заметать. Дозоры по всем дорогам послать – армии не надо. Скоро и тут проедут.
Безнин подал метлу и спросил:
— Могу я поинтересоваться, что обусловило выбор цвета? Белый был бы очевидно практичнее.
— Ритуал важнее практичности, молодой человек, — сказал Тоспехо, расправляя плечи.
А затем, как косарь над нивой, он мерно зашагал по мелкому ещё здесь снегу, аннигилируя следы катафалка.
⁂
Они медленно, но очень верно взбирались по склону. Воздух свежел и утончался. Озон приятно теребил нервы.
Николая, пришедшего наконец в себя после гонки и всего остального балагана, захлестнула тоска:
«Как же Аделаида-то без Старухи? Ё-моё, паря, чего ж мы натворили».
Чтобы не поддаться ужасу, он – как мог позитивно – мечтал вслух:
— Обустроимся на северах, покер-полиграф твой для задниц сделаем, Безнин. С тебя, кстати, шестьдесят шесть процентов акций, на нас с Тоспехо.
— И шестьсот шестьдесят шесть тысячных, — высказал своё согласие Безнин.
— Что за полиграф? — поинтересовался Тоспехо сутью своего нового актива.
— Ещё комбат-лигу для роботов сделаем, — проигнорировал Николай вопрос Тоспехо.
Тоспехо понял, что спрашивать не имеет смысла. Поэтому просто решил поддержать беседу.
— В древней Поднебесной империи подозреваемого заставляли жевать рис. Если оставался сухим, бедолагу считали виновным… Или наоборот? Короче, как-то так. А в древней Слоновой империи смотрели, дёргается ли большой палец ноги подозреваемого.
— Это ты к чему?
— Ну, про полиграф, — пожал плечами Тоспехо. — Вы сами с собой разговариваете. Я ж и не знаю вас толком.
— Тут ты прав, — сказал Николай серьёзно. — Спрашивай.
Тоспехо посмотрел на Николая:
— Ну ты мне понятен, Ник. Не обессудь, если прозвучало обидно, — он повернулся к Безнину: — А вот ты, братец, нет. Руки у тебя старые, лицо молодое, а ног вообще нет.
Безнин ответил:
— Я хожу руками.
Тоспехо это не разжалобило:
— Ты тут чо вообще? — пристрастно спросил он у Безнина.
— Моё предназначение – породить настоящего рыцаря.
— А ты можешь? — с нескрываемым сомнением Тоспехо бросил взгляд в область паха Безнина.
— В полной мере.
— А фамилие твоё какое?
— Если речь идёт о принадлежности роду, то её и не записать никак.
— А ты не пиши. Скажи.
Безнин издал три звука, где первые два сильно смахивали на «Ме», а последним было цоканье, не напоминавшее ничего. Однако ж «ш», «ч» и «с» могли бы в равной мере соревноваться за статус субститута.
— А имя?
— Имени нет и, главное, быть не может.
— Ну а нация твоя?
— Из всех обращений вместо «мистера» мне больше всего нравится «герр».
— Что ж, Херрмеч, будь по твоему. Ты откуда взялся?
— Я, сколько себя помню, жил в санатариуме.
— Это что? — спросил Николай.
— Психушка, — разъяснил Тоспехо.
— Ну да, ну да, — отвёл взгляд Николай.
— Я много читал, — сказал Безнин. — Точнее, читал всё, что можно прочесть, и смог в конце концов серией писем организовать так, чтобы моя пенсия приходила на независимый счёт.
— И что тогда?
— И тогда я просто сбежал, — пожал плечами Безнин.
Тоспехо был, казалось, удовлетворён ответами. По крайней мере, на первое время.
— Ну а ты, Николай, ты какого роду? — спросил он.
— А я что… Я просто Николаич. Николай Николаич. Не в графьях, поди что, ходим. Чтобы сложностями-то можно было поперхнуться, — сказал Николай.
❡
§7. Нейтривиальная ловушка
[Год господень 7]
[Звезда-в-Пустыне; НЦСН]
[Вольтижёр]
❡
Леопольд Вольтижёр бездействовал. Скука снедала его. А точнее, то была неспособность достичь оптимального уровня возбуждения сознания через взаимодействие с окружающей средой. Он пожевывал нерабочий конец карандаша. На листе перед ним был «Список полезных дел». Лишь заголовок. Сам список состоял из нуля пунктов.
Как и полагается в такие моменты, зазвонил телефон:
— Говорите, — лениво ответил Леопольд в плексигласовую трубку.
— Джи-эс-десять Вольтижёр?
— Так точно.
— «Мёртвую длань» триггернуло, вы в списке оповещения.
Связь прервалась. Через минуту неторопливой каллиграфии в списке полезных дел появилась первая красивая запись: «Нажиться на смерти старой самодурши».
⁂
Следующим утром авто Вольтижёра подъезжало к Звезде-в-Пустыне. Этому пункту номер один в изыскании альтернатив не было. План Вольтижёра блестел ясностью.
Позариться на жизнь Старухи могли только из-за границы. Конкуренты, соперники, враги, ненавистники и просто онтологические антагонисты у неё в избытке по всей планете. Но в этой стране столь небрежных дураков нет. Вольтижёр спокойно отдал на такую ветку в сценарном древе ровно ноль процентов.
Далее. Звонить по телефону человек на подобной миссии не будет в принципе. Ещё один отпиленный черенок вместо развилки. Замечательно. Поэтому почта.
Здесь тоже просто: для большинства рассудков отделение почты, ближайшее к казино-отелю, где Старуха обычно базировалась, было бы табу. Именно туда Леопольд и направился.
Не разменявшись ни на одно лишнее движение, он подошёл к столу старшего клерка и предъявил удостоверение, привычным точным движением прикрыв большим пальцем не очень звучный агентский статус – десятый. Наименование же бюро на корочке документа он подсветил многозначительным движением глаз.
— Реестр зарубежных отправлений за последний месяц, будьте любезны. И стол в отдельном помещении.
— Но у нас кабинет только у статс-почтмейст… — возразил было клерк.
— Подойдёт, — снизошёл Вольтижёр.
И лишь затем схлопнул удостоверение обратно в нагрудный карман.
— С молоком, — сказал он, направляясь за стойку вглубь служебного помещения.
Через некоторое время клерк сообразил:
— Кофе или ча…?
Однако вопрос не достиг бы уже своего адресата, поэтому почтовый служащий принялся готовить оба напитка.
⁂
Реестр отправлений оказался собратом списка полезных дел Вольтижёра. В нём была одна запись. Это дознавателя и удивило, и обрадовало, и успокоило. Адрес на отправлении гласил: «НЦСН – Научный центр Сибирской низменности, Институт физики плазмы, д-р Хакон Тяжёлаястена».
Он вызвал старшего клерка.
— Копии для архива делали?
— Пока нет. Мы обычно в конце меся…
— Понятно. И не трудитесь тогда. Я сейчас в Главное управление вашего ведомства…
Тут клерк осмелился перебить:
— Вы бы не могли…
— Мог бы, — поставил Вольтижёр точку. — Кофе сами выпейте. Это я возьму с собой.
Как карту в колоду воткнул он в портфель копию отправления и квитанции к нему.
— Честь имею, — попрощался Леопольд и покинул учреждение.
На улице он поискал глазами телефонную будку. Не нашёл и пошёл вдоль по улице.
«Северо-восточная империя. Дипломатические отношения есть. Путешествие возможно. Но нужна предметная виза», — перебирал Вольтижёр в голове существенные факторы. Отыскав уличный телефонный аппарат, он сделал звонок в канцелярию бюро, заказав список грядущих формальных мероприятий в НЦСН, в которых допустимо международное участие. Сам же он решил перекусить в ближайшем кафе. Следующие пятнадцать минут прошли в поедании сносного круассана с ветчиной и рассматривании дурацких рисунков чёрным маркером на бледных кафельных плитках.
Через полчаса он снова набрал канцелярию и получил список мероприятий. И вновь из одного пункта. Симпозиум энтомологов. Вольтижёр передал соответствующие заявки вышестоящей агентуре. У него оставалась неделя на то, чтобы формально и предметно стать энтомологом.
⁂
Через двести часов мистер Леопольд Вольтижёр получал постельное бельё из рук кастелянши ведомственной гостиницы «Академическая» при Управлении делами НЦСН. Он встретился с такой процедурой впервые в жизни. До сих пор всегда случалось так, что в номере отеля постельное бельё на момент заселения уже было. Оказывается, такое положение дел не единственно возможное. Век живи – век учись.
Про энтомологию он забыл ровно в тот момент, как пересёк границу, таможню и паспортный контроль. То, что местная охранка будет за ним следить всё время пребывания в стране, у Леопольда сомнений не было. Поэтому делать вид было незачем и не перед кем. Само по себе это не опасно – политических дел у него здесь не было. С другой стороны, показать интерес к Хакону Тяжёлаястена ни в коем случае нельзя. Информация немедленно утечёт, в том числе – к конкурентам.
Выход был один – священная рандомность. Нужно было выбрать человека, который, с одной стороны, с Хаконом не связан, а с другой стороны – пересекался бы с ним в силу служебных или общественных обязанностей. Задачу эту помогли решить списки семинаров, вывешенные у деканатов местного университета. Решив, что в самом подходе случайности уже достаточно, Вольтижёр остановился на предмете «алгебра», который был первый в списке в силу алфавитного порядка. А уже внутри алгебры он выбрал некоего г-на Ардушу, который тоже оказался впереди исключительно из-за фамилии.
«Что ж, будем проводить изыскания в области жизненных ситуаций господина Ардушы», — подумал Вольтижёр.
«На семинаре у Ардушы». Так и было написано на одном из объявлений.
«Почему не Ардуши?» — внутренне задался вопросом Вольтижёр. И, не обладая достаточными познаниями местных реалий, решил, что это связано с нежеланием иметь дело с душой.
«Как там у них пишется? “Не души меня”. Так, вроде», — решил он.
Вольтижёр решил, что на следующее же утро займётся плотной разработкой абсолютно неизвестного и неинтересного ему индивида. По всей науке займётся.
— Ну а пока – посмотрим на жизнь вечернюю, — сказал он сам себе. И добавил: — Тру-ту-ту-ту.
⁂
Ночного клуба или хотя бы бара он в окрестностях не обнаружил, но ему подсказали, что примерно то, что он ищет, происходит ежедневно в холлах на первых этажах студенческих общежитий. Так как их, по стечению обстоятельств, всего семь, то и чередуются они соответственно. Был вечер воскресенья, поэтому Леопольд отправился в общежитие номер один. Не застав там никакого действа, он поинтересовался у первого попавшегося студента, в чём дело. Так он узнал, что и дни недели могут нумероваться по-иному.
В холле седьмого общежития были танцы и в меру шумная пьянка. Он присоединился за весьма скромную плату на входе.
Внутри, вооружившись напитком, он стал смотреть. Заприметив крайне симпатичную девушку, он поймал её взгляд, приподнял в её сторону бокал и улыбнулся. Простота сработала. Язык тела девушки однозначно говорил как минимум «почему бы нет». Он пробрался сквозь толпу к ней и представился. Тот факт, что даже для десятого ранга агента требовался ежемесячный тест на подтягивание, а также остатки древнего и полезного инстинкта самок Homo sapiens не пренебрегать шансом забеременеть от иноплеменника, сделали своё дело. Исход вечера был предрешён. Так, по крайней мере, считал Вольтижёр. Поэтому он расслабился. А это, в свою очередь, и вправду сделало его приятным собеседником.
Вопросы, обусловленные вежливостью и ритуалами, быстро кончились. Ненужные ему, да к тому же скучные обмены репликами относительно рода занятий Леопольда он прошёл без запинок. Для этого его вновь приобретённых знаний хватило с лихвой.
Итак, дело перешло на личности:
— Как тебя зовут? — спросил Леопольд.
— Вирджиния Лав.
— Лав?
— Да. Но в нашем языке это ровным счётом ничего не значит.
— Но как же тогда появилась такая фамилия?
— Не знаю. Возможно от слова «облава», — усмехнулась она. — Ну или кто-то очень картавый хотел сказать «лавр».
— Смешно, — похвалил Леопольд. — А я Леопольд Вольтижёр.
— Не называй так себя здесь, — улыбнулась Вирджиния. — Лучше Пол Вольтижёр.
— Почему?
— Трудно объяснить. Скажем так: если ты Пол, то ты даже не «половинка», а просто Пол. А Леопольд – это как минимум любитель физико-подобных абсурдов, а то и ещё похуже. Просто поверь.
— Хорошо, — сказал Пол Вольтижёр. — Пойдём прогуляемся?
Они вышли на улицу, и ночная прохлада кивнула Полу обещанием пусть и нехитрого и очень мимолётного, но всё-таки настоящего счастья.
⁂
Утром Пол передумал. Изначально он собирался манкировать «обязанностями энтомолога» и проигнорировать мероприятия, связанные с насекомыми, тем более, что они в принципе были ему несимпатичны как явление. Но в связи с тем, что ночь была волшебной, он решил отплатить богам местной реальности опрятностью и прилежанием.
Он тщательнейшим образом замазал на визитках и препринтах «своих работ» лишние буквы в своём имени. На это ушла уйма времени. Затем причесался на местный фасон (то есть – никак) и с лёгким сердцем и полным портфелем отправился в Дом учёных, где проходил симпозиум. Туда было минут десять пешком.
Дом учёных оказался среднего размера дворцом в стиле конструктивизма. Внутри – в огромных кадках – росли пальмы, несмотря на снег вперемешку с грязью снаружи. Пальмы эти занимались тем, что рассекали нескончаемые потоки энтомологов и всех сопричастных.
Фойе дворца опоясывало зрительный зал, в котором одно за другим шли выступления. Здесь же, вне зала, у каждого участника был свой стол. За столом можно было сидеть, а можно было и не сидеть, что большинство и предпочитало. Пол легко нашёл по табличке со своим именем нужный стол. Выложил на него все препринты и стопку визиток. От заготовленной организаторами таблички оторвал имя, оставив фамилию. И пошёл погулять.
Пол бродил уже минут пять-десять, когда его ухо уловило:
— Эй, Ардуша, погоди-ка.
Кто-то звал Ардушу. В первый миг Вольтижёр принялся было просчитывать, какова вероятность того, что тот, кого сейчас окликнули, это другой Ардуша. Но быстро вспомнил, что ему в каком-то смысле всё равно.
Ардуша оказался очкариком почти карикатурной внешности. Чёрный костюм, белая сорочка с чёрным же галстуком. Впрочем, ни в выражении лица, ни в движениях не было ничего смешного или странного. Это был очень подтянутый молодой учёный, которого судьба забыла одарить приличным ростом и в меру квадратным подбородком.
Вольтижёр увязался за ним и его спутником. Сделать это незаметно в той обстановке было проще простого. Разговор шёл о непрерывной череде недавних прорывов. Пока не реализованных на практике, но концептуально потрясающих. Слово «потрясающе» участвовало в каждом пятом предложении. Оба собеседника при этом ни разу не улыбнулись и не высказали своей радости ни единым жестом.
Вольтижёр какое-то время следовал за парой, пытаясь вникнуть в суть беседы глубже, но шум и посредственное знание языка этому препятствовали. Тогда он решил полностью отдаться наитию.
Он встал вдруг перед Ардушей и сказал:
— Меня зовут Леопольд.
Спутник Ардушы не смог скрыть улыбки. Ардуша же оставался не просто корректен – он действительно отнёсся к этому внутренне нейтрально. Вольтижёр в эти мгновения сканировал его лицо и руки с частотой лампы накаливания.
— Присоединяйтесь к беседе, — сказал Ардуша. — Мы обсуждаем феномен целого ряда неожиданных прозрений последних двух недель. Многим учёным удалось взглянуть на застарелые и порядком надоевшие проблемы с совершенно иной стороны. Понимаете, о чём я?
Спутник Ардушы сконфузился и молча растворился в толпе.
— Более чем, — ответил Вольтижёр. — Именно в этой связи я решил усугубить – в хорошем смысле – данный эффект, прилетев сюда. Обычно в моей среде данное направление не является популярным.
— Вот видите, — поднял Ардуша указательный палец. — А мой коллега имел наглость высказывать скепсис.
Разговор в стиле «ни о чём, но обо всём» продолжался ещё некоторое время и не успел скиснуть до того момента, как Вольтижёр получил главное: приглашение на вечерние посиделки в некоем Муз-клубе. Откланявшись, он удалился перечитать свой доклад.
Оттараторив его в положенное время, заслужив хлипкие аплодисменты, Пол со спокойным, как айсберг, сердцем вернулся в гостиницу. Оттуда он позвонил Вирджинии и пригласил её (в уведомительном порядке) присоединиться к нему вечером. Отказавшись выслушивать вялые и явно поддельные отговорки, он завалился спать – необходимо было компенсировать и вчерашнюю попойку, и всё ещё не оплаченную в нужной мере сном смену часовых поясов.
⁂
Пол встретился с Вирджинией у входа в общежитие школы, в которой готовили к университету талантливых детей. Муз-клуб был здесь.
На ней были оперные перчатки. В комплекте с недорогим платьем – и это сказано очень мягко – это должно было выглядеть смешно. Но почему-то не выглядело. Пол совершенно искренне сказал:
— Ты прекрасна.
И заслужил этим быстрый поцелуй.
Муз-клуб оказался просто большой комнатой, где были выставлены в пять рядов обычные стулья. Во главе всего, вместо сцены, стояли огромные музыкальные колонки. Выглядели они самодельными. Это не были концертные или студийные спикеры. Нет. Комнатные, бытовые. Но гипертрофированного размера. Подсоединены они были к проигрывателю виниловых дисков через усилитель, все кишки которого были на виду. Он тоже, казалось, был самодельным.
Представление состояло в том, что ведущий просто-напросто поставил пластинку, предварительно продемонстрировав конверт собравшимся с явно самодовольной улыбкой. Это был альбом, который Пол слышал как минимум год назад.
Само прослушивание удивило Пола двумя аспектами. Во-первых, сам звук. Его нельзя было назвать чистым. Он был естественным. Пол отнёс это на счёт материала конусов громкоговорителей – то была пропитанная чем-то плотная бумага. Он слышал знакомые пассажи как будто в первый раз. Но главное – второй фактор. Стулья стояли плотно, и все сорок минут правый его локоть касался Вирджинии, а левый – какого-то незнакомого человека. В итоге, к концу стороны «Бэ» Пол не мог не заметить в себе изменение отношения к этому человеку. Поэтому он счёл невежливым не заговорить с ним после прослушивания:
— Вы тоже заметили необычную продуктивность последних двух недель?
Человек слева с горячностью ответил:
— Не то слово. Я работаю над нейтринным сейсмографом, так я…
— Это что? — перебил Пол.
— Нейтрино могут превращаться из одного типа в другой. Осциллировать. На этот процесс влияет плотность электронов в веществе, через которое они проходят.
— Понял.
— И я, представляете, что увидел?
— Пока нет.
— Струнку. Тонкий геометрически идеальный тоннель между районом города Звезда-в-Пустыне и Ломбардией.
Пол упал бы со стула, если бы не был зажат с двух сторон. Он вдохнул, выдохнул, а потом спросил:
— По хорде?
— Нет, ну что вы! Хорда касается внутренней мантии. Нет материалов, способных там остаться твёрдыми. Вдоль поверхности, конечно. На глубине двух-трёх километров. Одна вещь остаётся непонятной, правда.
«Ломбардия, — гремело в голове у Пола. — Старуха из Ломбардии!»
— Какая же? — спросил он вслух.
— Если это какое-то древнее сооружение – а это не может быть ничем иным – то посредине должна была быть какая-то конструкция для компенсации резонансов и растяжений.
— И её там нет?
— Ну нет, конечно. Да и как её там обслуживать? Там океан сверху.
Пол собрал волю в кулак, чтобы звучать почти отстранённо.
— Вы знаете что… Я не местный, как вы могли заметить по моей речи. Так вот. Что касается Звезды-в-пустыне – так это практически мой дом. А в Ломбардии я как дома, у меня там родственники.
Пол погрешил против истины в первом случае и откровенно соврал во втором.
Сосед слева продолжил было что-то говорить, но Пол остановил его:
— Вы пока результатами не разбрасывайтесь… Давайте, я вам помогу отыскать недостающие ключики, и вы сможете предъявить миру уже упакованный научный материал. Идёт? В соавторы не набиваюсь.
Собеседник Пола оставил ему координаты вместе с согласием.
После мероприятия они с Вирджинией пошли в «Академическую». Вирджиния зашла по пути к кому-то и вынесла носимый кассетный магнитофон. Пол же всю дорогу был как в тумане.
В номере Вирджиния поставила ноктюрны Шопена. И вновь Вольтижёра прострелила та же мысль: будь это дома в Америке, он счёл бы это претенциозной пошлостью. Здесь же, в этом наивном мире это было прекрасно. Пол с ужасом подумал, что влюбился.
⁂
Следующим утром Пол с огромным удивлением обнаружил два факта. Во-первых, он вдруг понял, что Ардуша на вчерашнее мероприятие не явился. А во-вторых, Пол вынужден был признать, что это только сейчас пришло ему в голову. Получается, он провёл вчерашний вечер в каком-то слюнявом от восторга тумане, не отдавая себе в этом отчёта. Впрочем, умывшись, он тут же избавился от досадной саморефлексии.
Планировать на этот день ничего было не надо. К обеду он пойдёт к Лазарю – так звали исследователя нейтринных ловушек. А до этого, думал Пол, он по телефону выяснит, что получится, о реалиях на земле. В бюро полно информации об обеих точках выхода «хорды», пусть она и не хорда. В том смысле, что не тетива на дуге. По Ломбардии, заключил Пол, я соберу что-нибудь интересное всенепременно. А по американской стороне – только если на том конце провода не все будут спать. Но и одной точки хватит, чтобы установить раппорт с Лазарем.
Тут он с ужасом понял, что, похоже, окончательно растерял профессионализм, так как вновь поздно сообразил, что визит к Лазарю будет зафиксирован шпиками как первый частный контакт по делу. Первый! Охранка решит, что именно сейсмография и привела Вольтижёра в страну. Вот чёрт! Придётся идти искать этого несчастного Ардушу вручную. Точнее, вножную.
Чтобы развеяться и подумать, он отправился для начала на прогулку. Он шёл, и, не уведомляя Пола, ноги несли его по тому же маршруту, что он прошёл вчера. Он шёл к Дому учёных. Но пока он этого ещё не осознавал.
«И чего вообще я столь возбудился этой хордой? — думал он. — С чего я решил, что тоннель есть актив клана Старухи? Даже если так, что следует из этого факта? А главное, какая мне польза и забота?»
Но как ни старался он думать предметно, мысли его крутились вокруг того факта, что такого рода материальная связь между двумя точками планеты занимает его сама по себе. Сама по себе, безотносительно чего бы то ни было. И Пол купался в этой «занятости». Более того, он находил радость в её беспричинности. Иррациональность распирала его изнутри, и он не мог перестать быть пьяным ею.
«Мысль мне разрешить или миллиард? — смаковал он. — Конечно, сначала мысль, а уж потом – миллиард или даже все тридцать три».
«Как мог ты не польститься?» — мелькало в его голове.
«Но ведь и есть, на что польститься, любезный Пол», — поймал он себя на мысли, что и сам стал называть себя Полом. Именно «Полом», не «Паулем» даже, на что было бы, наверное, проще закрыть глаза.
«Душа моя бурная», — и вовсе терялся он в плену своего ума.
Из карусели почти-бреда выдернула его афиша. Обычная киноафиша. Установлена она была на отдельных постаментах в непосредственном соседстве с большим зданием без окон по бокам. Очевидно, кинотеатр. Глядя на афишу, он купил себе в киоске бутылку чёрной газировки. Привычный чёрный напиток, но в непривычной таре. Это было единственное название вокруг, которое хоть как-то связывало эту реальность с той, из которой он уехал всего три дня назад. Чёрный напиток с круглой эмблемой. Стилизация спирали. Одна-единственная кротовая нора, уходящая в межмирье.
«Едрить твою мать», — пробормотал он наконец, встав как вкопанный напротив афиш. Они были самодельными. В том смысле, что написал их кто угодно, но не сотрудники киностудий или их промоушн-агентств. Впрочем, это было видно и чисто технически. Афиши не были напечатаны. Они были живописными, то есть нарисованными красками. Настоящими красками.
Вольтижёр видел оба рекламируемых фильма. Один был американским, и вышел он на экраны более полугода назад. Второй – европейским. И этому фильму было от роду лет пять, не меньше.
«Уж не пропустил ли я где вход, лаз или люк в машину времени?» — усмехнулся он про себя.
То, что было на афишах, не имело ни малейшего отношения к сюжетам или персонажам. Но кроме того, что это была наглейшая из всех отсебятин, это было в своём роде искусство.
«Скажем так: непременно найдутся люди, кто посчитает это искусством. Я больше скажу: не поставил бы и самой малой купюры на то, что не найдутся и те, кто посчитает это великим искусством», — заключил Пол.
Сам он не относился к числу тех, кто бы смог найти в таких художествах удовольствие или прок.
— Вы так долго тут стоите, — услышал Пол голос, обращённый к нему. — Нравится? Вон моя мастерская. Увидел вас в окно, решил выйти и засвидетельствовать, так сказать.
— Думаю… да, — ответил Пол художнику-декоратору. — Как вас зовут?
— Романе.
— Это как литературный жанр?
— Именно.
— И какова связь вашего имени с литературным жанром?
— Самая непосредственная и тугая. Они есть одно и то же. Я Романе. И я в романе.
После такого микро-диалога Пол счёл беспечным рисковать и ввязываться в разговор о содержании картин-афиш. Это вполне может закончиться не здесь и даже не сегодня. Пол ещё раз оглядел художника. Стоявший перед ним Романе не просто олицетворял собой понятие «ненужное приключение». Он им и был. Впрочем, он сам только что примерно это и сказал.
И всё же Пол не удержался от знакомства:
— Я Пол. Очень приятно. Мне кажется, я понял…
— Пол понл, — мило улыбнулся Романе.
Вольтижёр договорил, не поняв шутки:
— Вы не заставили себя скрыть слёзы, но запретили выставить напоказ смех. Так?
— А Пол понял, — серьёзно кивнул Романе.
Когда Пол прошёл ещё сотню шагов в том же направлении, что шёл до встречи с афишами, к нему пришло ещё одно пугающее осознание этого утра. Он увидел Дом учёных и понял, что ему и в голову не пришло, что имеет смысл сюда пойти. Ноги сами принесли. А ведь это было очевидным решением с самого начала. Да, сегодня нет обязательных мероприятий. Но и вычёркивать из плана симпозиум было глупостью. Сегодня нет докладов, но есть общение.
— Ты сбился с пути, Леопольд Вольтижёр, — вслух сказал Пол сам себе.
⁂
В Доме учёных было лишь немногим менее многолюдно, чем в первый день симпозиума. Пол пару раз обошёл все столы, посмотрел некоторые препринты и проспекты. Слепое терпение его было вознаграждено:
— Трудитесь? — спросили вдруг Пола.
Он обернулся. Перед ним стоял Ардуша.
— Вы энтомолог? — удивился вслух Вольтижёр, предоставляя принципиальную возможность раскрыть себя, если бы кто-то старался это сделать – Пол не должен был знать, что Ардуша не энтомолог.
— Нет. Я занимаюсь… в некотором роде статистикой. Сюда меня привёл интерес к разуму пчёл. Частный интерес.
— Зачем он вам? — несколько коряво сформулировал реплику Пол.
— Я одержим пчёлами.
— Вы так просто это признаёте, — то ли утвердительно, то ли вопросительно сказал Пол.
— А что в этом плохого? Я ж даже ульев не ставлю для их пленения, в том числе ментальных. Понравилось вам вчера в Муз-клубе?
Пол встрепенулся.
— Очень.
После паузы он ещё раз сказал:
— Очень.
Он даже сделал намёк на полупоклон.
«Что ж я так расшаркиваюсь-то?» — запоздало и с досадой одёрнул себя Пол.
Но он был искренен – и Ардуша это почувствовал. И принял.
Пол принялся лихорадочно придумывать предлог, чтобы развить знакомство. Не понадобилось.
— Один мой знакомый недавно был у вас в Америке. Привёз кучу новых записей. Пойду к нему копировать на днях. Хотите со мной?
Пол чуть не заорал: «Когда?»
«Глупое сердце, не бейся!» — приказал он. А затем спокойно сказал, что сам не чужд частной звукозаписи. Соврал, конечно. Пол тут забеспокоился: не раскрыли ли его? Почему всё так складно звонится и само собой складывается?
Ардуша, видимо, смог уловить борьбу эмоций на не до конца покерном лице Пола. Он произнёс:
— Сказано было: «Вот. Я одинок». Обязательно приходите. Это, надеюсь, завтра. Я вам позвоню.
Пол вдруг вспомнил, всплыв кое-как из пучины восторга:
— Можно я приду с подругой?
Он написал на визитке номер в гостинице.
— Нужно, — сказал Ардуша.
«Нужно? — подумал Пол. — Сказано без субъекта? Кому нужно? Ардуше? Мне? Вечеру? Записям? Одиночеству? Зачем? Проверить? Использовать? Втянуть? Показать?»
Он, однако, быстро справился с испугом подмены разрешения на необходимость и сказал просто:
— Хорошо.
В конце концов, он ведь получил приказ сделать то, что и так уже хочет. Пусть кого-то слом модальности и пугает, но не Пола. Пол – натура цельная.
⁂
Покинув Дом учёных, Пол решил пообедать. Ресторанов было на всю округу всего два, до этого он трапезничал всегда в одном, и вот теперь пришла очередь второго. Неформальное название – «Поганка» – было обусловлено грибообразной формой здания. В ножке был гардероб и туалет, в шляпке был зал для гостей. В форме кольца, конечно. Кухня была в центре.
Подавали комплексные обеды – предустановленный набор из трёх блюд плюс десерт. Два комплекса на выбор, но второго (или первого) не было в наличии.
Посетитель за соседним столиком с интересом проследил за коротким диалогом Пола с официантом на эту тему и поинтересовался:
— Испытали облегчение от отсутствия необходимости выбора?
Пол воспринял вопрос серьёзно. Подумав, ответил:
— Вы знаете, да. Дело в том, что не раз за последние дни решения приходили ко мне голосом, а не как обычно.
— И как обычно? — спросил сосед по ресторану.
— Диалог с самим собой, завершающийся чем-то вроде реплики «Я решил».
— Что же произошло сейчас, пока вы не узнали об отсутствии выбора?
— Голос сказал мне «Иди. Убей. Не тронь. Возьми», — улыбнулся Пол.
— Вы подчинились автоматически? Это правое полушарие вам скомандовало, я полагаю?
— Левое. И я манкировал. Правое настолько авторитетно, что пришлось бы выбивать нужный выбор из кухни силой.
— Аминь бикамеральному разуму, — заключил сосед.
Впрочем, несмотря на странности с меню, «комплекс» оказался вкусным и питательным.
Затем Пол зашёл на почту, чтобы проверить, не было ли ему телеграммы из бюро. Вернее, из того аватара бюро, которое обслуживало «виртуального энтомолога по имени Вольтижёр». Почтэсса спросила имя, а затем принесла послание. Это была формальность: «научная инстанция» поздравляла Леопольда Вольтижёра с завершением симпозиума. Пол спросил:
— Разве вы не должны были спросить с меня документа?
Дама за стеклом, к которому были приклеены кое-где и кое-как цветастые открытки на продажу, отмахнулась. Без злобы, слов и раздражения. Иди, мол, своей дорогой, господин Хороший.
И уже после этого Пол отправился к Лазарю. Он спросил у прохожего, как пройти. Тот сказал, что все ходят через лес. Через лес Пол и пошёл.
Лес оказался сосновой рощей. Деревья росли в ряды. Это было хоть и давнее, но искусственное насаждение. Корни, то и дело пересекающие тропинку, мешали от этого ходьбе ничуть не меньше, чем в диком лесу. Тропинка была длиною с полмили и упиралась в нужное здание.
«Институт катализа». Так значилось на скромной вывеске высотой фута три и шириной раза в три больше. Она была выполнена в странной технике дизайна: стекло было выкрашено коричневой краской, кроме тех мест, которые служили буквами. А затем покрашенной стороной водружено в нечто, напоминавшее паспарту для постера. Таким образом, цветовое сочетание получалось коричнево-картонным. Кабы не эта «технология», подобная гамма никогда не пришла бы никому в голову.
Крыльцо не отличалось помпезностью, а вокруг него были многочисленные сосуды Дьюара. Наполненные жидким азотом стояли вертикально и слегка парили, точнее – азотили. Пустые же валялись на боках, опрокинутые ветром в силу своего малого веса.
За дверью была вахта, то есть простой стол и престарелый вахтёр за ним. Он не обращал на Пола ни малейшего внимания до тех пор, пока тот сам не попросил помощи. Вахтёр объяснил, как пройти в лабораторию к Лазарю. В этот момент Пол Вольтижёр вспомнил, что только что расширил список контактов, которые охранка наверняка будет прорабатывать. От этого ему сначала стало тоскливо, но потом какой-то новый навык помог ему просто отбросить эту мысль под предлогом того, что она не прошла интуитивную проверку на ценность. Что это за «интуитивная оценка», Пол не имел ни малейшего понятия. И ему было хорошо.
Тут вахтёр слегка забеспокоился, так как уловил в речи Пола акцент. Он сказал:
— Мне бы позвонить ему. Но телефон не работает.
— Можно, я сам пройду? — предложил Пол.
— Нужно, — ответил вахтёр, полностью доверившись своей физиогномической экспертизе: Пол выглядел располагающе и вполне «по-научному».
Лаборатория Лазаря оказалась в подвале. Правильнее сказать – на первом уровне подвалов. Тут их было как минимум два, потому что, дойдя до нужного уровня, Пол видел, как лестница уходила глубже.
Лазарь встретил Пола очень приветливо и первый час они провели в беседах ни о чём. Лазарь поил Пола чаем с сушками. Сбоку уютно мерцал зелёными символами дисплей.
Потом Пол рассказал – насколько мог подробно – о перспективах проведения раскопок в обеих локациях. Пол неплохо подготовился: он провёл для Лазаря настоящий брифинг относительно общегосударственного регулирования, а также реалий на уровне муниципалитетов.
— Начать нужно с Ломбардии, — заявил в итоге Лазарь.
— Это почему же?
— Валидность моих результатов там много выше. Я знаю, где бурить, с точностью до километра и даже лучше.
— Чем Америка хуже?
— Она дальше от меня, очевидно. Больше погрешность.
— Грех? — не понял Пол.
— Неточность, — уточнил Лазарь.
— Разве нельзя провести измерения на месте?
— Ни за что не выпустят установку из страны.
— Вы что, уже докладывали органам?! — воскликнул Пол. И понял, что окончательно распоясался.
Но Лазаря реплика Пола не смутила. Полу вообще трудно было вообразить, что может смутить Лазаря или, скажем, того вахтёра при входе.
— Что? — переспросил Лазарь. — А, вы о тоннеле? Нет. Тут дело в другом. Проще показать.
И Лазарь пригласил Пола в соседнее помещение: — Пройдёмте.
Они прошли сквозь квадратный проём в стене. Сбоку висела распахнутая стальная дверь толщиной в фут.
— Это зачем? — спросил Пол. — Радиация?
— Это? Нет, — отмахнулся Лазарь. — Это на случай, если что-нибудь взорвётся.
«Ничего себе», — подумал Пол.
Установка представляла собой нечто вроде гигантской соковыжималки из нержавеющей стали.
— Вот, — Лазарь вынул откуда-то изнутри пучок сбившихся в комок волос. — Это и есть ядро детектора. Это гибрид паутины мадагаскарских пауков с ещё целым рядом компонентов.
Пол посмотрел на этот комок грязи и вопросительно взглянул на Лазаря.
— Он очень лёгкий, — сказал тот. — И крепкий. Если из него сделать истребитель, например, он будет весить меньше тонны. Но этой тонны ни за что не собрать – просто пауков столько нет на планете. А в неволе они не размножаются. Разве что Мадагаскар захватить, но это долго. И не факт, что поможет.
— Я вас не понимаю, — сказал Пол. — Вы пытаетесь мне донести что-то столь нетривиальное?
У Пола складывалось ощущение, что он медленно, но верно сходит с ума. Он никак не мог проследить за логикой Лазаря, а каждый новый наводящий вопрос, казалось, лишь отдалял от ответов.
— Да-да, нейтривиальное. Я лишь говорю, что никак не могу придумать, что можно сделать полезного из очень лёгкого и крепкого материала, которого есть всего-ничего. Грамм двести максимум. Но заяви я о нём, его и для детекторов не дадут использовать. Понимаете?
Пол честно ответил:
— С великим трудом. Давайте сосредоточимся на Ломбардии и предстоящих поисках тоннеля.
— Я только за. Предлагаю завтра или в другой день сходить в поход, я вам паучков покажу.
— Каких паучков?
— Ну, тех самых – мадагаскарских. Они в ботаническом саду живут. Не здесь же.
— Если вы занимаетесь пауками, почему вас не было на симпозиуме? — удивился Пол.
— Каком симпозиуме?
— Я здесь как энтомолог, дорогой Лазарь, — Пол применил точную формулировку, чтобы не оскорблять нового знакомого ложью.
— Что ж вы молчали?!
— Я молчал?! Это как вы могли не знать, что за мероприятие проходит у вас прямо под нос… под боком?
— Иногда, знаете, всё как-то слоится, как свет через жалюзи. Аж в глазах рябит, — пожаловался Лазарь. — Но очень хорошо, что мы встретились.
Через полчаса, совершенно обескураженный, Пол вышел из Института катализа и направился в гостиницу. В голове у него свистел ветер. Корни на тропе были ему нипочём, потому как он и без них спотыкался на каждом шагу.
В гостинице его «отпустило». Он решил, что надышался чем-то в институте. «Без кислородной маски туда – больше ни ногой», — решил он. Потом плюхнулся лицом в подушку и забылся удушливым дневным сном часа на полтора.
❡
§8. Мимо оо:оо
[Год господень 7]
[Ледяные земли]
[Тоспехо]
❡
Николай, сидевший на вожжах, раздражённо сказал:
— Заткните кто-нибудь уже эти дырки.
Чёрная карета на лыжах, запряжённая двигательным блоком, скользила по снежной целине вдоль горного хребта. Солнце светило в снежную гладь. Снег отражал свет Николаю в глаза. Глаза Николая злили уста Николая. Уста Николая вымещали злобу на спутниках.
«Кто-нибудь – это, наверное, я», — подумал Тоспехо.
Он оглянулся назад, чтобы посмотреть на яркие круглые лучи, прорезающие сумеречное пространство катафалка. Там же сзади сидел и Безнин в своей коляске, привязанной к крюкам в полу. Ему заниматься отверстиями было явно не с руки. Высоковато пули цепанули карету навылет. Почти у крыши. Не дотянуться с инвалидного кресла.
— А что, — сказал Тоспехо, — красиво. И не дырки, а отверстия. Причём строго парные!
Николай крякнул от досады.
— Сифонит, — пояснил он. — Аж свистит. Тепло уходит. И вообще – бесит!
— Тогда займусь, — согласился Тоспехо.
Он перебрался в заднюю часть кареты, с трудом удерживаясь на ногах, – они неслись по снегу, как по океанским волнам.
Тоспехо устал за эти дни. Поэтому в открытую не конфликтовал. Но кто мешает конфликтовать тоньше? Никто.
Он не стал мастерить затычки. Он медленно и без ворчания нашёл среди своих припасов две длинные гибкие трубки, какие используют для капельниц в госпиталях. Ну или для выведения из запоя в частных притонах – это кому как повезёт. Тоспехо вставил один конец трубки в отверстие. Диаметр подошёл идеально – стреляли некрупным калибром. Второй конец той же трубки он вставил в отверстие с другой стороны корпуса кареты. Трубка повисла поперёк кабины плавной параболой. То же самое он проделал со второй трубкой, заткнув ещё два отверстия.
«С дырками покончено», — подумал Тоспехо.
Наружный воздух теперь проходил слева направо через карету и наоборот, справа налево, не соприкасаясь с воздухом внутри. Довольный таким изменением в топологии, Тоспехо чуть прикрутил колёсико зажима на одной из трубок-капельниц. Это сузило проход для воздуха, и он стал двигаться внутри быстрее, влекомый разницей давления с разных сторон катафалка.
«Право никогда не равно лево», — молча рассуждал Тоспехо.
Воздух засвистел тонко-тонко, на пределе слышимости. Учитывая разницу в возрасте, Тоспехо дожал ещё чуть-чуть: сам он уже не слышал ультразвука, но более молодой Николай ещё должен был. Так прикидывал Тоспехо.
После этого, всем своим видом демонстрируя, что дело сделано, он вернулся на своё место.
Через некоторое время Николай заявил:
— Ещё хуже стало.
«Ещё бы», — подумал с невидимой улыбкой круглолицый саботажник.
Николай в гневе повернулся назад всем телом, чтобы рассмотреть, что там, чёрт возьми, происходит. Карета вильнула вслед за неаккуратно удерживаемыми вожжами.
— Ты чего учудил?! — воскликнул Николай. — Что там за волосня такая?
— Пусть ветер мимо ходит, — с невозмутимым видом сообщил Тоспехо.
— Зачем, святые угодники?!
— Вот ты как думаешь, — с чувством и с расстановкой начал Тоспехо, — почему мой народ живёт на крайнем севере, среди льдов?
Безнин сделал вдох.
— Тю-тю-тю, — предупредил его Тоспехо. — Ты, ходячая энциклопедия, помолчи. Вернее, не ходячая.
Николай пожал плечами:
— Вытеснили вас туда. Туда, куда никому не надо, — сказал он.
— Вот, — с твёрдой точкой произнёс Тоспехо. — Отказываешься думать. А на самом деле, мой народ всегда там жил. И другие жили. И все жили. Когда было тепло.
— Это когда там было тепло?
— Пятьдесят тысяч лет назад.
— И что потом? — спросил Николай.
— А потом стал наступать ледник. Все обосрались и убежали. А мой народ сказал: ты, ледник, иди мимо. Мы никуда не уйдём. И не ушли.
Николай помолчал какое-то время, а потом сказал:
— Тут ты прав, друг Тоспехо.
Тоспехо встал со своего сиденья, пробрался назад и открутил зажим. Ультразвук исчез, но сам он этого не услышал.
⁂
Скользили на северо-восток, избегая приближаться к дорогам, не говоря уж о населённых пунктах. Шли четвёртые сутки, хотя в таком темпе могли с подсчётом и ошибиться. После того обстрела, сразу при попытке сойти в долину с первого перевала, других нападений не было. Но Тоспехо успел забеременеть идеей. Он пока не спешил высказывать её вслух. Впрочем, он никогда не спешил.
«Ежели за моё мёртвое тело дают такую уйму тысяч миллионов, — рассуждал он, — значит, должно быть что-то ценное и в живом теле». Уверенность в этом крепла в нём день ото дня, вместе с измотанностью.
Растущая мания величия, однако, не отменяла того факта, что топливо кончалось. Тоспехо гнал от себя тревогу. В частности, он запускал в голове по кругу такие примерно мысли:
«На севере хорошо. Шире лица и души. Рука ближе к веслу и гарпуну. Драгоценнее солнце».
Но и это перестало помогать.
— Придётся на бензовоз охотиться, — сказал он вслух.
— Думаешь, все заправки на всём северо-востоке успели обзвонить? — понимающе кивнул Николай.
— Проверять на себе не будем, — заключил Тоспехо.
Решили обустроить засаду на ближайшем же шоссе – на одной из тех тупиковых дорог, которые идут по долинам горных рек. Зачастую в таких «рукавах» была всего одна деревушка – горнолыжный курортец или отправная точка для пеших туристов. Ничего крупного в этой местности не было. Так что вполне могло статься, что ожидание продлится несколько дней.
Отыскали удобное место, не видное с дороги. Накрыли карету холстинами, присыпали снегом. Обустроили отхожее место подальше. Протянули алюминиевую гофру от печной трубы в сторону от лагеря – у Тоспехо было среди вещей даже такое. Взяли верёвки и пошли подпиливать деревья. Безнин, естественно, остался в карете у печи – куда ему по снегу на своих колёсах.
Тоспехо выбрал целевое дерево, которое должно было при падении перегородить дорогу. Николай присмотрелся к нему так и эдак и выбор одобрил. Николай влез на это дерево, привязал три верёвки и скинул три конца вниз. Дальше по очереди взобрались на другие три дерева и растянули дерево-оружие между ними – чтобы не упало раньше времени. Затем потратили два потных часа на подпиливание. Потом выругались, что забыли привязать четвёртый линь, за который, собственно, будут тянуть при нападении на бензовоз. Высказались в том духе, что обойдутся как-нибудь. Злые и уставшие пошли назад, не задумываясь о том, что бензовоз может проехать прямо сейчас, и тогда придётся ждать до следующего его рейса через неделю. Они шагали, скрипя снегом, и Тоспехо сказал:
— Инвалид опасен для мира, Николай.
— Знаю, — ответил тот. — Точнее, чую. Но убить не дам.
— Зачем убивать, — солидно произнёс Тоспехо. — Продадим.
— Кому? — спросил Николай, но таким тоном, чтобы было ясно, что он ещё не дал согласия на сам факт продажи.
— Шаманше. Бабе-шаману.
— Ей зачем?
— Ей надо, — уверил Тоспехо.
— А нам зачем? — усложнил вопрос Николай.
— А мы купим членство в Лиге Наций.
Николай остановился и просканировал тарелкообразное лицо коллеги. «Вроде здоров», — говорил взгляд Николая.
— Есть конкретный план? — спросил Николай.
Тоспехо прикинул, что незачем ходить вокруг да около.
— Автономию организуем. Предлагаю обсудить вместе с инвалидом. Без лишних подробностей, конечно. Больно он всезнающ – в этом не откажешь.
Тоспехо не беспокоился тем, что высказал Николаю свою нелояльность к Безнину. Тоспехо не поперхнулся бы и прямым вызовом в адрес Николая. Тоспехо знал, что он в меру справедлив, а главное – совершенно адекватен сложившимся обстоятельствам. В сытном и тёплом чуме у какой-нибудь довольной шаманши трудноподвижному Безнину будет лучше. По крайней мере, в ближайшие месяцы, пока не станет ясно, что вообще происходит.
⁂
Тоспехо и Николай забрались с мороза в карету. Уютно потрескивали полешки в тесной печурке. Безнин по своему обыкновению сидел и, видимо, думал. Тоспехо сделал Николаю жест глазами: начинай, мол, ты.
Николай начал.
— Друг Безнин, ты как себя чувствуешь?
— Откровенно признаться, так себе. Высказываюсь с той целью…
— Это мы поняли, — прервал Николай. — Ты как считаешь, чисто теоретически, если отбросить условности, как ты любишь, что нас может спасти?
— От «Мёртвой руки»? — уточнил Безнин.
— От неё.
— Чисто теоретически? — переспросил Безнин. Очевидно было, что он лишь оттягивает нелицеприятное высказывание.
Как будто в поддержку нагнетающему страх инвалиду завыл снаружи кареты беспристрастный ветер: «Ву-у-у-х, вуух».
— Есть два пути, — начал Безнин.
Николай слышимо выдохнул. Тоспехо тоже, но он это скрыл.
— Начну с простого. Насколько я понял, награда за нас номинирована в деньгах. Это верно?
Ветер за стенками кареты аж взвыл от такой наглости. Николай и Тоспехо переглянулись. Тоспехо пытался спросить Николая подмигиванием, не издевается ли инвалид. Не получилось. «А, ладно, — подумал Тоспехо. — Поваляем дурака». Ветер не унимался, тяга шалила, печка пыхнула внутрь.
— В деньгах, — сказал Тоспехо, сжимая с силой веки. В оба глаза попал дым. Сверкнули отблесками пламени слёзы.
— В каких деньгах? — спросил Безнин.
Тоспехо сразу всё понял.
— Предлагаешь обесценить валюты тех стран, в чьих деньгах номинирован траст?
— Да, — коротко и с удовлетворением подтвердил Безнин.
— Хорошо, — сказал Тоспехо, — попробуем выяснить эти детали. У меня родился похожий план, знаешь ли. Нужно объявить этим странам войну, причём так, чтобы они объявили войну в ответ. Тогда в контрактах сработает кляузь «форсе-мажоре».
— Войну может объявить лишь суверенное государство, — напомнил Безнин. — Чисто теоретически, на данном историческом этапе валюты обесценить несколько проще, чем обзавестись суверенным государством.
— А вот тут поспорю…
Тоспехо не успел выразить свою мысль.
— Пррухх!
Раздался шум. Тоспехо услышал миллионнократно усиленный хлопок мухобойки.
Николай встрепенулся и оценил по-своему:
— Как крышку сорвало с бражной фляги. Только размером с городскую ратушу.
Безнин же был конкретнее:
— Это ваша ловушка сработала. Сама по себе. От ветра.
Мужчины хлопнули себя по лбам и поспешили наружу.
— Оптику возьмите, — сказал им в догонку Безнин.
Тоспехо ещё раз хлопнул по лбу, вернулся.
— Молодец, господин Колёсный, — сказал он, потянувшись в перчаточный ящик за миниатюрной складной подзорной трубой.
— И маск-халаты, — дополнил Безнин.
— А вот это лишнее, — хлопнул Тоспехо дверью.
⁂
Просека, по которой стелилась дорога, совпадала, видимо, с превалирующим направлением ветров. У бога ветров Фавония получалось, наверное, там разгуляться, так что кромка леса была напрочь завалена буреломом. Среди поваленных, как окурки в привокзальной мусорке, стволов Тоспехо и Николай заняли наблюдательный пост. Цветовая гамма их неделю нестираной одежды была вполне буреломной.
Сначала они увидели машину под кроной поваленного кедра. Ветки почти полностью скрыли автомобиль. Было видно только, что она кустарно выкрашена в золотой цвет. Из-под машины выплывала плоским пузырём багровая лужа.
Этого зрелища хватило, чтобы Николай достал мундштук, вставил в него сигарету и закурил. Тоспехо стрельнул у него сигарету, отметил про себя с сожалением, что она без фильтра, и прикурил у Николая от его огонька.
Тоспехо вынул трубу. Не справившись одновременно с ней и с сигаретой, передал Николаю.
Он огляделся. Под ветками разглядеть ничего не удалось. Зато выяснилось, что они – не единственные пассивные наблюдатели. Поодаль на дороге стоял невзрачный серый седан, который, очевидно, шёл следом за золочёной. Из него никто не выходил.
— Мёртвые они там, в золоте? — спросил Тоспехо.
— Не шевелятся. Это уж точно. Хреново получилось. Мы ж не хотели.
— Хотели, не хотели – это никогда не считается, — отбросил окурок в снег Тоспехо.
Николай погрустнел.
— Это как посмотреть, — хмуро произнёс он. — Лучше б уж хотели.
— Ты чего, молодой? Чего скис?
— Мне дед один рассказывал. Не мой родной, но из наших. Задолжал он монетку. Бичу одному. Мелочь. Да даже не задолжал – забегался. И всё наперекосяк потом на сорок лет.
— Мы тут при чём? — Тоспехо взял у Николая трубу. — Слышь, Николай. Ты это видел? Глянь: там видно меж веток. На зеркале заднего вида висит брелок. Что это?
Николай пригляделся.
— Кибитка запряжена в велосипед, — ответил он наконец. — Золотая, похоже. Типа статуэтки.
— Кибитка? В велосипед? — не понял Тоспехо. — Это как?
— Вот так. Так вот: дед тот мне сказал: ущерб, говорит, измеряется всегда с той стороны. Не с твоей. Монетки той как раз не хватило бичу, чтоб псу его лапу заврачевать. Но самое главное, говорит, что ему-то, деду, было совсем не в такую уж тугую тягость.
— Чего не в тягость?
— Отдать должок. А он просто презрел.
Тоспехо вдруг одёрнул Николая:
— На. Смотри. Вон там, в уголке стекла у заднего сиденья. Воротник и кусок лица видно.
Когда Тоспехо разглядел на трупе – предположительно трупе – цветастую рубашку, он бросил взгляд на Николая. Сравнил узоры на рубашках, а также типаж небритости.
— Соплеменник твой что ли? — спросил он Николая.
— Угу, — ответил тот мрачно. — Вот откуда кибитка-то.
— Что-то ты этому не рад, я смотрю, — заметил Тоспехо.
Николай сказал:
— Мой народ тоже не стал убегать, как и твой. Когда отовсюду вдруг поползли страны и государства. Дал им проплыть мимо, аки айсбергам. А вот барон этот и я… мы осколки.
— Барон?
— Наверняка так себя называет. Как раз потому, что никакой он не барон. Без народа-то. Понял?
— Понял. Как не понять. Сам такой. Пока не барон, правда. Но планирую стать кем-то повыше. Колорём.
— Королём, — поправил Николай.
— Нет, — отверг Тоспехо коррекцию. — Это у всех короли. А я буду его величество Колорь. Весёлым буду. Как твоя рубашка.
— Ну, это дело, — улыбнулся Николай.
На встречной полосе показалась ещё одна машина. Она подъехала к пострадавшему авто, а затем резко развернулась и помчалась в сторону посёлка.
«Могла проехать мимо по своим делам, — отметил Тоспехо про себя. — По обочине – уж точно».
— Эти-то в сером чемодане чего там выжидают? — проговорил Николай.
— Видишь, испарения страха оттуда идут.
— Вижу, — согласился Николай. — Так я что говорил: у деда как пошло всё не так…
— Какого деда?
— Который долг бичу не отдал.
— Ты притомил меня, молодой. Кто такой «бич»? — спросил Тоспехо.
— Кто самобичеванием занимается.
— А. И что?
— Получается, деда проклял проклятый. Грех сторицей взопрел.
— Это как? — не понял Тоспехо.
— Умордовал, получается, сильно убогого. Не за понюшку табаку.
— А мы что? — снова не увидел Тоспехо логики.
Но тут из посёлка нагрянула целая кавалькада. Наблюдатели в буреломе притихли.
Все машины были гражданскими. Ни шерифа, ни пожарных, ни кареты скорой помощи.
Тогда из серой машины выскочили два парня и, отчаянно жестикулируя, пошли навстречу людям, выкрикивая свои впечатления от недавно увиденного.
— Оно не упало, — орали они. — Деревом кто-то орудовал, как шашкой!
Тоспехо посмотрел на Николая:
— Шашкой?
— Сабля такая, — ответил Николай. — Оно и понятно: на верёвках наших раскрутило ствол, вот он и вмазал с размаху. Что ж за напасть такая – второй раз губим крупного бандита случайно.
— Думаешь, гангстер?
— В золотом драндулете? Конечно.
Тем временем люди отпилили толстые ветки векового дерева и высвободили одну из дверей машины. Кое-как вытащили два тела из-под смятой крыши. Тоспехо всё это внимательно рассмотрел и убедился, что погибший определённо был того же роду и племени, что Николай. Труба скользнула лучом зрения по лесу, и его внимание щёлкнуло на чём-то белом. Он поискал, пригляделся. Ахнул. И снова пригляделся.
— Э-э, брат! Это не мы, — сказал он наконец. — Наш подпилыш стоит, как стоял. Кедр тот цел, который ты обвязал. Ну как цел… Пока стоит. Другое дерево шмякнулось.
Николай ошарашенно смотрел на спутника. Тоспехо наблюдал, как грусть, отчаяние и раздражение сменяют друг друга на лице Николая.
— Дед тот, — сказал Николай. — Лет через двадцать после того случая понял, что все ноги неудач растут оттуда. Была мысль найти бича. Но он её не пускал.
— Гордость?
— Нет. «Что моё – то моё». Так сказал. Зато, говорит, пойму, что такое бесконечное зло.
— Нам что делать, философ небритый? — спросил Тоспехо без особого интереса к концепции бесконечного зла. — Где бензин брать, а? Нафту-нафту? Ноль-ноль, ноль-ноль почти на топливном датчике.
— Бензин, — проговорил Николай. — Безнина надо спросить.
И они пошли спрашивать Безнина. Сначала, конечно, поползли, а затем уже пошли.
⁂
Из всего подробного рассказа Безнина заинтересовала одна деталь:
— Брелок под зеркалом: велосипед и тачанка? Кибитка? Дилижанс? Сможете точнее описать?
Николай изложил конструкцию от и до. Тоспехо начал подозревать, что Николай провёл в такой штуке не один год своего детства.
— Пересадите меня вот сюда, в обычное кресло, пожалуйста, — попросил Безнин.
Тоспехо и Николай без особых усилий тут же это сделали. Вопросов тоже не последовало. Вопросы были бы проявлением невежливости.
— Открутите колёса у моего кресла, пожалуйста. Оба. И прикрепите на моторный блок. Чтобы получился макет велосипеда. Ещё мне нужна золотая краска. И меня нужно посадить снаружи, у двери.
Тоспехо понял, куда клонит Безнин.
— Есть краска, — сказал он. — Колёса сейчас прикручу. Из чего бы руль изобразить…
Николай поперхнулся:
— Тоспехо! Мы зачем возим с собой золотую краску, позволь спросить?
— Это поталь. Подкрашивать глазницы.
— Глазницы?!
— У животных. Я таксидермист вообще-то. Оружейная лавка сугубо для денег была.
— Тогда вопросов нет, — сообщил Николай.
А план Безнина приняли на ура, конечно. Его стоило воплощать вне зависимости от шансов на успех.
⁂
Через час катафалк, запряжённый в символический велосипед, скатывался к центру посёлка с самого невозможного из всех направлений. Прямо с горы. На дверях его красовались великолепные золотые гербы: велосипедо-кибитка в окружении колосьев дикого ковыля. Печальный и великолепный — выскользнул механизм на своих лыжах на центр площади. Встал. Двигатель продолжал урчать щедрым избытком цилиндров.
Облачённые в ослепительные белые маск-халаты, Тоспехо и Николай вышли симметричными движениями из левой и правой дверей. Лица их были в белых масках.
Народ собирался. И быстро.
Тоспехо и Николай молча обошли катафалк с разных сторон. Вороны, планирующие в эти мгновенья над площадью, могли бы рассказать о красоте и симметрии ритуала. Если бы у кого достало гибкости восприятия их спросить и понять ответ.
Тоспехо и Николай истуканами встали подле кормовых дверей. Каждый из них смотрел прямо перед собой в бесконечную даль. Руки были сцеплены. Левая кисть пастью схватывала правый кулак.
Выдержав минуту, Тоспехо и Николай одновременно раскрыли левую и правую створки задних дверей.
Толпа молчала.
Прошло семь секунд, пока кто-то не догадался:
— Несите тело.
— Несите тело! — подхватило сразу множество голосов. — Несите тело!
Через триста тридцать секунд белые могильщики захлопнули врата чёрного катафалка.
Последний Перевозчик с мёртвым бароном на борту ушёл в гору под немыслимым для любой машины углом.
Жизнь коротка, а Скорбь крута.
⁂
Посёлок был далеко внизу. Катафалк свернул за скалу и начал спуск в соседнюю долину. Если кто и наблюдал за ними снизу, теперь машина пропала из виду навсегда.
Когда сзади высвобождали место для трупа, перемещая вещи Тоспехо вглубь кареты, сам собою отыскался резерв топлива. В изначальном своём положении – впритык к корпусу – двигатель питался вовсе не из канистры, а из штатного бака, который был под полом кареты в корме.
— И вот я вас спрашиваю, — говорил Тоспехо, ведя снежный корабль, намотав вожжи на одну руку. Скорость была низкая, можно было немного расслабиться.
Николай на задках кареты, ставших теперь из-за трупа тесными, стягивал с себя маск-халат.
— Я вас спрашиваю: как могли все трое упустить такое? Не подумать о том, чтобы проверить бак: а?
— Дело не в нас, — сказал Николай, выпутываясь из белого рукава. — Наверняка Солнце чудит.
— То-то я смотрю… — удовлетворился таким объяснением Тоспехо. — Ладно, спускаемся на северо-восток, к озёрам. Там шаманша есть… Должна быть. Знакомая.
— Из твоих? Из родни? — спросил Николай.
— Нет. Мои совсем далеко на севере. Эти лесные, не ледовые, не тундровые даже.
— Это нормально, что шаман – женщина? А, Тоспехо?
— Гендерного ограничения нет ни в одной известной культуре, — вставил Безнин.
— Шаман – немножко и мужик, и баба. Одновременно, — уточнил Тоспехо. — Всё. Торможу. Финиш шоу. Труп на крыше привяжем.
Тоспехо и Николай провозились с телом минут пятнадцать. Хорошего расположения духа им это занятие не прибавило. Злые, как черти, они переругивались на крыше, громко топая по крепкому чёрному металлу. Суть трений сводилась к сложным вопросам: какая поза трупа наименее нелепа, кому придерживать тело, а кому вязать верёвки, кому вообще может понравиться, что тебе привезли мертвяка, притом в такой логистической позиции.
— Смерть без шамана обойтись не может, это тебе не рождение, — аргументировал Тоспехо.
— А шаман без смерти может?
— Шаману не нужен проводник после смерти. Он найдёт дорогу сам – тысячу раз ходил, его там уже ждут друзья-духи.
Теологический спор не прервался и после того, как они сползли, наконец, с крыши. Чисто теоретически, они должны были стать ещё более потными и грязными, чем прежде. Однако на данном уровне загрязнённости заметить этого уже было никак невозможно.
Дверь кареты была широко распахнута. Безнин смотрел на спутников изнутри катафалка с любовью и жалостью.
Тоспехо похлопал по крыше. Для этого ему пришлось привстать на подножку. Карета накренилась под его значительным весом.
— Ближе к небу, — несмотря ни на что, позитивно оценил Тоспехо результат их с Николаем труда.
Голос его стал вдруг скрипучим, как звук трения дерева о дерево.
— Шаман и так поди считает себя небожителем, — огрызнулся Николай. — Эта пара метров её не возбудит.
— Шаманша – не жрец и не священник, — возразил Тоспехо. — Она переговорщик. Иногда проводник. Бывает – переводчик.
— С какого языка?
— С душьего.
— Нет такого слова.
— Как нет? Не с духовного же. Духи не будут… да какой там «не будут»! Не могут они говорить с каждым встречным-поперечным.
— Какие духи, Тоспехо? Окстись.
Тут Тоспехо вскипел. По его мнению, назревала драка.
— Тебя кто заставил забыть, что в карете бак есть? — на повышенных тонах обратился он к Николаю. — Папа твой? Зачем тебе дохлый барон в собственной машине? Ты себе вопрос задал? Кто украл у тебя способность такой вопрос задать?
Тоспехо наслаждался собственным красноречием. Он отметил про себя, что чем громче говоришь, чем проще выскакивают слова.
«Чьи только слова-то?» — пронзила его вдруг мысль.
И тут они оба – Тоспехо и Николай – посмотрели на Безнина. Безнин же невозмутимо сказал:
— Я ориентировался на цветовую гамму, скрывать не буду. Золото, чёрный и белый – всё это складывается в признаки старой традиции. Золото – добро. Чёрный – добрая плодородная земля, а белое – как противоположность – небо над ней.
Вместо того, чтобы успокоиться, Тоспехо начал ещё сильнее выходить из себя:
— Ну-ка, распаковывай, мозгокрут колёсный! Какая традиция? Ты зачем нас охмурил труп спереть? Тем более, что белого на нас не было. Это ты ж пытался нас в него нарядить всю дорогу. Николай, ты кого пригрел?!
Безнин оставался предельно спокоен:
— Иметь отношения с шаманом посредством денег есть занятие пагубное. Хороший тон — платить натурой. Хотя само слово «деньги» происходит от понятия «небесный», знака Тенгри…
Тоспехо враз остыл.
— Ты с чего решил, что мы хотели платить шаманше?
Безнин примолк. Потом сказал:
— Этот аспект я додумал. Вынужден признать.
— А как ты узнал, что я к шаманше собрался? Я тебе не говорил. И Николай был при мне всю дорогу. Он даже гадить не ходил с того времени ни разу.
— Я по губам читаю. Я предположил, что Николай об этом уведомил.
Непонятно было, к кому именно теперь обращался Тоспехо, но голос его оставался откровенно угрожающим:
— Нихрена не уведомил.
Николай отчаянно замахал руками:
— Стоп-стоп-стоп! Откручиваем назад! Думайте, лешие, в какой момент нас попутало. Оттуда заново начнём. И разговор, и мысль, и всю жытуху. Иначе застрелю обеих.
— Обоих, — поправил Безнин.
— Обеих, — упорно повторил Николай. — Спорите как бабьё. Я – кашу варить. Вы – молчать и думать.
Тоспехо заткнулся. Безнин прикрыл глаза. Николай открыл кормовые двери, чтобы сдвинуть скарб назад, на освобождённое из-под трупа место. Иначе к печурке внутри было не присесть даже на корточках. А Николай хотел сидеть на кресле, а не на корточках.
⁂
Каша сварилась. По здравому размышлению пришли к выводу, что отправной точкой должен служить сомнительный грех непреднамеренного убийства Старухи (а теперь и барона), несправедливость (и несоразмерность) нависшего наказания, а также план (недоработанный) по избавлению от угрозы «Мёртвой руки».
И снова пришлось прерваться: Николай заметил в окошко группу горных козлов.
— Козлы, — сказал он.
Тоспехо прильнул к окошку. Козлы прогуливались, если к ним уместно применить такой глагол, на кромке локального горизонта. В горной местности видно лишь то, что совсем близко, и то, что очень далеко. Средние пространства изрезаны преградами для глаза. На одной из многих таких границ козлы и паслись.
Николай схватил длинноствол, зарядил его парой патронов и выскочил наружу. Он не стал выдвигаться по направлению к животным – сразу прилёг за ближайший валун, упёр ружьё и замер. Через пару минут последовал выстрел. Тоспехо с его позиции не было видно, во что упирается луч зрения Николая, но поведение стрелка обнадёживало: он приставил ружьё к катафалку и самоуверенно, с голыми руками, отправился туда, где заметил животных. Тоспехо качнулся было всем телом, чтобы выйти и помочь, но потом сообразил, что это принизит триумф Николая. Тоспехо остался в катафалке. Николая не было достаточно долго, чтобы Тоспехо уже окончательно решил идти следом. Но тут силуэт охотника показался из-за очередного локального горизонта.
Силуэт был сложным. Туши козла на плечах Николая определённо не было. Но и пустым он точно не шёл. Тоспехо наклонился к Безнину:
— Обнимай за шею.
Тот повиновался. Тоспехо ухватил инвалида за спиной и пересадил его к окну с нужной стороны.
— Это Николай? — спросил Тоспехо Безнина. В голосе Тоспехо была разлита тревога, смешанная с раздражением от того, что тревоги ему порядком надоели.
Безнин пригляделся:
— Николай. Ноша его странна. В данных обстоятельствах у меня недостаточно контекста, чтобы угадать, что он тащит.
Тоспехо взял горсть патронов, сунул их в карман, вышел, взял в руки оставленное Николаем ружьё и принялся ждать, пока тот приблизится. Или это будет не Николай – тут впору было ожидать чего угодно и кого угодно.
Когда Николай подошёл, стало ясно, почему мозги Тоспехо и Безнина не подсунули им подходящего образа. В обычной жизни таких вещей нет. Николай тащил за собой два великолепных бугристых рога горного козла. Нюанс состоял в том, что такие рога мог носить козёл размером с быка. Рога были никак не меньше трёх метров.
— Обманчивые тут расстояния, — пожаловался Николай. — Я думал, до них гораздо ближе. Ушли. Рога вот один скинул.
— Хорошо быть неучем, правда? — спросил Тоспехо Безнина. — Наш друг не понимает даже, что таких козлов не бывает.
— А я подумал, кстати, что великоваты, — начал было оправдываться Николай.
— Не бывает таких, — пригвоздил вердикт Николаеву образованию Безнин.
И буднично добавил:
— Это чудо.
⁂
Чудо водрузили торчком на блок двигателя, дополнив таким образом образ «велосипеда». Другой пользы от рогов не было. Это если не принимать в расчёт то, что отношение к реальности у всех троих (из-за рогов) стало ещё более скептическим.
Двигались потихоньку в места кочевий народа, к которому относила себя знакомая шаманша Тоспехо. Ландшафт стал равнинным. Снег полностью покрывал лесотундру, так как они были уже в высоких широтах. Пару раз удалось заправиться в абсолютно обычном режиме. Смелость их явилась результатом короткой лекции Безнина. В какой-то момент он объявил:
— Дальше можно не опасаться подготовленных противником обстоятельств.
— В смысле – засад? — уточнил Тоспехо.
— Да-да. Теперь уже точно действует правило квадрата. Мы умножаем дистанцию на «x» – оппоненту придётся обследовать площадь «икс в квадрате».
— Типа мы как попало едем? — спросил Николай. — Совсем от вольного? Поэтому?
— Именно так. С заправочных станций, конечно, может поступить какая-то информация куда-то, куда не хотелось бы. Это вновь нарушит общее правило.
— Мы ж с канистрами пойдём, — возразил Тоспехо.
— Рогатый велосипед, запряжённый катафалком, конечно, страннее двух пеших мужиков с парой-тройкой канистр каждый, — согласился Безнин.
Многократно и подробно обсудили концепцию вины. Пришли к общему выводу, что вина может быть чужой и ничьей, как и собственные мысли. От этого общее настроение команды повысилось. В целом они чувствовали себя хорошо, если не считать хронических заболеваний Безнина. Погода была прекрасной – мороз и солнце. Двигатель работал исправно. Еда тоже была, причём великолепная – последующие охотничьи вылазки Николая и Тоспехо были гораздо удачней. Это, опять же, если не считать гигантские рога полезным приобретением. Все трое придерживались как раз обратного мнения. Каждый считал, в рамках своей образованности, что бугристые дуги ещё сослужат службу.
Предметом постоянных споров (в добром ключе) была стратегия относительно будущего членства в Лиге Наций. Надо сказать, что сомнений в реалистичности такого исхода никто из троих уже не высказывал. Впрочем, возможно, это было частью негласного консенсуса, который прокрался в их души сам собой.
— Вот нравишься ты мне за системность, дружище Безнин, — говорил Тоспехо. — Не то что наш Николай.
— Спасибо, — сказал Безнин.
— Ты погоди благодарить, я ж ещё не назначил цену своему комплименту. Вот назови-ка нам, будь любезен, три самых важных условия, чтобы всё срослось. По мере убывания важности.
Тоспехо и так сидел уже в важной позе справа от Николая, который держал вожжи. Но тут он совсем уж раскинулся в кресле, что твой барин.
Безнин без задержки выдал приоритеты:
— В Лиге Наций должны заправлять элиты тех народов, в среде которых подогревается собственный снобизм. Тогда новое государство малого северного племени будет мишенью для коллективного ханжества.
— Имеется, — сказал Николай.
Спорить никто не стал.
— Должен быть исторический момент неопределённости, чтобы снизить потенциальное противодействие разного рода бездельников по всему миру. Люди должны иметь иные заботы.
— Дождёмся, — заявил Тоспехо.
И вновь споров такое замечание не вызвало.
— А также нужна совсем ненужная большим народам земля, причём включая положенные по морскому праву территориальные воды и рыбу в них.
Все молчали.
— И с этим – проблема, — заключил Безнин. — Но есть идея.
Тоспехо и Николай превратились в четыре больших уха.
— Ходят слухи, что есть на свете остров. Остров Шашки. Он движется. Медленно, но движется. Можно подкупить пару-тройку учёных и юристов-международников, которые обоснуют, что в этом случае (гипотетическом) государство может существовать и без территориальных вод. Тогда и зариться будет не на что.
Николай и Тоспехо переглянулись.
— Чего ж ты молчал? — хором воскликнули они.
Безнин пожал плечами:
— Мы и так движемся по направлению к той точке на побережье, откуда до него минимальная дистанция.
⁂
Первые круги на снегу (от чумов на покинутой стоянке) они нашли к концу пятого дня пути от места гибели барона. Отметины были видны, несмотря на то, что снег покрывал всю поляну.
— Осенняя стоянка, — сказал Тоспехо, поковырявшись в снегу. — Возьмём ещё к востоку.
— Почему видны круги? — спросил Николай. — Всё ж под снегом.
— Снег от первых снегопадов в кругах таял, — сказал Безнин. — Утоптанность повышает теплопроводность и теплоёмкость. Нет мха. Есть чёрная зола.
Поплутав пару дней, они увидели над горизонтом шеренгу из жидких столбиков белого дыма.
— Нашли, — заключил Тоспехо.
Племя оказалось в значительной степени осовременившимся. На многих была обычная одежда. Было даже два одноцилиндровых снегохода. Один на 299 кубиков, другой аж на 335.
Тоспехо сказал людям, что хотел бы купить вяленого мяса и что ему нужен шаман, чтобы погадать. Тоже не бесплатно. Пожелания его выслушали, поулыбались. Сказали, хорошо, де, что приехали.
Путникам предложили местный болотный «чай» мускег, а также обычный привозной чай. Дети облепили двигательный блок катафалка. Взрослым тоже было очень интересно посмотреть на треугольные катки. Тоспехо уверили, что мясо вскоре принесут. Как могли намекали, что было бы нежелательным, чтобы южане разбивали свой лагерь прямо здесь.
— Так а к шаману отведёте? — спросил Тоспехо.
Мужики закачали головами: иди, мол, сам. И махнули руками, указывая направление.
Туда они и отправились, рассчитавшись за мясо. Жилище шаманши находилось в полумиле. Это был небольшой пруд, посреди которого плавал плот, на котором стоял чум. Пруд, по-видимому, существовал исключительно для того, чтобы по нему мог плавать плот. А единственной функцией плота было поддержание чума.
— Экая сложность, — отметил Николай.
— Пограничные личности, — сказал Тоспехо. — С ума сходят, если живут не в дверях миров.
Они потоптались на берегу пруда, решая, как быть. Через пруд была перекинута верёвка, и плот можно было просто подтянуть. Это, однако, показалось путешественникам несколько более нахальным, чем, скажем, постучать в дверь. Кричать тоже не хотелось, особенно учитывая, что имени шаманши им не подсказали, а Тоспехо его или не знал никогда, или не помнил. У него вообще поубавилось смелости, когда шаманша оказалась буквально в сотне футов.
— Незачем спешить, — сказал Безнин.
«И вправду, — подумал Тоспехо. — Нам какая разница, где спать».
И они устроились спать в катафалке, как обычно. Улеглись, прикрутили фитилёк, поздравили друг друга с завершением очередного этапа и замолкли. Но на тридцать третьей «подсчётной овце» Тоспехо услышал из-за окошка:
— Глузнаха я.
Тоспехо встрепенулся, приподнялся на локте, увидел за окном молодую красивую женщину с современным макияжем на лице.
— Ты кто такая? — удивился он.
— Я – оно. Яс-но? В чум ко мне идите. Не надо над лыжами своими спать тут у меня.
И растворилась в темноте.
Тоспехо не пришлось будить товарищей – все уже не спали. Оделись, загрузили Безнина Николаю на шею и пошли к плоту. Он был у самого берега.
— Я вообще люблю ездить туда-сюда. Но не на такие короткие дистанции, — ворчал Николай, ступая на плот.
Плот под ними даже не шелохнулся, будто бы водоизмещение его было как у шхуны. Тоспехо откинул для Николая полог чума, пропустил его, а затем и сам оказался внутри. Полог запахнулся, и в этот момент чум стал больше. Так, по крайней мере, ощутил Тоспехо.
⁂
Разговаривать в тот вечер Глузнаха с ними не стала. Просто уложила спать в своём уютном чуме, предложив лишь тёплого отвару.
Тоспехо чувствовал мельчайшие движения плота на воде. Вот он лежит на циновке под шкурами. А вот он уже сидит, казалось ему. Глаза его закрыты, но он чувствует свой таз плотно зафиксированным в каяке. Прямые ноги вытянуты вперёд. Ступни его упёрты в костяные упоры. Весь низ его ниже кромки воды, и это океан качается вокруг него, а не он сам – семилетний малыш – заперт в этой остойчивости. Он впитывает малейшие колыхания воды. Спина его – прямая, без напряжения. Она готова в любой миг включиться в работу. О жёсткая фиксация торса! Анорак его из твёрдой кожи пристёгнут к ободу кокпита. Волна. Движение бёдер. Переворот. Лицо в ледяной воде. И снова он под солнцем как ни в чём не бывало. А потом тяжёлая, как одеяло, тишина. Плеск весла при входе в воду. Оглушительный в таком безмолвии крик далёкой птицы. Выдох кита через дыхало – с чудесным гнилостным запахом. И корпус лодки из тюленьей кожи – как барабан. Милый, милый резонёр. Засим Тоспехо окончательно провалился в сон.
Наутро Глузнаха тоже не стала говорить с путниками. Она их покормила, поела сама, а потом села под пологом, да так и просидела до самого обеда. Затем вышла на плот, развернула его примерно на четверть круга, вернулась внутрь и стала варить суп. К вечеру Николай не выдержал и спросил её:
— Ты бы не могла его вылечить? — кивнул он на Безнина.
Что заставило Николая задать вопрос именно такой вселенской степени глупости, Тоспехо не мог приложить ума.
Собственно, Глузнаха в этом духе ему и ответила:
— Ты дурак? Не могло бы. В городе доктор. У него аспирин.
После ужина они снова легли спать. Облегчиться, даже по маленькому, почему-то не хотелось. Тоспехо не чувствовал в себе желания произносить что-либо, а уж тем более интересоваться у спутников, не приспичило ли им пописать.
Если бы к этому дню можно было применять сравнительные характеристики, то это был бы самый лучший день в жизни Тоспехо. Впрочем, наутро выяснилось бы, что это был день номер два. Следующий день прошёл так же с той лишь разницей, что Тоспехо обрёл память раннего детства в полной мере. Он мог закрыть глаза и быть в своём иглу. Он мог вернуться в свой каяк. Да что там каяк и иглу – он вспомнил Мать.
На третий день, не покормив их, Глузнаха сказала:
— Ну что, пойдём. Безногого я понесу. Он мой.
Николай на это сказал:
— У нас там ещё труп «золотого» на крыше.
— Нет у вас никакого трупа, — ответила Глузнаха.
Тоспехо выглянул наружу. Катафалк был прекрасно виден. Трупа на крыше не было. Тоспехо вдруг понял, что не знает, сколько дней его там уже нет.
— А где он? — проговорил Тоспехо.
— Как где? — ответила Глузнаха. — Как нормальный умерший – ушёл в одиночестве. Вы все дураки, что ли?
А потом они вышли на плот. Деревянная его кожа дрожала, прощаясь с Глузнахой. Когда они ступили на берег, Тоспехо понял, что сегодня же найдёт своё весло и уже никогда в жизни с ним не расстанется.
⁂
За неимением инструкций, Тоспехо повёл машину к берегу океана. Он оглянулся на Безнина, и тот кивнул ему. Они ехали час, второй, третий. Тоспехо и Николай сидели впереди.
— Слушай, она… — начал Николай шёпотом, склонившись к Тоспехо.
— Оно, — отрубил Тоспехо.
— Оно белое или чёрное?
— Нету добрых и злых. Кто-то улещивает духов. А кто-то принуждает.
— А она… а оно как?
— Ну конечно силой. У тутошних духов соображалка, как у лягушки. Но они размером с карьерный самосвал.
Ехали ещё и ещё. А потом оно сказало:
— Тут.
Они вышли. Постояли. Безнин был на плечах Глузнахи.
— Ну что, идите. Вы двое. Океан там. Лодка там. Остров ваш там.
— А тут что тогда? — опешил Николай.
— Как что? Тут точка, откуда нам с безногим хватит топлива вернуться домой. А у вас там дом – там.
— А он? — спросил Николай.
— У меня побудет.
— Долго?
— Жизнь-другую.
Ну что делать? Тоспехо и Николай взяли из катафалка самое необходимое и пошли. У Тоспехо не было ни прошлого, ни настоящего. От этого будущее лишь увеличивалось.
❡
§9. Кишечная струна
[Год господень 7]
[НЦСН]
[Вольтижёр]
❡
Проснувшись, часа три ещё Пол сидел сиднем в гостиничном номере, стараясь превратить себя в ловушку для Хакона. Точнее, не для Хакона, а для содержащейся в нём информации. Ассасин, кончивший Старуху, должен был найти свою смерть через Хакона. Так надеялся Вольтижёр.
Ничего определённого он для этого, правда, сейчас не делал. Он просто настаивался, как сваренный уже свекольный суп на выключенной плите. Новое его мировоззрение позволяло ему безнаказанно поддаваться такой самоиллюзии.
Идти предстояло в общежитие номер семь. Или, как выразился Ардуша: «в седьмую дормиторию». То самое здание, где он познакомился с Вирджинией.
«Этаж пятый. Блок – угловой у лестницы. Но это уже лишняя информация, уже с третьего этажа вам и так будет слышно, куда идти», — так сказал Ардуша.
Пол «настоялся» как следует и пошёл. На улице было приятно. Пересекать лес тоже не требовалось. К концу пути он даже начал насвистывать.
Вирджиния, как и накануне, встретила его у входа в здание. Дверь – неумелое сочетание плохой стали и стекла – хлопнула за ними, как лопнувший воздушный шарик. Лобби было испещрено бумажными объявлениями. На лестничном пролёте пахнуло из подвала сыростью.
Пол поморщился.
— Общие душевые, — объяснила Вирджиния.
Они поднимались с этажа на этаж, а в окнах ползли ветви одной и той же сосны. Отличались они наборами висящих на них выброшенных таким образом пар обуви.
Как говорил Ардуша, так и произошло. С той лишь разницей, что звуки музыки они услышали уже со второго этажа. На финальном пятом этаже дорогу им перебежала мышь. Настоящая живая мышь.
«Блок» представлял собой две комнаты разного размера и отхожее место. Дверь в это место была открыта, внутренности было видно, и поэтому Полу стало ясно, что до статуса «уборная» оно не дотягивало. Впрочем, в комнатах было чисто.
Присутствовало человек пятнадцать. Никто их не встретил.
Они сразу увидели Ардушу – он был уже здесь. Тот указал рукой на Хакона, но подводить к нему не стал. А потом и вовсе потерял к Полу и Вирджинии интерес, сдвинувшись куда-то вбок.
Хакон оказался коренастым парнем с редкими чертами лица. Точнее сказать, были это не черты, а комплексные морфологические признаки. Подобные тем, что отличают азиата от европейца. Но лишь подобные. На самом деле, другие. Хакон был чем-то занят – сразу было не разглядеть.
В большой комнате двое исполняли Пёрселла дуэтом из скрипки и гитары. Пол и Вирджиния уселись напротив. Прямо на пол, рядом с другими слушателями.
Пол никогда не имел ничего против Пёрселла, этого современника Айзека Невтона. Но сейчас играла та музыка, которая – по свидетельствам современников – звучала на похоронах его королевы и самого композитора.
И тут Пола начал продирать холод. С каждой нотой стужа усиливалась. А как известно, нот в произведениях Пёрселла – полным-полно.
«Гениальная всё-таки была у Хенри хватка, — успокаивал Пол сам себя насчёт не вполне адекватной реакции своего организма. — Мёртвая».
— Его искемеровали снаружи, — сказал кто-то по завершении композиции, и Пол не понял, о чём речь. — Не пустили в собственный дом ночью, вот он и издох.
— Родная жена не пустила, — дополнил кто-то.
— Он и блатняк того времени писал, вы знали? — подхватил ещё один голос.
«Блятняг?» — спросил Пол Вирджинию на ухо.
Она кивнула: «Блятские довольно вещи».
Пол стал подрагивать. Реакция Вирджинии не заставила себя ждать – она двумя руками вцепилась Полу в плечо:
— Предтеча шмерти, — затрясла она его руку, комически шипя.
— Может, я просто лучше слышу музыку? — огрызнулся Пол.
Разговор вокруг шёл всполохами, на несколько тем. Пол попытался оценить обстановку. Она была непростая. Пол не понимал, как можно получать удовольствие от пребывания в такой тесноте.
В комнате стояли в две стопки восемь полноразмерных магнитофонов. Четыре пары переписывали кассеты друг на друга, о чём говорили протянувшиеся между ними чёрные провода. Девятый – двухкассетный – работал соло, гермафродитом. Хакон крутился возле аппаратуры и вполголоса перекидывался фразами с ещё одним оператором «пиратской студии звукозаписи», не участвуя в общих разговорах.
— Струны из катгута, — уважительно кивнул кто-то на скрипку. — Из кишки, то бишь.
Пол вдруг почувствовал вдохновение. Ему показалось, что он сможет вывести ассоциативную цепь туда, куда нужно.
— Почему «хорошая кошка»? — спросил Пол.
— А? А, понял. Не знаю.
— Katte, — сказал кто-то другой. — «Качественный» значит. Хорошая хорошесть получается. Опасная штука, кстати. Раны ими шили ещё двадцать три века назад. Гнило после этого безбожно.
— Главное, что эти жилы из некошачьих кишок вытягивают душу из человека.
— И музыкой, и рвущими плоть стрелами. Даю слово военного хирурга.
— Оружие как часть организма? — вставил Пол. — Хорда тетивы.
И это сработало.
«Сработало!» — возликовал Пол внутри себя.
Хакон среагировал. Он повернулся и подошёл.
— Слушайте, это мне напомнило. Сегодня утром знаете, что было? Прихожу на почту, предъявляю уведомление – вчера ещё занесли нам в дормиторию. И что мне дают? Вот сейчас покажу.
Хакон вынул из тумбочки конверт почтового отправления, испещрённый таможенными штемпелями. Достал рисунок и передал по рукам.
— Это точно именно тебе пришло? — засомневался кто-то.
— Так и написано – «я», мол, и «мне», мол, — сказал Хакон.
— А инструкции к применению?
— Ничего!
— Над пламенем держал?
— Кстати, нет. Дайте кто-нибудь зажигалку.
— Да прекращай. Сейчас спалишь.
— А откуда пришло-то?
— Посте рестанте, Звезда-в-Пустыне, Западная империя, — прочёл кто-то на конверте. — Тут написано, что ценное отправление.
— Это что за «ристантэ» такое?
— До востребования.
— Так. Хакон, ты кому адрес-то свой давал?
Хакон развёл руками:
— Я ж визитки направо и налево раздавал. Мне их в ректорате подготовили, я и раздавал. Почитай, все сто почти и раздал.
— Кто-то был, может, особо интересный?
— Страннее самого Хакона с его мышью? — прозвучала реплика. — Ну, такого не бывает.
Многие хихикнули, а улыбнулись почти все. Ардуша же стоял и заворожённо смотрел на рисунок – тот в конце концов постепенно перекочевал ему в руки.
— Какое-то больное мечтание о будущем, — прокомментировали картинку.
— Говорим прогресс, подразумеваем запад. Говорим запад, подразумеваем прогресс.
— Прогресс прекрасно сосуществует с многоплановой деградацией, — объявил кто-то.
Его тут же поддержали:
— Цивилизация «решает» проблемы, которые сама же и создала: загрязнение, эпидемии, кариес, диабет, одиночество, бессмысленный труд в аграрном храповике и беспонтовую статусную гонку.
— Что такое «беспонтовую»? — спросил Пол у Вирджинии.
Ответил, однако, человек незнакомый:
— Без шанса на понтонную переправу через Стикс.
Вирджиния кивком подтвердила верность перевода.
— До государства жизнь не была раем, но не была и сплошным ужасом, — продолжил кто-то. — Запредельная детская смертность – да. Но отсюда здоровье вида. Переживший детство жил до тех же семидесяти.
— Точно. Пресловутые тридцать три – средняя продолжительность жизни из археологии – это просто предел метода.
— В чём предел?
— Зубы мудрости не выползают дальше, вот и весь сказ.
Рисунок из рук Ардушы бесследно исчез, приметил Пол.
— Да-да, князь об этом писал.
— Кстати о зубах: все институты проектируются так, будто человек есть опасный зверь, которого надо держать в клетке…
— Точно: даже не в стойле!
Пол понял, что в ближайшее время всю почту Хакона будет стараться «вынимать» на почте Ардуша. Как минимум в дни дежурства той нерадивой почтэссы.
— А человеку нужны связи и смысл.
Дискуссия разгорелась до опасной температуры. Пол включил автомораторий на участие.
— Главное, что надо понимать: если есть страна, то нет народа. И обратное верно. Унглов нет. Кельтов нет. Фганков нет. Херманцев нет. Американцев нет. Нас нет.
«Чью ж тогда музыку вы так усердно прямо сейчас воруете?» — подумал Пол.
— Кто есть-то тогда?
— Люди старого обряда – есть. Люди часовенной традиции – есть. И в сельве, и по всему Енисею. Сорок властей пережили и ещё переживут.
— Люди табора были, есть и будут. Ни государства, ни религии. Великий народ.
— Пуштуны, курды. Больше никого толком и нет на свете.
— Курды хотят своего государства. Считай, одной ногой в могиле стоят.
— Люди Подсвешника ещё…
— Сгинули вместе с появлением государства. Мгновенно в историческом масштабе растеряли идентичность, разосрались меж собою. Культура пропала…
— Культура. Ты слышал их старую музыку?
— Ну?
— Ну и сравни с тем же Пёрселлом теперь. Пусть он и древний блатняк.
— Культурой надо осеменять.
— Я вот мечтаю в наш лунный модуль положить «осеменителей» с килограммчик. Бактерий. Всё равно в ту сторону порожняком летит.
— Амиши ещё…
— Ну таких по мелочи можно сотню насчитать. Надо смотреть, кто хотя бы тысячу лет протянул.
— Чтоб цари и жрецы не «кормили» голоса в головах ритуалами.
— Эй, алё! — воскликнул вдруг Хакон. — Вы чего всех похоронили? Тунгусы есть. Я тунгус.
— И чего, кроме физии, в тебе тунгусского?
— Язык, — твёрдо сказал Хакон. — Всего три народа сохранили язык: мы, баски и кельты…
— Кельтов нет.
— … остальные во всей Евразии – все говорят на чужом языке! — закончил Хакон. — Мне, кстати, в Америке какой-то чудак дал материал по языкам. Колясочник.
— И что там? Интересно?
— А я не смотрел ещё – засыпало меня там бумагами.
И тут Хакон увидел Вирджинию. В первый раз в жизни, наверное. Пол прекрасно знал такое выражение лица. Лучше знал, чем даже самые опытные искусительницы. Генетика. Ничего не попишешь. Если настоящий владелец организма, ген, указал на кого-то – пиши пропало.
Дискуссия же продолжалась:
— Перенять чужой язык – это полбеды. Хуже, когда твой народ корчуют вместе с языком.
— Это как Поднебесная уничтожила память даже о местах, где могли быть могилы Могол-империи?
— Просто обычная соседская ненависть, чего вы, право дело.
Ардуша тем временем переместился к книжной полке. Он занял обычную вежливую позу гостя, который знакомится с библиотекой хозяев дома. От Пола, конечно, не ускользнула повышенная скорость перебора материалов и особое внимание к не мануфактурным переплётам. Ардуша искал что-то конкретное. И этим «чем-то», очевидно, были только что упомянутые материалы по языкам.
— Кто именно кого ненавидел, позвольте узнать?
— Да Пётр всех ненавидел, — сказал какой-то голос, до сих пор не звучавший, отметил в силу профессиональной привычки Вольтижёр.
Пол за миг до этого заметил: какой-то печатный материал, бывший в руке Ардушы, на книжную полку так и не вернулся. Зато пиджак Ардушы чуть оттопырился на груди.
«Вот ведь жук, — подумал Пол. — Может, не за тем слежу? Может, в этом безумном городке сам господин Рандом указал мне на нужную нить? Хакон-то не при делах, по всему видно».
— Какой Пётр?
— Камердинер вашего брата.
Все почему-то засмеялись.
Ардуша вдруг высказался.
— А сколь многих людей я [Ардуша – изменил он в этом месте голос] ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как ее.
Все снова засмеялись, и вновь Пол не понял, почему.
— Не всегда изводили народы бездумно, — продолжил кто-то мрачную тему, несмотря на попытку Ардушы разрядить обстановку. — Бывало, переселением… весьма временным… туда-сюда… добивались увеличения численности при переписи населения.
— Чтобы не выглядеть извергами перед лицом международной общественности.
— Тем более, что у туземцев все лица на одно лицо.
Раздались жидкие смешки, но их тут же зашикали.
— Я разумею предмет такое, как есть те души, которые точно уже умерли…
Над этой репликой натурально заржали. Пол совсем потерялся за высотой культурного забора.
— Прокурор и при жизни был мёртвой душой, — продолжала гоготать вся комната.
Хакон тем временем, как и ожидал Пол, постепенно придвинулся к ним с Вирджинией. Интересовала его, конечно, только Вирджиния.
— Человек должен отдавать себя людям…
— Даже если его и брать не хотят, — продолжался хохот.
Вирджиния вдруг сказала Хакону:
— А я вас знаю. Косвенно. Мне кажется, мы из одного детского дома.
— Вполне возможно, — сказал Хакон. — Корпуса для девочек и мальчиков были отдельными. Я и не помню никого из девочек. Разве что в медпункте могли пересекаться.
— Разве не удивительно, что вы оказались в одном научном кампусе? — спросил Пол.
— Абсолютно нет, — ответил Хакон. — Здесь есть школа для подготовленных детей. А туда с охотой брали из детдомов.
— Из чувства сострадания? — предположил Пол.
— Вовсе нет, — Хакон сделал незнакомый Полу жест кистью руки. — В детдомах больше зубрил.
Он отсалютовал Полу и Вирджинии и ретировался. Дискуссия о борьбе цивилизаций и культур тем временем продолжалась.
— Рано хороните их культуру.
— Там у них на западе короли ездят на велосипедах, а у нас руководство перемещается на бронированных членовозах. И кто с народом, спрашивается?
Нетрудно было почувствовать, что дискуссия становилась изрядно опасной. Пол забеспокоился не на шутку.
— Короли ничего не решают. Там премьер-министры и президенты.
«Которые решают ещё на порядок меньше», — рвалось у Вольтижёра высказывание. Но он удержался – ему не пристало участвовать в политических диспутах. А как хотелось! Ведь Вирджиния была прямо здесь.
«Чего это я?» — удивился он сам себе вдруг.
Наклонился к Вирджинии и сказал ей на ушко:
— Которые решают ещё на порядок меньше.
Она в ответ очень мило ущипнула его за бедро.
«Короли ездят на велосипедах», — засело у Пола в голове.
«Ну конечно! — понял он. — Нужны невесомые велосипеды для королей».
«Тихо, на цыпочках, чтобы не спугнуть очарования, я подойду к королеве…» — пронеслось в голове у Пола.
— Пора идти, — тихо сказал Пол Вирджинии. — Становится… Сама видишь.
— Да уж, — согласилась она. — Помедли, помедли, вечерний день… Идём уже.
Когда они протолкались к выходу, над всеми головами вдруг возвысилось тунгусское лицо Хакона. Это он взобрался на табурет. Он продекламировал:
— Твоих зарниц и я сверканьями украшен…
Они вышли из «блока», начали спускаться по лестнице. Вирджиния вся была румяной. Пол предпочёл списать это на духоту в тесной для такого количества людей комнате. Сказать, что чувства его и мысли были в полном хаосе – не сказать ничего.
Когда Пол оказался в своём номере, несмотря на поздний час, позвонил Лазарь.
⁂
Встретиться с Лазарем Пол должен был – по предварительной договорённости – у Дома учёных. Сейчас было даже раньше, чем «раннее утро». Была лишь предтеча утра. И туман. Так как упомянутую «договорённость» эту, вполне вероятно, прослушали по телефону компетентные органы, Пол был туману рад. Хоть какое-то дополнительное неудобство топтунам.
— Холодно, — пожаловался Пол вместо приветствия, когда Лазарь явился. — Вы как?
— Сейчас разогреемся, — сказал Лазарь. — Милю (по-вашему) пройдём примерно, и согреемся.
«Водки с утра ещё не хватало», — с тоской предположил Пол.
Они пошли вдоль того же вектора, что соединял «Академическую» с Домом учёных. То есть на юг. За большим сквером, окружавшим дворец, начался коттеджный посёлок. Состоял он из одинаковых одноэтажных домов средней руки на небольших участках.
— Частные? — спросил Пол.
— Государственные. Тут высшие академические чины живут.
— Неравенство, — покачал головой Пол. — Они тут знают, что в жилищах «обычных чинов» душевые помещения – в сырых подвалах?
— Теоретически. Когда они сами были молодыми, у них и такого не было. Эпоха сменилась.
— Неужели сложно обеспечить приличным жильём хотя бы учёных? — спросил Пол.
— Понятия не имею, — грустно сказал Лазарь.
— Вы хотите сбежать из страны? — Пол решил пойти на откровенность.
— Я не знаю, каково оно за кордоном, а рассказам я не верю. Не из вредности: люди зачастую сами не видят того, что видят, — ответил Лазарь. — Но я очень рад, что вы спросили.
Он остановился. Удержал и Пола. В раскрытой ладони его протянутой руки был комок волос и пыли:
— Вывезите это, пожалуйста. Я теперь точно невыездной. Понял это только после встречи с вами. Я, знаете, на такие вещи слаб умом.
Пол взял комочек меж двумя пальцами.
— Почему ж вы не упаковали никак?
— В кармане оставьте. В самом уголке. Внизу. Знаете, где обычно накапливаются всякие крошки и высыпавшийся табак? Так никто не найдёт. Пойдёмте-пойдёмте.
Они пошли дальше.
— Это детектор?
— Да. Тормоз для нейтрино.
Пол кое-как сбалансировал своё выражение лица где-то посредине между жадным «А остальное?» и участливым «Как ещё я могу помочь?».
Лазарь доверительно сообщил:
— В Ломбардии живёт и работает некто Михаил Михайлович, потомок наших эмигрантов ещё первой волны. Передадите ему? Вам же так или иначе было бы интересно туда вскоре наведаться, правильно я понимаю?
— Правильно.
— Он живёт на вилле Пустерла. В Ломбардии одна такая, вы легко найдёте.
— Пустерла, — повторил Пол.
Ботанический сад начинался постепенно, а потом как-то враз возник вокруг. Всем экзотическим разнообразием флоры одновременно. Так обычно вступает в свои права большой город, когда въезжаешь в него на неторопливом поезде. Сначала мало строений – и всё выглядит по-поселковому. Потом зданий всё больше, и они всё выше. Однако из-за того, что в город попадаешь через устье многочисленных потоков рельс, вплоть до самого центра местность за окном может казаться провинциальной промышленной зоной.
— Давайте согреемся, — сказал Лазарь.
Здесь был сегмент выходящей на поверхность тепловой трассы. Проще говоря, это была толстенная труба для воды. Важно, что труба была в двух слоях термоизоляции, и на ней оказалось комфортно и тепло сидеть. Лазарь достал из рюкзака крохотную газовую горелку, явно самодельную. Разогрел на ней металлическую кружку с водой. А потом заварил две плошки овсянки.
«Поспешил я с суждением про водку-то», — подумал Пол.
— Вам сахарку добавить? — спросил Лазарь.
— Добавить, — сказал Пол.
Стуча алюминиевыми ложками по стенкам плошек, съели кашу. Запили чаем из термоса.
— Детектор, кстати, не работает, — сказал Лазарь.
— ?
— Сначала, после того, как вы ушли тогда, как заработал-заработал. Я гораздо точнее увидел координаты «порта» тоннеля в Ломбардии. А вот другой конец не успел. Перестало работать, и всё тут.
Пол разрывался между желанием узнать точные координаты и необходимостью вежливо спросить, каковы перспективы на продолжение работ. Лазарь избавил Пола от мук:
— Местоположение символично: точно под самой глубокой точкой самого глубокого озера в Ломбардии.
— Может быть, причина и следствие идут в обратном порядке? Допускаете, что оттого там и озеро изначально, что был «порт»?
— Не думаю. Не вижу геофизического механизма для этого. Похоже на шутку. Или что-то псевдо-религиозное.
— Наверное, нет смысла гадать. Надо раскопать да посмотреть, — сказал Пол.
— Да. На такую тему спекулировать (так вы говорите?) можно сколько угодно. Ну что, посмотрим на паучков?
И они зашагали по аллее ботанического сада. Показалось здание научно-исследовательского института. От него веяло чем-то курортным: толика казённости и много ожидания света для растений. Окна в дюралюминиевых рамах были огромными. Очередной бессмысленный вахтёр на входе Пола уже не удивил – он начинал потихоньку понимать парадоксальную философию «охранять, не охраняя».
Паучки Пола ничем не впечатлили. Он походил с поддельно-заинтересованным видом вокруг террариума, постарался запомнить наименование вида на латыни, обозначенное на аккуратной «этикетке» из нержавеющей стали. Глядя на грубые швы самого террариума, Пол подумал, что эта металлическая табличка стоила, возможно, больше, чем всё остальное сооружение. Лазарь что-то приговаривал. Наверное, нахваливал паучков. Впрочем, всё это вылетело у Пола из головы вместе с названием вида, когда они вышли на улицу. Вопреки ожиданиям, туман сгустился.
— Ранеток хотите? — спросил вдруг Лазарь.
Корень «ранить» немного испугал Вольтижёра.
— Что это?
— Мелкие яблочки с уникальным вкусом.
— Хочу.
— Они и здесь растут, но здесь рвать… нехорошо. Давайте выйдем за пределы сада, — сказал Лазарь.
— Вы знаете, где эти пределы? — спросил Пол.
— Подловили, — улыбнулся Лазарь. — Никто, на самом деле, не знает. Поэтому применим общее чувство функции распределения, присущее всем настоящим учёным. Вы же умеете обращаться с погрешностями?
— Теперь, похоже, умею, — неуверенно сказал Пол.
— Скажите, Леопольд, как вы относитесь к утверждениям, что согласно одной лишь аэродинамике, майские жуки не должны были бы иметь способности к полёту?
— Строго отрицательно.
Всё это время они продолжали идти на юг, удаляясь и от НИИ «Ботанический сад», и от Дома учёных, и от гостиницы «Академическая».
— Экой туман. А вот и ранетки, — сообщил Лазарь.
Они пожевали. Не без удовольствия.
— Ну как?
— Освежает. Это, правда, таким утром воспринимается слегка излишним, — признался Пол.
— Согласен с вами. Ну что, возвращаемся?
— Пожалуй.
— Тем же путём или с небольшой вариацией, чтобы посмотреть на окрестности. Кашка придала вам сил?
Пол посчитал, что будет выглядеть грубовато, если он откажется сжечь энергию кашки в прогулке. И они пошли по травянистым холмикам, покрытым пятнами рощ. Тропинок было множество. Они ветвились и пересекались. Лазарь, казалось, просто придерживался какого-то азимута.
Вдруг перед ними оказались четыре металлические ноги, уходящие вверх в туман.
— О! — Лазарь был удивлён не меньше Пола. — Геодезическая вышка. Я, получается, чуток сбился. Ну теперь зато точно понятно, куда идти.
— Мы в высшей точке?
— Точно так. Есть обычай среди аспирантов: не проходи мимо вышки, взберись. Мы, правда, не аспиранты.
— А смысл? — сказал Пол. — Не видно ничего.
— Напротив, — возразил Лазарь. — У нас туманы «плоские». Стелются по земле. Вышки хватит, чтобы преодолеть линзу.
— «Линзу»?
— Ну да. Туман лежит как чечевица. Доменами. Это если сверху посмотреть на всё. Свысока.
— Хорошо. Давайте посмотрим свысока.
Подъём дался Полу тяжелее, чем он ожидал. Влага затрудняла дыхание. Да и высота оказалась немалой. Кроме того, лестница была прикреплена ненадёжно, и это нервировало.
Наверху было красиво. Туман действительно весь остался внизу. Здесь розовело утро. Пол почувствовал один из тех редких мигов, которые всегда боишься слишком быстро спугнуть. Дух детства. Ожидание чего-то много большего впереди. Он даже уселся на край, свесив ноги.
— Вы ведь не энтомолог, Леопольд? — спросил Лазарь. — Я столько глупостей наговорил возле террариума, а вы и ухом не повели.
— Не энтомолог, — признал Пол. Смысла юлить не было.
— Будьте умницей, Леопольд, не болтайте ножками. Сидите, как благородный человек должен сидеть.
Вольтижёр вдруг ощутил, что мнительность его от одной этой фразы разрослась в одно мгновение в чудовищные размеры. Гадкая мысль вобралась в Пола. Есть демон, который посещает любого спокойно курящего на балконе высотного дома – дескать, а что будет, если кто-то упадёт вниз? А вдруг ты? И этот демон скрутил вдруг кишки Вольтижёра в струну. Он почувствовал, что прямо вот сейчас обосрётся. То есть сфинктер не выдержит, расслабится, и коричневая жижа польётся прямо в штаны.
Пол резко вскочил. Да так, что Лазарь сверзнулся вниз. Через миг раздался ужасный чмокающий хлопок. Даже два хлопка, почему-то.
После убийства Пол приходил в себя недолго. Он стал в меру спешно спускаться.
Внизу он ступил на траву, но тут же поскользнулся на чьей-то блевотине. Тут он увидел два тела. Лазарь пришиб кого-то собою.
«То есть кого-то сначала вырвало, а потом убило?» — вся тяжесть нелепицы лишь начинала подбираться к рассудку Вольтижёра, до сих пор пребывавшего под парадоксальной защитой шока.
«Шпик, наверное», — решил Пол.
Он осмотрел оба тела. Оба мертвы. Незнакомый человек подходил под все признаки третьесортного топтуна. От него пахло алкоголем.
«Горе венку гордости пьяных Ефремлян», — пронеслось в голове Пола.
И тут его накрыло! Демон, который вверху лишь напоминал о себе, подхихикивая, сейчас перестал смеяться, схватил Пола за кадык двумя суставами и куда-то потащил. Но ему удалось протащить бедолагу всего два-три шага, потому как далее Пол действительно обгадился в штаны. Демон зажал теми же костяшками свой нос и удалился.
Пол, придя в себя через несколько минут, снял штаны, вытряхнул то, что можно было вытряхнуть, со стоном натянул мокро-грязные штаны вновь и пошёл строго на север. Ночь прошла, а день приблизился. Но на улицах всё ещё никого не было, чтобы видеть позор Пола. Лишь Романе – стоя ранним утром у окна своей мастерской с сигаретой – получил вдруг прекрасный намёк на новый сюжет афиши.
⁂
Не вспомнив ни про Хакона, ни про Ардушу, ни даже про Вирджинию, Пол выехал в аэропорт. Рейсы в столицу по утрам вылетали каждый час. В столице он сел на первый попавшийся рейс в западную Европу. Из страны его выпустили. Паспортистка, правда, приглашала в свой киоск особиста, и они перекинулись парой фраз, и Полу даже показалось, что он смог прочесть по губам: «Не стоит никогда отрывать имя от имени Рода». Тем не менее, грязные брюки и трусы его лежали в чемодане в плотно завязанном пакете вместе с нейтринным детектором в кармане, а он сидел у иллюминатора слева по ходу движения, и солнце постепенно выползало сзади из-за крыла самолёта.
В европейском аэропорту он первым делом обратился в справочное бюро за номером телефона виллы Пустерла.
Когда он дозвонился, ему ответили:
— Психиатрическая клиника Маниакомио ди Мамбелла.
Пол совладал с собой:
— Будьте добры, пригласите к телефону Михаила Михайловича.
Имя это явно вызвало нестандартную реакцию – раздалось шуршание и приглушённый шёпот. Наконец, микрофон на том конце провода освободили от прижатой к нему ладошки и сказали:
— Директора? Могу я поинтересоваться, зачем?
— По личному.
— Ждите.
После паузы другой голос произнёс:
— Говорите.
Пола Вольтижёра голос этот неожиданно вдохновил:
— Я бы хотел взять полную опеку над кем-то из ваших пациентов.
На том конце помолчали.
— Зачем вам?
— Ради искупления, — ответил Пол.
Снова молчание.
— Завтра явитесь.
«Завтра явлюсь», — подумал Пол и повесил коромысло пластиковой трубки на стальную подкову рычага подвеса.
❡
§10. Сиринксы
[Год господень 7]
[Ломбардия]
[Жинго]
❡
Жинго сидел на паркете посреди тёмного зала для занятий спортом. Был тот единственный час ночи, когда положено спать всем – и тем, кто очень поздно лёг, и тем, кто вынужден вставать совсем рано.
Перед Жинго стоял молочный бидон. В руках у него был крупный стеклянный медицинский шприц. По полу были разбросаны теннисные мячики. Он набирал из бидона жидкость и впрыскивал её внутрь мячиков. Полая трубка вытесняла пустоту с приятным звуком, который хотелось повторять снова и снова. Но слишком много – не нужно.
Обработав таким образом несколько мячиков, он положил два в карманы штанов, а остальные распинал в разных направлениях, чтобы они смешались с другими.
Затем он принялся ходить кругами по кромке игрового поля. Он выжидал, пока загнанное в мячики вещество примет нужные свойства. Кругов через пять он остановился, вынул из кармана порченый мячик, подобрал с пола заведомо целый и сравнил их вес, покачав в двух руках. Он даже сделал губки клювиком, чтобы походить на указатели тех синих двухчашечных весов, что стоят на прилавке у тётки, торгующей персиками на ближайшем рынке.
— Contristatam et dolentem pertransivit, — пропел он контртенором по результатам взвешивания, явно довольный собой.
Семиметровые стены зала придали звуку достоинство высокого искусства.
Жинго вышел из зала, прокрался вдоль самой стены по коридору и попал в длинную галерею. Глядя на потолок, он шёл, выискивая одному ему известную неточность на фреске с бледно-розовыми розами. В свете одной лишь половинки Луны это было непросто.
«Вот она», — прошептал он. В этом месте он стал ощупывать нижнюю поверхность подоконника, который тянулся на десятки шагов в обе стороны и был абсолютно одинаковым на вид. Вытащив из тайника ключ, он зашагал к выходу из Виллы. Там он отпер дверь и оказался снаружи.
Это ещё не была свобода. Для свободы нужно было бы покинуть всё имение. Но это – слишком. Вне здания Виллы – уже хорошо. Ночью да внутри неположенного здания… Это тянуло плетей на двадцать. Причём мокрых розг. А так… можно отделаться подзатыльником дежурной сестры или санитара.
Как бы то ни было, Жинго решил пойти по тропинке прямо под стеной, окружавшей имение. Хотя бы только ради запаха свободы. Поэтому он направился по центральной въездной аллее к воротам, чтобы от них свернуть влево, по направлению к своему больничному корпусу.
Луна висела низко, и тень от вертикальных прутьев ворот простиралась далеко внутрь ограды. В основании тени торчало вытянутое пятно – как куль свёклы на осенних принудительных работах в поле. Подойдя к воротам вплотную, Жинго понял, что с той стороны, прислонившись к ним спиной, прямо на мостовой сидит бродяга.
— Простынете, дядя, — сказал Жинго и пнул носком ботинка между прутьями, попав бродяге прямо по почке.
Тот подскочил неожиданно бодро, с гибкостью в теле. Отделённый чугунной решёткой, перед Жинго стоял молодой человек в аккуратном тёмно-синем костюме. При нём был небольшой чемоданчик.
«Инострашка какой-то», — подумал Жинго.
И точно. Гнев в глазах мужчины быстро рассосался, и он спросил с акцентом:
— А, мальчик, ты не знаешь, где покои Михаила Михайловича? Можешь сходить к нему?
— Не помню, — честно ответил Жинго. — Зовите его лучше «Эмэм», чтобы не сойти за шпиона.
— ММ? Хорошо. Ты понимаешь, я прилетел и как-то весь задумался – не обратил внимания, что поздно. Прыгнул в такси, и вот я тут.
— Не хотите в гостиницу?
— Не хочу, — признался человек. — Да и далековато пешком.
Жинго задумался над ситуацией. С одной стороны, чужак на территории заведения – это всегда веселее, чем когда все-уже-надоевшие. С другой стороны, показывать преодолимое место в периметре стены ох как не хотелось. В итоге Жинго решил, что синица в руке лучше журавля в небе:
— Опустошите для меня вот этот бидон вон там, где-нибудь подальше – тогда помогу, — сказал Жинго.
— Согласен, — сказал человек.
Он тут же сильно потерял в глазах Жинго: слишком легко сдаётся там, где можно было бы поторговаться. Тем не менее Жинго подал ему между прутьями бидон:
— Прямо на дорогу вылейте.
Приняв пустой сосуд обратно, Жинго заявил:
— У меня этого ключа нет. Я не могу вас впустить.
— Это не проблема, — сказал молодой человек, поставил чемодан вплотную к воротам и в мгновение ока перескочил через трёхметровые пики, используя какой-то явно акробатический трюк. Затем он спокойно взял из-за решётки свой чемоданчик, но не наклонившись, а присев.
Планка измерителя уважения к чужаку в голове Жинго мгновенно зашкалила, и он сказал:
— Я Жинго. А ты кто?
— Я Пол. Пол Вольтижёр.
⁂
— Серафим, просыпайся, — шептал Жинго и тряс друга за плечо, стараясь излишне не шуметь. В палате спали ещё трое.
Жинго различил момент, когда Серафим прекратил притворяться, что спит, почувствовав серьёзность намерений товарища. Но голову поднимать не стал – хоть и призрачные, но оставались шансы, что Жинго отстанет. В прошлом такое уже бывало. Серафим приоткрыл один глаз. Второй можно было оставить закрытым, так как он упирался в подушку, и Жинго всё равно не мог его видеть.
— Отстань, а, — мирно попросил Серафим.
— Шпион приехал, — зашёл Жинго с козырей. — Через забор перелез.
Серафим тут же спустил ноги с кровати.
— Основания? — запросил он доклад.
— Через забор сигает как циркач, — начал перечислять Жинго, загибая пальцы. — На ручке чемодана потёртости. Значит, пристёгивал к руке. Это два.
— Погоди. Он с чемоданом через забор прыгал? — уточнил Серафим.
— Ну ты не даёшь договорить. Чемодан узкий, проходит между прутьями. Вот три. Зачем ещё такой чемодан нужен? Как сам думаешь?
Серафим подумал.
— Чтобы красиво было, — предложил он вариант, начиная одеваться.
— Он. Не. Красивый, — отрезал Жинго. — А четыре, знаешь что? Эмэма называет Михал-Михайловичем.
— С этого бы и начал, — сказал Серафим, будучи к этому моменту уже полностью одетым. — Идём. Где он?
— В птичнике. Я его туда спать отвёл.
— В птичник?!
— Это пятое доказательство.
Серафим скис.
— Не, в птичник не пойду. С гусями у меня конфликт.
Жинго постучал согнутым указательным пальцем себе по черепу.
— Ночь ещё, балда. Сам шпион нам сейчас не нужен. Будем корректировать наш план, чтобы инкорпорировать нового игрока.
— Ух ты. Дай запишу…
Серафим достал блокнотик и записал книжную фразу, которой блеснул Жинго.
— Всё. Готово. Идём теперь инкоректировать.
Друзья покинули палату, чтобы внести коррективы в жизнь людей, которые жили себе и ничего ещё не подозревали. Потому как одно цепляется за другое, а другое – за третье.
⁂
— Думаешь, нашлась наконец управа на клан Эуроппо? — спрашивал Жинго у Серафима уже в третий раз. — Коли уж аж целый шпион нарисовался.
Жинго так и сяк перефразировал свой вопрос, едва поспевая за другом. Стоило тому окончательно проснуться, он взял инициативу в свои руки и теперь гнал как гончая. Они пересекали поместье по диагонали. Брезжил намёк на утро. Туфли и края штанин промокли от росы на длинной траве.
Жинго нисколько не злился, что Серафим не отвечает – у того были глубокие личные причины так себя вести. Это была их обычная игра, когда речь впрямую заходила о клане. Серафим, чтобы не изображать сломленную жертву, всегда игнорировал первые две фразы. Друзья справедливо полагали, что это создаёт атмосферу героизма. Хотя на самом деле – и Жинго знал это доподлинно – Серафиму было наплевать и на клан, и на потенциальную управу на этот клан. Серафим был пацан целеустремлённый, но бараном, готовым долбиться в закрытые ворота, он не был. А Жинго был. И у него тоже были причины так себя вести, хотя клан Эуроппо и не имел к нему никакого отношения. А главное – у Жинго всегда было нужное настроение.
— Это явное изменение в ситуации, — ответил наконец Серафим. — Раньше такого не было.
Жинго любил беседовать с полностью проснувшимся Серафимом. Он часто говорил вещи очевидные, но такие, которые умели скрываться за своей очевидностью. Так бывает, когда в зеркало попадает свет солнца, и тогда уже нельзя использовать это зеркало, чтобы, например, аккуратно выдавить себе прыщик.
Достигнув сарая садовника на юго-западном углу поместья, они наполнили бидон одной из жидкостей, хранившихся там. Друзья считали эти жидкости удобрениями. Всё ещё оставался неприятный шанс, что в сарае были яды против насекомых, а вовсе не удобрения. Они уже два раза за последний месяц применяли этот раствор к своим растениям, и те пока не погибли. Впрочем, это ничего не доказывало. Но, за неимением точной информации, ничего другого не оставалось, кроме как полагаться на удачу. Затем они выдвинулись на свою «плантацию».
На одной из больших полян, небрежно украшенных разнотравьем, у пары малолетних тайных растениеводов были высажены цветы. Точнее так: Жинго надеялся, что посаженные ими растения расцветут красными цветами. Дело в том, что в этом случае на поляне появится надпись: «ПОЗОР ЭУРОППО». Жинго поливал под корни, а Серафим играл роль смотрящего. Жинго вдруг остановился.
— Вот позор-то, — сказал он озадаченно. — Букву «П» мы с тобой пропустили, когда сажали. «ЭУРОПО» получается.
— Так ещё обиднее, — махнул рукой Серафим.
— Точно, — тут же согласился Жинго. — Да ещё и подумают на кого угодно, но не на нас. У тебя по грамматике пятёрка?
— А как же, — подтвердил Серафим.
Закончив разливать жидкость из бидона, Жинго перешёл к посыпанию растений сахаром. Он доставал щепотки прямо из глубины кармана и укладывал, как мог, на листья и те места, где ожидались цветы.
— Я всё равно думаю, что пчёлы из-за сахара, наоборот, обленятся и не станут опылять. Ты меня не убедил, — сказал Серафим.
— И ты всё так же не прав, — возразил Жинго. — Сладкого всегда не хватает. Они наверняка в прошлый раз пустили слух, что тут мёдом намазано. Сегодня прилетит куча лишнего пчелиного народу. Кто-то обожрётся, конечно. Но и голодных будет полно.
Серафим пожал плечами, оставаясь при своих. Он уже приводил все свои аргументы в прошлый раз.
— Я подумал: хорошо, что «пэ» ускользнула, — сказал он.
— Не плохо. Но и не хорошо.
— Хорошо. Если расцветёт не одновременно и криво, то из «эур» вот этих мы как-нибудь ножницами соорудим «ж». Получится «позор жопо».
— И зачем нам это? — поинтересовался Жинго.
— Лучше, чем ничего, — сказал Серафим.
Настала очередь Жинго пожать плечами – он в деструктивной деятельности без конкретной цели радости не видел.
Закончив работу на плантации, друзья спрятали бидон под завалинкой сарая и отправились к стене здания, стоявшего напротив окон спортивного зала. Только что обработанная клумба была как раз между этими окнами и тем зданием.
Там они, вооружившись камнями, стали сбивать на стене ряд вертикальных полос. Места эти были уже не раз заново зашпаклёваны и покрашены. Однако, кроме собственной памяти, друзьям подсказывали, куда следует бить, границы высохшей краски.
— Не надоело им закрашивать, — ворчал Серафим.
— Это хорошо. Бесятся наверняка. Представляешь, что они думают? — хихикнул Жинго.
— Да ничего не думают, — хмуро сказал Серафим. — Тут же одни сумасшедшие. Мало ли что психическому взбредёт в голову. Могут полосы непонятные красить на стенах, могут какашки узорами выкладывать.
— Да ладно тебе, — сказал Жинго, — весело же. Ты чего такой злой сегодня?
— Не понимаю я. Ну увидят они эти надписи на празднике. И что? Думаешь, это их опозорит? Эмэма нашего накажут и всё. Скажут, распустил дисциплину. А то и пришьют дело за кояузу... нет, клевета это называется. А он человек хороший. Мне зла не делал, так точно.
— И чего тогда ходишь со мной? — обиделся Жинго.
— Так все остальные совсем безумные. Ты-то просто не помнишь себя, да вот такой дичью дуришь.
Жинго был вынужден признать холодную правоту друга.
«Нормальный-то он точно тут один», — подумал он.
Деятельность их в эти минуты была не бесшумной, а значит – опасной. Разговор же – даже такой шипастый – помогал Жинго отвлечься и преодолеть страх.
Закончив с выкраской полос, они быстро переместились на безопасное расстояние – на задворки прачечной. Здесь у них был оборудован «тренажёр»: ровно такие же полосы, но нанесённые тонким карандашом, так что их не было видно, если не знать, что ищешь.
Они достали четыре палки, припрятанные возле фундамента. На конце каждой из них была примотана губка. Поводив палками по траве, они увлажнили губки. Затем, взяв палки крепко в руки, горизонтально и губками к стене, они быстрым шагом прошли вдоль стены.
Благодаря выверенным движениям, губки в нужных местах касались стены, а в других местах – нет. Получились четыре горизонтальных мокрых пунктира. Вкупе с уже нанесёнными вертикальными линиями получалась надпись прямоугольными буквами: «позор эуроппо».
«Уродливая, чёрт возьми. Но читаемая», — подумал Жинго.
— Лучше, чем в прошлый раз, — отметил Жинго вслух. — Пара секунд всего.
— Учимся, — удовлетворённо сказал Серафим. — Маскировку ещё нужно украсть. Ещё раз?
И они прошлись вдоль стены ещё раз. И ещё раз. И ещё много раз. Пока не кончилась роса. Присели на подсохшую траву. Жинго сказал:
— С маскировкой успеем. Думаю, успеем. Да, хотел тебя спросить...
Он замялся.
— А тебе девчачью одежду напялить будет не... как это сказать...
— Не «западло» ли, хочешь спросить? — грустно улыбнулся Серафим. — Нет. Совсем нет. Это ж маскировка. Меня беспокоит, как мы её быстро скинем.
— Заранее разрежем. И нитками наметаем. Я умею иголкой работать, — сказал Жинго.
— Достать бы ещё эту иголку, — вздохнул Серафим.
— Хочешь, скажу, зачем «позор»? — спросил вдруг Жинго, растроганный сотрудничеством друга.
— Ну?! — удивился Серафим.
— Это породит рекурсивную саморефлексию.
— Че-го? — сморщился Серафим. — Что ты несёшь?
— Я помню, что я это изучал.
— Где?! Святые угодники, ты всё-таки спятил. Где ты это изучал?
— Ты чего? Я не помню. Я же себя не помню. Я только предмет изучения помню.
— Да ну тебя, — отмахнулся Серафим. — Может, и хорошо, что себя не помнишь. Так-то хоть хороший. Помнил бы – наверняка бы дерьмом под самую шею загрузился и стал бы как все – куском говна.
Жинго расцвёл в счастливой улыбке.
— Ну что, ведём теперь шпиона к Эмэму, а потом на пост?
— Так точно, — ответил Серафим. — Чую, он тебе для этой самой флексии будет полезен, да?
Они засмеялись. Жинго добавил, что «ещё и для распределённой метакогнитивности». И они пошли по направлению к птичнику. Наступило утро, и они «легализовались». С восходом солнца бродить по аллеям не воспрещалось.
— Слушай, всё забывал тебя спросить, — сказал Жинго, опьянённый полной законностью прогулки. — А что такое «эуроппо»? Что это значит вообще? Ну, кроме того, что это фамилия?
— Изнасилованная в детстве и поэтому глупая и злая богиня.
— Столько всего в одном слове, Серафим? Дуришь меня, как всегда. Ну да ладно – имеешь право. Ты ж единственный вменяемый на весь Замок Веры.
⁂
Птичник, вытянутый приземистый барак, занимал в архитектурном балансе усадьбы особое место. Говорили, что это самое древнее здание. Не родоначальник поместья. Просто оно тут стояло с седого ещё средневековья. Из трубы «старичка» шёл вялый дымок.
— Он что, печку затопил? — удивился Серафим. — Не холодно же.
— Со скуки, — предположил Жинго. — Так. Ты тут стой, в окошко подглядывай. Вдруг он маньяк какой. Позовёшь на помощь, если что.
— Будет сделано, — уверил Серафим, заступая на пост.
Внутри Жинго застал Пола Вольтижёра, который действительно растопил печь. Стала ясна и причина: он нагрел воду и теперь стирал что-то в чане. В помещении неприятно пахло каким-то варевом.
— Чем это вы навоняли? — спросил Жинго «шпиона».
В сторону Жинго направились два гуся.
— Кыш, гуси-лебеди! — Жинго замахнулся для пинка.
Птицы удалились.
— Нашёл тут сухой комбикорм, — ответил Пол, не отрываясь от процесса стирки. — Решил птичек порадовать. Варёный он вкуснее.
Привычный к гораздо более странным чудачествам людей в клинике, Жинго легко принял это объяснение. И тут же приступил к делу:
— Итак, — произнёс он вводное слово со значением.
— Итак, — кивнул Пол.
— Не знаю, что у вас за дела, но предупрежу. Вас примут за шпиона.
Пол молча выпрямился, выжал постиранный предмет, встряхнул его и повесил на деревянную балку. Основание крыши было низко, и Пол дотянулся до балки с табурета. Предмет оказался штанами. Не дождавшись реакции Пола, Жинго пояснил:
— Завтра теннис. Будут гости. Показательный турнир называется. Будут главные попечители. Они от тенниса без ума. Жуть какие влиятельные господа. Директор обязательно подумает, что вы ихний шпик.
— Полезная информация, — согласился Пол. — Буду должен. Меня больше беспокоит, что я действительно тут без разрешения.
— Ерунда. Скажите, садовник запустил.
— Поверит? — засомневался Пол.
— Откуда я знаю, — честно сказал Жинго. — Хотите – так перелезайте обратно.
Пол помешал палкой своё варево и сказал:
— Да куда я теперь полезу – видишь, дела у меня тут.
Жинго кивнул, объяснил Полу, как пройти к кабинету Эмэма, пожелал ему удачи и вышел из барака.
Воссоединившись снаружи с Серафимом, Жинго взял курс на главный корпус.
— Ну, что там гуси? — спросил Серафим.
— Сплочённые твари, — признал Жинго правомочность опасений друга. — Вдвоём напасть хотели.
— Какого чёрта они вообще их здесь держат, не знаешь?
— А то я б тебе не рассказал уже. Не знаю про здесь. Знаю про них по своей специальности: такие гуси нужны, чтобы от бога отбояриваться. Пост не соблюдать.
— Гусями пост не соблюдать? — Серафимово лицо напряглось, он старался уловить связь.
— Вот у этих, с такой шейкой, точнее, у их диких родичей – не сыскать гнёзд. Больно скрытные. Священники придумали такую штуку: наплести народу, что они родятся из морских ракушек.
— Под водой? — удивился Серафим.
— Нет. К плавучему дереву которые лепятся. Получается, что на дереве растут. Значит, не мясо.
— Как не мясо, если мясо. Кусни – ясно, что мясо.
— Мясо – это то, что не рождено от спаривания, а вовсе не то, что мясо на вкус. Умное правило, правда?
— Лукавое, — сказал Серафим. — Ничего там умного. Ну что, идём, у санитаров отметимся. Предъявим тела, получим таблетки. Вот, кстати, твоя ловушка для них в горле – вот это умное. Не устану тебя благодарить, друг Жинго.
Жинго сощурился от похвалы как кот на солнышке.
— Потом будем за шпионом и Эмэмом подслушивать, — сказал он тоном, не терпящим возражений.
Серафим и не собирался перечить.
— Надо бы что-то мягкое взять с собой. В прошлый раз весь бок отлежал в той чёртовой вентиляции.
⁂
После утренних процедур, как только дежурившие на этажах санитары скрылись пить вино в ординаторской, друзья наработанным полулегальным маршрутом покинули больничный корпус.
Не придумав ничего лучше, они взяли по подушке – для обеспечения мягкости в пункте подслушивания. Серафим собирался так и пойти с ними через всю усадьбу.
— Задержут, — покачал головой Жинго. — Погоди. Вон, видишь, идут прогулочные из седьмого корпуса. Мимо них пройдём сначала.
Проходя мимо группы «лёгких» душевнобольных, постоянного присмотра за которыми регламент не требовал, Жинго показал подушку и сказал:
— Сказали всем свои подушки нести и класть на пол в спортзале. Будут вшей гнать взашей.
Некоторых пациентов эта новость привела в радостное возбуждение. Они быстро воодушевили всех остальных. Группа пошла за подушками.
— Подождём пару минут, — сказал Жинго.
Через несколько минут стали появляться несуны подушек. Их было больше, чем в той прогулочной группе. Друзья провожали их улыбающимися глазами и даже забыли, казалось, о своём собственном маршруте. На дорожке появились двое санитаров. Жинго тут подхватил друга за локоть, и они пошли.
— Там инспектор приехал, — бросил санитарам Жинго, когда они разминулись. — В иностранных шмотках чучело.
Вместе с подушечной процессией они зашли в главное здание, а там растворились в боковом коридоре и побежали к выходу на чердак. Ещё минут через пять они уже лежали в вентиляционном канале прямо над кабинетом директора. Эмэм вошёл в кабинет ещё через несколько минут.
— Вышел солист на сцену, — прошептал Жинго.
— Выглядывал, наверное, из-за кулис, пока не стихнет, — ответил Серафим.
— Не любит, когда задницы зрителей по стульям елозят, — подхватил счастливый Жинго.
Это был лучший момент дня, а то и всей недели. Лежать с другом в вентиляции, ожидать разговора директора со шпионом – что может быть лучше?
Жинго не смог расстроить даже подоспевший откуда-то рыжий таракан. Он уселся почти к самому лицу. Жинго дунул – тому хоть бы хны. Двигаться Жинго не стал – жестяная коробка, в которой они были, имела обыкновение гулко дёргаться. Так и остались подслушивать втроём. Наблюдать глазами мог только Жинго.
⁂
Директор уселся за свой стол. Ничего не происходило. Иногда шуршала бумага, время от времени Эмэм прокашливался. Подушка подло затягивала Жинго в сон, воспользовавшись тем, что он с полночи был на ногах. Под бедром то и дело мешал теннисный мячик, находившийся в кармане. Таракан с круглым телом так и сидел. Или стоял?
— Ишь, усами водит, — прошептал Жинго.
— У него нет усов. Вчера не было. Приклеил, что ли? — прошипел Серафим.
— Я про таракана.
Жинго с Серафимом лежали лицом к лицу как узоры-капельки на ориентальных шариках-фонариках. Серафим вполз ногами вперёд первым, а за ним Жинго, головой вперёд. Тому была причина официальная и неофициальная. Первая состояла в том, что Жинго лучше видел. А в этой вентиляции только у лазутчика в позиции Жинго был обзор через чудовищно пыльные полоски заглушки в стене. Вторая причина была в лёгкой клаустрофобии Жинго. Его положение было приемлемым – он как будто прилёг в открытую духовку. Ступни его торчали на полной свободе, и весь остальной организм Жинго об этом знал. И поэтому не возмущался. А вот Серафим был полностью в воздуховоде.
Раздался стук в дверь, после этого она, не дожидаясь разрешения, открылась, и Пол Вольтижёр вошёл в кабинет.
— Доброе утро, Михаил Михайлович. Это я вам звонил вчера.
— Доброе. Кто вас впустил на территорию?
— Садовник, — ответил Пол. — Представился садовником.
Эмэм жестом указал Полу на стул подле своего стола, а сам набрал на диске телефона одну цифру – самую длинную. Ноль.
— Садовника ко мне пригласите… Ну так найдите, а потом пригласите. Спасибо.
Затем он откинулся на своём рабочем стуле-кресле, сложил руки на животе и сказал:
— Ну-с?
Жинго поймал себя на мысли, что в голове у него проскочил сам собой термин: «стул-кресло». Никогда раньше… Ну, как никогда – по крайней мере, в текущем горизонте удерживаемых памятью событий. Никогда раньше предмет не вторгался в разум Жинго сам по себе, неся свой титул. Стул-кресло.
«Ну и чертовщина, да?» — подмигнул Жинго таракану. Тот махнул правым усом, дескать, ещё и не такое бывает, если у тебя просто рефлексы, а ни нервов, ни мозгов нету.
Вольтижёр встал со своего стула, хотя он только что сел. Сделал две быстрые пешие экспедиции от стены к стене.
— На грудь что ли успел принять? — удивился Серафим звуку шагов Пола. — Чего он ходит?
— Ага, — сказал Жинго. — Что-то не то. Он в птичнике таким не был. Но морда не красная. А вино на внутренней стороне щёк я сразу вижу. Вина он не пил.
Директор вежливо кашлянул и сказал:
— Вы ошибаетесь, если полагаете, что я психиатр. Я директор заведения. Но я не врач.
Жинго прошептал товарищу тише и таинственней прежнего:
— Размышляет, звать ли санитаров.
Серафим кивнул, мол, любой бы на его месте размышлял.
Пол вдруг затараторил:
— Лазарь перед смертью сказал мне повидать вас. Я в отчаяньи. Вы не представляете, как поменялся мир. Это невозможно перенести в одиночку. Я никак не мог дождаться утра…
Серафим прошептал:
— Сейчас Эмэм точно вызовет подмогу. Жаль, не успели ничего услышать.
Вольтижёр как будто услышал эти слова. Стул его скрипнул, подтвердив, что мужчина взял себя в руки и уселся.
— Вы, вероятно, любите гусей? — спросил Пол вполне спокойно.
— С чего вы взяли?
— У вас на пледе – лоскутный узор. Это «летящие гуси». Традиционный паттерн Чёрного народа. Указывает, кстати, на север.
— Любопытно, — сказал директор. — Не знал. Вы говорите «на север». И что?
— Путь из рабства.
— Ага, — Эмэм издал удовлетворительно-удивлённый возглас. — Очень любопытно. Да, вы правы. Гусей люблю. Символизируют связь между мирами и свободу. Вы знали, что взмах крыльев каждой птицы создаёт подъёмную силу для летящего следом, увеличивая дальность полёта всей стаи? Это замечательно, да-с. А с Лазарем я близок не был. Едва ли и видел его лично. Не припомню. Ну так что вы хотели? Подать заявку на усыновление кого-то из отверженных несовершеннолетних? У нас нет стандартной процедуры, знаете ли. Никто не обращается…
Жинго уже начал засыпать, но тут Пол с шумом сдвинул стул назад и порывисто подошёл к директору. Более того, он плавно и с поклоном прикоснулся к нему.
— Что? Что там? — шептал Серафим.
— За руки его взял, — ответил Жинго. — Как девочку на танец приглашает.
— Сейчас точно Эмэм кнопку нажмёт. Потеха будет. Давай спорить на четвертачок, какой санитар первым прибежит? — горячо зашептал Серафим.
Пол выдохнул фразу разом:
— Когда вожак устаёт, он перемещается в конец клина, а его место занимает следующий гусь. Займите место! Лазарь сказал мне о сиринксах в Земле!
К удивлению Жинго, директор ответил сущностно:
— Сиринкс? — пробормотал Эмэм. — Это же голосовой орган у гусей… то есть у птиц вообще.
— Я про патологические полости, — страшно и громко зашептал Пол директору.
Серафим неудобно пошевельнулся. Жестяной короб предательски булькнул. Но двое в кабинете внизу были поглощены друг другом – ни тот, ни другой и ухом не повели.
— Я бы уже давно вызвал санитаров, — сказал Серафим. — Что там директор, совсем сдурел?
— Сидит как вкопанный. Смотрит на чудика во все глаза, — ответил Жинго.
Таракан наконец удалился. Жинго счёл это плохим знаком.
— Я убил Лазаря, — продолжал крикливо шептать Пол. — Я сбежал. Я, как последний разъебай, поддался демону и столкнул его. Он указал на вас. Я отдаю себя вам без остатка. Я падаю в это омутище… Князь…
— Откуда вы знаете, что я князь? Ваш щит исповеди тут не к месту. Я не полиция и не епископ…
Директор вдруг замолчал.
— Вы чувствуете? — воскликнул Вольтижёр. — Я вижу, вы чувствуете! Вы не строите внутреннее пространство… не по аналогии с внешним… оно другое, да? Создаёте образ себя, но его нельзя двигать в воображении, так? Только мир вокруг, а «я» – стоит? Так? Отвечайте?
Директор молчал.
Серафим зашептал, пихая Жинго темечком в темечко:
— Пора сваливать. Шпион явно отравил Эмэма. Вылезай давай.
— Они ничего не пили, — возразил Жинго.
— Распылил, может, газ какой. Сейчас и до нас дойдёт.
— Не было ничего такого. Чем он распылил? Задницей, что ли? — Жинго продолжал вглядываться во всё более странную сцену внизу.
Директор продолжал сидеть и глядеть на Пола.
— Эмэм окончательно охренел, — прошептал Жинго другу.
Пол же не ослаблял своего гипноза:
— Не пытайтесь даже посмотреть на своё метафорическое «я» снаружи. Взгляд на себя со стороны почти гарантирует обморок!
Пол бросил наконец довлеть над директором, отошёл, стал ходить по кабинету как шар по сукну бильярда – от стены к стене.
— Не можете нарративизировать, — говорил он. — Не получается объяснить, не консилируется, не подгоняется под знакомое.
Директор вдруг твёрдо и чётко сказал:
— В мире нет виноватых. И не называйте меня Михаилом Михайловичем. Я давным-давно князь ММ. Этот мальчик тоже не виноват. Вы возьмёте себе одного мальчика. Вы же из Америки? Отвечайте!
— Из Америки, — опешил Пол.
— Я оформлю всё задним числом, вывезете его через тайную калитку Замка Веры.
— Кто он? Какой Замок Веры?
— Изначально это место – наша Вилла – называлось Castello di Vera Pusterla, по имени первой владелицы. «Замок Веры у Калитки».
— Калитки?
— От латинского posterula, «маленькая дверь» в крепостной стене для пешего прохода. Пациенты и санитары верят, что через эту калитку можно «выйти» из безумия. Хотя я, признаться, чаще думаю наоборот – войти в него. Вилла ведь была в своё время резиденцией тирана Бунапарта.
— Кто он? — повторил вопрос Вольтижёр. — Что за мальчик?
— Это незаконнорождённый сын старого тирана, — ответил князь ММ.
— Бунапарта?
— Да бог с вами. Тот давно в Аду. Недавнего. Мальчик был интернирован в клинику насильно. Его матерью была парикмахерша. Мерзавец пользовал её ещё до того, как стал… тем, кем стал. Государственный аппарат систематически уничтожает любые доказательства того «союза». Чтобы заставить бедную мать замолчать, власти объявили её сумасшедшей. Мальчик же был насильно разлучён с матерью и передан на воспитание сюда под строгим надзором тайной полиции.
— Почему именно сюда?
— Ближайшая деревня называется Лимбьяте.
— И что?
— «Лимб», что ещё. И это хороший знак. Значит, отсюда его можно искемеровать.
— Что значит «искемеровать»?
— Освободить. Буквально значит «вывести из-под свода и ремней».
— От османского корня?
— Возможно, так. Люди думают, что связано с тюремной «камерой». Хотя у нас мало палат для буйных. В основном люди перемещаются по поместью свободно.
— «Свободно» звучит издевательски, не находите? — сказал Пол.
— Поэтому я предпочитаю считать, что суть – в латинском слове «мерум».
— Чистое? Истинное?
— И то, и то, — подтвердил князь ММ.
Тут зазвонил телефон. Князь ММ взял трубку:
— Садовник? К чёрту садовника.
Потерявший дар речи Жинго пришёл в себя и прошептал:
— Слышь, Серафим. Похоже, про тебя речь.
— Да слышу, — мрачно ответил Серафим.
Директор бросил трубку на аппарат излишне жёстко и приказал Вольтижёру:
— Идёмте. Нам с вами нужно в другое здание.
Двое мужчин незамедлительно вышли из кабинета.
— Рвём! — сказали двое друзей хором.
Вентиляция отозвалась длинным эхом.
Детские ноги – самые быстрые. Через пару минут подушки были спрятаны в кустах, а Серафим с Жинго сидели на скамейке у входа в здание и подделывали собой случайно оказавшихся здесь ничего не делающих пациентов. Директор, а ныне князь ММ, а также бывший «шпион» Пол Вольтижёр ещё не вышли.
Когда они наконец вышли, всех четверых ожидало приключение.
Гуси. Вне птичника. Прямо тут.
Сначала до сознания Жинго дошёл звук. Сломанным механическим будильником щёлкало: «К-т-к... К-т-к...». Звук рождается не из голоса, а из прохождения воздуха через пустоту полости.
Из глубины гусиных тел, сдавленным кашлем, сиринксы пытались избавиться от спазмов. Но сложная система мышц не справлялась, всё больше гусей присоединялось к жуткому хору. И в воздухе как будто загудел мокрый электротрансформатор. Потом Жинго увидел первого «гуся-иероглифа». Тот повернул голову на 90 градусов. Один немигающий чёрный глаз смотрел вперёд, а клюв указывал вбок. Он зашагал боком как краб. В приставных шагах своих он, казалось, синхронно выбрасывал обе перепончатые лапы вперёд. Крылья его были оттопырены как фанерки. Другой гусь начал идти, не сгибая «пятки» назад, а пытаясь выгнуть их вперёд, что вызывало хруст. Лапы работали как ходули. При каждом шаге корпус гуся не наклонялся, а подпрыгивал, словно его дёргали за макушку. Лапы с силой шлёпали по земле плашмя как ласты. Третий гусь стал карикатурой то ли на богомола, то ли на инквизитора в капюшоне. Каждый из уродов мгновенно стал основателем «секты»: все остальные устремились за ними, в точности подражая одному из них. Вскоре все они шли гуськом, точнее – тремя гуськами. Гуси сзади поощряли передних не сбавлять скорость. Их глаза при этом смотрели в никуда. Да и шли они не куда-то, они просто пребывали в процессе репликации движений.
— Все это видят? — поинтересовался Серафим спокойным голосом у Жинго.
— Сколько себя помню, ничего подобного не помню, — сказал Жинго.
— Это сколько?
— Два года уж.
— Не иначе, шпион твой им в варево грибов волшебных накрошил, — трезво оценил ситуацию Серафим. — Интересные дела.
Директор посмотрел на мальчиков. Потом снова на гусей. А потом решение осветило его взгляд:
— В лабораторию! — сказал он гостю. — Срочно!
Серафима он будто и не заметил. А Жинго упрекнул:
— Вечно у тебя карманы оттопыренные, как будто там два запасных кулака спрятаны.
Взрослые удалились. Прогуливающиеся пациенты не находили в гусиной кавалькаде ничего странного в силу смешения их внутренних шкал нормальностей. Жинго видел, как Серафим застыл на скамейке, пытаясь найти себя в новой системе координат. А душа самого Жинго ликовала, так как это был не лучший момент недели, а лучший вообще – то есть абсолютно, за всё время пребывания в данном его самоосознании.
❡
§11. Неполнота
[Год господень 7]
[Научный центр Сибирской низменности]
[Вирджиния]
❡
Она почти не слышит слов. Да и немного в эти дни происходит внешних диалогов. Внутренние – один за одним. А вот чтобы с кем-то поговорить – этого нет. Не хочется. Правда, сейчас вот так сложилось, что уже и не важно: хочется или не хочется. Пришла повестка. Придётся идти и разговаривать.
Вирджиния знала – а как тут не знать – это, конечно, связано с Полом. Иностранец, и всё такое. Так что указание на повестке, что, дескать, это внутренние дела (Министерство внутренних дел), её не обмануло. Просто у Охранки нет своих бланков. Негоже им светиться со своими бланками. И почему вообще такой орган называется «внутренним»? Потому что под кожу всем лезет, или что? И насколько Охранка «более внутренняя», чем обычные фараоны?
Пол, конечно, такой Пол. Нет, Вирджиния, безусловно, осознавала, что, произнося «проклинаю», человек не описывает мир, а совершает действие. Однако для того, чтобы перформатив был «успешным», нужны определённые условия. Институциональная власть, социальный контекст, признание слушающего. У Вирджинии всего этого не было. Так что проклинай Пола, не проклинай…
С другой стороны, проклятие из уст проклятой ставит вопрос: обладает ли проклятая перформативной властью? Если да, то в силу чего? Что это? Её страдания? Её потенциальная исключённость из общества? Может, даже её близость к смерти, а? Или то, что она полнеет?
В повестке указан довольно гуманный диапазон: «Явиться с 10:00 до 11:30». Эта погрешность позволяет Вирджинии зайти в столовую и позавтракать. Денег, правда, нет ни черта. Ну да ладно, где наша не пропадала. Вирджиния ворует использованный чек, принятый в оплату за комплексный набор блюд несколько минут назад. Тётка за стойкой раздачи просто скидывает такие чеки в тарелку с водой. Чтобы не разлетались. У Вирджинии – почти сухой. Она стоит в очереди и греет чек-вторсырьё в ладошках. Это, получается, у неё такая печка. Спечётся чек, получится хавка.
Ещё вчера с деньгами было терпимо. Она поменяла те несколько мелких иностранных купюр, что остались от Пола. Нет, он ей не дарил ничего, это было бы пошло. Так… Вывалились, в каком-то смысле. Остались на тумбочке, когда в очередной раз переодевались. Перхоть финансовая, так сказать.
Но когда Вирджиния их поменяла у местного фарцовщика, оказалось неожиданно много в привычных деньгах. И что сделала Вирджиния? Конечно, поехала в областной центр на центральный рынок, чтобы купить у какой-то бывшей аристократши (на все деньги минус билет на трамвай) лайковые перчатки. Золочёных не было. Купила серебристые.
И вот теперь сидит она в этих перчатках в присутственном месте. Ждёт, пока вызовут. Тут же скучает вооружённый коридорный в гнусном форменном картузе. Ещё в помещении присутствует качающаяся пустая (без абажура) лампа. На проводе. С провода сползает хлопьями белая краска. Ну как сползает. Долго сползает, растянуто во времени. Может, не первый год сползает. Но смотришь на этот провод – и кажется, что сползает прямо сейчас. В общем, лампу можно считать за участника событий, так как она не стоит на месте. И свет у неё ненормальный какой-то. Совсем уж жёлтый. В таком свете виден каждый прыщик.
Он (коридорный, кто ещё) смотрит на её перчатки. В том свете они были золотисто-коричневые, как хотелось. Не серебристые. Лайковые. Сложенные на коленях. И она – маленькая, юркая… Нет, сейчас, конечно, не юркая. Похожая на ребёнка девушка, одна на деревянной грубой скамейке между коридорным и грубо выкрашенной стеной. И коридорный, в принципе, не дурён собою. Но даже если бы он заинтересовался ею, робость помешала бы Вирджинии взглянуть на него.
Но нет. Иллюзия распалась – через проходное это помещение проходил проходной, опять же, дежурный какой-то. Они перекинулись с тутошним коридорным несколькими словами. Тихо, скрытно, подленько. Но среди них были «перчатки» и «иш, канцлерша». Вирджиния расслышала. И Вирджинии было хорошо известно значение просторечной частицы «иш».
— Ефрейтор! — послышалось из-за двери. — Зовите.
Коридорный оказался не просто коридорным. Он, оказывается, ефрейтор. Надо же. «Йефф-реи-торр», — произнесла Вирджиния про себя.
— Вирджиния Лав? — спросил ефрейтор. — Проходите.
И Вирджиния прошла.
⁂
В кабинете был тусклый представитель охранковского офицерья, железный шкап, да плакат на стене, посвящённый недавним грандиозным успехам Империи нашей в Космосе, прости Господи. Ещё тусклый свет, да стол со стулом. Ну и табуретка для Вирджинии посреди комнаты, вдали от стола.
Человек не стал ни здороваться, ни представляться. Он вышел из-за стола, подал ей бумажки и авторучку:
— Шестилистничек просто подпишите.
— Это что?
— На каждом листочке. Да-да. На каждом листочке.
Он вернулся за свой стол.
Боже, как же она ненавидит уменьшительные суффиксы! Читать она не стала. Чего там читать? Писать надо. Она беспомощно оглянулась в поисках стола. Человек в мышином сюртуке «сжалился» (такой он сделал вид) и вынул из-за шкапа складную подставку для игры в нарды. Вирджиния прижала первый лист к хлипкой поверхности размером не больше сковородки. Сюртук стал делать вид, что занимается своими делами, хотя Вирджиния видела: он смотрит из-под своих ресниц прямо ей между ног. Одёрнув юбку, достаточно длинную, чтобы скрывать колени даже в сидячем положении, она приступила к первому «листочку».
«Данный формуляр… — читала Вирджиния, — бла-бла-бла, — пропускала она словесный мусор, — используется, чтобы выражать утверждения, которые имеют целью описать или назвать некоторое действие, событие или состояние в реальном мире, с целью предоставить читающему определять правдивость утверждения».
«Едрить твою мать!» — выругалась Вирджиния молча и принялась читать заново.
Речь, видимо, шла о том, что Вирджиния должна была на кого-то донести. Более всего ей не хотелось вступать в беседу с между-ног-смотрящим. Он, сволочь, её затруднения, естественно, видел. Сцедил сквозь зубы – скорее лениво, не злобно:
— Леопольд Вольтижёр, конечно. Всё правильно вы понимаете.
Вирджиния посчитала, что неадекватность всего этого грязного ведомства не должна делать из неё дуры, поэтому написала всё, как есть. Познакомилась на студенческом танцевальном мероприятии с таким-то, провела с ним время для личного удовольствия. Всё! Ага, ещё подпись. Ну ладно, вот вам подпись.
Так, второй листок. Мама да-ра-гая…
«Данный формуляр… используется в целях поручения читающему предпринять ход действия, представленного утверждением, где утверждение описывает умственное желание, вожделение или намерение…»
«Йобаный карась, — подумала Вирджиния. — Ни слова не поняла».
«…высказывание является высказыванием, которое не является либо истиной, либо ложью, потому что это высказывание не описывает что-то, что подразумевает существование в реальном мире; более того, оно описывает действие или ситуацию, которые могут быть потенциально сделаны реальными, т.е. которые могут быть выполнены или осуществлены…»
— Просто подпишите, — вновь «сжалился» кабинетный. — Это вроде как распоряжение.
«Фухх», — мысленно вытерла пот со лба Вирджиния. И подписалась.
«Обязательство со стороны читающего – это не вера или неверие, это обязательство подчиниться или согласиться или допустить». Такой удушающий канцелярит был объединён в рамку с тем местом, тем прямоугольником, внутри которого следовало расписаться.
Третий лист «шестилистничка».
— Выпить не хотите? — спросил он. И уточнил: — Воды.
— Нет, спасибо.
— Вы знаете, я вижу ваши трусики.
Вирджинию пронзила судорога. Первой реакцией её, как цивилизованной женщины, было бы переспросить: «Что, простите?» Но огромный шкап в углу был железным доказательством, что в данный момент она вне цивилизации. Видеть её трусики хмырь не мог. Поэтому он либо провоцировал… Либо вообще ничего не говорил, и Вирджинии показалось. Ерунда, конечно. Но так удобнее считать. И она не сделала ни-че-го. Пока.
Третий лист начинался так:
«Данный формуляр используется для высказываний, соответствующих вопросам. Обязательством со стороны читающего в отношении вопросительного листа является обязательство согласия или несогласия в разглашении запрошенной информации, а истинным значением формуляра является нейтральное ожидание ответа…»
К третьему листу Вирджиния приноровилась угадывать смысл этой инопланетной белиберды, поэтому поняла, что от неё требуется версия: «За каким дьяволом и что Пол тут разнюхивал?»
«А, так вы хотите МОИХ мыслей?» — ахнула про себя Вирджиния.
Мыслей у неё не было. Это её расстроило. Она бы понаписала! Тут взгляд её упал на единственную вещь, на которую он мог упасть в этом искусственном гроте. Плакат! Космос.
«Ну хорошо, сволочи с обоих концов океана, — подумала она. — Держитесь».
И написала. Про то, как Леопольд («Леопольд» – похихикала она) вынюхивал космические секреты.
«Мало», — подумала она.
И написала, что он хотел обесчестить нашу родную Империю, собрав фейковые доказательства, что в Космос летала кукла, а вовсе не человек. Отсюда интерес к…
«Так, а к чему же у него был интерес?» — спросила сама себя Вирджиния. Тут в её знаниях (да и в воображении) был пробел. Не найдя ничего лучше, она приплела к делу Ардушу.
«Тоже та ещё сволочь, наверняка», — подумала она.
В общем, досталось бы всем. Учитывая то, что эмбрион Пола уже жил в ней. И она это знала.
Но тут место на «листочке» кончилось. Вирджиния посчитала за правило хорошего тона на этом и закончить.
Остальные три листка она проглотила совсем уж умело.
Четвёртый, в его же собственной формулировке, «использовался для предостережений и предупреждений и не являлся ни истиной, ни ложью, потому что он описывал только потенциальное действие или ситуацию, которая может случиться, если её не избегнуть».
Финальную формулировку (в рамке с местом для подписи) Вирджиния решила заучить, чтобы блеснуть при случае на вечеринке:
«Обязательство со стороны читающего заключается в том, чтобы оценить степень вероятности потенциальной возможности, следуемой за выбором {следить ли внимательно за [объект] или игнорировать/пренебрегать высказыванием}».
«Нормальных знаков препинания им не хватило», — отметила Вирджиния.
Пятый листок был коротким, как напутствие старца. «Желательно, чтобы по данной ситуации всё сложилось хорошо». Так и было написано. Даже подписи не требовалось.
Шестой тупо провозглашал новый статус Вирджинии. Там были какие-то жуткие слова: «Данный формуляр… используется для утверждения, чьей целью является самому осуществить изменение в реальном мире, опирающееся на соглашение, культурные правила, закон, субъективный авторитет и власть ситуации. Обязательство, налагаемое на подписанта, является обязательством признания или непризнания».
— Вы всегда в перчатках? — спросила мышь за казённым столом.
— Вам какое дело, — сказала Вирджиния без вопросительной интонации.
— Придётся снять.
Клерк Охранки (или дознаватель? Дьявол их разберёт) дождался, пока Вирджиния стянула перчатки, достал из нижнего ящика стола свои техникалии и пропечатал её пальчики. Все десять.
Потом он проглядел листочки. Всё-таки дознаватель, отметила Вирджиния.
— Ардуша, говорите? Ну вот и покрутитесь возле него при случае.
«Каком таком случае?» — пронеслось в её голове.
— Потом я вам позвоню. Например, послезавтра.
— Куда позвоните? — опешила Вирджиния. — У меня нет телефона.
— Будет. Идите.
И он одним лишь взглядом выпнул её за дверь.
«Он меня что, завербовал, что ли? — запоздало подумала она. — Читать надо было внимательнее, видимо».
Ей, однако, было глубоко наплевать и на ведомство, и на государство, да и на всю планету. Интересовал её лишь тот комочек внутри себя. Поэтому она пошла домой, чтобы рухнуть навзничь и прислушаться к нему в полной темноте и тишине.
⁂
Напрасно она полагала, что логово Охранки так просто её отпустит. Здание их располагалось, как водится, в самом что ни на есть промежуточном месте всего округа. Тут были худосочные промышленные зоны, граничащие друг с другом отдельными бетонными заборами, между которыми пылились тропинки с мусором и без фонарей. Тут были другие казённые здания. Но главное – пути, пути и пути. Поблизости располагалась сортировочная станция и макет паровоза при ней. Макет был исполнен в полный рост – в масштабе один к одному. Поговаривали, что это не макет. И что когда кончатся электричество с дизелем, старика запустят вновь, чтобы он пыхтел на благо очередной войны.
Вирджиния поняла, что в ней нет сил. Она шла вдоль насыпи, состоящей из крупно наколотого углами диабаза. На таких только неприглядных камнях рельсы не расползаются. В обе стороны уходили столбы. Вертикальностью они не блистали, но провода на них всё равно как-то умудрялись висеть ровными струнами.
Вирджиния присела на насыпь. Прошёл поезд, создавая две воздушные стены слева и справа. Маленькая девушка видела себя не на насыпи, а там, внутри вагона. Поэтому ей казалось, что чёрный телеграфный столб, нависающий над ней сзади, пролетел на самом деле мимо, перебил плавный ход дня. А потом ещё одна его копия. И ещё одна. А далее он застрочил своими бестолковыми клонами, застукал. В «вагоне» её сознания, где-то в потолке, что-то потрескивало, дребезжало. Вагон сильно качало, а по крыше его стучал медный дождь. Мягкое сукно, которым были обиты «сиденья», не помогало. Мысли бились друг о друга локтями, а иногда даже и висками.
Слыша вокруг себя равнодушный лязг, Вирджиния шептала:
— Господи, Боже мой. Господи, Боже мой!
Она низко опустила голову, её грудь вздрагивала, настолько тяжело она дышала. Испуганно заглянула она внутрь себя и увидела, как низко она пала. Всё перепуталось теперь, смешалось... Она, обессиленная, в трезвом опьянении, прислонилась затылком к тому чёрному столбу. Она сделала усилие над собой, поднялась и пошла дальше. Сразу же, без тропинки, углубилась она в лес.
«Как он выворачивающе на меня смотрел! Я теперь кто? Осведомитель? Осведомительница? Неужели он заставил меня опустить глаза? Неужели мало мне было гада Вольтижёра?»
Но она почувствовала ещё, кроме бессилия, сладострастный гнев.
— Боже мой…
Не дойдя до своего общежития, она заглянула к знакомице, что жила ближе всех к магазину. Заняла денег – ровно столько, чтобы хватило на небольшую бутылку дешёвого бренди. Зашла в вино-водочный отдел. Там её ошарашили фактом, что цена теперь другая. На гроши какие-то выше. Но ничтожность этой дельты делала покупку невозможной ровно так же, как если бы не хватало половины. Тогда она решила купить водки. Не глядя вокруг, никого не слушая, Вирджиния взяла из рук продавщицы бутылку и только по тяжести её поняла, что водки на те же деньги выходило в два с половиной раза больше. Но было поздно. Такого понятия, как возврат товара, в том месте и в том времени не существовало.
Воздух стал к середине дня пустым и гулким, а Вирджиния механически плелась в свою комнату, чтобы отравить себя. Пусть и временно.
⁂
Напившись, она сидела в одиночестве и проигрывала в голове заочное убийство Пола. Так прошёл остаток светового дня.
— Чтобы пропал Пол, мне даже не понадобилось снимать перчатки, — бредила она вслух.
Ей стало дурно, и она вышла на пустынную, тихую улицу. Время от времени слышались где-то шаги и голоса, но они тут же умолкали. Возможно, лишь в её голове. Звёзды стояли неподвижно, как обычно.
— Как я устала!
Пьяное отчаяние её начало переходить в тихую грусть. Вирджиния пошла вокруг общежития, придерживая его за стену. Сделав полкруга, она остановилась. Путь ей преграждал бордюр. Прямоугольник два на полтора метра.
«Как по ГоСт-у», — подумала она.
Внутри – углубление на полтора метра. Вход в цокольный этаж. Обитая железом дверь, как для гномов из северных саг – широкая и низкая. Качество железа, правда, не давало увлечься сказкой – оно было мятое, гнутое, дырявое и вообще дерьмовое.
И там был котёнок.
Вирджиния, не думая, схватила его двумя руками и поспешила домой. Стены здания, лишённые поддержки, толкали её справа, как пассажиры в утреннем трамвае. С расцарапанным плечом докандыбала она до своей комнаты. Там она выпустила котёнка, вышла, прикрыв дверь, и пошла по соседям искать молока.
Вернувшись с наполненным наполовину стаканом, она перелила молоко в блюдце и поставила его на пол посреди комнаты. Котёнка нигде не было. Вирджиния опустилась на пол и заглянула под низкую кровать. Зверёк был там. Она попыталась его достать, но он сместился дальше. Она отодвинула кровать от стены, зашла с другой стороны, но котёнок снова переместился от неё подальше.
— Ты чо, сука, бояться меня вздумал, — рассвирепела она по пьяни и принялась за охоту не на шутку.
В конце концов, применяя и веник, и что попадётся под руку, она изловила бедное существо. Она не раз готова была проснуться от водочного бреда, но мир сегодня противился этому и опять погружал её в беспамятство. То, что рулило её телом, решило зачем-то искупать котёнка в раковине. Возможно, в качестве профилактической, воспитательной меры.
Вскоре она свалилась на кровать в беспамятстве.
Глубокой ночью, продрав глаза из-за переполненного мочевого пузыря, она сходила к унитазу, а потом поискала глазами котёнка. Не найдя, она заглянула под кровать. Там лежала плюшевая игрушка. Тоже котёнок, но игрушечный. Игрушка лежала на боку, а ножки у неё торчали вбок. Вирджиния потянулась рукой и вытащила игрушку.
Это был мёртвый котёнок. Ещё не холодный, но уже не мягкий.
Она посмотрела на бутылку – там было на два пальца. Выпила одним глотком и пошла к тем же рельсам, где была утром, чтобы наконец закончить всю эту мерзость, поместив свою голову между железными буферами вагонов в момент их сцепки.
⁂
Она не пошла через лес, боясь заблудиться. Нет, не заблудиться она боялась, а не дойти. Пошла прямо по автомобильной дороге. Она шла быстро и механически, не поднимая глаз. Ей было почему-то нестерпимо жарко. Она чувствовала, как клокочет внутри неё, как долбит что-то в голове. С мучительной и насмешливой жестокостью взирала она сама на себя сзади из-за левого плеча.
Воздух был напоен сладким, но удушливым ароматом.
Машина вдруг заорала фарами, заверещала сигналом, вильнула нервно, чуть не сбив Вирджинию. И трусливо укатила, убоявшись малости той погрешности, что разминула её только что с крупными неприятностями.
Вирджиния только кивнула головой. Но потом вздрогнула внезапно, упала на колени, зарыдала и испустила ВОПЛЬ. Вопль – жалобный, медленный, не избавляющий.
Она встала и перешла на тротуар.
Думала она так: выйти на рельсы, дойти до тупиков, выбрать неподвижный вагон, приложить голову к буферному брусу. Когда другой вагон станут придвигать, чтобы прицепить к стоящему, голова лопнет, как мыльный радужный пузырь.
Мимо неё шли, как призраки, уличные фонари и запотевшие изнутри окна. Там за окнами была, наверное, нежная любовь к жизни или хотя бы тоска по утраченному счастью. Но кругом себя она ощущала лишь молчаливое, беспредельно равнодушное спокойствие природы. Её трясло от того, что всё, решительно всё с нежной покорностью склоняется пред жизнью.
Она шла по тротуару и теряла уже чувство близости и согласия с необходимостью.
— Эй-эй-эй, ты куда это в таком виде? — схватил её за плечи какой-то парень.
Мир остановился, протяжно и облегчённо вздохнув. Стало слышно, как кто-то кашляет в своей комнате, как стукаются насекомые о плафон уличного фонаря.
Это был не парень. Молодой мужчина. Это Хакон. Это к нему ходили Вирджиния с Полом. Его нельзя не узнать – азиатское лицо, какого не увидишь ни у одного другого азиата.
Со спокойной самоуверенной улыбкой смотрел он на неё.
Он пришёл, и тщетно пыталась Вирджиния оградить своё право на… на бездну. Злоба к себе охватила её со страшной, непреодолимою силой, и она присела у ног Хакона прямо на асфальт. Трещины в асфальте красиво выходили прямо из-под неё в разные стороны, как лучи, ибо угораздило её сесть ровнёхонько в центр колдобины.
— Эка дело, — сказал Хакон. — Кефир будешь?
Она взяла бутылку и выпила её всю.
— Ну, маленькая, пойдём, расскажешь, — сказал Хакон, поднимая её под мышки и запрокидывая её руку себе через плечо.
И они пошли в тех самых позах, которые растиражированы на всю Империю в методичках по оказанию помощи и эвакуации с поля боя.
⁂
Проснулась она у него. Вернее, у них. Это была большая комната общежития, и холостяков в такие селили по трое. Она лежала во всей своей вчерашней одежде на матрасе, укутанном в чистую белую простыню. Матрас был на полу.
— Почему у вас нет кроватей? — спросила Вирджиния.
— Крадут пространство. Кровать не свернуть в рулон.
Он сделал знак соседям, чтобы они удалились. Они удалились.
— Чаю будешь? Чего уделалась-то так вчера?
— Буду.
И она рассказала. Умолчала про котёнка. И про Пола – многое. А про Охранку – всё подробно, с включением заученной цитаты.
— Ни хрена себе языкознание, — покачал Хакон головой на такой рассказ.
А потом сразу выдал решение:
— Расскажи Ардуше, да и всё. У него пусть голова болит.
Вирджиния подумала, что это действительно очевидный ход.
— А это нормально?
— Всё остальное – ненормально. Хочешь, с тобой к нему пойду?
— Хочу. А что мы ему скажем?
— То и скажем, что ты мне сказала. Про измывательства языковые. Вот, кстати, пусть начнёт вести семинар по какой-нибудь статистической лингвистике. И ты будешь к нему ходить. И докладывать. Раз уж так любят такие штуки. Пусть читают, ироды.
— Как просто, — удивилась Вирджиния.
— За исключением прямого уголовно преследуемого нарушения. Но ты его уже нарушила.
— Кого нарушила?
— Нарушение.
— Как гора с плеч, — призналась Вирджиния.
Она, конечно, просто хорохорилась. Она погибала, и ясно чувствовала это. Так зачем же бороться ещё и страдать? Пусть будет всё так, как должно быть. Она пойдёт своею дорогой и закроет глаза пред зияющей бездной, повинуясь судьбе, повинуясь могучей, мучительно-сладостной силе, побороть которую невозможно.
— Ну, и зачем ты так убивалась? — спросил простодушный, некрасивый и добрый Хакон.
— Пустоту почувствовала, — соврала Вирджиния, которую переполняли чувства.
— Дура, — улыбнулся Хакон. — Пустота – это фундамент. Как математика строит все числа, по-твоему? Из пустого множества.
— Пустого? Вот это да. А «один» как тогда сделать?
— Единица – это множество, содержащее пустое множество.
— А «два»?
— Два – это множество, содержащее ноль и единицу. Ты чего, дура или просто устала?
— Устала, — поспешила сказать Вирджиния. — То есть, вот мы двое – кто из нас ноль, а кто единица?
— Это надо разбираться.
Чувство бодрости, даже жизнерадостности, охватило вдруг Вирджинию.
«И вовсе он даже не некрасивый», — подумала она.
«Чего я боялась? Разве не так все, как прежде?» — успокаивала она себя.
Вчера она пережила, правда, немало тяжёлых минут; но теперь-то она им положит конец! Так ведь? Не поздно ещё. Силы у неё есть, она это чувствовала.
— Короче, лечить тебя от излишней впечатлительности теперь буду я, — сказал он. — Идёт?
— Идём, — согласилась Вирджиния. И в первый раз за много дней улыбнулась. Судьба эмбриона была в тот момент решена.
❡
§12. Контрафактная неизбежность
[Год господень 3]
[Ломбардия]
[Князь ММ]
❡
Князь Михаил Михайлович работал в своём кабинете на Виа Молино делле Арми. Правильней было бы сказать, что он с жадной восприимчивостью отдавался воспоминаниям. Через него протекали прожитые впечатления. Как отмечал он в прошлом годе Рождество среди снегов и льдов вместе с сектантами на перевале Большой Сен-Бернар. Как возник перед ним Остров купальщиков, а он стоял на палубе парохода.
— Всё-таки приезжать в город Слушающих Друзей сухим путём, — проговорил он сам себе, — с шумного вокзалу – это всё равно что с черного ходу входить во дворец.
Он потряс головой, чтобы вернуться к настоящему. Перед ним была его корреспонденция. Три письма. Он рассмотрел конверты, чтобы выбрать порядок вскрытия.
— Так, Северо-Восточная Империя. Это на конец. Там ничего хорошего не будет. Утвердительно так.
Другое письмо было из самого ядра герцогства Брауншвейг, которым правила в славные времена династия Вельфов. Князь положил письмо справа от себя в качестве кандидата на первый приоритет. И ещё одно: на конверте ничего. Ни-че-го. Он помыслил мгновенье, а затем вскрыл письмо из герцогства. Пенальный нож только и рад был услужить князю.
Документ оказался предложением о покупке средневековой мельницы в Центре Лунабурга. Князь провозгласительно крякнул: письмо было по делу. Специальностью Михаила Михайловича было управление древней недвижимостью. Профессия редкая, не сказать уникальная.
— Посмотрим-подумаем, — сказал он. — Подумаем-посмотрим.
Несколько секунд он поколебался и открыл письмо из соседней Империи. Физик Лазарь – «друг семьи» – завёл свою обычную шарманку. Писал он редко, не чаще раза в год. Никогда не жаловался прямым текстом, но суть прослеживалась безошибочно. Физик хотел лучшей жизни. Впрочем, князь всегда оставлял зазор между своим оценочным суждением и реальностью. Лазарь писал каждый раз о своих наблюдениях. Могло так статься, что его – совсем иная – перцепция нашей бренной жизни на этой земле заставляла его так формулировать свои письма, что у князя создавалось превратное впечатление о мотивах автора. В этот раз письмо оставляло ощущение предупредительное.
«Разговаривал я как-то, выйдя покурить на институтское крыльцо, с одним юным физиком, — писал Лазарь. — Помог ему сориентироваться с выбором кафедры. И он стал у нас работать. Нет, он не мой ученик, и даже приписан к другому токамаку. На нашем лишь дежурил по выходным. О моих изысканиях и особых настройках установки ничего не знал. И как-то раз он умудрился её обесточить. А после этого сменил отношение к жизни. Ну просто полностью! Представляете, князь?»
— Вполне представляю, — пробормотал Михаил Михайлович. — Сменить отношение к жизни можно и безо всякого обесточивания.
«И я в этой связи опасаюсь, как бы чего не вышло в ваших краях. Я ж нередко ваш образ лелею в мыслях, когда работаю», — продолжал Лазарь свою мысль в письме.
— Вот и что вы на это скажете, спрашивается? — сказал князь. — И ведь знает же, что князь я только по бумагам. Княжества у меня нет.
Князь давным-давно провёл здравое размышление на сей счёт. Разница между благополучием внешним и внутренним была для него не софистической. Люди благополучные «внешне» смотрят на жизнь, как дети: избалованно и наивно-надменно. Уверенность в собственной исключительности и гении считывается на лицах сразу. Князь же признавал свою слабость: он был бы не прочь принадлежать к числу таких людей, но не мог. Семья его обеднела ещё до его рождения, оставив ему в наследство лишь прекрасное воспитание и умение составить светскую компанию, в том числе посредством виртуозного музицирования. Но спроси князя напрямую, пристрастно, так он сказал бы: ему было не важно, каким путём оказаться среди «внешне-богатых». Можно по праву, а можно и без. Князь старался не думать в ту сторону, но не был он уверен даже относительно того, смог бы он устоять перед криминальным искусом.
Засим он сунул письмо в конверт, не дочитав его.
Третьим письмом оказалось приглашение. Весьма особого рода. Начиналось оно так:
«В горах над самым большим и глубоким в Ломбардии озером есть город. Город сей не имеет названия не в силу забывчивости людей, его основавших. Нет в том и снобизма…»
Князь не стал дочитывать рекламный абзац. Он прекрасно знал о существовании этого проекта: несколько магнатов восстановили (и приукрасили) средневековый форпост. Самое высокогорное поселение Европы. Но это новодел. Так считал князь. Однако! Однако в конце письма был обозначен гонорар – ему предлагалось провести целых две недели на «Слёте старой аристократии». Гонорар не сногсшибательный, но, учитывая, что от него требовалось мало – лишь пара часов в день на консультации по мере возникновения вопросов от участников слёта – настроение у князя повысилось.
— «Было бы желательно», «было бы желательно, чтобы вы…», — повторил он несколько раз польстившую ему формулировку. — Хом-хом-хом. Желательно, понимаете. Не повелительно. Не вопросительно. Желательно.
Пусть князь и отверг давно шансы на «внешнее счастье», отказавшись и от службы «обществу», и от раболепия пред «светом», но в довольстве своей жизнью усомниться он не мог. И никто не мог.
Поэтому он посчитал, что заслужил второй завтрак. А лучше – ранний обед. На такой ноте кабинет на Виа Молино делле Арми и опустел.
⁂
Утром в назначенный день князь прибыл на берег озера на автобусе-экспрессе, чтобы взять оттуда такси до горного городка. Его в письме предупредили, что свой автомобиль брать не следует, так как наверху не предусмотрены условия для безопасного хранения. Формулировка несколько удивила князя, но значения он этому не придал.
Ривьера была полупуста ввиду межсезонья – купание было уже некомфортно, а лыжные курорты ещё не открылись. С наскоку такси нанять не удалось. Машин было мало. Первые двое водителей, кого князь спросил, отказались от рейса вверх по серпантину. Невыгодно, мол. Съест полбака. Князь переплачивать не хотел, поэтому решил немного подождать, пока день разгуляется, и таксисты расплодятся. Он не спеша перекусил в лобби-баре ближайшего отеля, насладившись видом на гладь озера и променад в исполнении богатых пенсионеров. Зрелище это – негласное клише итога успешного успеха – вызывало в нём противоречивые чувства. С одной стороны, трудно придумать лучшую старость. С другой стороны, князь не мог отделаться от мысли, что, возможно, до этой вот старости и доживать не стоило бы. Особенно если учесть тот колоссальный объём труда и стресса, который призван был обеспечить наблюдаемый им сейчас исход.
Осознанно прервав себя на этих размышлениях, он вернулся на плазу, где за полчаса собрал неутешительную статистику. Реакция таксистов ранжировалась от холодного равнодушия к двойной ставке до – что примечательно – отблеска суеверного испуга в глазах. Князь пытался подобрать подходящее уменьшительное для этого «страшка́» – мелкого или мелочного страха. Это было сильнее «опасения», но слабее «боязни». Или наоборот? Князь запутался и присел на цилиндрическую тумбу, так как сидеть в условиях отсутствия немедленного тактического плана действий было проще, чем стоять. Через минуту тумба под ним подалась вниз, и он от неожиданности упал, как кукла в кукольном театре – как-то нарочито неуклюже, перекатываясь на спину, задрав острые колени вверх. Не успел он выругаться, как к нему поспешил на помощь какой-то мужичок. Он запричитал по-галльски, проклиная дурацкие нововведения, в том числе такие вот уходящие под мостовую тумбы, призванные ограничить проезд автотранспорта.
Князь, естественно, владел галльским. Они перекинулись парой фраз, и выяснилось, что данный луддит тоже находится в затруднительном положении. К счастью, сложности их оказались комплементарными: у человека не было денег, но был автомобиль. Он рассказал, что привёз далёким рейсом с берегов Атлантики небольшой груз ценного дерева, полторы тонны, но не смог выйти на контакт с заказчиком, вследствие чего оказался без денег и топлива. Договорились, что обстоятельства их следует взаимно аннигилировать.
Подойдя к машине – крупному пикапу, но ещё не совсем грузовику – князь убедился, что по крайней мере часть рассказа является правдой. В кузове были доски красного дерева. Каждая доска была проложена тканью, дабы избежать трения. Точнее, царапин, им вызванных. Князь из вежливости отметил, что это ценный груз, стараясь намекнуть, что его фраза призвана быть лестью: «Далеко не всякому доверят такую ценность». Водитель, однако, комплимента не оценил, заявив, что князь даже близко не представляет себе стоимости, так как это редчайшая порода – одновременно красная и нетяжёлая.
Далее, пока они выезжали из городка, беседа их крутилась вокруг тонкого философского тезиса. С одной стороны, дорогая вещь должна быть тяжёлой, потому как только так можно избавиться от неуместной легковесности. С другой же стороны, существует целая категория вещей ценных, которым подобает быть лёгкими, и это большой вопрос, что из этих досок будут делать. Так как уровень знания галльского князем позволял ему углубиться в дебри, туда они и углубились.
В целом настроение Михаила Михайловича было неплохим. Тактический затык разрешился. Небольшой ложкой дёгтя являлось осознание, что костюм его теперь – из-за падения с тумбы – был не безупречен. Была и ещё одна неприятная мысль. Тумба та почему-то всколыхнула в сознании князя образ из детства: злой мелкий паяц, пляшущий угловатый, иглистый танец под плохую сатиру на таком вот примерно цилиндре.
Однако вскоре дорога пошла в гору, и открылись такие виды, что копаться в сусеках подсознательного «я» было бы просто пошло.
⁂
Дорога была узкой. Шла она по лесу. Почти строгая периодичность её завораживала. Сначала прямой участок с относительно слабым уклоном – будто в коридоре. Потом полный разворот по крутой дуге. Крутой в обоих направлениях: и в горизонтальном, и в вертикальном. В таком месте неудобство от ускорения – смены вектора пути – компенсировалось возможностью лицезреть горы и далёкие горизонты. Потом снова прямой участок. И так раз за разом. Пространство как бы переваливалось с боку на бок. Оно таким образом воровало силы, обычно приписываемые времени. Поэтому с каждой новой минутой пространство вокруг претерпевало всё новые изменения, слишком быстрые, чтобы такое могло случиться, не завладей оно посредством такого жульничества свойствами самого Времени.
За подобными рассуждениями князь не заметил даже, как они поднялись выше кромки лиственных лесов. Как следствие, перестали петь птицы. Князь тогда подумал, что это уже слишком. Пространство обнаглело до столь значительных самотрансформаций. Так, того и гляди, оно осмелится и на освобождение самого князя от привычных связей с повседневностью. С другой стороны, прикинул он, он не настолько педант, чтобы противиться переносу в состояние более вольное.
На очередном повороте грузовичок вильнул задом больше прежнего, почувствовал князь. Водитель, обладая большей информацией, счёл нужным остановиться и пойти посмотреть, в чём дело.
— Беда, — сообщил он, обойдя машину вокруг.
Князь вышел. Проблема была очевидной: доски выехали из кузова чуть ли не на половину, презрев отломившийся замок заднего борта.
Как и положено людям, они сначала попытались запихать их обратно руками. Задай любому из них подобную задачку в школе, пусть даже в третьем классе, каждый тут же ответил бы учителю, что это невозможно. Доски выехали всем своим блоком, поэтому если даже сместить верхние в сторону кабины, нижние от этого останутся высунувшимися. Можно, конечно, снять их все по одной, выложить на землю, а потом снова по одной сложить обратно в кузов. Однако же сейчас, как существа, не только лишённые начального образования, но и вовсе разума, они тщетно пытались впихнуть эти тонны дерева в кузов. И остановил их, что характерно, вовсе не голос рассудка, а просто тот факт, что они упурхались, как мокрые мыши, до полной обессиленности. Хуже того, из-под князя выскользнул его нарядный лакированный туфель, когда он упирался сизифом в торец доски, так что весь Михаил Михайлович, как был, шлёпнулся на грунтовку. Костюм стался пыльным, и князь молил Бога, чтобы грязь не попала на манишку.
Ну а потом, буквально минут за десять, они сделали то, что должны были сделать сразу, обладай они хоть каплей благоразумности. Водитель отпятился к ближайшему дереву, упёрся в ствол, сдал ещё назад, и часть досок задвинулась в кузов, как ящик в комод. Проделав то же самое ещё три раза, они вернули доски на место. Нет, придраться, конечно, было к чему. Лежали доски теперь не одна к одной. Да и на торцах внимательный наблюдатель мог бы отыскать следы соприкосновения с корой дерева. Но до такого наблюдателя доски теперь хотя бы доедут.
Через час подъёма по горной дороге они оказались в малопривлекательной ветреной местности. Скалистый путь вывел их в суровые высокогорные области. До этого момента князь не придавал этой своей поездке какого-то особого значения. Внутренне он не ожидал от неё чего-то… чего-то та-ко-го. А тут вдруг заожидал. В этот момент, на последнем повороте перед выходом на плато, доски вновь дали слабину. В этот раз они вывалились полностью. Совсем полностью. Не только из кузова. Доски улетели вниз.
— Blague, — сказал водитель.
Это могло значить «блажь», «благость», «шутовство», а то и ещё что похуже. Так подумал князь. Водитель завибрировал. Попросту говоря – психанул. Он был немолод и неотёсан. Воспитание его давало ему, видимо, дурные советы. Вот и сейчас он споткнулся, впал в ошибку, обнаруживая свои слабые стороны. В общем, он словом и делом погрешал против такта и благоразумия. Ругался и грозился всё бросить, включая проклятые доски, и тут же уехать. Что характерно, так он и поступил. Князь пожал плечами вслед уходящему вниз по дороге с гулкими звуками кузова порожняку – он-то, князь, сумел в своё время выработать в себе чувство собственного достоинства, к которому, по его убеждению, всегда стремится большой талант сознательно и упорно, сметая со своего пути все препоны сомнений и иронии.
⁂
Оставшись на пустой дороге, князь подобрал свою сумку – водитель выбросил её в сердцах прямо на грунт. Князь подошёл к обрыву и посмотрел вслед доскам. Оказалось, что всего метрах в шести внизу был уступ. Доски были скрыты кустами и листьями папоротника, но они были там.
«Можно и собрать при известном оптимизме и трудолюбии», — подумал он и направился вверх по дороге.
«Пусть я остался один в суровых горах, но мой внутренний мир надёжно защищён от хаоса».
Он представлял себя горным скитальцем, и это было чертовски приятно. Он грезил не столько о самом по себе скитании, сколько о том, как будет об этом мечтать. Он добавит этот поход в ожерелье своих лучших «улучшенных воспоминаний». Подумать только: ещё вчера он был поглощён привычным кругом мыслей, а теперь – как ему начинало казаться – обстоятельства требуют полного перерождения его внимания.
Всё это было замечательно и очень в духе «саги о скитаниях», и уже целых две минуты он был занят мысленным возношением в области, воздухом которых он ещё никогда не дышал. К сожалению, на третьей минуте эти прелестные треволнения были полностью девальвированы.
Он огляделся и осознал: перед ним была прекрасно оборудованная разворотная площадка. Автомобильная дорога закончилась, а шагах в десяти от него стояло ландо, запряжённое вороными лошадьми. Дальше шла узкая гравийная дорожка, предназначенная для гужевого транспорта.
Неподалёку от ландо стоял человек в ливрее и фуражке с галунами. Держался он по-военному. Завидев князя, он подошёл и попросил:
— Вашу квитанцию, пожалуйста.
— У меня только пригласительное письмо.
Кучер кивнул, открыл дверцу ландо для князя, а сам вскочил на широкие, роскошные козлы, предоставив князю самому взбираться в кабину с багажом. Михаил Михайлович отметил эту половинчатую учтивость кучера и тут же с досадой списал её на свой испачканный костюм.
Они тронулись. Князь сразу оценил комфорт повозки. Кузов опирался на эллиптические рессоры. Для гашения боковых колебаний использовались кожаные ремни. Двухсекционный верх из кожи в сложенном состоянии источал характерный аромат. Две половины крыши могли складываться вперёд и назад, встречаясь посередине. В закрытом положении экипаж мог превратиться в полноценную карету. В открытом – как сейчас – пассажиры могли наслаждаться воздухом и демонстрировать свои наряды. Князь с ужасом понял, что это важный социальный маркер, и что он провалит тест, если въедет в городок в открытом ландо в таком помятом виде. Он сказал кучеру что-то вроде того, что ценит свежий воздух, но его также интересует и инженерная практичность. С этими словами он нажал на рычаг пружины. Верх лениво начал подниматься над ним, а к концу своей дуговой траектории два полуореха схлопнулись с силой, как клешня какого-то представителя ракообразных. Кучер не обратил на это внимания. Впрочем, его реакции князь и не мог видеть из-за кожаной стенки.
Так совпало, что сразу после этого ландо свернуло на развилке вправо, хотя городок был прямо, не далее чем в полуверсте. Через минуту-другую они въехали в туман. Вскоре князь понял, зачем они свернули. Выше городка был огромный пруд. Снизу, из-за земляного вала и плотины его не было видно. Теперь же перед ним было классическое горное озеро с тем лишь нюансом, что было оно поддельное. Впрочем, «древний городок», куда он направлялся, тоже был своего рода контрафактом.
Хлопок крыши, а затем и само закрытое пространство кареты стали индуцировать в душе князя новый тип волнения. Привычный строй жизни остался не только позади во времени, но и глубоко внизу в смысле атмосферного давления. Он вдруг стал чувствовать тонкость воздуха. Кожаный пузырь, окутавший его с помощью пружин и механики, разом олицетворил ту из череды запретных высших сфер, в которую он проник в первую очередь. Даже туман вокруг казался ему рукотворным, ненастоящим. Он не лип, как естественный. Он звенел и намекал, что сделали его люди невероятно знатные и богатые для сокрытия своих приватностей.
Эта конкретная фантазия через минуту смогла подтвердить себя в качестве реальности. Они ехали по самому краю озера-пруда. Здесь был пляж. На песке и в воде были купальщицы и пловцы. Даже няньки наслаждались теплом, окликая заигравшихся чужих богатых детей. Лошади шли здесь шагом. Высокогорный, невозможный курорт медленно проплывал за окном. В это время года объяснить это можно было лишь геотермальными источниками. Но князь знал геологию края. Не было в этих горах никаких таких источников. Да и не нужно быть геологом – это было бы общеизвестно, будь это так. Кроме того, князь бывал в местах, богатых гейзерами. Там всё выглядело по-другому. Воздух у кромки воды нагревался здесь как-то иначе. Князь, как человек всецело рациональный, заключил, что где-то поблизости расположена скрытая тепловая станция. Возможно даже атомная.
Внимание его привлекла фигура мальчика лет восьми-девяти. Он плескался с друзьями в мелкой воде. Звонким голосом мальчишка окликал приятелей, которые возились у песочной крепости на пляже. Ему отвечали, несколько раз выкрикнув его имя. Жинго. Он бегал, и стройные ноги его были грациозны, как у Меркурия. Обнажены до колен. Прек-рас-ны! Двигался он так легко и гордо, словно весь свой век не знал обуви. Лицо его и кудри были чудны – с таких полубогов лепили античные статуи. Князь заволновался, отвернулся и сделал вид, что ничего не заметил, хотя наблюдать за князем было в карете некому. Случайному соглядатаю страсти – пусть и лишённой недостойного привкуса – негоже пользоваться увиденным на лице князя изумлением.
В этом новом для себя волненьи князь выехал за пределы крохотной ривьеры. Туман распространялся и на верхнюю часть городка, которая была вровень с озером. И тут он увидел огромный шатёр, утонувший в клубах пара. Вытянутый, как кабачок, но идеально симметричный, занимал он, наверное, не меньше футбольного поля. Однако по мере приближения к нему высота сооружения показалась князю решительно невозможной. В конце концов они въехали под сам шатёр, не пересекая никаких стен и опор.
«Дирижабль, — понял наконец князь. — Так вот как они сюда попадают!»
Сразу за воздушным судном, на поросшей травою площадке, выше всех строений курорта, стояло здание с увенчанной куполом башенкой и множеством балкончиков, благодаря чему оно напоминало кошмар трипофоба – пористую «губку» с «глазами». В здании уже вспыхивали вечерние огни и, по всей видимости, именно оно ждало князя в свои объятия.
Так и было. Тормозная система воздействовала на задние колёса, будучи приведённой в действие водителем с помощью тросов и системы рычагов. Четырёхколёсный шестиместный экипаж, в котором ехал один только князь, остановился всей своей полностью подрессоренной ходовой частью у парадного крыльца.
⁂
В гостинице князю показали сначала его номер на третьем этаже, а затем кабинет – где-то в лабиринтах коридоров первого. На двери была табличка «Князь ММ, консультации по вопросам древней недвижимости. Часы приёма 16:00–18:00, включая выходные». Он был не единственным приглашённым консультантом на слёте. Рядом были кабинеты других специалистов. Князь успел заметить лишь слово «омоложение» на двери напротив своей.
Усталый, но в то же время возбуждённый, он сдал костюм в срочную чистку, поставил механический будильник к ужину, усилием воли выдавил из себя остатки всех трансцендентных рассуждений и лёг спать. Снился ему гриб вышиной до неба, а само небо было не таким уж и высоким. Миля. Ну две. Князь в полудрёме всё силился и силился как-то свести эти размеры в единую систему, да так и выбился из сил, провалившись в полное уже безмысленное.
Проснулся он с клубком воспоминаний обо сне, где абстрактное вступало в таинственную связь с индивидуальным и бытовым, в результате чего возникла простая, но оглушительная по силе человеческая красота. Также его продолжали занимать вопросы размера и формы. Князь решил, что мысленные находки эти слабо напоминают настоящие счастливые озарения во сне. Поэтому он окончательно выкинул всё из головы, объявив мысли пустейшими и ни на что не пригодными. Поднявшись с кровати, он покурил, что делал не более раза в сутки. Затем удобрил нос хрустальным белым порошком, что делал не чаще раза в неделю. Посидел. Прошёлся по номеру. Не решился выглядывать наружу из-за штор. Позвонил насчёт своего костюма. Облачился во второй (и последний из имеющихся в его багаже) и отправился ужинать.
⁂
Зал табльдота… был ог-ром-ным! Сразу при входе была лестница, ведущая вниз. Семь ступеней. Каждый уровень – овалом, как обустраивают на эстрадах. Князь стоял и смотрел на помещение с высоты седьмой ступеньки. Всего было пять столов. Пять колец. В диаметре каждая «шайба» имела метров по двадцать пять. Посадочные места были как на внешнем ободе колец, так и на внутреннем. Сколько же здесь могло усесться людей! Но самым поразительным было то, как был организован доступ для половых, чтобы они могли подносить блюда и уносить отходы.
Если бы князь знал корректное техническое название объекта, он подумал бы: «Как пружинные шайбы». Но он подумал: «Как гроверы». Он ошалело смотрел на столы. Поверхности не были плоскими кольцами. Каждый стол был как один виток спирали с малым шагом. Виток резьбы на болте. В месте разрыва уровни столов были на разной высоте. Разница эта – в половину роста человека – позволяла персоналу проходить под крайним, самым высоким столом, полусогнувшись. Он подумал, что это должно быть несколько унизительно.
Далее ему предстояло проверить это на практике. Он не сразу сообразил, что те гости, кому назначено сидеть на внутренних ободах, тоже должны сделать полунырок под столом. Распорядитель у входа направил Михаила Михайловича именно туда – во внутреннее кольцо первого круга.
«Первый круг, внутри, место номер один». Так ему было велено.
Зачарованный этим «номер один», князь поднырнул, прошагал полпути в направлении центра круга, чтобы можно было ступить на постамент, задрав колено в рамках приличия, и прошёл примерно четверть круга в обратном направлении до своего места. Усевшись, он понял, что все «ныряющие» теперь делали свой вынужденный манёвр в непосредственной близости от него. Прямо вот тут, слева. Они как бы кланялись ему, что ли. Сам он, сидя за столом, смотрел вовне круга. Люди заходили внутрь, прямо ему навстречу. Так что поклоны, пусть и со сбивкой на метр, были в его сторону.
Тут же, в геометрическом своём рассуждении, князь понял, что положение той персоны, которая займёт место напротив него, будет двусмысленным. Она будет сидеть спиной к тем, кто «кланяется». Если же посмотреть с другой позиции, то самой ей, этой персоне, кланяться не придётся ни разу.
«Да уж, — думал князь, — головоломисто это». Но размышлял он об этом, как абитуриент, гарантированно получивший уже проходной балл, думает о судьбе остальных претендентов. Он не сомневался, что основной символизм столов – не в сложной топологии внешнего и внутреннего, а в сермяжном «кто выше?». Номер один был выше всех. Хоть снаружи, хоть внутри. А стол номер один – первее всех остальных четырёх. Кто и за что выделил ему такую «честь», князь не знал. Стремление узнать это на данном этапе подавлялось желанием просто насладиться моментом. За столом никого ещё почти не было, так что нырок его никто и не видел. И вот он тут, на месте номер 1!
⁂
Закуски и напитки были уже на столе. Стали подтягиваться гости. Князь ожидал какого-то вступления, некоей приветственной речи, но потом сообразил, что его пригласили не к первому дню. По крайней мере, не к первой трапезе. Пляж ведь был полон. Впрочем, это не могло испортить ему настроения.
Группой в пять человек пришли его непосредственные соседи по столу. Они продолжали начатый где-то до этого разговор. Их не остановило появление нового лица в виде князя. Не смогло их прервать и то, что двое из них принадлежали «внутреннему ободу» стола, а трое – внешнему. Все были в очень похожих чёрных костюмах, с едва уловимым зеленоватым отливом, накрахмаленных манишках и бабочках. Один из них – ближайший к князю – держал обе руки над столом, другой – одну руку, а остальные обе руки по большей части хранили внизу. Один был усатым, один красномордым, один жёлто-скуластым…
Но лица их тут же смазались. Потому что напротив уселась дама. Слово «пожилая» ей не подходило. Она была безусловно старой. Но сказать, что она состарилась просто оттого, что «пожила» достаточно, язык бы не повернулся.
«Может, “Старуха”? — подумал князь. — Да, так лучше».
Первое, что князь разглядел из деталей, был завиток чёрных волос на лбу. Один. Искусственным он не выглядел. Князь руку дал бы на отсечение… Ну хорошо, не руку – палец… Это не был парик. И чёрный цвет не был цветом внешней краски. И глаза. Каждый глаз – два треугольника. Получался лежащий на боку ромбик. И вот тут не обошлось без макияжа: те треугольники, что были ближе к вискам, были нарисованы.
«Написаны, — подумал князь. — Искусно написаны кистью».
Но направленные к носу треугольники были натуральными. Таковы были её глаза, от природы. Вкупе с носом, начинавшимся с переносицы, Старуха напоминала изображения, что князь видел на фотокарточках с острова Щедрого Вечера.
— Меня зовут госпожа Эуроппо, — сказала она лично князю.
— Я Михаил… — начал князь.
— Знаю-знаю, сидите, — сказала она, хотя князь вовсе и не собирался вставать.
Соседи кивками поприветствовали вновь прибывшую, ну и князя заодно. Старуха налила себе из графина морсу, добавила содовой из сифона, но пить сразу не стала. Поставила локти на стол, обхватила как-то вся себя длинными пальцами.
«Желудочные боли», — подумал князь.
Еда была отменной. Соседи продолжали беседу.
— Самая крупная катастрофа текущего века – разрушение Виеннской империи, — заявил один из них.
Слова его нашли поддержку:
— Пик западной цивилизации.
— Последняя здравая империя. Не то что бездумные саксонские скотства, пиратства и рэкет.
— Неевклидова геометрия, матанализ, эвристика, ортогональные многочлены, теоремы о неполноте – всё оттуда.
Губы Старухи вытянулись в ровную папироску. Она наконец выпила свой морс.
Один из пяти нашёл, однако, что возразить, причём радикально:
— Оксюморон. «Западная» и «цивилизация». Тем более «пик». Подавили то, что было на голову выше.
— Это кто же? Обезьяны Заратустры?
Тут уж князь не выдержал:
— Проклятье проклятых тут ни при чём. Ключевой слог в «Заратуштре» – рату.
— И что же такое это «рату»? — спросил красномордый.
— Непогрешимая судья в суде, действующая в рамках установленного срока, доказавшая свой статус ордалиями, — ответил князь. — Это если быть предельно точным.
Старуха ослабила хватку своих пальцев, сжимавших её подбородок. Она протянула князю визитку. Не стала есть. Поднялась. Отряхнула по-простолюдински крошки с подола, которых там, впрочем, не было. И ушла.
А князь, напротив, наелся до отвала и пошёл спать. Теперь уже основательно и на всю ночь.
⁂
Утром князь решил проверить свой кабинет, подготовить его к вечеру, обжить как-то, привыкнуть. Он провёл там минут пять, переставил стол и стулья, символически сдул пыль, которой не было, и собрался уходить. Но… постучали.
— Прошу вас, — приветливо ответил князь, не взирая на неприёмный час.
Человек вошёл и тут же встал посреди комнаты, будто б он был в зале картинной галереи, а не в кабинете консультанта. Руки сложил на груди, смотрел куда-то помимо стола даже, не говоря уж о лице князя. Лицо ровное, интеллигентное. Борода тоже. Умная какая-то, что ли. Длинная, как у некоторых ортодоксальных священников. У тех из них, кто любит покороче.
— Представляться не буду, — начал он.
— Конечно-конеч…
— Это я… это от меня вам писали насчёт мельницы. В Лунабурге.
— Да-да, — кивнул князь.
— Я сам там жил. Живу.
— Прекрасно вас понимаю.
— Но родилась дочь. Супруга говорит, ей грозит гибель от воды. Мельница водяная – вы помните?
— Помню-помню.
— Покупатель должен сам там жить. Таково моё условие.
— Что ж, спасибо превеликое за уточнение, — ответил князь.
Минут через пять они расстались. Князь поспешил выскользнуть из кабинета, пока не нагрянул ещё кто-нибудь.
Он вышел на улицу и направился к ратуше. Ратуша была, очевидно, на центральной площади. Часы на её башне были видны с любого перекрёстка.
Князь вынужден был признать, что подделка была основательной. Конечно, распознавалась она на раз – и именно благодаря своей излишней старательности. Здания были чуть больше похожи на иллюстрации из сборников сказок, чем было нужно. Скажем, одно-два таких здания на квартал ещё можно стерпеть. Но когда буквально каждый угол мог похвастаться низкой, толстой колонной, украшенной вверху каменной резьбой в стиле друидских снов… Нет, это перебор.
«Но красиво, что тут скажешь, — думал князь. — Даже не безвкусно. Не исторично». Чтобы утвердить князя в этом мнении, по улице проскакала всадница. Белый конь был покрыт красной попоной в золотых львах, а сама она была обнажённой.
«Что за чёрт!» — протёр он глаза. Но нет, то была игра света. Телесного цвета трико с блузой и серебристый, почти прозрачный плащ. Но он мог поклясться, что видел соски. Либо же у неё как раз в этих местах пришиты зачем-то пуговицы.
«Зачем-то», — усмехнулся он.
Тут князь увидел нарядную террасу под бело-розовой маркизой и сразу понял, что завтракать он будет там. Улицы в городке были раза в полтора шире, чем в типичном аутентичном средневековом поселении. И всё лишнее место отведено было под тротуары, которые, в свою очередь, щедро делились им с террасами и просто выносными столиками.
Людей было… пол-но! Поражала разница в степени облачённости гостей – сказывалась близость пляжа. В нормальных, естественных поселениях пляж крайне сложно приблизить к историческому центру столь сильно. Кто-то был пусть и в плавательном, но в неглиже. То есть без рукавов и в одеждах в значительной степени тесных, не сказать «в обтяжку». Кто-то в полном костюме. Но все, конечно, в шляпах. Дамы – в шляпках. Были формальные цилиндры. Были и комфортные фетровые. Кто-то даже имел в качестве головного убора что-то спортивное. Князь плохо в этом разбирался. Возможно, жокейское. А то и что похуже. Современные нравы допускали ношение в общественных местах даже кепи для игр в мяч. В том числе заморских и скомпрометировавших себя недобросовестными азартными механизмами.
Князь расположился со своим завтраком в углу террасы. Говорили все. Говорили много. Разговоры пересекались. Об утраченной школе медицины. О революции в психоанализе. О технике внутреннего монолога в литературе. О мостах между медициной и искусством. О кибернетических науках. О высокоточном гравитационном маятнике. Князь испытывал наслаждение. Будь он вовлечён в какой-то конкретный разговор, нашлись бы причины для несогласия. А так… он плыл по когнитивным волнам, не погружаясь в воду, будто бы она была переполнена солью знаний.
«Поем – и сразу на пляж», — решил он.
⁂
Погода была лучше вчерашней. Дул береговой ветер. Под небом, по-прежнему затянутым белёсой пеленой, в спокойствии простиралось озеро с близким, но загадочным противоположным берегом.
На пляже этим утром царила торжественная тишина. Неслышно ступали босые люди. Молчали птицы. Шуршание белых полотняных солнечных зонтов, в сущности бесполезных здесь – вот и всё, что слышалось. В тугих синих холщовых платьях с белыми отложными воротничками и белыми же манжетами сидели девочки, не решившиеся купаться с самого утра.
Пришёл тот самый мальчик – Жинго. Среди жутковатой тишины пересёк он пляж, направляясь к своим приятелям. Походка его была неизъяснимо обаятельна. Лёгкая и горделивая, прелестная от ребяческого смущения. Он дважды поднял и опустил веки, вполоборота оглядываясь на князя, почуяв его внимание. Улыбаясь и что-то говоря друзьям, он опустился в мелкую воду. Михаил Михайлович, разглядев его профиль, испугался богоподобной красоты этого отрока. Вчера он лишь обнаружил в сердце своём пустой сосуд, который может быть наполнен любовью. Вне всяких сомнений – абсолютно платонической. Сосуд этот накануне лишь откупорился. А сегодня он наполнялся. Плавно, но непреклонно. С каждым колебанием чудесных вихров и кудрей.
Появилась госпожа Эуроппо. Она направилась сразу к князю и села рядом. Она была в длинном простом платье без рукавов и воротника. Белое в тонкую синюю полоску, оно давало представление о фигуре старухи. Представление то было противоречивым. Глаза её сегодня были чуть шире. Вследствие ли иного макияжа, или же в силу освещения – то было князю непонятно. Зрачки были огромными настолько, что князь даже заподозрил её в том, что она впустила в свой организм соответствующие вещества. Звучала она, однако, вполне трезво. Серо-фиолетовые очи были внимательны:
— Вы позволите мне не приходить в ваш скучный кабинет, князь?
— Мне и самому он не сказать, чтобы приглянулся, сударыня. Позволю себе предположить, что пригласили меня сюда именно вы.
— Это верно. Вы, Михал Михалыч, не встречали ли в своих изысканиях недвижимости подземной?
Князь тут же отметил, как точно она произнесла слегка укороченную форму его имени, принятую на родине его родителей.
— Ходят такие слухи, — ответил он. — Говорят, есть даже подземные озёра, подобные этому.
— Пои́щите мне такое? Конфиденциально.
— С огромным удовольствием. Как профессиональным, так и личным.
И тут она ошарашила его вопросом:
— Я вам нравлюсь?
Произнесено это было таким тоном и таким тембром, словно бы перед ним сидела девушка лет девятнадцати. Девушка, уверенная в своих чарах, и даже несколько успевшая устать от ежедневного внимания особого толку.
Но он нашёл в себе силы сказать правду:
— Откровенно признаться, нет. Я вас и не знаю вовсе.
— Но мальчик-то вам нравится, — ещё раз окатила она князя как из ушата.
Она чрезвычайно ловко подхватила спинку разложенного шезлонга, дёрнула её вверх, и та застопорилась в согнутом положении, создав вместо лежака кресло. Затем она возложила согнутые голые руки на спинку этого кресла, а на руки положила голову. Лицо её было повёрнуто к князю. Он видел каждый волосок в её бровях. Дуги эти расходились от самой переносицы, которой у дамы и не было – нос её начинался на лбу. Скат носа заворожил князя, и он вынужден был приложить усилие, чтобы снять наваждение.
— Вы заметили, что здесь собрались любители старых научных кружков и искусствоведческих обществ? — спросил он, не пытаясь даже скрыть, что признаёт её ситуативное преимущество… Он, правда, пока не понимал, преимущество в чём именно.
— Я заметила. Хотите, я расскажу вам, в чём дело?
И она поменяла местами свои руки. До этого левая щека её лежала на левой кисти руки. А теперь – на правой. Пока она это проделывала, князь почему-то заглянул ей под мышку.
— Тридцатилетняя война, разразившаяся на нашем континенте в первой половине нашего века, была оболгана. Победителями и союзниками из неё вышли те, кто должны были бы быть злейшими врагами. Поэтому воззрения теперь смешаны. И их почти невозможно изменить.
— Из-за табу?
— Табу. Воспитание. Толстый культурный слой. А здесь это наносное… оно постепенно истончается. С каждым днём. Вы ещё увидите.
— Успею ли?
— Конечно. Вы же не планируете уезжать в этом месяце?
— Месяце?! — опешил князь. — Я рассчитывал дня на четыре.
— Ну, это у вас никак не получится, уж поверьте. Кем-нибудь да увлечётесь.
Она улыбнулась. Поднялась. Вновь отряхнула платье тем же – вчерашним – жестом. И ушла.
Князь не стал смотреть ей вслед. Он высмотрел мальчика, но тот показался ему не таким привлекательным, как полчаса назад.
Раздосадованный непонятно чем, князь выдвинулся в отель. Чувства его были спутаны.
«Приду, проверю, что там с костюмом, — подумал он для отвлечения. — А пока будет нелишним купить третий».
Твёрдо решив взять со Старухи задаток во время следующей консультации, он шагал и прикидывал, кому он сейчас позвонит, чтобы начать прощупывать пути к поискам «подземной недвижимости».
⁂
Через два часа телефонических звонков князь отложил трубку. Он побеспокоил сначала знакомых, затем знакомых знакомых, а затем и вовсе нескольких профильных специалистов, номера которых он выяснил через справочное бюро. У него не было ответов, но было, что сказать Старухе для первого раза. Он устал. Чёрная телефонная трубка лежала на подоконнике – князь не счёл нужным вернуть её на рычаги. Она отражалась в белой поверхности столика, насмехаясь над осиротевшим без неё корпусом с утомлённым вращательным диском. Толстый непокорный провод соединял их скрученной кишкой.
Князь отправился в городок пообедать. Первой утренней прогулки хватило ему, чтобы впитать архитектурный код этого места, и князя уже не интересовали здания. Князю было очевидно, что проектированием занималась относительно небольшая команда специалистов, и все их художественные приёмы и приёмчики он понял сполна. Поэтому он рассматривал прохожих и даже заглядывал в окна. В одной из квартир взгляд его выхватил сцену: двое – мужчина и женщина – целовались, стоя недалеко от окна, и на головы их при этом были накинуты тонкие воздушные покрывала. Князь не сомневался, что ткань была той же, что и на всаднице, которую он видел утром. Князь отнёс это в категорию какой-то религиозной блажи.
В кафе за соседним столиком оказался презабавный мужчина лет пятидесяти пяти. У него были узкие плечи. Длинные пальцы в перчатках удерживали тонкую сигарету. Борода и шевелюра были обильно пронизаны проседью. Глаза были крупные, маслянистые. Он сидел с кружкой пива, укутавшись в изящное чёрное пальто с блёстками, и испытывал на себе какой-то ветер. Никого более во всём кафе эти потоки не касались.
Мужчина заметил внимание князя, и князь, чтобы смягчить неудобство, обратился к нему. Благо был предлог – лежащая перед человеком книга, на корешке которой значилось: «История подплава Виеннской империи».
— Что такое подплав? — спросил князь. — Хорошего вам дня, простите за любопытство.
— Инфраструктура для подводного плавания. Сами подводные лодки, верфи, организация командования.
— Не знал, что империя имела такой опыт.
— Тут в одном из дворов, — и мужчина указал сигаретой направление, — есть даже скульптурная композиция соответствующая.
— Разве этот городок имеет отношение к Виеннской империи?
— Обитель-то? — мужчина изобразил, что ему смешно. — Ни малейшего. Как и весь Иллюмирос. Но в столичной библиотеке можно отыскать материалы на тему этой фантазии.
— В столичной? В городе Волчицы? — не понял князь.
— При чём здесь это… В Фольмельфтейне.
Он забрал книгу и невежливо удалился.
Князь не обиделся, закончил трапезу и пошёл в указанном странным мужичком направлении, чтобы посмотреть на подлодку. Побродив по кварталам, он вынужден был спросить у дворника. Тот ответил, что композиция находится в одном из дворов, но это частная территория. Однако, заполучив от князя средней мощности монету, дворник отвёл его в нужный двор, отомкнул воротца в решётке. Князь поинтересовался, сможет ли он сам выйти, и, получив от дворника инструкцию, где искать отпор, зашёл через арку в «двор-колодец».
Скульптурная композиция являла собой небольшой, но невероятно реалистичный оранжевый батискаф из металла, а также бронзовые статуи бегущих по водной глади нимф. Они были обнажены, а накидки из лёгкой ткани (выполненные из бронзы) лишь подчёркивали эту наготу. Складки «ткани» как бы ненароком указывали своими линиями на «нужные» места. Можно было бы даже назвать всю эту штуку неприличной, если бы не одна деталь. Одна из нимф была в сапогах. Обычных таких мужицких чёрных сапогах с прямыми, как доски, голенищами до колен. Это были настоящие сапоги. Из резины. Князь подошёл, посмотрел так и эдак: сапоги были каким-то образом надеты на ноги статуи, хотя топологически это было невозможно, так как ноги нимфы и вода, по которой она бежала, были единым бронзовым целым. Следовательно, сапоги эти являлись изначальной частью замысла художника, а не чьей-то шуткой. Таким образом, всё, что было в скульптуре нарочито пошлого, попросту разбивалось об этот сапожиный факт.
Озадаченный, князь вышел со двора и вернулся в свой номер.
⁂
По мере приближения к шести часам вечера – а князь не сомневался, что Старуха явится к нему в кабинет – он нервничал всё больше и больше. В конце концов он нарушил собственную дисциплину и принял немного орехового порошка носом. Для смелости.
Она и вправду явилась в 18:15. На ней была меховая накидка. Шея и плечи были оголены. Кожа отливала здоровой белизной и мягкостью. Шляпа была огромной и воздушной, как тучка. Из-под белой юбки сверкали остроносые лакированные туфельки, сажистый чёрный цвет которых прорезал реальность при каждом её движении. А она, как нарочно, то и дело перекидывала колени: то правую ногу положит на левое колено, то наоборот. Князь при этом не мог оторвать взгляда от движения складок юбки. Из украшений на ней были только длинные жемчужные бусы. Лицо её выражало деловой интерес, в котором была умело растворена маска всех страстей, что женщине с таким длинным опытом удалось накопить за жизнь.
— Ну? — кратко спросила она.
— Потребуются изыскания с помощью физиков-тектонщиков.
— Это кто такие?
— Те, кто изучают земную кору и способны выявить полости.
— Что ж, подход здравый. Ценю. Вот вам чек. Аванс.
Князь принял бумагу и на миг потерял контроль над сухожилиями правого колена, когда увидел сумму.
— Вы не знаете, что такое Иллюмирос? — счёл он уместным спросить даму.
— Уже столкнулись? — ухмыльнулась она. — Тут многие считают, что мы живём не на поверхности сферической планеты, а внутри гигантского вращающегося цилиндра. И вот в нём пять стран. В том числе Иллюмирос.
Князь никак не ожидал ответа из подобных сфер.
— Но ведь очевидно же… — начал он.
— Ничего не очевидно. Всё, знаете ли, зависит от точки зрения и способа видеть реальность.
— Я боюсь, что…
— И правильно боитесь. Хотите остаться при своём мнении?
— Я сомневаюсь…
— Зря сомневаетесь. Вот, держите.
Она достала из сумочки табакерку. Внутри были крошечные ватные палочки и что-то чёрное на дне. Она ткнула одну палочку в «сажу». На вате появилось угольное пятнышко размером с маковое зёрнышко.
— В нос, к слизистой. Как вы умеете, — сказала она.
Князь подчинился.
— Вот и славно. Останетесь при своих, — сказала она и вышла.
Дверь она за собой не прикрыла. Из лобби слышны были открывающиеся и закрывающиеся двери лифтов. Куда-то опаздывающие люди торопливо проходили мимо кабинета. Так князь и просидел вплоть до восьми часов, а затем отправился в номер, переоделся и пошёл на пляж. Теперь уже с твёрдым намерением окунуться в воду.
⁂
Солнце уже зашло за гору, но на пляже были мощные фонари. Они выхватывали эллипсы на поверхности воды и на песке. В одном из таких князь разоблачился и вошёл в воду. Вода и вправду оказалась подсоленной. Он с превеликим удовольствием сделал несколько гребков, выплыл из освещённого пространства, почувствовал дискомфорт и снова вернулся в свет.
Когда он одевался, пришли пять женщин. Все в чёрных перчатках. Они бросили вещи в сумеречной зоне, полностью разделись (кроме перчаток), затем накинули воздушные вуалеподобные накидки и пошли купаться голышом. Князь знал о таком увлечении, но впервые видел это вживую, да ещё в таком исполнении. Хмыкнув и оценив по достоинству прелести одной из дам, он отправился в гостиницу. Он ещё раз по пути оглянулся, но скорее чтобы посмотреть на великолепное зеркало озера, нежели на наготу.
Ужин этим вечером сильно отличался от предыдущего. Во-первых, было больше возни и шума. Во-вторых, госпожа Эуроппо с удовольствием ела, причём всё подряд. В-третьих, очень многие гости были в перчатках, включая всех пятерых соседей.
Теперь уже все пятеро старались прятать руки под столом, за исключением тех моментов, когда им нужно было донести кусок до рта. Говорили они в этот раз исключительно о философии и общественной мысли. Ничего нового или просто интересного князь не услышал. Когда принесли жаркое, один из соседей учудил, заявив, что потреблять в пищу положено только ту птицу, которую завещал для этого Бог. А на столах явно была дичь, а не курятина или гусятина. Переубедив одного из оставшихся четырёх, бунтарь удовлетворился, съев второй (чей-то нетронутый) суп, который, по мнению князя, тоже был наварен на дичи.
Старуха, казалось, не проявляла к Михаилу Михайловичу никакого интереса. Впрочем, она его не проявила ни к кому.
Князь вернулся в комнату. Позанимался своим туалетом. Лёг спать. Уснул. Снов не видел. Утром проснулся, но встать не смог. Болел живот. Болели ноги. Руки. Шея. Всё тело. Есть не хотелось. Так он и остался лежать, надеясь, что к четырём часам пополудни он оклемается, оправится и пойдёт консультировать.
⁂
«Хлоп!»
Михаила Михайловича вывел из забытья хлопок.
«Бум!»
Уже бодрствуя, услышал он звук взрыва. Нет, «услышал» – неподходящее слово. Он взрыв почувствовал – прежде всего по реакции стёкол в оконных рамах. Взрыв произошёл далеко. Князь встал с кровати, но тут же упал. К сожалению, на пол, а не на кровать. Колено саднило ужасно. Он в спешке натянул штаны. Застегнул ремень. Штаны свалились.
«Ох», — выдохнул князь.
Он вдруг почувствовал, кроме слабости, чудовищный, зверский, монументальный голод. Он перестегнул ремень на два отверстия у́же и ринулся было к двери. Опомнился. Преодолел себя. Оделся. Обулся. Смахнул с туфель пыль, чуть не упав в обморок оттого, что склонился со щёткой вниз, а потом разогнулся. Подошёл к зеркалу. Стоически принял тот факт, что кто-то умудрился выжать из него все соки. Из-за амальгамы на князя смотрел форменный дистрофик.
Лифт не работал. Он обошёл лифтовые шахты, чтобы попасть на лестницу. Толкнул дверь. Дверь ответила доводчиком. Князя опрокинуло обратно внутрь коридора. Он встал, отряхнул брюки и аккуратно протиснулся на лестничную площадку.
— Ни-ког-да, — сказал он громко, хотя слушателей вокруг не было. Сам он тоже не понимал, что значит его реплика.
Он сделал два шага вниз по лестнице, мышцы огрызнулись неистовой болью. Тогда он прилёг грудью на перила и попробовал скользить вниз. Получилось. Он остановился, вывернул лацканы пиджака, прикрыв ими рубашку. Подумал, снял галстук, свернул его рулончиком и сунул в карман.
Когда он добрался до первого этажа, личность его пополнилась ещё одним великим приключением.
В лобби никого не было. Имел место беспорядок. Князь доковылял до бара. Увидел там бутыль молока, которое использовали для экзотических коктейлей. Сделал два глотка. Выблевал их тут же на уютный ковролин заведения, как матрос сивуху. Прилёг грудью на стойку бара. Постоял так несколько минут. Снова попробовал пить. Получилось. Опустошил всю бутыль. Присел на диванчик. Прикорнул.
Разбудил его какой-то солдат. Точнее, солдат вовсе не пытался его будить. Он даже не заметил князя. Просто он издавал много шуму. На нём был парадный мундир, явно использованный в бою. Князя поразила эта несовместимость. Украшения, знаки отличия были содраны. Узкие и высокие сапоги, задуманные исключительно для плаца, были в грязи, как и вся остальная одежда. К фуражке была приделана портянка, чтобы прикрыть шею. Лицо и руки его были обгоревшими от высокогорного солнца. Кожа на скулах слезла. Обе руки он прижимал к правой стороне груди. Оттуда проглядывало кровавое пятно.
— Ты чего тут, братец? — заметил солдат князя. — Ранен?
— Нет, — пробормотал князь. — Просто измотан.
— А я вот, видишь, — кисло улыбнулся солдат. — Не уберёгся. Помоги, друг, перевязку сделать. Несподручно одному.
Солдат дошагал, хромая и отбрасывая с пути стулья, до стойки портье. Нашёл там аптечку. Князь поспешил, как мог, к нему и стал действовать. Он имел всестороннее воспитание и образование: от бальных танцев до оказания первой помощи. Всё это время он думал, как и что спросить, чтобы не оказаться ненароком записанным во враги или в военные преступники. Пока же, обладая нулевой информацией, ему приходилось помалкивать.
Перевязав военного, князь встал над ним и спросил, как заправский доктор:
— Ну-с, голубчик, что теперь?
— Передохнём, — сказал солдат. — Подай-ка, дружище, нам коньяку.
Он указывал пальцем в конкретное место на широкой полке над баром. Князь спорить не стал. Он прикинул, что будет неуместным разливать в коньячные стаканы. Потом подумал, что и вовсе не стоит сейчас использовать посуду. Поэтому он взял две бутылки. Одну подал солдату, вторую оставил у себя в руке.
Солдат такой жест оценил. Мимикой. Он жадно отпил из своей бутылки и выжидающе посмотрел на князя. Тот тоже хлебнул. Почувствовал рвотные позывы. Отбежал, сколько смог. Вернулся с очищенным желудком и вновь, с упорством глупца, сделал глоток. Получилось.
— Не так уж сладко, смотрю, и тебе, — сказал солдат. — Ничего. Переживём.
Они сидели за стойкой бара на полу, там, где обычно топчется бармен. Вдалеке время от времени разносились артиллерийские выстрелы – те самые, которые князь поначалу принял за взрывы. Куда палили орудия, князь, конечно, не знал. Но, судя по отсутствию прилётов поблизости, целились, скорее всего, в энергетическую станцию. Потому как а что ещё тут расстреливать?
⁂
— Ты сам-то чей подданный? — спросил солдат.
Князю резануло слух слово «подданный». Он знал, конечно, что формально в Европе целая дюжина государств не являются республиками. В семи из них в принципе возможно использовать такое слово, и лишь в одном к этому термину можно что-то притянуть за уши юридически. Но в речи солдата не было языка этого единственного государства, даже в виде акцента.
Князь ответил по наитию:
— Иллюмироса.
— А, ну да. Я тебя видел за первым столом. Напротив Старухи.
— Старухи? — удивился князь.
— Все её так называют. За глаза. Но теперь-то что уж, — вздохнул солдат.
— Погибла? — вырвалось у князя.
— Куда там, — протянул солдат. — Улетела на своём дирижабле, сволочь.
— Сволочь?!
Князю даже не приходилось играть и изыскивать реплики. Его попугайство звучало более чем естественно.
— Ну а кто накаркал такое? Мыслимо ли? Атакуют саму Обитель, не убоявшись тепла Вулкана. Супостаты.
Князь решил гадать вслепую, уцепившись за крохи контекста, проскользнувшие в слове «накаркать».
— Может, просто предупреждала, — сказал он.
— Такое и произносить было нельзя! — убеждённо сказал солдат, подтвердив тем самым, что князь сделал в этом болоте очередной шаг, наступив на относительно твёрдую кочку. — Хорошо хоть корнет наш быстро сообразил, что на Святую Кориоль наложили проклятье.
— Как так?! — князь постарался вложить в реплику как можно больше артистизма. Так как его воспитание включало в себя драматические занятия, у него получилось. Удивление прозвучало натурально – ровно так, как положено реагировать на кощунство.
Солдат купился в полной мере.
— Делаю, понимаешь, стандартное упреждение при стрельбе под углом к Оси Мира, а пуля летит прямо! Как луч света! Можешь себе такое представить? Мы всем полком своим глазам не поверили. Корнет молодец – успокоил всех. Часть морока, говорит, такая.
— Да ну? — в голове князя забрезжили бледные сполохи, которые могли оказаться отсветами намёка на догадку.
Чтобы протестировать свою гипотезу, он сделал, пожалуй, первый активный ход в этой игре:
— А я вот как получил контузию в первый день, так и провалялся. Не был на улице ни разу. Ничего не видел.
— И не выходи, — с искренним чувством пожелал солдат. — Либо вывернет наизнанку, либо придушит гробовой паникой.
— Гробовой? — князь решил тянуть за самую странную грань ускользающего контекста.
— Клаустрофобия по-научному. Ты, я смотрю, из наших, из простых…
— Барский сюртук, — поспешил вставить князь, нарочито нелепо одёрнув на себе костюм.
— Это когда теснота давит, да так, что хоть на стенку лезь. Да не пускает – к стенке-то. Руки, ноги связаны. Челюстью пошевелить не можешь. Одно слово – клаустрофобия. Лучше глаз от мостовой не поднимать – там пустота, нету неба. Как будто вывернули мир наизнанку, и ты стоишь такой… на пятачке лиг в десять диаметром. Как тебе сказать-то? Во! Вокруг – лишь одно кольцо гор. Только ближние. Можешь такое представить?
— Нет, — на всякий случай сказал князь.
— Ну вот. Поэтому и сиди тут. В бою от тебя проку нет. Тем более супротив артиллерии.
Тут князь вдруг понял, куда долбит артиллерия «супостатов».
«Вот чем хорошо погружение в контекст, не обладая вводными, — подумал он. — Включается эвристика».
Не по станции долбят. А по плотине. Чтобы смыть к чертям этот эпицентр эпидемии сумасшествия. Уразумев это, князь сразу стал обладателем знания, что делать дальше. Прежде всего – найти и спасти мальчишку Жинго. Потом бежать. На плоту! Доски-то у него есть.
⁂
Дальше князю играть было незачем.
— Где детей сховали? — нервно и по-народному спросил он.
— Дом, где русалки в колоннах, знаешь?
— Знаю, — выдохнул князь.
— Там в подвале.
Князь схватил с бара нож, которым бармен нарезал плоды лайма для шотов текилы, и ринулся к выходу. Выскочив наружу, он сделал руку козырьком, «прикрываясь от неба», на случай, если солдат смотрел. И побежал. Улицы были почти пусты. Мусор, потоки помоев, опрокинутая всепогодная мебель с террас ресторанов. По пути попался какой-то вооружённый гвардеец. Он пятился, глаза его были на выкате. Он натурально пытался идти задом наперёд. Князь подсёк бедолагу под колено, опрокинул, вырвал из хворых рук винтовку, содрал с плеча его патронташ. Хотел было заколоть треугольным в сечении подствольным штыком, прямо в шею, но передумал.
У кафе, где он завтракал, князь учинил вандализм. Он срезал шнуры, удерживающие маркизу, и смотал их через плечо, бандольерой, прямо поверх патронташа.
Дом (и подвал в нём) он нашёл за несколько минут. В импровизированном бомбоубежище были десятки детей и пара взрослых.
«Какова, однако, дисциплина», — сделал князь удивлённый вывод, справедливо полагая, что все взрослые отправились на фронт.
Обе нянечки выглядели совершеннейшими сумасшедшими, в глазах их не было мысли. Князь высмотрел Жинго, подлетел к нему:
— Ради Господа – молчи!
Тот и молчал. Подхватив мальчика на руки, князь взбежал по лестнице из подвала. На обратном пути он вновь обезобразил маркизу, вырезав из неё кусок ткани. Через несколько минут Жинго висел у него на плече, как скорбное дитя древнего Индостана.
Они двигались параллельно пути, проделанному князем в ландо, по лугам. Князь увидел многое. Он видел мужчину в одних только джинсах, для которого смятая трава стала могилой. Он видел полуживую женщину, лежащую на спине среди васильков, слепыми глазами смотрящую в клаустрофобическое небо. Её прекрасные, чистые, рыжие волосы пытались сбежать от безумия, став травой.
Князь ступал по этой чистой траве. Лицо его, без грамма подкожного жира, полно было неандертальской решимости. Взросшая за недели беспамяства борода торчала неповиновенно. Уши его не слышали грохота орудий, пугливо и мнительно скрывшись в патлах спутанных волос. Он придерживал Жинго под спину и под бедро, возлагая основную тяжесть на своё сухое плечо и останки легкомысленной бело-розовой маркизы. Открытое небо было теперь лишено белого пара от искусственного озера с утерянным поддельным теплом. Ступни маленького Жинго покачивались на весу при каждом шаге большого князя. Личико мальчика потонуло где-то между плечом и жилистой шеей титана. Он ступал, а Обитель, уже почти бессильная и совсем безумная, ослабляла свою хватку с каждым его шагом.
⁂
И был плот, связанный из досок вервями от маркизы. И были путы, связавшие мужчину и мальчика. И были узы, приковавшие людей к плоту. И была неизбежность безудержности потока. И было ожидание прихода Воды верхом на плоту. И были последние спокойные минуты на смятой высокой траве. И был нарастающий свист снарядов. И был стон разверзающейся дамбы. И был потоп.
❡
§13. Калитка Махападмы
[Год господень 7]
[Ломбардия]
[Серафим]
❡
— Ты это видишь? — спросил Серафим у волшебника Жинго, указывая на заколдованных гусей.
— Сколько себя помню, ничего подобного не помню, — ответил Жинго.
— Не иначе, шпион Пол наколдовал, — сказал Серафим. — Интересные дела.
Добрый князь, который только что вышел из своего замка, не заметил Серафима и Жинго, притаившихся в густых зарослях. Его беспокоили гуси.
— В лабораторию! — сказал он своему спутнику – шпиону Полу. — Срочно! Там два запасных кулака спрятаны.
Серафим понял, что ему тоже нужно срочно работать и действовать. Хватит расслабляться прогулками с волшебником! И он убежал восвояси, оставив удивлённого Жинго.
⁂
В Стране Пустерла, той, что приютила замок ди Мамбелла, жил мальчик по имени Серафим. Его настоящее имя было гораздо длиннее. Но те, кто знал его, скрывали его от Серафима. А Серафиму хватало просто «Серафима». Потому что у него было Подземелье. Туда он и направился.
В Подземелье была всего одна комната – четыре неровные стены, каменный пол да низкий потолок. Внутри стояли ржавая кухонная плита, шкаф для посуды, стол, несколько стульев и две панцирные кровати. А ещё была вырытая в земле яма, там под шкафом. Но об этом знал только Серафим. Про само-то Подземелье знали ещё пять человек. В яме можно было укрыться, если что. Пока, правда, такие «если что» ещё ни разу не наступало. Но Серафим был спокоен: яма выдержит даже ураган. И даже такой, каких в здешних краях не бывает – Смерч! Смерчи способны своей мощью разрушить любую постройку на своём пути. Но не яму, куда можно было попасть через люк посреди пола (калитку). А далее вела лесенка. Серафим уже и не помнил, как выглядела лесенка, потому как видел он её уж очень давно.
Подземелье выглядело обитаемым. На стене висели мотки верёвок, фонарь, два скрещенных сигнальных флага и карта страны Пустерла – все больничные корпуса и сама Вилла, то есть замок. Карта вся была исчерчена непонятными знаками. В углу лежала покрытая мешковиной охапка соломы. Тут же стоял перевёрнутый фанерный ящик. Ещё был большой холст на стене, на котором было нарисовано море. Перед ним торчало большое тележное колесо. Оно было похоже на штурвальное, яхтенное. Так считал сам Серафим, а также ещё пять человек. Ещё был самодельный телефон, но он не работал. Это признавал и Серафим, и пятеро. Они только по бумагам считались безумцами. На самом деле они ими не были. Так считал сам Серафим, а также ещё пять человек.
⁂
Хотя Серафим был обычным мальчуганом, у него совсем не было товарищей. Были только подчинённые. Был, конечно, ещё Жинго, но это совсем особая история. Серафим задумал всё по-своему и, надо сказать, очень неплохо. Сейчас он ждал. Времени у него было предостаточно.
Наконец явился Шип. Шип сказал:
— Шип в ваше распоряжение прибыл.
Серафим кивнул.
На футболке Шипа во всю грудь красовалось изображение пляжа. Правда, там было совсем немного воды и песка. В основном картинку занимали три бетонных тетрапода. Такие нужны для защиты береговой линии и портов. Чтобы их не разбили волны. На бетонных «шипах» сидели четыре чайки.
Шип уселся на кровать. Она под ним прогнулась до самого пола, потому что росту в Шипе было метра два. Шип стал ждать.
Через две минуты пришёл Призма. Он поздоровался так же:
— Призма в ваше распоряжение прибыл.
На его майке были четыре кубика для игры в кости. Он сел на стул. Он был маленьким.
Потом прибыл Окта. У него на майке не было заводской картинки. Зато были пришиты две египетские пирамиды, вырезанные из других маек. Донышко к донышку. Затем в подземелье вкатился Пятнистый. На майке – мячик для жонглирования. Некоторые грани-пентагоны на мячике были тщательно замазаны сажей. Все рапортовали по форме.
На этом стулья кончились. И тогда уже подоспел Додек с мячиком для гольфа на своей толстовке. Он тоже был большим, как и Шип, поэтому он занял вторую кровать. Сам Серафим сидел прямо на кухонной плите.
— Кухарка снова продала помои на свиноферму, — сообщил Додек. — Себе деньги взяла.
— Сколько взяла, рассмотрели твои парни?
— Как обычно.
Серафим кивнул и записал.
— Ты кое-что забыл, — сказал он.
— Додек в ваше распоряжение прибыл, — вспомнил Додек.
Пока все остальные докладывали о положении дел в стране Пустерла, Серафим иногда записывал, но в основном он был занят подсчётом монет. В одну кучку он отложил пять крупных монет. В другую – полсотни мелких. Когда все высказались, Серафим раздал подчинённым по большой монете. Затем дал 4 мелких Шипу, 6 – Призме, 8 – Окте, 12 – Пятнистому и 20 – Додеку.
Додек вернул одну со словами:
— Один боец пока убыл. Ищу замену.
— Что с ним?
— Забрали в палату к тяжёлым.
Серафим понимающе кивнул и сделал жест рукой, чтобы все удалились.
Шип сказал:
— Очки порвались.
И он вынул из кармана пострадавшие картонные очки с разными цветными стёклами. Такие можно было своровать в иллюзионе на ярмарке, как сообщали местные дети из-за забора.
Тогда Серафим выдал монетку Шипу – на замену очков. Какой ротный без очков?
Когда все ушли, Серафим пересчитал свой банк. Он пришёл к выводу, что пока финансовое положение батальона было устойчивым. До следующего конверта с деньгами на карманные расходы оставалась неделя.
Было бы ошибкой думать, что Серафим выстроил систему командования только благодаря деньгам. Деньгами он, конечно, ворочал огромными. Когда добрый князь передавал сообщение опекунам Серафима за пределы страны Пустерлы, он, наверное, ошибся. Так что сумма оказалась в десять раз больше, чем у всех. А когда те, с той стороны, услышали про сумму, они подумали, что князь ошибся, и исправили. Но не в ту сторону. Нолик надо было убрать, а они накинули лишний.
И не лишним будет ещё раз отметить, что главным в системе Серафима были всё же не деньги.
⁂
Пересчитав деньги, Серафим горько расплакался. Как ребёнок. Впрочем, он и был ребёнком. Дело в том, что в одном из докладов он услышал ужасно огорчительную весть. Об этом нужно было бы сообщить Жинго. Однако у Серафима решительно не было никаких сил на это – так он расстроился.
Он пошёл к себе в палату. Сел на кровать. Выдвинул бесцельно ящик своей тумбочки и снова задвинул его обратно. Выдвинул другой, а закрывать не стал. Он даже забыл поставить ловушку для таблеток в горло перед приходом санитаров. Поэтому, когда они ушли, предварительно проследив, чтобы все сглотнули, Серафим забылся до утра. С непривычки к медикаментам.
⁂
На следующее утро солнце поднялось как всегда. Серафим тоже проснулся здоровым.
Теперь Серафим и Жинго находились в своём любимом месте. В углу спортивного зала хранились сложенные в стопку маты. Обычно до полудня здесь лежали вообще все имеющиеся маты. Поэтому башня из них была вышиной в два Шипа, а то и выше. Заберёшься наверх – и никто тебя снизу не видит. Лежишь, смотришь в окно. Красота. Сегодня, конечно, никакой красоты не было. Серафим привёл Жинго сюда, чтобы хоть как-то скрасить утерю.
Это был Окта – Окта вчера принёс рапорт, что «теннисный турнир будет на выезде». На выезде – значит, не здесь. Не там, откуда видны надписи про позор и Эуроппо. И Жинго сейчас был злой. Лежал рядом с Серафимом на кожаном мате и был очень-очень злым. Столько всего приготовили! И псу под хвост.
«У него-то не было вчера рапорта, как у меня, — думал Серафим. — Я-то уже отозлился своё. Розетку в туалете разбил каблуком. Бац – и в осколки. Только голые провода торчат».
— Больше не обманут. Я буду, как Махападма, — сказал Серафим, чтобы поддержать Жинго.
— Это кто?
— Первый император. Из черни.
— Ты ж не из черни.
— Тем более, — закончил мысль Серафим.
Жинго начал следующую:
— Мы с чего вообще взяли, что играть будут у нас в спортзале? — спросил он очень тихим шёпотом.
Эти слова испугали Серафима. Он не помнил. Записей при нём не было. Да и как могли быть при нём записи – их накопился в Подземелье целый таз.
— Не помню, — честно сказал Серафим. — Может, Эмэм когда-то обмолвился. Или…
— Или мы захотели так услышать, — печально закончил Жинго.
— Может, кто из ротных донёс, — предположил Серафим. Ему не хотелось думать, что всё это просто из-за глупости.
— «Из ротных», — проворчал Жинго. — Сделал бы меня ротным, всё нормально было бы. Сто раз говорил.
У Серафима аж в голове заболело. Он пробормотал:
— Ты выше этого.
Жинго зло отмахнулся:
— Ой, да слышал я это сто и один раз. Да ну тебя.
Серафим тогда сказал:
— Хорошо. Скажу. Я пытался. Тысячу и один раз. Не складывается.
— Что не складывается? — удивился Жинго.
— Я вырезал треугольники, квадраты, пятиугольники… всякое. Не получается ровного тела. Только пять. Куб, пирамидка… ну и так далее, ты видел на майках. Шестого тела нет. Ну, или я не нашёл.
Жинго задумался. Надолго.
— Скажи пожалуйста, — сказал он наконец, — а без этого никак?
Тут пришла очередь удивиться Серафиму:
— А как ротный будет управлять своими подчинёнными, если они у него не абсолютно равны? Грани должны быть равны!
Жинго пришлось задуматься ещё раз.
— Тут ты прав, брат Серафим. Никуда не деться. Извини, что придирался. Подожду, пока кто-нибудь из них помрёт. Не вечные же. Уже три года ходят под погонами. А то и четыре.
Серафим тут же выпалил:
— Я буду не против, если ты кого-нибудь из них поторопишь.
— В смысле, убью? — уточнил Жинго. — Не, это без надобности.
И он сразу повеселел. Причём так, что стал совсем как всегда.
— Слушай, Серафим. Мы дураки. Какая вообще проблема-то? Нарисуем на ткани. Транспарант получится. Возьмём с собой.
Серафим сначала тоже загорелся идеей, но потом сказал:
— В карман не влезет. Либо будет маленькая бесполезная штука, либо нас с ней в автобус не пустят.
И тут его осенило:
— Хотя… Мне кто-то докладывал про какое-то чудо у Эмэма. Вроде ходил слух, что ему прислали по почте в обычном конверте шарф размером с гусеницу экскаватора. Я не поверил. Но теперь – проверю!
Жинго деловито поднял палец:
— Вот. Действуем.
И тут из-под них выдернули первый мат. Начинались занятия. Не дожидаясь, пока выдернут второй, друзья скатились вниз и побежали действовать.
⁂
— Сколько прошло минут? — спросил Жинго.
— Тринадцать.
— Всё. Давай меняться, — нетерпеливо сказал Жинго.
— Ещё две минуты, — возразил Серафим. — Через пятнадцать же договаривались.
— Да ладно тебе. Ты всё равно не смотришь. Уткнулся в свои же коленки.
Это было правдой, поэтому Серафим выбрался в проход салона автобуса и позволил Жинго проскользнуть к окошку.
— Смотри, этого дома не было. Вон. Вон, — показывал за окно Жинго. — А тут был, а теперь нету.
— Так месяца три прошло, чего ты хочешь. Когда нас в последний раз-то вывозили куда-нибудь?
Санитары после проверки самочувствия выпустили на турнир многих. Набралось на три полных автобуса. Жинго и Серафим ехали в среднем – впереди был автобус, и позади был автобус. Из-за того, что автобусов было несколько, их сопровождала машина полиции. Ехали быстро. Такого не было ещё ни разу.
А Жинго был не прав: Серафиму хотелось смотреть в окно, но его беспокоил «шарф» князя, который они спёрли сегодня утром из кабинета.
«Как так всегда получается, что добрый князь знает и имеет больше, чем кажется?» — думал Серафим. Он всё-таки решился отвлечь Жинго от драгоценного развлечения:
— Что-то я боюсь, нам головы оторвут за этот шарф, — сказал Серафим.
— Думаешь, такой дорогой? — спросил Жинго без тревоги.
— Думаю, дело не в деньгах. Думаю, он секретный. Запрещённый.
— Кем? — Жинго чуть-чуть занервничал. Слово «запрещённый» его задело.
Серафим не знал, что сказать. Сказал наугад:
— Он такой лёгкий. Это что-то военное.
Жинго тут же расслабился:
— Ты князя видел? Где князь и где война. Да и не такой уж и лёгкий.
Он потряс свою куртку, в которой был спрятан их новый транспарант с лозунгом «Позор Эуроппо».
— Не тряси. Там вес только в краске.
— Всё равно, — возразил Жинго. — Ну лёгкий и лёгкий. Мало ли что придумали, пока мы взаперти сидим.
«И то правда», — с грустью подумал Серафим.
Они подъехали к теннисным кортам. Автобусы завернули на парковку. Фургон, в котором следовал конвой, обогнул автобусы и встал сбоку. Санитары прошли к первому автобусу, чтобы провести высадку пассажиров. Остальные два автобуса оставались закрытыми.
— Смотрите! Цеппелин! — сказал кто-то на другой стороне автобуса. — Всамделишный.
Жинго и Серафим выгнулись в проход, чтобы посмотреть в окна. Над спортивным центром висел настоящий дирижабль. На боку у него огромными буквами было написано: «Эуроппо».
— Это что? — недоуменно спросил Жинго.
— Реклама такая, — устало сказал Серафим.
— Жопа, — расстроился Жинго.
У Серафима и так испортилось настроение, так тут ещё Жинго.
— Что опять? — спросил Серафим.
— Зря мы, получается, написали «Эуроппо». Просто «позора» хватило бы. Давай отрежем.
— Ты собрался на дирижабль нашу штуку повесить?
— Конечно. Вон он – весь в обвязках. Только дурак не заберётся.
Серафим прикинул. Жинго был прав.
— Нож, — сказал Серафим, не оборачиваясь, и протянул в проход руку. Сразу два ротных из задней части автобуса поспешили предложить свой инструмент.
Жинго вынул транспарант. Это был ровный спиральный свёрток.
— Красивая, — сказал Жинго. — Как плёнка бензина на луже.
— Ага, — согласился Серафим.
Они стали раскручивать один конец и сразу сворачивать его во второй рулон. Когда добрались до промежутка между буквами, Серафим попытался разрезать «шарф» ножом. Не получилось. Сменил нож. Опять не вышло. Попробовал Жинго. Никак.
— Вот дьявол, — сказал Жинго. — Нерушимый пробел получился. Так что, ты прав, что ли? Военная?
Они озадаченно посидели. Но отступать было некуда. Первый автобус к этому времени освободили от людей. Конвой принялся за второй автобус. Дверь возле водителя с шипением открылась. Вошёл санитар и объявил:
— На выход!
Жинго спрятал транспарант, и они с Серафимом стали медленно продвигаться к выходу.
⁂
Дальнейшее произошло быстрее, чем сгорает спичка. Жинго и так не любил откладывать дела в долгий ящик. А тут ещё при рассадке на трибунах возникла заминка: больничные чуть не смешались с гражданскими. Пока конвой отвлёкся, Жинго шепнул Серафиму: «За мной!» и рванул вверх по трибунам к вышке дирижабля.
Поначалу на них не обратили внимания. Окрика не последовало. Уже когда они взбирались по верёвочной лестнице, Серафим увидел, что к ним бежит князь ММ. За ним – Пол Вольтижёр, который не отклеивался от князя все последние дни.
— Жинго, — заорал князь. — Серафим!
За князем тогда побежал человек в тёмно-синем костюме. Это был главный представитель семейства Эуроппо, подумал Серафим, раскачиваясь на лестнице. Он знал эту походку, даже в беге. А потом он окончательно убедился в своей догадке. Потому как вслед за человеком в костюме побежала многочисленная охрана в длинных чёрных плащах. Что-то сильно напугало «главного» в «покушении» на дирижабль.
Серафим успел это понять, но не успел обдумать. Потому что за охраной двинули уже его, Серафима, ротные. Ну а за ними, понятное дело, и весь его батальон. Охрана опешила. Пол и князь добрались к этому времени до лестницы и тоже стали взбираться.
Батальон наседал. Раздался выстрел. Батальон заревел и кинулся со всем безумием безумных на охрану. Некоторые из охранников выхватили из-под плащей автоматы. Началась беспорядочная стрельба очередями. Некоторых стрелков опрокинули на спину. Они падали, продолжая стрелять. Пули при этом полетели по всем направлениям, включая зенит. Одна шальная пуля срезала Серафиму крайнюю фалангу указательного пальца на правой руке. Он взвыл. Вольтижёр в мгновение ока оказался рядом с ним.
А затем произошёл отцеп. То ли пулями срезало швартовы, то ли всеобщая свалка внизу нарушила замок. Серафим этого не видел. Дирижабль несло вверх. Вольтижёр же – со своим непостижимым искусством – по одному перетаскивал окостеневших от шока Серафима, Жинго, а потом и князя внутрь гондолы.
⁂
В гондоле были шкафы и сейфы. Это, оказывается, был штаб. Клан Эуроппо держал «на весу» над землёй бумаги и вещи, которые на земле входили в противоречие с законом.
Так рассказывал князю Пол, проводя осмотр.
Князь сидел у изголовья Серафима. Серафиму было плохо. Палец – ерунда, казалось бы. Но почему-то через этот краник стали тонкой струйкой утекать его жизненные силы. У Жинго и вовсе глаза остекленели. Но температуры и бреда у него не было, и его просто оставили в покое. А Серафим плакал и плакал. Наверное, он скорбел по своим ротным. Но сказать он об этом не мог.
— Куда мы летим? — то и дело спрашивал он у князя.
— На северо-восток, в сторону родины, — отвечал без устали князь.
— Родины?
— Тут была Цизальпинская Галлия, и тут жили кельты, а не кто-то там.
Серафима это на время успокаивало, и он забывался сном.
Когда он открывал раскрасневшиеся глаза, князь пел ему песенку:
— Приплыл по акияну из Африки матрос, малютку аблизьяну в бочоночке привез…
Серафим говорил:
— Добрый Эмэм, у меня мураши по коже разбежались. От потрясённости.
А князь всё пел:
— На теплом-теплом юге, на родине моей, живут, растут подруги, и нет совсем людей…
А Серафим употреблял все старания удержаться от рыданий.
— Вы не будете ругать нас за свой шарф, добрый Эмэм?
— Не буду, милый Серафим, не буду.
— Откуда он у вас?
— Из плесени сплёл.
— Где ж такая чудная плесень?
— В подземелье.
— Как у меня? — удивлялся Серафим.
— Конечно. Только побольше.
— Как вы туда попали?
— На оранжевой подводной лодке.
— А в лодку как?
— С краснодеревянного плота.
— А на плот почему?
— Из-за дирижабля, милый мальчик. Спи. Спи.
— Как же вы выбрались?
— Гриб вырос. Сел на гриб – а он и вырос до тамошнего неба.
— А куда делась подлодка?
— Гриб её сожрал.
— Зачем ему это?
— В оранжевой краске было что-то вкусное, — отвечал князь.
— Для кого вкусное?
— Кто есть кто не особо-то и понятно, дорогой мой Серафим.
— Так теперь везде будет, — расстраивался Серафим.
— Пусть так, пусть так, — успокаивал князь.
— Даже «где» и то не всегда глазовидно, — снова плакал Серафим.
— А мы на ощупь спляшем.
— Не люблю плясать. Люблю музыку слушать.
— Это можно устроить. Вот закрутятся диски…
Пол нашёл, наконец, аптечку. Она оказалась на месте, противоположном «самому видному». В гондоле всё было вот так – шиворот-навыворот. Серафиму и давно молчащему Жинго дали лекарств, и они забылись окончательно на долгий день и долгую ночь.
⁂
Когда Серафим пришёл в себя, князь и Пол спорили громким шипучим шёпотом. Не открывая глаз и не шевелясь, Серафим, как будто упятерённым вниманием всех своих утерянных ротных, впитывал:
— Текст не надо писать, — сказал князь. — Неписью гримуар лучше проталкивается в межмирную щель.
— А сколько символов должен содержать абсолютный гримуар? — спросил Пол.
— 1 693 151 умножить на Махападму.
— Почему? — не понял Пол.
— Потому что это самые важные шесть слов в мире: «обратная величина гравитационной постоянной тонкой структуры». И тридцать два нуля.
— Почему 32?
— Было тридцать три. Один украли.
— И всё? — недоумевал Пол.
— И всё-с.
— Пробелы считаются?
— Пробелы, батенька, важнее всего.
— Почему это?
— Белое пламя истины меж углей вечно лживых букв.
— А вы не ошибаетесь ли, князь?
— У меня не может быть ошибок. Я не носитель языка – я его говоритель, то есть со-создатель.
— Эдак, мой дражайший князь, у нас с вами диалог получается нездоровый.
— Кому диалог, а кому и обмен хеш-суммами, — довольно зло прошипел князь.
Серафим не мог дальше скрывать присутствия своего сознания в гондоле. Ему требовалось в уборную. Он присел на своей шконке.
Гондолу почти не раскачивало.
— Зачем вы ругаетесь? — первым делом спросил Серафим.
Князь подошёл к нему:
— Мы очень расстроены. Вот и срываем зло друг на друге.
— Что-то снова случилось плохое?
— Да, Серафим. Не буду ходить вокруг да около. Жинго вновь потерял память.
Серафим поглядел на Жинго. Тот читал какую-то книжку, и на произнесённое вслух имя своё никак не реагировал.
Серафим поднялся, спросил, где уборная, и пошёл туда, чтобы привести себя в порядок и немного проплакаться. Теперь уже ему было неудобно пускать слезу в присутствии князя. А в присутствии Пола – тем более.
Окончательно в этот раз вернув себе контроль над собственным поведением, Серафим вернулся в общее помещение. Он огляделся. Гондола была похожа на богатую гостиную. Спальные места – обычные корабельные шконки – не были отгорожены, но под каждой кроватью лежала сложенная ширма. Каждый мог отгородиться по мере надобности. Спальных мест было шесть. Штурвал и приборы были в передней части, где им и положено быть. Большой иллюминатор был только там. Серафим посчитал, что это будет нехорошо прямо сейчас рвануть туда, хотя именно этого ему и хотелось. Между ним и штурвалом был сейчас большой стол. Он стоял ровно посреди гондолы. За столом сидели взрослые, друг напротив друга. Стол был овальным. Овал этот был самым ровным из всех возможных – такими рисуют в книжках орбиты комет. Стулья стояли по три на каждой вытянутой стороне. На утончённых концах овала стульев не было. Стулья были самыми странными. Круглые сиденья. Спинки из трёх резных колонн. Но главное: у них было по три ноги.
— Как странно, — сказал Серафим, чтобы отвлечь взрослых от своих заплаканных глаз ничего не значащим предметом обсуждения. — Три ноги у стула. Разве не нужно в такой нетвёрдой комнате, наоборот, побольше ног для устойчивости?
— Три – самое устойчивое, — сказал князь.
— Не в этом дело, князь. Я думаю, целью столяра было – не беспокоиться о качестве своего изделия, — возразил Пол.
— Вы опять спорите? — сказал Серафим с кислой миной.
— Да, что это мы? — опомнился Пол. — А я тут как раз расспрашивал князя о Жинго.
Князь деланно оживился:
— И Жинго тогда, представляете, театрально покаялся. Да так, что аж наказание стало невозможным.
— Слишком много информации? — уточнил Пол.
— Избыток вины парализовал карающую руку.
— Чего натворил-то? — спросил Пол.
— Размонтировал на детали радиоприёмник. Все видели, все знают.
— Ну?
— Сказал, не было у него, де, никогда своих игрушек и он «просто хотел услышать, как внутри живёт музыка».
— Наврал, каналья, — улыбнулся Пол.
— А то. Путался, шмыгал носом. И врал.
— Изворотливый, — почти пропел Пол.
— Да уж. Всегда знает, где ворота, где калитка.
Серафиму стало легче от того, что взрослые шутливо ругали Жинго. Эти взрослые были, видно, очень умные, если смогли так устроить, что Серафиму стало легче. Поэтому он посчитал, что уже, наверное, можно пойти и потрогать штурвал.
— Можно потрогать штурвал? — спросил он.
— Нужно, — сказал Пол. — Я пока снял сцепку с рулевым валом. Можешь даже крутить его.
Серафим встал у штурвала, широко расставив ноги. Он направил взгляд на безбрежный океан впереди и внизу. Он охватил ручонками тёплое дерево великолепных ручек большого колеса. Он погрузился в мечту, которой было от роду почти столько же лет, сколько и ему самому.
⁂
Прошла ещё пара суток.
Жинго вёл себя так, словно бы родители вынужденно оставили его у малознакомых дальних родственников. Например, пересидеть какую-нибудь скоропостижную командировку. Он ел, читал, спал. Это выглядело жутковато. Серафим даже не стал с ним заново «знакомиться». Жинго тоже не проявлял желания поиграть.
Всё время летели над океаном. На вопросы Серафима «куда и зачем?» взрослые отвечали невнятно. То ли во «вновь обретённые земли», то ли на «земли новой надежды». А часть вопроса «зачем» и вовсе как будто пропускали мимо ушей. Пару раз на дню Пол и князь выходили, соблюдая очерёдность, на открытую палубу. Такая имелась позади туалета. Там они проводили измерения местоположения. Один из них обязательно оставался внутри гондолы.
И вот как-то раз Пол сказал:
— Мы где-то близко. Князь, позволите, я возьму мальчишку с собой?
— Не имею ничего против, — ответил Эмэм. — Обеспечьте безопасность – и вперёд.
Серафим был в восторге.
Выяснилось, однако, что обеспечение безопасности связано с надеванием огромных трусов из широких полосок кожи и железным карабином в районе пупка. Взрослые ими пренебрегали во время своих выходов наружу. Их безопасность, как оказалось, не была так уж важна. Детских размеров не было, так что Серафим попросту выпадал из этого приспособления. Тогда натянули Серафиму сначала вместо штанов взрослую короткую куртку. Когда он просунул ноги в рукава, он почти перехотел выходить. Почти.
Вышли.
— Какой холодный ад! — сказал Серафим.
— Чем выше, тем холоднее, — сказал Пол.
— Должно быть наоборот, — уверенно сообщил Серафим.
— Что делать. Мир вывернут наизнанку, — ответил Пол.
Позади дирижабля расстилался океан. Глазу было не за что уцепиться.
— Ну что, — вздохнул Пол. — Пошли?
— Мы же уже здесь, — удивился Серафим.
— Как бы не так.
Пол прицепил крюк на Серафимовом пупе к линю, а другой его конец – к стропам гондолы. Подцепил ещё один такой же линь. А затем указал на особую полоску шириной в полметра в стропах и обвязке самого пузыря дирижабля.
— Это лестница, — сказал Пол. — Нам – на самый верх. Я полезу снизу и буду тебя отцеплять, когда натянется линь. Твоя задача – перецепляться вторым линем там наверху.
Серафим обомлел. Дирижабль нависал сверху, как какой-нибудь Юпитер, не меньше. Ветер кусался. Голые руки уже начали подстывать. Под наложенный на усечённый палец бинт тоже закрадывалась стужа. Серафим хотел спросить, зачем им на самый верх.
Конечно, он не стал этого делать. Он натужился, представил, что перед ним, например, Окта. Или Шип. Или Призма, который отказался именоваться Кубом, хотя куб – это призма. Так считал Серафим. Он потряс головой, чтобы Пятнистый и Додек тоже не вздумали лезть ему в мозги в такой неурочный час. В общем, не стал бы Серафим спрашивать у того же Додека (вот ведь, залез-таки, подлец!), а зачем ему, трусливому Серафиму, лезть наверх. Хотя у Додека спросить было бы и не грех. Додеку ведь было лет сорок, а то и больше. Было?! Может, конечно, и меньше, ведь в больнице старились быстро…
«Тьфу ты!» — выругался вслух Серафим, и тогда они с Вольтижёром поползли. Ветер тут же стал ещё сильнее – сильным, как в самых высоких горах. Хотя в самых высоких горах Серафим не был.
«Так-то лучше, — подумал Серафим. — Буду думать про горы».
И ему вправду полегчало.
В этот момент Пол крикнул снизу:
— Мне нужно поговорить с тобою, Серафим. Серьёзно, очень серьёзно.
⁂
Серафим остановился, посмотрел вниз и молча кивнул сверху. Пол продолжил:
— Я приехал давеча к вам, знаешь зачем? Чтобы забрать тебя из клиники.
Коготь холода царапнул Серафима прямо между лопаток.
— К себе забрать, домой… Ты погоди возмущаться и спрашивать. Двигайся, двигайся, а то замёрзнем тут.
Серафим и не думал возмущаться. Он молча послушался. Скорее руки стужи, чем Вольтижёра. Они продвинулись метров на двадцать.
— Но теперь так не получится, Серафим. Я должен забрать Жинго. Сам видел, как всё складывается. Молчи пока. Ползи.
Серафим увидел эту мысль сразу с нескольких сторон. Мысль крутилась. Крутилась быстро. И если к ней подступиться быстро, то совершенно непонятно, какой гранью она тебя встретит.
— Двоих я не потяну. Да и не весело вам будет теперь.
Серафим разглядывал мельчайшие волоски пеньки на канате прямо перед своим носом. «Почему они не в инее?» — думал он.
— Думаю, ты понял уже: ты останешься с Михаилом Михайловичем, — вопил снизу Пол. И то, что в словах этих не было выражения, не было вообще ничего, кроме стремления переорать ветер, делало вопль ужасным.
— Где? — просипел Серафим. Когтей у стужи стало сорок, они скребли по всему торсу.
Серафим почувствовал телом, что Пол вздохнул. Слышать он этого, конечно, не мог.
— Тут ты не в бровь, а в глаз. Тут ты прав.
Серафима сжимал не страх. Бояться можно кого-то. Или даже чего-то. Но не вот этой бесконечности. Равнодушный холод размером с планету дробил его.
— Повздорили, получается, с кланом-то, — орал Пол.
— Он не виноват! — крикнул Серафим. — Это мы с Жинго.
Серафим полз вверх, будто убегая от слов Пола, летящих снизу.
— Толку с того мало.
Холод превратился в старуху. Она повисла снизу, хватаясь за кости таза. Серафим гнулся на канатах, из последних сил стараясь не задрожать. Почему-то он знал: задрожишь – сдохнешь.
— Кабинет вскрыли, — свистел голос Пола. — Там записи. Князь слишком много знает.
«Тут ты прав, шпион», — подумал Серафим.
— Куда ж нам тогда? — спросил мальчик.
— А вот сейчас долезем – покажу. Ты молодец, Серафим. Ты молодец.
«Я сам знаю, что я молодец. Из-за тебя, чёрта, всё и пошло крахом, чую».
— Вам это зачем? — крикнул Серафим, не скрывая неприязни в голосе, хотя в крик интонации вкладывать непросто. — И кто вы такой?
— А вот это не твоё дело. Раз уж наши с тобой дорожки расходятся. Договорились?
Серафим открыл рот, но ветер унёс его ответ куда-то в океан.
На самой верхней части дирижабля оказалась небольшая палуба. Пол взялся было за установку секстанта, но потом решил сначала оглядеться. Он вглядывался в горизонт с помощью подзорной трубы, дожидался, пока изменится рисунок облаков, и снова вглядывался. Наконец он передал трубу Серафиму и указал направление.
— Вот он, остров Шашки.
Серафим увидел тоненькую полоску. Не было даже холмов, не говоря о скалах, вулкане или горе. Не видно было и зелёного цвета. Только цвет песка. Не так Серафим представлял себе «таинственный остров».
— Что там?
Старуха стужи завела себе подружку, они кружили вокруг Серафима, так и норовя залезть языком ему в рот.
— Кладбище погибших кораблей, — ответил Пол. — Острова нет на обычных картах.
— Военный? — ахнул Серафим, прикрывая остекленевшие зубы ладошкой.
— Нет. Нету смысла наносить на карту. Он движется. Несколько миль в год. Никто толком не знает, как. Наверное, это большая песчаная дюна, которая выглядывает над водой. Её не видно в шторм, многие тут сели на мель.
— А вы как нашли? — Серафим произносил слова, а сам был занят тем, чтобы разделиться надвое со своим собственным спокойствием, чтобы можно было дружить с ним, как с человеком, и быть на равных.
— На картах клана он есть. Не в этом точно месте, но есть.
Серафиму стало полегче. То ли ветер поутих, то ли трюк с саморассечением удался.
— Зачем вы притащили эту штуку? — Серафим указал на секстант. — Неужто внизу нет нормальных приборов?
— Всё заперто. Приборы, сейфы, связь. Да и не предназначен этот корабль для трансатлантических полётов.
— А это? — усмехнулся Серафим, снова тыча обрубленным кровавым пальцем в секстант. Бинт давно слетел, и вид указующего перста, в котором не хватало фаланги, явно вывел Пола из равновесия. Щека его дернулась.
— Это было на полке, — бормотал он. — Как сувенир. Но клан богатый – сувенир оказался настоящим средневековым прибором.
— А долготу-то как? — продолжал Серафим улыбаться, видя, что это выводит Пола из равновесия.
— По часам. Когда стрельба была, над трибуной приметил табло?
— Нет.
— Учись, — сказал Пол с поддельным самодовольством. — 11:17 было. Дальше дело плёвое – засечь местный полдень.
Серафим подумал, что с тем же успехом можно было посмотреть на свои часы, будучи в гондоле.
— И что здесь? Кроме кладбища, — Серафим пожалел Пола и перестал улыбаться.
Пол пожал плечами, с облегчением дуя в сложенные ладошки.
— Князь считает, что тут основание весов. Видел весы коромыслом? Вот. Здесь где-то гвоздик, на котором болтаются два больших подземелья. Как сердце между лёгкими.
— Я так чую, вы в это не верите, так?
— Посмотрим, Серафим, посмотрим.
Пол тяжело дышал.
— Эмэм сам мне не мог всего этого сказать? — недовольно выговорил Серафим.
Тут Пол неожиданно усмехнулся:
— Князь – лицо не нейтральное. Во многих смыслах.
— Один хотя бы дайте, — буркнул Серафим.
Пол посмотрел на Серафима совсем по-взрослому.
— Ну как скажешь. Ты знаешь, что Старуха, глава Американской части клана, четыре года назад почитай всю европейскую аристократию со свету сжила?
— Не-ет, — протянул Серафим.
— Одним махом угробила. А князь выжил. Как так? Вот и думай. Короче, так, малой: я с тобой в контрах быть не хочу, понял? Запомни на всю жизнь: на меня тебе зла держать не за что. И ещё: события часто происходят не потому, что «икс» сделал «игрек», а просто потому что. Понял, нет?
— Понял, — ответил Серафим в полном и достоверном осознании момента.
Вниз сползали молча. Про страховку Серафима оба мужчины и не вспомнили.
❡
§14. Болеро Беллоны
[Год господень 7]
[НЦСН]
[Ардуша]
❡
Обстоятельства того дня были такие, что Ардуша устал. Поэтому к вечеру он отправился в такое место, где можно было полезно отдохнуть. Вот такая простая логика. Некто Хакон – молодой учёный года на три моложе самого Ардушы – привёз из Америки свежие оригинальные музыкальные альбомы и приглашал к себе на параллельную их перезапись.
Хакону было «выгодно» это делать сразу в двух смыслах. Смысл номер один: пока носитель записи ещё не заезжен, следует сделать как можно больше копий второго порядка. Это снизит давление на Хакона. Далее музыкальные альбомы будут распространяться по всему научному городку через третьи и более высокого порядка копии. Чем больше людей перезапишет сразу, тем меньше будут потом ходить и клянчить у самого Хакона, которому от оказания такой услуги одно лишь беспокойство. Смысл номер два состоял в том, что такое мероприятие – это простой и социально легитимный способ похвастаться.
У Хакона было обычно. Ни хорошо, ни плохо. Ардуша поставил свой магнитофон на запись, а сам стал делать то, что всегда делают в гостях скромные люди – смотреть, что там на книжных полках. Всё бы ничего, но тут он заметил её. Её! Беллона была, конечно, с кем-то. С мужчиной. Она никогда нигде не бывала, скажем, с подругой. Или одна. Ардуша справедливо считал, что подруг у неё не было. Да и не могло быть. Она с лёгкостью уводила… точнее, сразу заинтересовывала почти любого. Иметь такую в подругах – значит никогда ни с кем не построить отношений. Беллона не была красива в гламурно-обложечном смысле. Она была неистова!
В общем, какова бы она ни была, прошло уже четыреста три дня, как Ардуша с ней расстался в последний (и теперь уже, видимо, действительно «крайний» раз). Его от её вида немного «замкнуло». Он как был с какой-то книгой в руке, так и переключился на автоматическое управление организмом. Сунул её бессознательно за пазуху и постепенно растворился.
По пути домой он зашёл на почту (она же – телеграф). Выполнил всякое такое рутинное, связанное со своими публикациями. Ардуша предпочитал управлять корреспонденцией лично, а не через секретариат научно-исследовательского института. Чем вызывал, конечно, определённые подозрения в том, что «он ненормальный».
На выходе он столкнулся плечом с каким-то забулдыгой, да так неудачно, что «сворованная книга», оказавшаяся брошюрой в мягком переплёте, вывалилась у него из-за пазухи и упала. Мало того, что упала, так ещё вся верхняя страница (что-то вроде обложки) сорвалась со скоб. С улицы подул сквозняк, лёгкую обложку понесло по обширному полу данного государственного учреждения. Забулдыга настаивал на продолжении скандала, а сам Ардуша и так был не в духе. В целом, учитывая все обстоятельства, он плюнул на эту обложку и убрался восвояси.
Вечером следующего дня, однако, выяснилось, что обложку терять никак не стоило. Когда Ардуша вернулся из института, у него наконец дошли руки взглянуть на содержимое этой брошюры. Часа через два он оторвался совершенно ошеломлённый.
Пошёл на почту искать обложку. Безуспешно спросил равнодушных почтэсс с временными фиолетовыми кудрями, нет ли шанса посмотреть в мусоре да по углам. Потом стал искать сам. Дело, конечно, закончилось обещанием почтовых служащих немедленно телефонировать в министерство внутренних дел, а то и в ещё более внутренние органы.
Ардуша сдался. Впрочем, не первый и не последний раз в своей молодой жизни.
⁂
Наутро Ардуша проснулся с той же темой в голове. Книжка была самодельной. Автор значился (если значился!) только на утерянной обложке. Ардуша был в отчаяньи – ему хотелось с ним связаться во что бы то ни стало. Придётся, значит, снова попасть к Хакону, вернуть книгу и поинтересоваться, где он её взял.
«Ладно, будет оказия – сделаю», — подумал Ардуша и стал одеваться.
Когда он открыл шкаф, на глаза ему попался жакет. Это был единственный предмет, оставшийся у него от Беллоны. Он не стал его в своё время возвращать вовсе не из соображений фетишизма, а просто так. Лень. Так он это для себя обозначил. Хотя это была лишь малая часть правды. Он уже и не замечал этого предмета в шкафу, но из-за вчерашнего случая курточка резанула глаз.
Ему пришла в голову идея.
«Дай-ка я её продам, — подумал он. — Причём по всей процедуре. Поеду на центральный рынок, встану в ряд с бабками и их укропами, и там продам».
Ардуша решил, что подобное символическое избавление от памяти сработает гораздо лучше, чем если жакет выкинуть или тем более вернуть Беллоне.
«А деньги проиграю», — придумал он финал своему плану. Потом вспомнил, что он не знает, как это сделать. Он и играть-то ни во что такое не умел, не говоря уж о том, что сроду не имел входу в подпольные игорные заведения. «Тогда пропью», — решил он.
Тактическая заминка возникла из-за того, что у Ардушы была всего одна сумка, и она была большая. А жакет – маленьким. Не хотелось тащить её из-за одного лишь предмета. Тогда он сунул куртку в сеточную авоську. Результат ему понравился. В этом был дополнительный штрих к символизму. Выглядело это нелепо, и было это хорошо. Дополнительное издевательство.
«Да, — подумал он, — отлично».
Это было последнее, что оставалось от Беллоны. Правда, она навсегда оставила и своё имя, то есть знание о нём. Оно значило «ранить и жечь на дуэли», и от этого было никак не избавиться. То самое прекрасное «Элл» этимологически мерцало в благородном слове «дуэль» навечно. И Ардуша мог руку дать на отсечение, что ещё не раз встретит в литературе это слово. Такие были у него предпочтения в прозе. Ардуша был, конечно, глубоко романтичен. Всё-таки первая мощная любовь. Страсть. Роковая практически. Беллона. Экстатический культ самоистязания.
— Тьфу ты! — сказал он вслух.
Потом подумал, что это нехорошая нота. Поразмыслив, он прошептал:
«Не трать время, что у тебя есть, – тебе ещё любить снова».
Он, конечно, понимал, что всё это позёрство, усугублённое тем, что делается для единственного зрителя, для самого себя. Но так уж вышло.
И он тоже вышел из дому.
⁂
По пути к конечной остановке трамвая, откуда можно было доехать до центрального рынка, Ардуша зашёл в студенческую столовую.
Он ел свою еду, когда к нему подсели тот самый Хакон и девушка. Видимо, его подруга. Это было нормально – столы в столовой стояли длинными рядами, а не как в ресторанах.
Хакон с Ардушей поздоровались за руку, хотя их знакомство было шапочным. Девушке он кивнул и представился:
— Ардуша.
— Вирджиния.
Какое-то время они все трое молча ели, а затем Вирджиния указала на авоську:
— Что это у вас такое странное?
— Жакет.
— Женский, конечно? — спросила она. — Поблёскивает.
— Женский, — не стал отрицать Ардуша.
— Можно посмотреть?
«Ну не отказывать же?» — в полуступоре подумал Ардуша.
Дальше была бурная сцена:
— Это болеро! — воскликнула Вирджиния, развернув вещь и встряхнув её за плечики.
— Что, простите?
— Жакет фасона болеро. Ну и курточка! Прелесть. Очень красивая. Кокетливая какая – пупок будет видно. Ну это нужно и маечку будет подрезать тоже. Вы в подарок кому?
— Нет, — пробормотал Ардуша.
Его сценарий дня претерпевал внешние возмущения, поэтому он растерялся и сказал то, что проще всего говорить, – правду:
— На продажу.
— Как так?!
— Денег нету, — соврал Ардуша, перехватив уже к этому времени способность врать.
Вирджиния хитро прищурилась:
— Вы знаете, что значит «болеро»?
— Ну…
Она не дала ему закончить.
— А вот и нет. Это на сленге значит «лживая хвастунишка».
Хакон всё это время сидел и счастливо улыбался. Он, гад, просто упивался своей девушкой. Это, конечно, была его девушка. Причём явно весьма «новая», если можно так выразиться. Такие мысли неслись в голове у Ардушы.
— Я думал, болеро значит «летать, как шар, в гипнотической неизбежности экстаза», — сказал он.
— И это тоже. Вы, смотрю, подкованы в лингвистике. Вам бы семинары вести.
Ардуша сидел и хлопал глазами. Вирджиния его околдовала.
— Ну…
— Вы будете! Мы тоже придём.
Тогда Хакон, почувствовав, видимо, что Вирджиния может показаться назойливой, сказал:
— Тема увлекательная. Я, например, не думаю, что признанные теории происхождения языка верны. Не бьётся.
— Что не бьётся? — спросил Ардуша.
— В последние века язык упрощается. Даже букв меньше стало. Непонятно, как предки выработали столь сложную систему коммуникации.
— Да, синтаксис выглядит избыточным для древних людей, — согласился Ардуша.
— Вот и я говорю. Эволюционно, без скачков, такой не выкристаллизуется никак.
— Скачков?
— Когда, скажем, появляется язык программирования, а уже на его основе – новый язык для человеческого общения.
— Или математика, сведённая к коммуникационной системе, — сказал Ардуша.
— Вот-вот, — кивнул Хакон. — Думаю, было так. Была цивилизация. До потопа ещё. С языком частично или полностью уже синтетическим. Она погибла. А нам достались ошмётки – то, что смогли вынести одичавшие. Осколки. Отсюда некоторая фрагментарность и праязыка, и тем более нынешних языков.
— В ваших терминах – «скачок»… это же может быть и отказ от слова как такового? Очень интересно. Эдакие лингвистические мощи получаются.
Ардуша очень заинтересовался. И не стал этого скрывать. А зачем?
— Откуда эта теория? — спросил он.
— Да ниоткуда. Только что придумал, — ответил Хакон.
— Это замечательно, знаете, — проговорил Ардуша. — В ближайшее же время организую семинар. Хороший совет.
— Вот хлеб свежий – вот он хороший. А совет этот – обычный.
— Спасибо, — ещё раз кивнул Ардуша.
— Ох, не люблю я это слово, ибо спасу от него нет, — улыбнулся Хакон.
Ардуша собрался было уходить, но Вирджиния его остановила:
— Так что, болеро-то не продадите?
Ардуша подумал, что при текущем дефиците продукции лёгкой промышленности, а в особенности адресованной молоденьким девушкам, было бы с его стороны почти грубостью отказать. Он также прикинул, что наверняка Беллона увидит жакет где-нибудь в городке. На Вирджинии. Ах!
— Берите, — сказал он Вирджинии. — Но с условием! Если спросят, вы купили. Купили, поняли?
Он подмигнул Хакону по-дружески и ушёл.
«Так, — подумал он, уже будучи на улице. — С жакетом разобрались».
Но в другом Ардуша окончательно запутался. Вести семинары он может только по книжке Хакона. Соответственно обратиться теперь к Хакону по поводу этой книжки он не может. Что за чёрт!
⁂
Первый семинар прошёл так.
Ардуша начал с того, что начертил мелом на чёрной доске шесть символов. Мел издал мерзкий звук, а потом ещё имел наглость наполовину рассыпаться под давящими пальцами Ардушы.
Чисто графически символы были в меру сложные, но в то же время – достаточно простые. Уровня знака суммы с общим членом и пределами суммирования. При этом эстетически они не были похожи на что-то привычное. Начертание было довольно злым. Ардуша это осознавал, но не нашёл в себе моральных сил изменить оригинал. Он и так испытывал дискомфорт от того, что автор языка был неизвестен.
Ардуша указал на часть четвёртого символа, если считать слева направо.
— Это корень со смыслом «комната, замкнутое пространство». Это ясно?
Ардуша хотел в явном виде получить от студентов согласие: «Да, мы поняли».
— А вот что будет, если задать суффиксами то, что ими можно задать. Ещё раз повторю: добавлены только суффиксы. И аффиксы, что, по сути, то же самое. В каждом из них – один-два звука, как у нас.
Затем Ардуша развернул заранее подготовленный им лист ватмана. Там был начертан плакатным пером и синей тушью следующий текст:
«Следовало бы вернуться к практике превосходной архитектуры и, хотя многим такое пожелание покажется чем-то на грани очевидного, иные готовы сопоставить такой призыв с бессмысленным разглагольствованием, потому как такие вещи, по их опыту, случаются сами периодически, просто как результат спорадического возникновения желания следовать хорошим примерам».
— Это перевод, — сказал Ардуша.
— И где этот текст в оригинале? — спросил один из студентов.
— Так вот же он, — Ардуша указал на изначальные шесть символов.
Народ загудел, кто-то присвистнул.
— Эдакая плотность?!
— Плотность – не самоцель, — сказал Ардуша. — Важна способность оставаться в истинном контексте.
Кто-то сразу сказал:
— Что равно неспособности лгать.
Ардуша кивнул, а затем даже отвесил поклон автору реплики:
— Тут вы совершенно правы!
— Так а что там в этих суффиксах, чисто формально?
— Валентность, степень, продолжительность, утверждение, иллокуция, модальность, вид и отношение, обоснование, падежный фрейм, наклонение, сущность, протяжённость, конфигурация, принадлежность, назначение и связь. Бывают другие наборы. Количество категорий исчисляется десятками. Человеческий мозг в силах это освоить. Машины, когда создадут свою речь, смогут оперировать тысячами, если в этом будет смысл.
— А как же времена?
— Времена глаголов, как их понимают лингвисты, не нужны.
— Как так?!
— Времена в человеческих языках есть варварское, вульгарное упрощение и так простейшей вещи.
Ардуша подошёл к доске и прочертил три параллельные горизонтальные линии. Добавил им оперение. Получились три стрелы. Он приписал справа буковку t.
— Вот три шкалы времени. Одна для обсуждающего (то есть нарратора), вторая для обсуждаемого субъекта, третья для обсуждаемого объекта. Я говорю «Пётр открыл врата». Первая шкала времени мне. Вторая Пете. Третья – воротам. И третья почти всегда излишняя. Как, впрочем, и первая. Но нам упрощения не нужны. Сейчас увидите.
Затем Ардуша нарисовал на каждой шкале в произвольных местах утолщения. На одной линии закрасил отрезок. На другой – луч, уходящий в будущее. На третьей – луч в прошлое.
— Вот некий частный случай. Три шкалы, три простейших алгебраических объекта. Я рассказываю сейчас. Для Петра это в будущем, и будет длиться в течение времени, выделенного регламентом на проверку прибывшего. Ну а ворота могут быть сумасшедшими, только что побитыми соответствующим бараном, и у них в голове бардак.
Кто-то сказал:
— Не хватает масштабов. Не факт, что шкалы имеют одинаковый ток времени.
— Верно-верно, — сказал Ардуша. — Я как раз об этом собирался говорить. В общем случае шкал может быть сколько угодно. Временные промежутки – это мультивекторы. Ну, вы уже поняли. Вся ситуация с временами в любой реплике любой сложности – это элементарный объект в терминах алгебры Клиффорда соответствующей размерности. Всё. Вопрос закрыт. Так?
Студенты покрутили головами, посмотрели друг на друга, удивились тривиальности мысли и вынуждены были согласиться.
А затем перешли к структурным примерам. Примеры были в меру диссидентские, в меру злободневные, в меру соответствующие настроению вечера пятницы.
⁂
Через пару недель Ардуша выловил Хакона в университете и попросил устроить встречу.
— Вирджинию тоже приведите, пожалуйста, — сказал он.
— Хорошо, — коротко согласился Хакон, разглядев во взгляде Ардушы серьёзную озабоченность.
Встретились они в тот же день у Ардушы.
— Меня вызывали в Охранку, — сразу сообщил Ардуша. — Допытывались, не применимы ли мои семинары для организации секретной системы коммуникации.
Хакон озадаченно посмотрел на Вирджинию. Она тут же сказала:
— Меня тоже.
— Вас? — удивился Ардуша.
— Из-за связи с американцем.
— А-а, — облегчённо вздохнул Ардуша. — А я так сразу и не связал. Я тоже общаюсь с иностранцами, бывает. Меня, признаться, очень расстроило это всё. А особенно – их оперативность.
Хакон сказал:
— Так-то… ещё как применимы.
— Что? — не понял Ардуша.
— Для секретной коммуникации. Если напрячься и выучиться говорить влёт.
Ардуша снова погрустнел:
— Да, действительно. Что же делать?
— Ничего нового, — подбадривающе сказала Вирджиния. — Как Хакон и говорит, выучимся этому языку, как родному. Им назло.
— Я такого не говорил, — отметил Хакон.
Ардуша предложил всем чаю. Посидели, погрустили. Наконец Ардуша сказал:
— Знаете, вы правы, Вирджиния. Будем выше всего этого. В историческом контексте мы должны стремиться уравнять научный поиск с классической музыкой и высокой литературой.
— Думаете, сейчас он недотягивает? — ухмыльнулся Хакон.
— Ваш цинизм и сарказм уместны, — сказал Ардуша. — Врём напропалую. Это стало не поиском, а подстилкой для нарративов власть имущих. Ваша улыбка…
— Моя улыбка, — прервал Хакон, — это просто вешалка, куда я по вечерам могу повесить собственную научную гордость. И моя улыбка трансформируется, конечно, в докторскую степень просто по инерции. Пожалуй что и академиком стану. Им назло, как говорит Вирджиния.
— Я такого не говорила.
Ардуша рассмеялся:
— Я по инерции, как вы говорите, только до доктора дотяну. Но докторская степень – это, конечно, необходимость.
— Прямо-таки необходимость? — спросил Хакон. — Раз уж всё тут ненастоящее, включая саму физику, что проку в такой степени?
— Иное просто неприлично, — сказал Ардуша. — Это стало бы знаком того, что я бросил дело. Так не делается.
Хакон и Вирджиния собрались уходить. Хакон похлопал Ардушу по плечу:
— Не хочу и не буду набиваться вам в друзья, но можете на меня рассчитывать. Вы знаете, я стал настолько несерьёзно ко всему этому относиться с определённых пор, что мне аж начало везти.
— Даже так? — улыбнулся Ардуша.
— Да. Я стал почему-то академически-административно удачлив.
— Ну, это замечательно.
— Ага. Стану академиком, доползу туда… не по головам даже, а перепрыгивая… – и прям там на ступенях ихнего храма и наблюю.
И Вирджиния с Хаконом удалились.
«Замечательно прошёл день», — подумал Ардуша.
⁂
Жизнь текла своим чередом. Как-то раз Ардуша работал дома – сверял карты распространения языков и миграции народов Сибири. Он искал ключики и намёки в языках-изолятах. Нивхский, кетский, юкагирский.
«Это всё не то… умирающие языки, — бормотал он себе под нос. — Вот бы баскский пощупать на месте. Ту-ту-ту. Это ж надо! Столько тысячелетий. Миллион! Миллион почти носителей».
В дверь постучали. Ни звонка, ни дверного глазка у него не было. Спросить «кто?» просто не могло прийти ему в голову. Он открыл дверь, а там – Беллона.
— Ты охренел? — заявила она с порога. — Ты кому мой жакет отдал?
— Заходи, — проговорил он в усталом каком-то замешательстве. — Продал. Деньги кончились.
Он очень сильно старался не волноваться. Это было чертовски трудно.
Она уселась на кушетку, закинув ногу на ногу. Губки её блестели, ямочки на щеках… Впрочем, о них лучше не говорить. У Ардушы внутри тихонько застонало.
— Вспоминал обо мне?
— Поминал.
— А что именно?
Он хотел было сказать что-нибудь сальное. Например, как она сказала «красивый», впервые увидев его достоинство. Но не стал, хотя это соответствовало действительности.
— Слушай, почему тебя так назвали? — спросил он вместо ответа.
Она сощурилась.
— Так. Ты решил меня унизить?
— С чего ты взяла?
— Ещё и отпираешься!
Ардуша действительно ничего такого не задумывал. Справедливости ради надо сказать, что сам по себе вопрос не был совсем уж без подоплёки. Но попытка унизить? Ардуша почувствовал знакомую уже пыльную какую-то преграду. Так уже случалось прежде: он не мог чего-то понять не в силу сложности, а напротив – из-за чудовищной примитивности явления. Тут было что-то необъяснимо приземлённое, а голова его торчала поверх контекста, и он был слеп. Голова-то вверху. А пинают там внизу в живот.
— Я не отпираюсь, — сказал он.
— Ну хорошо, Корнелиус. Я расскажу. Ты, в принципе, заслужил. В общем, давно, ещё в тридцатых годах…
— Начало отличное.
— Нет, ты всё-таки издеваешься!
— Извини.
— Короче, кто-то подарил моим родителям набор кремов. Для лица и для бритья. Привезли откуда-то с западных границ, тогдашних западных границ Империи. И им понравилось название – Bellona.
Ардуша был готов услышать любую, самую чудовищную версию из области мифологии. Какую-нибудь малограмотную аллюзию. Но к такому он готов не был.
«Пена для бритья!!!»
— Ну что, доволен? Это ты хотел услышать?
Ардуша ничего не хотел. Он раздумывал над тем филигранным механизмом, который в генах его, а может, в тонкой настройке электромагнетизма межклеточных мембран, так точно подобрал ключики. Чья слепая воля так мощно давила на весь репродуктивный аппарат Ардушы, что он с трудом оставался на плаву самообладания?
«Да-с, — подумал он. — Прощания, исполненного достоинства, грусти и, парадоксальным образом, заботы о будущем другого человека, не получается. Нагрубить?»
Пока он оттачивал у себя в голове маленький трактат об экзистенциальной этике конечности, девушка обратила внимание на его карты.
— Хочешь уехать? — задала она единственно логичный в такой ситуации вопрос.
— Да, — соврал он. Да и то потому, что «да» короче, чем «нет».
— Куда?
Ардуша, не думая, вывалил ей топоним, который последним посещал его мозг:
— В страну басков.
— Это кто такие?
— Древнейший народ Европы.
— А, — сказала девушка. — Кельты и король Артур. У них были классные высокие стулья. Сколько их было? Двенадцать, как всегда? Стол дурацкий. А стулья – блеск.
Ардуша не стал возражать и поучать. Он почувствовал себя вирусной частицей. Первая его функция – узнавать рецептор на поверхности клетки-мишени. Точку входа. Он, наверное, мог петь длинные гимны аутентичности. Вот почему он так любит наблюдать ненастоящесть. Это для него отдых. Нет мишеней. Сиди, кури. Вот почему его не раздражают Хакон с Вирджинией, в отличие от всех остальных знакомых пар. Они ненастоящие.
— Эй, алё. Ты заболел, что ли? — напомнила о себе девушка.
— Да-да, я тут. Так ты зачем пришла?
Он не стал вслух оскорблять её вопросом, не пришла ли она, случайно, за деньгами, вырученными за жакет. Впрочем, он точно знал, что она сама не знает, зачем. Это была девушка предельно счастливая.
— Ладно, пойду я. Кстати, знаешь, какое бы имя я выбрала себе сама? Эмма.
И она ушла.
А Ардуша ещё какое-то время подумал про страну басков, а потом прилёг. Он в тот день впервые в жизни тяжело заболел.
❡
§15. Остров Шашки
[Год господень 7]
[Остров Шашки]
[Серафим]
❡
Под телом дирижабля изогнулся саблей остров Шашки. Километр-полтора в ширину. Десятки – вдоль дуги. По всему берегу валялись груды поплавков-бобинцев. Красных, синих и потерявших всякий цвет. Обломки вёсел, шлюпочных рулей. Несколько низкорослых, с длинными гривами лошадей стояли и глядели на дирижабль. Серафим представил, как широко они раздували ноздри, почуяв чужое.
Пол высмотрел внизу остов судна, полузанесённого песком. Он давал указания с открытой палубы, а князь старался снизиться, чтобы пришвартоваться. Взрослые перекрикивались через весь салон гондолы, а дети прильнули к небольшим боковым иллюминаторам по разные стороны кабины. Неповоротливую машину постоянно сносило, но князь умудрялся компенсировать переменчивый ветер. Наконец Полу удалось скинуть якорь так, чтобы он зацепился за одну из конструкций погибшего судна. Пол справился с лебёдочным механизмом, подтянул летающий корабль, а затем надёжно закрепил его.
— Самолёт! — воскликнул Жинго. Это было едва ли не первое его добровольное слово за все дни.
— Шхуна! — вторил Серафим через некоторое время. — С юго-востока! Бросила якорь! Шхуна!
— Самолёт с запада, — уточнил Жинго. — Заложил вираж. Идёт на посадку.
Озадаченный, к столу подошёл Пол, схлопывая телескопическую подзорную трубу.
— Вы будете смеяться, господа, но с северо-запада к противоположному берегу подошла лодка. В ней двое мужчин. Идут пешком через остров сюда.
— Нас трудно не заметить, — проворчал князь.
Пилот самолёта прозевал первый шанс на посадку, и теперь машина возвращалась на вторую попытку. Самолёт дёргало из стороны в сторону, он кренился. Когда же он ударился толстыми шинами огромных колёс о плотный песок, то это было лишь начало из серии неумелых подпрыгиваний. Но он наконец встал. Оттуда выскочила женщина. Затем она взяла из кабины какой-то свёрток и направилась к дирижаблю.
Двое с лодки тем временем тоже приближались. И в шлюпе со шхуны гребли к берегу. Там были трое с маленьким ребёнком.
Никого уже не удивило, когда все три делегации подошли к спущенной верёвочной лестнице одновременно. Четверо обитателей гондолы стояли на открытой палубе и смотрели на гостей. Видимость была так себе – поднимался ветер, в воздухе летали песчинки.
Князь пожал плечами, посмотрел на Пола и сказал людям внизу, не повышая голоса:
— Ну залезайте тогда, чего уж там.
Похоже, ему было уже наплевать, услышат ли его. И тут стало тихо. Слышно было, как, шипя, вороша мелкие, битые раковины, катались волны. Серафиму показалось, что он слышит даже треск мыльно-пузырящейся пены, когда она неохотно откатывалась в океан.
Молодая женщина из самолёта приподняла свёрток и крикнула свежим и сильным голосом:
— У меня тут ребёнок.
Вольтижёр мухой спустился вниз, отвесил даме поклон, взял крошечного грудного ребёнка в охапку и поднял его на борт с цирковой ловкостью. Затем он проделал то же самое с другим ребёнком – девочкой заметно постарше, но всё ещё не приспособленной для таких лестниц.
Ну а далее, один за другим поднялись остальные. На тех двоих, кто взошёл на борт последними, Серафим смотрел, разинув рот. Они были сросшимися и одинаковыми.
— Проходите, проходите, — повторял князь. — Осталось выяснить, кто из нас Абрахам, а кто – трое странников.
Юная женщина на гротескно высоких каблуках и с военным камуфляжем на задорных щеках тут же отреагировала:
— Я сестра мистера Клогтя, владельца группы Эуроппо, а также исполнительный директор.
И она направила указательный палец в потолок, очевидно имея в виду надпись на дирижабле.
— Я – полноправный колорь, монарх этого суверенного острова, — заявил плосколицый тип из лодки. От него, ко всему прочему, воняло. Впрочем, воняло ото всех, кроме девушки.
Сросшиеся близнецы переглянулись, синхронно почесали в затылке, а потом посмотрели на своего спутника. Тот сказал:
— А нам просто больше всех надо.
А затем он одарил собравшихся великолепной улыбкой, в которой читалось одно: «Если кто не готов к приключениям, пусть прыгает за борт прямо сейчас!»
⁂
В переполненной людьми гостиной Серафим не потерял чувства реальности. Возможно, один из всех. Он-то знал твёрдо, что никакая она не «исполнительная», эта девушка. Не так ведут себя исполнительные – он их много повидал в больнице. И под действием таблеток, и когда наоборот, без таблеток невмоготу. Да и не девушка это вовсе. Она, конечно, волшебница.
С другой стороны, Серафим знал и то, что волшебные моменты имеют свойство очень быстро заканчиваться. Поэтому он взял пример с Жинго и «взял за рога», как сам Жинго и говорил, бывало.
Серафим подошёл вплотную к «Сестричке», как он назвал её про себя, и взял её за руку:
— Госпожа, пойдёмте, я вам кое-что покажу. Вам надо это увидеть.
Сестричка вопросительно посмотрела на Пола. Пол сразу сказал:
— Я бы на вашем месте всецело доверился данному мужчине.
Серафим утянул Сестричку за собой на открытую палубу, а потом и вниз по верёвочной лестнице.
— Туда, — указал он, когда они ступили на дюны.
Они поднялись на холмик. С высоты дюны открывался вид. Внизу лежало подернутое серебристой рябью озерцо. От него уходила покрытая плавно колышущейся травой долина. Обрамляли её песчаные дюны, причём чем дальше по длине клинка «шашки», тем ярче и желтее. Такова была игра света солнца. Над дюнами курились песчаные смерчики. Стайка уток взметнулась с озера и перелетела к другому его краю. Но главное – лошади! Метрах в двухстах неторопливо передвигался, плыл в траве табун. Хорошо были видны чёрные спины и овсяные гривы и хвосты.
— Настоящие игрушечные прерии, — сказал Серафим.
— Настоящие игрушечные, — повторила Сестричка. — И вправду.
Она рассмеялась.
— Они наши, — сказал Серафим. — Мы можем их сокращать.
— Укрощать.
— Одну за одной, — подтвердил Серафим.
Она рассмеялась ещё громче. И они побежали.
Шершавая трава понарошку стегала по коленям – так, чтобы не было больно. От этого взлетали в воздух бабочки и сердитые жуки.
Кони снялись с места и понеслись в их сторону. Развевались флагами гривы, вымпелами – хвосты. Кони так срослись с этой узкой полоской движущейся в океане земли, что ног их не было видно. Они стлались над землей. Плыли в зелёных волнах.
Они плотным полукругом встали недалеко от Серафима и Сестрички. Глаза пылали. Ноздри вздрагивали.
— Форма острова, — сказал Серафим. — Стоят, как остров выглядит с дирижабля.
— А я и не рассмотрела форму, — сказала Сестричка. — Ты знаешь, я только вчера научилась летать.
— Я заметил.
На шерстистых боках и шеях коней вздувались трубочки вен.
— Тебе сколько лет? Только честно, — спросил Серафим.
Сестричка вздохнула.
— Заметил? Пятнадцатый год.
— Пятнадцатый – это значит, что тебе стукнуло четырнадцать только сегодня?
— Как-то так, пронырливая твоя душа.
Сильный ветер подул в лицо. Они ещё поднялись по песчаному откосу, и увидели впереди несколько дюн, а за ними фиолетовую ширь океана, всю в белых пенных полосах. С одной стороны острова полоски катили к нему, а с другой – от него. Волны уходящие будто приподнимались на пятки, вытягивались, изгибались.
— Ты же не веришь, что такое может случиться по-настоящему? — спросил Серафим.
— Ты про встречу?
— Ага.
— Никак нет, — кивнула Сестричка.
— Раз ненастоящее, — сказал Серафим, — то можно играть по полной.
— Без оглядки на реальность? — улыбнулась она. — Вдвоём будем играть?
Серафим не успел ответить, как послышались моторы самолётов. Лошади вмиг снялись с места и ускакали вдаль по лезвию дюнной сабли.
— Твои? — спросил Серафим.
— Мои. Я ненадолго опередила.
— Останешься здесь поиграть?
— Конечно!
Сестричка пошла спокойным и твёрдым шагом к приземлившейся эскадрилье из четырёх самолётов. Они были такими же, как и тот, на котором прилетела она. Потом она разговаривала с теми, кто прилетел. Серафим стоял на вершине дюны и наслаждался ветром. Через какое-то время из гондолы стали выносить шкафы и перегружать в самолёты. Потом туда же унесли маленьких детей. А потом Сестричка вернулась.
— Завтра привезут брус и инструменты. Будем строить дом.
— И конюшню, — добавил Серафим.
— И конюшню, — сказала Сестричка. — Меня зовут Мона. А тебя?
⁂
Когда они прибыли на остров, луна была полной. А потом она снова стала круглой, потом половинкой, и теперь она была лунницей – тонким перевёрнутым месяцем.
Дом возвели. Вчерновую построили, без нормального пола даже, но ночевать уже перебрались туда. До этого спали в гондоле и в огромной палатке, на которой крупными буквами было написано «Эуроппо Трансгеология». В палатке забавно шелестели стены, но часто по ночам было холодно.
Дирижабль к этому времени сдулся. Точнее, когда он начал скисать, его принудительно свернули. Гондолу поставили на несколько брёвен, в которых высекли пазы, чтобы та не опрокинулась. Однако заходить туда строго-настрого запретили из-за риска переворачивания.
Серафим с Жинго жили в отдельной комнате. Там было тепло, сухо и убаюкивающе пахло смолой.
Жинго стал откровенной сволочью. Он пользовался среди взрослых большой популярностью, так как схватывал на лету, и каждому было приятно научить чему-то такого красивого мальчугана. Серафим слышал, как кто-то из взрослых сказал, что поучать его – словно писать новым мелом по новой доске. Мягко и удовлетворяще. «Удовлетворяюще», — с отвращением повторил Серафим. Серафим Жинго не любил, потому что от прежнего Жинго в нём было мало. Да и не хотел Серафим его ничему учить.
Окончательно они поругались после того, как Жинго выразился при нём о Моне в свете известных материй, о которых говорить не принято. Мона проводила время из них двоих только с Серафимом, и Жинго самым пошлым образом её ревновал. В общем, они подрались, Жинго оказался сильнее, Серафим – опаснее, и в дальнейшем они старались друг друга избегать.
Кроме дома возводили ещё и большой сарай. Для него время от времени на остров привозили оборудование. «Бурильное» – так его называли.
Мона с Серафимом так и не смогли сами приручить лошадей и отчаялись. Но потом им помог Николай. Он каким-то чудом и чутьём управился дня за три, и вот уже целые две недели они наслаждались прогулками по острову верхом. Уважение Серафима к Николаю стало безмерным.
С остальными взрослыми он по большей части не общался. С Полом он поддерживал уважительный нейтралитет. Эмэма он (наверное) даже любил, но всячески это скрывал. А князь и не напрашивался. Сказал лишь однажды, что основные сложности позади, и что вскоре станет ясно, где Серафим будет жить и учиться. Он также уверил Серафима, что с клиниками покончено навсегда. Грачварона Серафим опасался, как и любой другой человек на этой планете. К Тоспехо и Романе он относился с безразличием.
Итак, почти за пару месяцев жизнь сначала стала интересной, а потом снова поскучнела. Не помогали толком даже прогулки верхом. Вплоть до одного утра.
⁂
Они прогуливались верхом. Лошади шли шагом. Мона спросила:
— Ты же понимаешь, что здесь происходит?
— Приблизительно, — ответил Серафим. — Строят калитку внутрь Земли, чтобы потом ходить туда, как к себе домой.
Мона улыбнулась.
— Так. Но главное – это незаконно.
Серафим удивился:
— Ничья же земля. Да и не совсем земля. Что это за земля, которой на месте не сидится?
— Тем не менее. Поэтому скоро Тоспехо привезёт сюда целую тысячу людей. Они поставят чумы.
— Индейцы?
— Да. Северные.
— С такими же мордами, как у него?
— Может, и похуже. А потом приедут люди. Комиссия из Лиги Наций.
— Зачем же вы раскопали всё? Сразу поймут, зачем всё это движение.
— Если не копать, было бы ещё хуже. Стали бы искать скрытую причину. Набежало бы ещё больше всяких разнюхивающих.
— А! — оценил Серафим глубину мысли. — Подрисованная предопределённость. Круто!
— Но это не так важно. Важно, что нам тут нельзя будет быть. И на оборудовании надо будет соскоблить все наши надписи. Понимаешь?
— То есть мы уезжаем?
— Вопрос в том, кто «мы»? Мужчины все оказались очень дельными. Я хочу сделать их главными управляющими.
— Где? Тут?
— Нет, во всей империи Эуроппо.
— Ого!
— Что скажешь? — Мона внимательно посмотрела в глаза Серафиму.
— Не получится, — отрезал Серафим.
— Так сразу знаешь? — погрустнела Мона. — Жаль.
— Трое лишних. Пятеро должно быть.
И Серафим изложил ей незыблемую схему управления, которая единственная в мире зарекомендовала себя почти безупречной практикой. Мона переварила информацию со всей серьёзностью.
— Да уж. А их шестеро. Почему, кстати, трое лишних?
— Тебе нужно быть одной их них. У меня было пятеро ротных, и я сверху. Это была моя ошибка. Я должен был быть первым среди равных. Но я поздно это понял. Тут семь мужиков и ты. Это восемь. Мест – пять. Трое лишних.
— Грачварон – один. Просто у чудака две головы. Не дури мне мою единственную голову.
Серафим подумал.
— Хорошо. Двое лишних.
— Тогда так: Тоспехо – местный монарх. Не в игре.
Серафим снова подумал.
— Убедительно. Но он затаит обиду. Один лишний и проблемы в будущем от Тоспехо.
— Никак нельзя шесть? — переспросила Мона.
— Никак.
На том они в тот день и разошлись. Но на следующее утро Мона отвела Серафима в сторонку и доложила приятную новость:
— Я поговорила с Романе…
— Ты чего?!
Она его успокоила:
— Тихо, тихо. Отвлечённо. Просто про твои ровные фигуры. Так он сказал, что в математике есть лазейка. Бывает шесть таких фигур.
Серафима словно холодной водой облили из ведра:
— Да ты что?! То есть получается, я всю жизнь…
— Нет-нет! Ты прав и всегда был прав. В нашем пространстве фигур пять. Но в следующем – шесть. А дальше везде три.
— В следующем? — не понял Серафим.
— В четырёхмерном. Так сказал Романе.
Серафим отмахнулся:
— Кому ты веришь? Как этот пропойца может быть математиком?
— Он говорит, что успел всё понять, пока его не выгнали из университета. А потом и правда выгнали… за излишнюю весёлость.
— Ну и что это за пространство? Оно ж ненастоящее, — сказал Серафим.
— Может, и так. Но зато всё сложится.
— Тут я тебе не советчик, — твёрдо объявил Серафим. — Если у тебя вся жизнь из-за этого станет ненастоящей, я не виноват.
— Ты же сам говорил, что она и так ненастоящая.
Серафим вынужден был согласиться:
— Уговорила. Но ответа за такое всё равно держать не стану.
Мона обняла его. Счастливая!
— Я ещё кое-что придумала. Каждому дадим по бете.
— В смысле, по морде? — спросил Серафим.
— Нет, они будут «альфами». Первыми. И у них будут «беты». Вторые.
— А-а, — понял Серафим. — Адъютанты. Это дело. Я не стал так делать. Денег бы не хватило. Но у тебя денег полно.
— И знаешь кто это будет?
Серафим начинал догадываться.
— Вижу. Ты понял. При князе – ты…
— Я при тебе хочу быть, — мгновенно вставил Серафим.
Мона снова его обняла, отстранила и серьёзно сказала:
— При мне и так Клогть. И он хуже ребёнка.
И добавила тоном, не терпящим возражений:
— Ты – при князе ММ. При Романе – Клавдия. Он её нашёл.
— Это когда она ещё вырастет, — пренебрежительно возразил Серафим.
— Ты сам ещё непонятно, когда вырастешь. При Вольтижёре – Жинго.
Серафим задрожал всем телом.
— Не надо Жинго! — чуть не расплакался он.
— Ого! Ну ты даёшь! Спокойно! Ну ладно, ладно. Не очень-то и хотелось. Пусть будет Пансо, младенец наш, его всё равно девать некуда. Тем более что Жинго не в себе – факт объективный.
Серафим мгновенно успокоился. Потом снова испугался, что Мона подумает, что он подрисовал своё отчаяние.
«Но я не подрисовывал!» — подумал он. Видимо, всё это отразилось на его лице, потому что Мона преспокойно сказала:
— Ну а Грачварону бета не нужна. Их и так двое.
Серафим произвёл нехитрые сопоставления и вычисления:
— Получается, ты Николая определила шестым? Он будет призрачным? И без беты?
— Да, — жёстко сказала Мона. — Их с Тоспехо разыскивают, если ты не знал.
— И как они будут выкручиваться?
— У них есть планы. Они мужчины способные. Я не могу ничего поделать. Пусть сами играют.
Серафим согласился:
— Пусть играют. Пусть все шесть…
— Триниц. Я назвала это так: «триница».
— Пусть триницы результаты труда передают вниз по цепочке. Ты первая. Николай замыкающий. Он снова тебе. Пускайте богатство по кругу. Так работает. Поверь мне.
— Хорошо. Кто второй после моей триницы?
— Вольтижёр, — быстро и кратко ответил Серафим.
— А дальше?
— Грачварон, — без колебаний сказал Серафим.
— Почему это?
— Он круче и тебя, и Пола вместе взятых, — пояснил Серафим.
Мона хмыкнула, но приняла.
— Кто первее: Романе или князь? — спросила она.
— Романе.
— Почему?
— Мы с князем скромные, — ответил Серафим.
И в третий раз обняла Серафима Мона. И на этот раз он почувствовал в себе необратимое изменение.
⁂
Гадость произошла на следующий день. Примерно в обед стало ясно, что Мона объявила всем своё предложение. Лица-то у всех изменились! У Серафима заныло внутри. Так заныло. Он заглянул в себя, и ему не оставалось ничего, кроме как признать: он приревновал Мону. Эта мерзость распространялась абсолютно на всех. Всех разом. Всех шестерых взрослых мужчин, включая даже одного двойного.
И сразу зашевелись в нём разные пакостные мыслишки, такие и эдакие. Подозрения, которыми кишела его голова, можно было выстраивать в ряд колышками. Можно было нагородить из них целый забор штакетником вокруг всего острова. Голову ему затуманило окончательно, и он, не дав себе труда посидеть, остыть и подумать, сразу отправился разбираться с главным подозреваемым.
Серафим нашёл занятого работой в сарае Николая, нагло вытащил его за рукав на свет (то есть вон из сарая) и спросил в лоб:
— Куда вы дели ваших детей?
Серафим в этот момент готовился распознать в лживых глазёнках Николая отпирательство, поэтому очень пристально смотрел в правый его глаз, боясь, что если будет смотреть в оба, ни одного не поймает.
— Ещё раз, — попросил пояснить Николай. В лице его не было ни малейшего намёка на какой-то заговор.
— Все появились на острове с детьми, — не отказался пояснить Серафим. — Двое нормальных мужиков – с двумя. Трое ненормальных – с одной девочкой. Женщина – с ребёнком. А вы с Тоспехо – пустые. Куда вы дели двоих ваших детей?
Николай переварил логику Серафима, что-то прикинул и сказал:
— Вот разберёмся тут, парень, и я, пожалуй, поеду её искать. Или их. Через год будет дочь. Надеюсь. Спасибо тебе. Яблоко будешь?
Серафим был обескуражен полной серьёзностью Николая, а также его добротой, которую невозможно было подрисовать. Это-то он видел.
Тогда он стал искать изъяны в других углах пыльного чердака, в который превратился в тот день его ум. Надо было с кем-то поговорить. С Жинго разговаривать бесполезно, да и противно. Оставался Эмэм. А вот сил душевных у Серафима уже не оставалось. Поэтому князя он оглушил таким вопросом:
— Вы же не причините ей вреда?
Князь понял всё с полуслова. И кому «ей», и какого вреда. И он не стал отделываться от Серафима чем-то вроде «конечно нет, мой мальчик». Он подумал и сказал:
— Говорят, что был давным-давно такой герой. Так получилось… удалось, знаешь, со всех вещей в мире взять клятву, что они не причинят ему вреда. И поэтому не было на свете топора, который бы согласился разрубить ему голову или даже отрубить палец…
Тут Эмэм, конечно, осёкся, поздно вспомнив про палец Серафима. Но продолжил:
— Так вот боги ставили этого героя как мишень на вечеринках. И это было честью для героя.
— Почему это? — не понял Серафим.
— Участие в Тщетном Развлечении, — князь сделал особый упор на этих словах. — Самое великое из возможных.
— С какого перепугу?
— Игра – лучшее, что есть в этом мире. Самое ценное золото – золото в фигурах золотых шахмат.
Серафим помялся.
— То есть она герой?
— Наверное, — сказал князь. — Я бы не стал на твоём месте беспокоиться. Гостеприимство и договороспособность – почти одно и то же.
«Странно, — подумал Серафим, удаляясь. — Почему я всякий раз чувствую свою вину перед тем, кто мне что-то объяснил?»
И ведь никто его при этом не винил, размышлял Серафим. Шёл он в это время к Моне. Он не собирался оставлять это просто так. А иначе как ему жить с такими кусачими мухами прямо в голове? Да что там в голове – во всём теле, включая самые неприличные места.
И ведь не было ничего обвинительного в словах князя.
«А что вообще может быть в словах?» — думал Серафим.
«Это так. Как это? Делай так! — перечислял Серафим. — Вот и всё. Это не то, что я услышал и почувствовал».
Он внутренне готовился, как услышит голос Моны. Он так и не смог привыкнуть к нему. Голос её сбивал его с толку. Он был лёгким, но не от бессилия. Вот она сейчас будет слушать его, вся такая аккуратная и красивая. И что Серафим будет говорить в таком-то состоянии?
Он пришёл к ней.
Живое лицо с прищуренными глазами. Тугая, не раскрывшаяся до конца улыбка. Совсем-совсем чёрные, коротко остриженные волосы. Осторожное, с хитринкой, недоумение. Серафим был сейчас уверен, что такие девушки становятся женщинами раньше своих сверстниц.
— Ты так сразу и прыгнула? — сразу ошарашил он её.
— В смысле?
— Всё всем раздала?
— Угу.
— А почему бы тебе было хорошенько не разбежаться перед прыжком? — спросил Серафим.
— Потому что у львов так не принято, — ответила она.
— Между настоящим и ненастоящим – не пропасть и не пустота.
— Твоё повествование, молодой человек, начинает сыпаться.
— Настоящее служит ненастоящему, подтягивает всякие штуки в кучу, чтобы ненастоящее выглядело настоящим.
Чёрные зрачки её стали чуть дрожать по краям.
— И что делать? — спросила она строго.
— Я буду играть, чтобы всё было по-настоящему. Я буду состязаться… — Серафим с трудом сглотнул, — с тобой.
Больше он не мог сказать ни слова. Она же не сводила с него глаз, словно требуя, чтобы он продолжал. Кровь бросилась ему в голову. Наконец она сказала, ясно и безмятежно:
— Ты что же, собрался действовать против меня?
— Нет. Я почитал про то, что тебе рассказал Романе.
— Где?
— В гондоле есть книжка.
— Ай-ай-ай, нарушитель.
Она умолкла, опустила подбородок на грудь и выжидательно, исподлобья посмотрела на него. Но он не отвечал, он был тих.
Собрался наконец с силами и сказал:
— Я буду тянуть туда, куда не показывает ни одна стрелка, которую можно себе представить.
— Спасибо, — сказала Мона.
Что-то в её лице изменилось. Серафима пронзило обморочное, мучительно-сладкое чувство ярости.
Когда он с решимостью отчаяния отважился поднять глаза, она смотрела уже не на него. Она спокойно разглядывала дверь за его спиной.
❡
§16. Язык змеи
[Год господень 13]
[Северное полушарие]
[Клогть]
❡
Клогть сидел на плетёном всепогодном кресле в патио с тремя небольшими бассейнами, в которых поддерживалась разная температура. Сам он был в тени прямоугольного кольца здания, а полуденное Солнце – не так уж и далёкое от зенита – злилось. На то было две причины. Во-первых, зенита нашей звезде было в этих краях не достичь, несмотря ни на какие старания. А во-вторых, задеть Клогтя тоже не получалось из-за того, что Солнце было высоко над горизонтом и заглянуть под навес, где был Клогть, никак не выходило.
Клогть, посмеиваясь над бессильным светилом, переводил взгляд с куба на шар и обратно. Перед ним были два деревянных предмета. Книжная полка на колёсах. Метр в ширину, метр в глубину и метр в высоту. Её можно было загонять в дом по вечерам, чтобы уберечь книги от росы. А ещё был бар в форме шара. Диаметром в метр. Его можно было разложить надвое, и внутри были бутылки с «бычьим кайфом», как их называла Мона. Бухло, попросту говоря. Произносила она это как «бычим» или даже «был чьим?».
На поверхности шара были искусно вырезаны континенты и основные подводные архипелаги. Почти глобус. С тем лишь нюансом, что Северное полушарие было внизу. Клогть приказал перевернуть Землю, чтобы, когда он раскручивал её пинками, сидя в кресле, удары приходились по Северному полушарию. Это нужно было в связи с тем, что Клогть старался целиться в ровную красную дугу. Она шла от Ломбардии к западному краю пустыни Мохаве. Геометрический центр её приходился на остров Шашки.
Дилемма шара и куба сводилась к следующему: сразу угробить весь день, обратившись к бару, или же погодить и что-нибудь прочесть. Клогть придвинул к себе куб.
Можно было бы предположить, что это победило благоразумие. Однако же очки стоило записать на счёт разноцветных корешков. В коллекции Клогтя были не книги как таковые. Он приказал своим слугам вычленять из произведений, получивших известность, только материально-техническую суть (всяческих философствований, лирики и иных отступлений в голове Клогтя было предостаточно и собственных). Затем «после-книги» заново переплетались, снабжались уникальным цветом на остром корешке (суть обычно укладывалась в тонкий буклетик) и помещались в колёсный книжный куб Клогтя. Букв на корешках не было. Узоров тоже. Только чистый цвет. Сам же куб Клогть называл «клубом», безвозмездно подарив кубу лишнюю букву.
Сейчас он высмотрел книжку цвета гладкого, чувствующего аметиста.
«Как ирис, — думал Клогть. — Ляпис-лазурный не так интенсивен, хотя по самой своей сути он, конечно, тоже значим».
В книжке, которую он проглотил за полчаса, рассказывалось о плаще. Ткань плаща была технологичной: она улавливала световые потоки каждой своей точкой, а потом поручала плащу перенаправить их по дуге оптоволокна на другую сторону, чтобы там испустить снова наружу. Сам обладатель плаща, будучи в него облачён, оказывался окружён такими крадущимися по задворкам световыми лучами. А все остальные люди, которые были, очевидно, снаружи плаща, не видели ни плаща, ни того, кто был внутри него.
— Вот как следует видеть, — сказал Клогть, вставив книжку обратно в куб, но уже на противоположной грани.
Он был доволен. Он получил пищу для размышлений. Он посмотрел на свои брюки, потом стряхнул с них несуществующие крошки.
— Следует уметь видеть, — повторил он. — Цвета – не листья. Их не подделать.
Клогть с некоторых пор – от праздности – приобрёл тщеславие думать о себе как о единственно мудром. Это он делал в одиночестве, а поэтому – с уверенной надменностью, проистекающей из систематических рассуждений. Это вполне можно было бы вставить здесь в качестве внутренней прямой речи, но тогда своеволие и подмигивание нарратора проявились бы в ещё большей степени, так как время возникновения таких мыслей в голове Клогтя определить невозможно.
От безделия Клогть пнул сферу, и она закрутилась.
— Крутится? — спросил кто-то сзади.
Клогть не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это, хотя по голосу он человека не узнал. Он вообще с некоторых пор перестал различать голоса. К врачам не обращался за ненадобностью – навык этот не был для него жизненно важен. Он и так знал, что никого, кроме Моны, охрана не пропустит. Поэтому он сказал:
— Привет, Мона. Рад тебя видеть. Точнее, буду рад, когда ты соблаговолишь предстать передо мной. А шар ни крутится, ни не крутится. Просто есть.
⁂
— Чем питаешься сегодня? — спросила Мона.
— Плащом-невидимкой. Пожирает изображение и потом выплёвывает переваренное с противоположной стороны. Или несъеденное? Короче, закольцовка, как в змее, пожирающей свой хвост.
— Молодец. И молодец, что не зелёный змий, — пнула она многострадальный шар, и он снова закрутился. — У меня хорошие новости. И, кстати, ты дурак, что линию нарисовал. Секретный проект-то.
— Да я её уже почти запинал. Ты видишь эту полоску, потому что привыкла её там видеть, — то ли повинился, то ли оправдался Клогть. — Излагай новости, не зуди.
Мона пододвинула второе кресло и присела.
— Прочистили наконец тоннель. Можно запускать реактивный поезд. Прямо до Ломбардии.
— Отсюда в Ломбардию? Уже?! — возбудился Клогть.
— Ну что ты, — отмахнулась Мона. — Пока только от острова Шашки. Сюда ещё лет пять-шесть чистить. А потом ещё решать, как станцию делать. Мы же так и не знаем, где точно конечный грот в наших краях.
— Не находится? — спросил Клогть с сочувствием и сожалением.
— Не-а. Тектонщиков лояльных мало. Расширять штат сотрудников опасно. А эти уверяют, что во время создания полостей уплотнение вокруг концевых гротов произошло так, что оно перенаправляет звуковые волны. Как у твоего плаща, кстати.
— Оправдываются, — не поверил Клогть.
— Может быть, — не стала спорить Мона.
— То есть это всё-таки не древнее сооружение, новое?
— Это уже абсолютно точно. Создано почти мгновенно. Уплотнением или даже переносом материи. Началось с острова Шашки, потом пошло ровными лучами сюда и в Ломбардию. Когда импульс кончился, на концах возникли сферические полости. Потом все эти годы немного осыпалось. Характер сколов внутри однозначно говорит, что сооружению лет десять-двадцать, не больше.
— Почему от острова?
— Там какая-то изначальная тектоническая нерегулярность. Эта штука… импульс… она, видимо, плясала по всей земной коре, пока не нашла самое слабое место.
— Или самое сильное.
— Или самое сильное, — согласилась Мона. — Из-за этого вокруг этой точки и водит хороводы остров. Уже, наверное, миллионы лет.
— Глубоко станция на острове? — спросил Клогть.
— Метров сто. Станцию не стали делать. Из экономии. Просто лифт. В одном вагоне сделали временный пассажироприёмник в крыше.
— Пассажироприёмник, — повторил Клогть в задумчивости. — Значит, поезд от острова до Ломбардии доедет под собственным весом?
— Разница высот чуть больше километра, меньше мили. На таком расстоянии трение выше, наверное. Так что – нет. Не знаю, на самом деле. Какая разница? Скорость будет огромная в любом случае.
— Ну и ладно, — весело сказал Клогть. — Когда едем?
— За этим и пришла, — сказала Мона. — Едешь ты. Я – нет.
— Боишься? — понимающе покивал Клогть.
— Не хочу видеть изуродованный остров. Лошадей моих больше нет, дюн нет. Тысячи плосколицых землекопов – есть. Мне это не нужно. И да, боюсь. Я в последние годы недолюбливаю места, где есть столь явно выделенные направления. Мне даже вот эта колоннада здесь у тебя неприятна.
Клогть поднялся, потянулся. Подошёл к песочнице, которая находилась между тремя бассейнами. Уселся прямо в песок.
— Ладно, понятно, — сказал он. — А чем я заслужил личный визит? Что-то я сомневаюсь, что всё уже сказанное того стоило, учитывая твои нынешние повад… привы… предпочтения. С другой стороны, глупо давать советы взрослой тётке, разменявшей – пусть и на днях – третий десяток. С днём рождения, кстати.
— Ага, спасибо, — сказала Мона, подозрительно взглянув на кусочек открытого неба. — Всё правильно. Пошли внутрь, там скажу. Мало ли что. Еда есть?
Она пошла в дом, а Клогть поплёлся за ней, досадуя, что и песком замарался, и поиграть не успел.
⁂
Убранство дома Клогтя отражало его наивное, радостное «я». Попросту говоря, тут ничего не было. Ничего лишнего. Поэтому попросили прислугу принести для Моны стул, а также заказали кофе со свежими круассанами. Пока на кухне мололи и варили кофе, а также ждали, пока замороженные полуфабрикаты превратятся в духовке в выпечку, Мона запросила у охраны создать строгий периметр. Когда принесли еду, весь персонал был удалён из усадьбы. Прекратилась также и связь с кем бы то ни было.
Мона сказала:
— Удалось сохранить тайну проекта, хотя никто на самом деле этого не ожидал.
— В прессе ничего, кроме гаданий, какой именно редкоземельный металл там добывают, — поддакнул Клогть.
— Ты читаешь прессу?
— Бывает. Через год поздравлю тебя с совершеннолетием и перестану.
— В песочнице будем отмечать?
— Могу её расширить, если не будут входить все гости. Песок прекрасно поглощает волны хаоса.
— Тут ты прав, — грустно улыбнулась Мона. — Трещины пошли по всему миру. Тоспехо умудрился объявить войну сразу пяти офшорным гаваням.
— Помогло?
— Ему – да. Горячей войны нет. Половины фондов «Мёртвой руки» тоже нет. И уже минус одна мировая валюта: деньги Северо-Восточной империи больше не конвертируются свободно.
— Ну, это из-за скандала с космонавтикой, — сказал Клогть.
— Звенья одной цепи. И в начале цепи многие видят тебя.
— Дурачьё, — скривился Клогть.
— Отчего же? Нам это выгодно в конечном итоге. Больших улик никому и не нужно. Долго ты не протянешь, дорогой. Убьют тебя.
Мона поизучала его лицо. Оно было ровным. Он лишь встал и поставил музыку. Потом сделал её потише.
— Прекрасная музыка, — сказала Мона.
— Это будет недостойный конец, — вздохнул Клогть. — Ладно бы я действительно горел душой за всю эту мышиную возню. Мерзко. А что делать? Делать нечего.
Мона ударила двумя пальцами по столу, чтобы сфокусировать его внимание:
— Такая смерть будет потерей лица. Чтобы не потерять лица, нужно потерять лицо. Растворись. Исчезни. Лет на пять.
Клогть сразу проявил живейший интерес:
— А как? В банальную инсценировку смерти никто не поверит.
— В банальную не поверит. Но в исключительную – поверят, — сказала Мона.
Клогть всплеснул руками:
— Рейс на поезде-ракете под Атлантикой и половиной Европы! «Катастрофа первого рейса!» Так и вижу заголовки в газетах: «Основатель не мог отказаться от чести стать первым пассажиром». В таком духе. Великолепно, Мона.
Мона возразила:
— Угробить репутацию и кучу людей? Нет, мистер Клогть, это ерунда.
Клогть схватил было последний круассан с тарелки, но Мона поймала его за руку:
— Почему это он тебе? Я тоже хочу, — она сделала большие глаза, напоминая, что прислуги нет, и больше еды не будет.
Клогть вздохнул и взял кофейник, чтобы подлить себе кофе.
— Тут тоже всего на одну порцию, — сказал он. — Думаю, будет непозволительной прихотью требовать двух вещей сразу.
Мона сказала:
— Первый публичный поезд должен доехать, — она выделила слово «публичный» интонацией. — Причём привезти должен сразу полную загрузку, чтобы показать нашу уверенность.
— Это сколько?
— 1700 человек. А для разведок сделаем утечку: тестовая «дрезина» (назовём это так) погибла. Вместе с тобой. Все, кто тебя знают, обязательно поверят. Это в твоём духе. Ты же преспокойно приедешь вместе со всеми. Нарисуем тебе лицо и паспорт.
— Какой паспорт?
— Подданного Колоря-монарха острова Шашки. С другим паспортом на рейс попасть и нельзя.
— Почему это? — удивился Клогть.
— Потому что прибывает он в Ломбардию. Из-за границы. В место, которое пока не оборудовано пограничными и таможенными постами. Люди будут выходить на улицу просто из частного дома.
— Ну да, конечно, — проговорил Клогть. — Остров – ассоциированная с Ломбардией территория. Для граждан… подданных терминалы и не нужны. Власти сначала устроят скандал, но будут вынуждены отступить.
— Именно так, — сказала Мона. — В законе о недрах нет твёрдых отсылок относительно объектов на такой глубине. Лифт же – строго под частной собственностью. Юристы смогут трактовать тоннели и грот как Космос.
— Первое прибытие поезда как тотальный сюрприз! — радовался Клогть. — Из «Космоса»! Гениально, Мона. Гениально.
Мона тоже улыбалась:
— Журналистов пригласим, когда поезд будет на месте. Представляешь себе переполох?
Он возбудился, стал ходить по комнате.
— А здесь соорудим под меня пошлейшего двойника, который никуда и не ездил. Для простаков я жив, для разведок – гибель и банальный, предсказуемый ход триниц с двойником. Думаю, клюнут. Дай я тебя обниму, моя дорогая.
Мона полусерьёзно отстранилась:
— Не будешь сажей своей на радостях злоупотреблять сегодня?
— Могу не злоупотреблять. А могу с обоих подъездов носа, но не сегодня. Что выбираешь?
Мона потрепала его по щеке и пошла к выходу.
— Бабьё, куриный народ, — проговорил себе под нос Клогть и пошёл возвращать прислугу. Потому как если сразу пойти к шару, то потом не факт, что дойдёшь до прислуги.
⁂
Мистер Клогть купался в наслаждении. Чувство инкогнито пьянило. Он прогуливался по острову Шашки. Ещё дома он сам придумал, как одеться. Нет сомнений: его книжки-малышки повлияли на выбор образа. Воротничок его был чрезвычайно чист и даже накрахмален. Причёска у него была, как у полкового доктора. Глаза он сделал (и он это умел) – как у того, кто очень хорошо играет в покер. И в бостон. На нём были перчатки. Было видно, что человек приехал на остров по надобности, а не просто так.
На острове был один проспект, который, если двигаться вдоль него, время от времени становился бульваром. Вбок отходили сотни переулков. Каждый переулок рассекал три-четыре квартала и неминуемо упирался в пляж. На юго-востоке были дешёвые пляжи, на северо-западе – подороже. Впрочем, остров сильно изгибался, так что тут говорили «внутри» (там хорошо и дорого) и «снаружи» (там не очень), подразумевая форму дуги-лунницы. Зелени было очень мало. «Низкорослый каменный мешок», — нелестно охарактеризовал Клогть местную архитектуру. Многие здания пытались стилизоваться под чумы. Получалось плохо. Дешёвая облицовка фасадов, щели, мутное стекло, подкрошенный уже бетон. А главное – бессмысленная потеря места. В «чумах» по очевидной геометрической причине все этажи выше первого были малой площади.
Завоняло с рыбного рынка, и Клогть ускорил шаг. Не помогло. Он поймал такси.
— Куда? — спросил «извозчик».
— Прямо, — ответил Клогть.
— Тут всё прямо, — настаивал водитель такси.
— В главное место острова.
Через полчаса, проехав множество одинаковых кварталов и несколько терриконов, такси высадило Клогтя у бронзового монумента. Композиция увековечивала (как могла) малую лодку под треугольным парусом. У лодки были руки вместо вёсел, а также карманы по бокам. Точнее, по бортам. Руки были в карманах. Кисти были сжаты там в кулаки – по крайней мере, такое возникало впечатление. «Жуть», — прокомментировал Клогть.
Рядом были барельефы с дирижаблем, самолётом и шхуной. Качество исполнения всего скульптурного материала было предельно провинциальным. Ни одной лошади. Живых лошадей на острове Клогть тоже до сих пор не увидел. Ещё тут была хилая роща. Возможно, единственная на острове. Её охранял кустарный плакат: «Береги зелёного друга».
Клогть поскучнел, позитивный запал его куда-то испарился, и он шёл теперь совсем уж бесцельно. Уйдя в переулки, он набрёл на вывеску «Музей железнодорожной техники». Зашёл. Внутри было очень светло от ламп, до рези в глазах. И пусто. Смотрительница кивнула ему из глубины зала. Больше людей не было.
Экспозицию составляли макеты локомотивов, вагонов, а также разные инсталляции: сортировочные станции, тупики и тому подобная романтика. «Уровень игрушечного магазина в заштатном торговом центре», — оценил про себя Клогть. В конце зала были двустворчатые двери и небольшая табличка: «Выставка-Гранде».
— Что там? — спросил Клогть смотрительницу, повысив голос, чтобы слова перелетели зал.
— Там платно.
— Сколько?
Она встала и подошла. Это была молодая женщина, представительница одного из материковых северных племён. Двигалась она, как мужик. Она назвала баснословную сумму, равную примерно месячной зарплате вахтовика-проходчика. Клогть знал это число из отчётов. Клогть, конечно, заплатил.
Войдя во второй зал, он увидел то, что показалось ему полноразмерным макетом локомотива. Клогть ахнул. Машина была ни дать ни взять инопланетной. Титанической ширины монстр. Выкрашенный под медь и сапфир. Весь в великолепных барочных кружевах. Ровный, как зеркало, в тех местах, где положено быть ровным. Плавный, чтобы явить здравый смысл: «Я признаю силу воздуха». Умный, чтобы отвести потоки в карманы и каналы. Непреклонный, чтобы не потакать сопротивлению природы. На корме были турбины. Передняя часть была троном для толкающих буферов.
Клогть понял: это реальный локомотив. Такой и повезёт их завтра утром. Но он не увидит его на станции, потому что станции нет. Локомотив уже в тоннеле, куда нет доступа пассажирам.
Смотрительница стояла рядом с Клогтем, будто бы он мог украсть эту махину или сбежать, не заплатив, тогда как он уже заплатил. А может быть, ей просто было скучно. «Наверное, я первый в этом году, кто заплатил», — подумал Клогть.
— Божественно, — сказал он из соображений вежливости. Ему вовсе не хотелось делиться впечатлениями с этой тёткой.
— Бог есть калека, — совершенно невпопад ответила она.
Клогть не знал, что сказать, поэтому просто спросил:
— Почему?
— Некому завидовать.
Клогть пожал плечами. Пробормотал: «Вы, наверное, правы». И поспешил удалиться. На проспекте он поймал такси и вернулся в отель засветло, отказавшись от дальнейшего исследования острова. Его терзал стыд. Красота локомотива заставила его вспомнить то, что он старательно запивал и занюхивал чуть ли не каждый божий день. Да, он умело не хочет большего, чем может. Но он, пользуясь незаслуженной удачей, рос, рос, да и заполнил вообще всё место, вытолкнув всех.
«И похвастаться некому», — думал он, лёжа на гостиничной кровати.
«Хреново живётся без множественного числа в языке».
«Отшельники живут, и ничего», — возражал он сам себе.
«Ничего. Вот именно».
«Ну что, Клогть, допрыгался? Даже не знаешь, что с тобой: младенческие рефлексы или старческие конвульсии».
На том примерно он и уснул в тот вечер.
⁂
Клогть сидел в зале «погрузки». Слово «посадка» для описания процесса не подходило. От скуки он вёл подсчёт.
Разговаривая перед отъездом с Моной, Клогть высказал опасение: не слишком ли заметным будет его лицо среди «аборигенов». Мона сказала, что пара сотен «привычных» типажей на рейсе будет. Вот Клогть и считал. Смотрел на проходящих. Люди топали к уводящему в поезд лифту. А Клогть выводил пропорцию. Большинству пассажиров было уплачено за поездку, а не наоборот. Поэтому народ был самый разный.
Вот вахтовик с несмываемой грязью на коже – абориген. Вот ещё один. Вот явный спекулянт почтенной наружности – иной. Вот человек, похожий почему-то на кондитера – иной. Вот рабочий. Рабочий. Молодой рабочий в дурацкой футболке с волнорезами. Рабочий. Вот женщина, закутанная в паранджу, катит слюнявого инвалида в коляске – аборигены. Вот девушка в дырявом чулке – аналогично. Вот дама, от которой веет знатностью. Вот молодой тунеядец – иной…
Наконец настала и очередь Клогтя пройти в лифт. Он закинул за спину свой небольшой рюкзак и пошёл, прикидывая, что Мона, видимо, не ошиблась.
Короб вмещал двадцать человек. Праздничным общее настроение не было. Да и откуда ему взяться? Скрытность. Оркестр не играл туш. И лифт – не как в небоскрёбе, а как в шахте. Медленный и зыбкий.
— Долго падаем; значит, выберемся наверх, — сказал кто-то из пассажиров.
— Сколько даётся времени на спуск? — спросил кто-то.
— Зависит от того, как вы ощущаете время, — сказал третий пассажир.
— Времени в действительности всегда избыток, — сказал четвёртый.
— Вы боитесь? — спросил третий четвёртого.
— С операторами грузовиков ничего не происходило.
— Это частичный ответ.
Разговор затух. Клогть, как, наверное, и все находящиеся в лифте люди, подумал какое-то время об операторах грузовиков. А потом они прибыли.
Обстановка в поезде была роскошной. Даже Клогть – не обделённый ни вкусом, ни соответствующим жизненным опытом – был удивлён. Остальные и вовсе ходили, задрав головы к высокому потолку и разинув от восторга рты.
Перегородок в вагонах не было. Место было общим, как в пригородных поездах. Эти вагоны были раза в два шире и выше, поэтому пространственно было больше похоже на общую палубу морского парома. С поправкой на роскошь. Но формат посадки сохранили традиционный – по четыре человека в компартменте. Двое садились против двоих. Клогтю «достались»: скромный молодой человек, дама-абориген (в летах), а также какой-то мутный тип лет под сорок.
В лифте Клогть ехал с другими людьми, но и здесь прозвучал тот же мотив:
— Вы боитесь? — спросил молодой человек. Вопрос не был адресован конкретно Клогтю, но так как именно Клогть сидел напротив, он счёл нужным ответить. Он просто повторил услышанное прежде:
— Первые исследователи ходили. И с операторами грузовиков ничего не происходило.
— Но их было мало. И они двигались медленно.
Клогть подумал, что нельзя исключать и целенаправленную накачку людей тревогой. Тут его пронзила мысль, что, возможно, оппоненты – на шаг впереди. Что всё им известно про транспортные возможности тоннеля. Что они предвидели такой ход с прибытием-сюрпризом. Но он тут же взял себя в руки.
— Думаю, здесь на многих действует некая особая форма клаустрофобии, — сказал Клогть. — Непосредственно ничего не жмёт, но разум понимает всю необычность ситуации. И протяжённость тоннеля, и глубину. Впрочем, возможно, это просто реакция именно на глубину. Пока здесь давление повышенное атмосферное, и вы чувствуете это. Как поедем, заработают вакуумные насосы – оно снизится.
Молодой человек помялся, поёрзал на своём кресле. Ему было некомфортно.
— Беспокоитесь о тех, кто остался наверху? — посочувствовал Клогть.
— И да, и нет. Они даже не наверху. Они на континенте. Я ж на вахту сюда приехал. Жора и Лора у меня. Маленькие совсем. С братом остались, с близнецом моим.
— Что ж он не поехал на вахту вместо вас?
— Ему сложней было сорваться с места, он клерк.
— А вы? — спросил Клогть.
— Я семинарист.
— Семинары проводите?
— Нет. По духовной линии…
— Ах, извините. Понял.
Клогтю стало очень неудобно. К счастью, тут принесли закуски – в качестве компенсации за длительное ожидание. Это всех отвлекло. Сэндвичи из очень свежего белого пресного хлеба с телятиной и маслом и крохотные пакетики молока. Чуть позже принесли бутилированную воду.
Семинарист, стараясь справиться со своей нервозностью, рассказывал что-то о невозможности изменить свою жизнь, о том, что, будучи запертым в своей собственной рутине, он находится в самой крепкой из всех возможных тюрем. Такого рода обычные стенания. При этом он не ел.
— Вы сэндвич свой будете? — спросил его мутный тип.
— Нет… знаете…
Тут тип сожрал еду семинариста в один миг.
— Самое жуткое – что это навсегда, — сказал семинарист.
— Что навсегда? — не понял Клогть.
— Катастрофичность, растянутость. Мы ожидаем быстрых событий: землетрясения, урагана, извержения. Но будет медленная пытка неопределённостью. Поколения будут жить, зная, что всё слабеет, что компас врёт всё сильнее.
— Кровавая побочка грызни богов? — предположил Клогть.
— Не знаю насчёт богов, — ответил семинарист, — но кто-то всё запутал настолько, что финал предрешён.
Подключился мутный тип:
— Просто кончился хрон Брюнеса. Магнитное поле будет перестраиваться тысячу лет. Не нойте.
— Я ж иносказательно про компас, — вздохнул семинарист. — И это не дар реки Леты, а банальная утрата смысловой преемственности. Сознательное обнуление в условиях неизбежности краха…
Головы всех четырёх людей в компартменте резко дёрнулись. Ощущение было странным из-за беззвучности. Клогть ожидал каких-то объявлений по интеркому, каких-то торжественных слов о дистанции, о скорости. Но нет: поезд просто тронулся и поехал.
⁂
Клогть умом понимал, что в мире может быть что-то такое, чему в его опыте нет ни малейшего отзвука.
Понимание это не помогло ему, когда Новое стало наступать.
Они – всей разноликой толпой в 1700 душ – протыкали сейчас тело планеты с великой энергией. Поезд был словно молниеносный язык змеи, ринувшийся в новое для человека пространство.
Атомы Гейи и Тейи чередовались за окном. Поезд летел мимо них с дикой скоростью, индуцируя в них Воспоминания.
Бог Мардук одолевал первозданный хаос Тиамата по миллиону раз в секунду. Он разрубал её тело пополам, снова и снова.
Он месил руками неровную земную твердь и ровный небесный свод.
Как это мило – быть оппонентом такого крупного существа!
Клогть таял.
Лицо его вдруг сделалось само собой очень важным.
«Как сказать ему?» — думал Клогть о своём лице. — «По всему, по мундиру, по шляпе видно, что ему не надо говорить. Бес его знает, как это сделать!»
Клогть начал покашливать, и ему вдруг стало стыдно. За всех сразу. Стыдно и страшно. Мысли его смешивались. Их стало много.
Тётка напротив наклонилась вдруг к нему и заговорила:
⁂
«Я ничего не помню из периода болезни, — говорила она. — Когда я пришла в себя, я была ужасно худая».
Она продолжила:
Дядя-Игрок не появлялся. Он вообще больше не появлялся.
И ещё – люди стали какие-то другие. Да что там люди! Одежда стала другая. Ткани стали противными на ощупь. Ковры потеряли свою глубину и уют. Вишнёвые конфеты стали невкусными. Почти всё стало невкусным. Сколько я ни просила принести мне сигаретных конфет, мне отказывали. Даже не понимали, чего я хочу. Наверное, дело во мне, заключила тогда я.
А вот дядя Николай пришёл, пока я была в госпитале! Он был единственный, на ком одежда была та же, привычная. Те же смешные гетры и ботинки чуть разных цветов: коричневый и чуть-чуть зелёный.
Я чувствовала, что не стоит его спрашивать про дядю-Игрока. А сам он тоже эту тему не затрагивал. Он говорил что-то о передаче меня от силы к силе.
— А что такое сила? — спрашивала его я.
— Ты была в церкви? — спрашивал он в ответ.
Я говорила, что нет, и он тогда рассказывал, что очень сильные люди не хотят ходить в церковь вместе со всеми. И поэтому они строят себе церкви отдельные, чтобы туда могли ходить только избранные. И те, кто в этих церквях прибирал всё к рукам, те… тот и был, значит, силой.
— Прибирался – это значит «делал уборку»?
— И это тоже, милая Аделаида, — улыбался мне дядя Николай. — И это тоже.
Я вдруг заметила, что дядя Николай говорил не так, как все. Наверное, это я повзрослела. Например, вместо «позвольте спросить» он говорил: «я помешаю». И дальше уже «мешал», то есть спрашивал. Он, кстати, тоже очень-очень повзрослел. Ещё он говорил, что «Либо ногти чистить, либо строить. Либо маникюр, либо космос».
⁂
Теперь говорила не только тётка – ей подпевал и поддакивал семинарист.
Клогть знал, что от них совершенно невозможно отделаться. Нельзя встать и не дослушать. Всё равно дослушаешь.
Тётка шептала, а Клогть слушал. Клогть шептал сам, и она тогда слушала. Они слушали сами себя.
Она наклонилась к нему, в ушах у неё были серьги в виде велосипедов.
— Это его голосовая связка. Мы едем по голосовой связке Бога.
Скорость беседы чётко соответствовала потоку тоннеля за окнами.
⁂
Дядя Николай повёл меня тогда на прогулку, — говорила «Аделаида». — Мы, играя на ходу в прятки, выбрались из госпиталя и пошли.
Помню, мы пускали листики в ручье. Каждый листик был как кораблик. Поток ниже по течению разделялся на два – как язык змеи. Заранее никак не угадаешь, в один рукав уплывёт кораблик или в другой. После развилки мы поставили запруды, чтобы кораблики не покидали нас насовсем.
Дядя Николай сказал: «Пусть те, что ушли вправо, будут для этой меня, а те, что влево – для другой меня». Мне не очень понравилось, что нужно делиться с какой-то «другой я». Тогда он сказал, что часть будет кораблями, а часть – судами. Я спросила: «Какая разница?»
Он ответил, что суда возят кофе и масло, а корабли возят пушки. Я сказала, что так ещё хуже. Дядя Николай сказал, что мне не угодишь.
А к концу прогулки ручей замёрз. Промёрз до дна. Дядя Николай показал мне тогда всю вилку ручья. Это был огромный кусок льда. Он вынул его из русла целиком. И воткнул в сугроб. Тот стал торчать как язык змеи, пытающейся выползти из-под земли. Дядя Николай сказал:
— Конец водоразделам. Как языком слизало все различия! Недостаток энергии объединяет.
Я была в восторге. Дядя Николай это приметил и сказал, что ещё и не такое мне покажет, раз уж мне понравилось.
И он показал.
— Пошли, — сказал он. — Я нашёл приманки.
— Какие, — спросила я, — приманки?
Мы побродили по окрестностям, пока не заприметили змею. Обычную, не ядовитую. Дядя Николай изловчился и придавил её рогатинкой у самой шеи.
— Смотри, — сказал он. — Это приманка номер раз.
В его руке было тряпичное колечко. Чем-то пропитанное. Обильно. Так, что маслянистая жидкость блестела на складках ткани. Дядя Николай надел кольцо на хвост змеи.
— Это важно, — указал он пальцем. — Первой идёт приманка последняя, решающая. Поняла?