Go to audiobook
Но этим дело не ограничивалось. Как шпион Бротман отличался безрассудством, непрактичностью и своеволием, но как человек он обладал для Голда большой привлекательностью по причине научных способностей, великодушия и душевного расположения. Ему удалось проникнуть за привычные стены обмана, возведенного Голдом, и вынудить его придумать совершенно новое воображаемое существование. Расставание с Бротманом означало бы в каком-то смысле расставание с мечтой Голда о самом себе.
Голд и Бротман впервые увидели друг друга в Нью-Йорке 21 сентября 1941 года на встрече, которую организовал Сэм (Семен Семенов). Обычный человек среднего телосложения в неприметной одежде, Голд приехал из Филадельфии на поезде ранним вечером, в дороге читая один из своих любимых детективов. Ровно в десять прибыв на оговоренное место на поперечной улице недалеко от Пенсильванского вокзала, Голд прождал пятнадцать минут, время от времени быстро приподнимая нависшие веки, чтобы посмотреть на номера машин, подъезжающих к тротуару.
Голд избегал смотреть прямо на машины или на кого-либо поблизости. Ничего не означающее выражение его землисто-бледного лица говорило о том, что ему надо поспать больше, чем о чем-либо другом. Это мог быть бухгалтер, или букмекер, или просто праздный прохожий – так мало было в его наружности черт, способных навести хоть на какие-то мысли. Недалеко припарковался седан. Сверив его номер с карточкой, которую Голд достал из бумажника, он подошел к машине, повернул дверную ручку и сел на сиденье рядом с водителем:
– Как дела, Эйб? Вы же Эйб, я правильно понял? Вам привет от Хелен.
Водитель нервно дернулся, когда Голд сел в машину, но успокоился после условленной фразы.
– Да, я Эйб, – ответил он, снимая руку с руля для рукопожатия.
На нем не было шляпы, и верхняя часть его треугольного лица казалась слишком массивной из-за полысевшего лба и плоской стрижки «помпадур». Проигнорировав его жест, Голд назвался Фрэнком Кесслером. Сказал, что работает химиком в другом городе. Бротман выразил восторг от возможности иметь дело с ученым, так как Хелен (Элизабет Террилл Бентли, выпускница Вассар-колледжа, ставшая советским курьером) совершенно ничего не понимала в технических вопросах.
– Эта девчонка думает, что фланец – это кухонная плита, – сказал Бротман. – Она не в состоянии расшифровать свои собственные записи. Я говорил Джону [не Яковлеву, а Якову Голосу], я сказал: «Джон, вы должны связать меня с кем-нибудь, кто понимает, о чем я говорю».
Голд заметил в ответ на это, что не знаком ни с Джоном, ни с Хелен. Выполняя полученные от Семенова инструкции, он спросил Бротмана о здоровье его жены Наоми и их маленькой дочки.
Бротман оживленно ответил, что обе они в порядке. А Кесслер женат? Голд, у которого были проблемы с одним из предыдущих информаторов, считавшим, что все холостяки – безответственные люди, вдруг почувствовал вдохновение и заявил, что женат. А дети у него есть? Да, двое, солгал Кесслер-Голд, двойняшки Эсси и Дэвид. Сколько им лет? Шесть, сказал Голд; они родились в 1935 году, когда он по делам ездил в Цинциннати. Он на время остановил лавину вопросов, рассказав анекдот про Цинциннати, который помнил еще со студенческих лет.
Бротман наклонился, чтобы включить радио, и поймал передачу с последнего раунда чемпионского боя между тяжеловесами Луисом и Новой на стадионе Поло Граундс, боя, который окончился страшным ударом правой руки Джо Луиса, после которого Лу Нова остался беспомощно валяться на ринге. После боя Бротман заговорил о бейсболе. Со всеми своими предыдущими связными Голд держался отчужденно, но тут он как будто утратил способность сохранять расстояние между собой и Бротманом. Голд не интересовался спортом, не играл даже в ручной мяч, как оказалось любимый Бротманом, однако он когда-то изучал бейсбольную статистику и смог вытащить из памяти детали игр, счет и причуды знаменитых игроков за далекие годы. Это был его главный и почти единственный важный маневр для поддержания разговора, которого хватало на вечер, но было недостаточно для продолжительного общения с таким человеком, как Бротман, чье любопытство было ненасытно.
Когда они зашли в кафетерий, чтобы продолжить разговор там, Голд осмотрел содержимое бумажника, дабы понять, что он может себе позволить. Бротман сразу же вытянул из него, что он тратит около 7 долларов собственных денег на железнодорожный билет и на еду, когда приезжает на встречи, поскольку в то время он не получал от аппарата никакого возмещения расходов.
Сильно сокрушаясь, Бротман припомнил, что не смог приехать на две предыдущие встречи с Голдом. Получалось, Голд понапрасну потратил собственные деньги. В конце концов Бротман заставил изумленного Голда принять от него десятидолларовую банкноту.
С таким человеком, как Бротман, упомянутые двойняшки не могли оставаться застывшей картинкой. Очевидно, они росли и учились в школе то хорошо, то плохо. Пришлось еще придумывать и приукрашивать их мать. На последующих встречах Гарри Голд сочинял по мелочи про своих воображаемых детей, чтобы удовлетворить навязчивое любопытство Бротмана: Эсси сломала ногу, а у Дэвида был полиомиелит, но оба они поправились, как и большинство настоящих детей.
Желая сохранить свой образ в глазах Бротмана, Гарри Голд стал невольно вспоминать о романах, которые, как ему казалось, действительно могли бы сложиться в его жизни, если бы он не был так занят. Он начал с Глории, очень красивой девушки «с разными глазами: один голубой, а другой карий», с которой он познакомился в троллейбусе в Филадельфии и потом еще несколько раз виделся впоследствии.
Он бы женился на Глории, сказал Голд, если бы не соперник в лице богатого молодого человека по имени Фрэнк, чей дядя занимался производством арахисовых батончиков. Пока он ухаживал за девушкой с одним голубым и другим карим глазом, он познакомился с ее подругой, юной, застенчивой, длинноногой манекенщицей по имени Арабелла, которая работала в фирме «Гимбелс» в Филадельфии, как он рассказал Бротману.
Постепенно Арабелла округлилась и превратилась в миловидную молодую женщину. Ее мать была простой домохозяйкой, а отец – азартным игроком, но он все равно за ней ухаживал, сказал Голд. Другим ее поклонником был некий грубый тип по прозвищу Ниггер Нейт, который «подыскивал девиц для борделей». Голд рассказал, как изгнал этого преступного субъекта при помощи комбинации из блефа и грубой силы и тем самым завоевал руку и сердце прекрасной Арабеллы. После некоторых задержек по финансовым и другим причинам, сказал Голд, со всей банальностью воображения, характерной для старомодных многосерийных радиопостановок, их с Арабеллой связали священные узы брака. Соседи поучаствовали в их свадьбе тем, что прислали вкусные блюда после церемонии. Такой же случай с участием не жены Гарри, ведь он так никогда и не женился, а его матери, был частой темой для разговоров в семейном кругу Голда. Будучи взрослым мужчиной за тридцать, Голд предался некоей подростковой фантазии о том, как заменяет отца в качестве объекта привязанности своей матери.
Воображаемый медовый месяц Гарри в Атлантик-Сити был полон комических злоключений, как и нормального сексуального удовлетворения, которое совершенно отсутствовало в его жизни. После медового месяца, рассказал он Бротману, они с Арабеллой сняли квартирку на две комнатки в Филадельфии. Так он впервые упомянул о Филадельфии в разговоре с Бротманом. До того он был просто химиком из другого города. Теперь он раскрыл свое географическое положение. С точки зрения шпионажа перемена была громадной.
Голд этого практически не заметил. Ведя вплоть до того момента скромную жизнь в родительском доме, он нарисовал в памяти богато обставленную квартиру, принадлежавшую Моррелу Квентину Монтгомери, с которым он был знаком уже двадцать лет, коллеге по лаборатории, чтобы изобразить, как роскошно жили они с Арабеллой.
Все эти интимные беседы, хотя в основном и о воображаемых вещах, которые он вел на регулярных шпионских встречах с Бротманом, противоречили базовому принципу скрытности в работе шпиона. Никто не понимал этого лучше, чем Гарри Голд. Другие связные знали его только как абстрактную личность под псевдонимом вроде Мартина или Реймонда, что могло оказаться и именем, и фамилией или вообще ничем. Голд с самого начала неверно начал общение с Бротманом, когда упомянул тех шустрых двойняшек, и с тех пор никак не мог остановиться.
На одной встрече Бротман попросил Голда кое-что сделать для него ради решения одной трудной задачи, связанной с аналитической химией, сделать в его филадельфийской лаборатории, которую Голд к тому времени уже описал, хотя и не назвал. Голд согласился. Вскоре ему пришлось сообщить Бротману адрес в Филадельфии, на который тот мог бы присылать телеграммы и письма насчет работы. Бротман все еще думал, что Голда зовут Фрэнк Кесслер. Голд решил эту проблему, заявив, что его всегда можно найти через старого друга Гарри Голда, и тем самым впервые ввел это имя. Отчаянно пытаясь исправить эту ошибку, Голд придумал себе несуществующий и непонятный новый адрес. Они с Арабеллой только что купили новый дом в Эбингтоне, на северо-восточной состоятельной окраине Филадельфии, сказал он Бротману.
Благодарный за бесплатную помощь химика и искренне впечатленный компетентностью Голда, Бротман в 1945 году предложил ему хорошо оплачиваемую работу на полную ставку. Голд отказался, сославшись на то, что Арабелле настолько нравится жить в Эбингтоне, что «она ни за что не согласится переехать в Нью-Йорк». Двойняшки, Эсси и Дэвид, в восторге от новой школы, а соседи очень отзывчивы и демократичны.
Ссылка на Эбингтон была «отчасти ложью, но основывалась на правде», как объяснил позже Гарри Голд. «Мы с матерью купили дом, и я не хотел переезжать в Нью-Йорк». Он снова и снова приписывал воображаемой жене взгляды своей матери. «Мы с матерью…» А как же Самуил Голд, отец Гарри, которому тогда было за шестьдесят, но он оставался крепок и надежен, как всегда, и работал на хорошем положении в филадельфийской мебельной фирме «Зейер мэньюфэкчеринг компани» и больше, чем кто-либо другой, внес в покупку нового пятитысячедолларового дома ленточной застройки на Элдред-стрит в удобном, но не сказать что фешенебельном районе Филадельфии Оксфор-Серкл? А как же Джозеф, младший брат Гарри, тоже холостяк, ветеран, служивший на складе снабжения военно-морской авиации в Филадельфии, который немало способствовал покупке нового дома и чье имя этот дом фактически носил? Почему Самуилу и Джозефу не нашлось места в выдумках Гарри?
Джозеф, более рослый, более приспособленный из двоих братьев, служил в армии во время войны, тогда как Гарри Голда признали непригодным и присвоили категорию 4F[8] из-за очень высокого давления. Периодически внося добавления в свою воображаемую биографию, Голд вспомнил и про Джозефа.
Его младший брат, рассказал он Бротману, погиб в Голландии, прыгая с парашютом. Джозеф действительно там служил, но вернулся домой с тремя медалями за участие в боевых действиях и не отпускавшей его малярией, так что история не была полностью выдумана. Просто она была неправдой. Еще больше поддавшись зависти к брату, Гарри Голд сказал Бротману, что его младший кузен Джо, который в детстве считал его героем и, пожалуй, единственный, кто так считал, был усыновлен его родителями вместо погибшего Джозефа. В действительности они никого не усыновляли.
В конце 1945 года «Нэшнл шугар рифайнери компани» купила фирму, на которой работал Гарри Голд. Доктора Рича заменили, и в обширной реорганизации не нашлось места для Голда. Приехав в Нью-Йорк в феврале 1946 года, Голд сказал Бротману, что боится потерять работу в Филадельфии (а не то, что он потерял ее уже несколько месяцев тому назад). Бротман тут же радушно предложил ему оклад 100 долларов в неделю, почти вдвое против того, что тот получал в Филадельфии, и место главного химика в своей инженерной фирме, которая проявляла некоторые признаки роста. Голд согласился. Сделав это, он впервые упомянул, что его настоящее имя не Кесслер, а Голд. На тот момент это казалось ему безопасным, ведь к тому времени он создал для Голда совершенно новую ненастоящую личность с двойняшками, приемным братом и вымышленной жизнью в пригороде. Он наслаждался своей домашней сказкой и находил, что поездки стали проходить легче, чем раньше, потому что он всегда мог рассказать какую-нибудь с упоением придуманную байку о жене или детях, не боясь разоблачения. Дети как способ заполнить иногда возникавшие паузы в разговорах подходили даже лучше бейсбола.
Циля Голд была безутешна, когда Гарри рассказал ей о предстоящем переезде в Нью-Йорк. Слез ее не смогли осушить и обещания, что он каждую неделю будет приезжать в Филадельфию. Она не знала, в чем дело, но угадывала, что с ним что-то не то. Тревожась о его здоровье, она хотела добраться до тех невысказанных проблем, которые, должно быть, крутились у него в голове. Почему он не рассказывает ей, что беспокоит его, спрашивала она. Голд сказал, что у него все хорошо, что она просто хочет устроить скандал из-за его намерения согласиться на единственную доступную ему работу. Отец и брат Гарри старались хранить нейтралитет. Они предпочли бы, чтобы он остался дома, сказали они, но он уже взрослый мужчина, и если из-за работы должен переехать в Нью-Йорк, то, пожалуй, ему следует ехать. Естественно, они постарались не говорить этого в присутствии миссис Голд.
Гарри Голд так расстроился из-за сетований матери, что отложил начало работы в Нью-Йорке до июня 1946 года, то есть еще на четыре полных месяца после того, как принял предложение Бротмана. Когда он все же вышел на работу, он объяснил Бротману, что Арабелла и двойняшки временно останутся в Эбингтоне. Они и так уже огорчены из-за того, что будут видеть его только по выходным, заявил он; если что-то помешает ему возвращаться в конце недели, их сердце будет разбито.
Шпионская деятельность Голда в этот период несколько утихла вследствие потрясения и реорганизации аппарата после разоблачений Гузенко в Канаде. Шпионы на время затаились и старались не высовываться. Перемены могли бы дать Гарри возможность вести более нормальную жизнь, но почему-то этого не случилось. Он редко начинал разговор даже с друзьями и избегал смотреть в глаза тем, кто к нему подходил. Иногда он прерывал разговор прямо посередине фразы. У него не было ни мелких слабостей, ни настоящих увлечений. Предложения социального характера отскакивали от его раковины как мяч; он говорил, что слишком занят.
Голд действительно был занят. Когда он не возвращался в Филадельфию на выходные, его рабочая неделя в лаборатории Бротмана доходила до ста часов, а то и больше. Он часто работал всю ночь, а днем ложился вздремнуть, как Эдисон, на койке в лаборатории. Он снял где-то меблированную комнату, но редко там бывал. Иногда он ночевал у Бротманов. Если Голд возвращался домой в Филадельфию, он расслаблялся тем, что слушал бейсбольные матчи по радио и читал детективы. У него в комнате была целая стопка этих детективов, и он читал их до поздней ночи, когда не мог заснуть от усталости.
Если человек так много работает, утверждала миссис Голд, он делает это нарочно. Гарри объяснял, что Бротман заставляет его закончить то один, то другой опыт, потому что, мол, успех или неудача всего предприятия зависят от него, что, безусловно, так и было на самом деле. Однако, когда миссис Голд пригрозила, что поедет в Нью-Йорк и скажет пару ласковых Бротману, Гарри очень расстроился и пригрозил: если она сделает это, он вообще уйдет из дома. Миссис Голд не стала проверять, выполнит ли он свою угрозу.
В Нью-Йорке Голд стал порой жаловаться Бротману и другим знакомым по деловому и дружескому окружению Бротмана, кто постепенно познакомился с его воображаемой семьей, что Арабелла ведет себя неподобающе для жены. Она слишком переживает из-за его вынужденного отсутствия, сказал он. И при этом категорически отказывается жить в Нью-Йорке. Со временем Голд стал рассказывать, что Арабелла завела роман с пожилым, но богатым агентом по недвижимости, с которым познакомилась в Эбингтоне. На самом деле она любила Гарри Голда, но хотела наказать его за то, что он работает далеко от дома, рассказывал химик.
В конце концов они с Арабеллой разошлись. Она отказалась разрешить ему видеться с двойняшками Эсси и Дэвидом. Если он будет настаивать и пытаться увидеться с детьми, она пригрозила начать бракоразводный процесс. Не желая отказываться от надежды на примирение, Голд, по его рассказам, ездил в Филадельфию ради печальной радости постоять в парке вдалеке, глядя, как играют его дети. На самом деле он проводил выходные в халате и тапочках в семейном доме на Элдред-стрит, слушая радио и читая детективы. Нью-йоркским знакомым часто казалось, что он на грани истощения, настолько, что даже Бротман убеждал его легче ко всему относиться. Гарри Голд жаловался Бротману, что «ужасно запутался» в паутине лжи. Он томился по чему-то такому, что позволило бы ему «сбросить всю эту омерзительную конструкцию», снова «стать самим собой», говорил он. Его слова не имели особого смысла, и, казалось, он разговаривает сам с собой, а не с кем-то другим.
Наступил день, когда в дом Голдов в Филадельфии пришли два вежливых человека из ФБР, чтобы задать несколько вопросов. После их ухода Гарри Голд сказал, что это все ерунда, но он был явно встревожен, и остальные в семье обеспокоились еще больше. Через несколько недель миссис Циля Голд бегала вверх-вниз по лестнице, проветривая зимнюю одежду, и вдруг упала на землю в заднем дворе с сердечным приступом, который оказался смертельным. Все подавляемое чувство вины Голда перед семьей навалилось на него при этом известии. Он понял, что его мать сразу же догадалась, что ФБР интересовала его незаконная деятельность, какова бы она ни была, и что эта деятельность и была ключом к его странному поведению на протяжении всех этих лет, и это понимание оказалось слишком тяжкой ношей для нее.
– Я убил свою мать, – сказал Голд одному из мелких служащих у Бротмана. – Вы слышите? Я убил свою мать!
Служащий к тому времени уже не раз слышал странные и, вероятно, выдуманные байки о семейных делах, которые плел Голд, и успел закалиться.
– В самом деле? – вежливо сказал он.
Гарри Голд попал в руки ФБР в 1947 году, но, к сожалению, бюро не сумело его удержать. Беспечность контрразведки и собственная изворотливость помогли Голду спастись. Эта неудача имела чудовищные последствия. США упустили шанс сразу по всей стране перерезать артерии, по которым Голд перегонял военные сведения. Из-за этого не только та сеть, которой служил Голд, смогла просуществовать еще три года, но и сам Голд беспрепятственно возобновил контакты с нею после небольшого перерыва, в течение которого он, что называется у шпионов, залег на дно. Многие американские ученые в 1947 году полагали, что монополия на ураново-плутониевую бомбу – это ложь и иллюзия. Если бы Голд сделал признание в то время, оно могло бы убедить политические круги США в правоте такого мнения. Тогда последовал бы логический вывод о том, что русские уже строят планы пойти дальше обычной атомной бомбы в сфере термоядерного оружия. Иными словами, в обществе могла бы начаться цепная реакция отказа от иллюзий, которая привела бы к тому, что президент Трумэн принял бы свое решение 1950 года о начале интенсивных работ по созданию водородной бомбы на несколько лет раньше.
Обычно ФБР работает очень эффективно и в должной степени уважает гражданские права тех, кого оно допрашивает, за что любой гражданин, когда-либо слышавший о беспощадных методах некоторых иностранных секретных служб, преданно испытывает к нему благодарность. Однако, имея дело с Голдом в 1947 году, оно, похоже, оказалось слишком уж любезным. ФБР положилось на слово признанного шпиона Эйба Бротмана, обещавшего не разговаривать с Голдом, пока с ним не побеседует ФБР. Реакцию Бротмана можно было бы предвидеть, исходя из того, что он называл фэбээровцев не иначе как «братишки Ровер»[9]. После того как Голд заявил, что у него дома в Филадельфии лежит стопка чертежей, которые он не успел передать Якову Голосу – руководителю советских шпионов, двое агентов ФБР нанесли ему визит и приняли на веру его слова о том, что, как видно, он ошибся и здесь у него нет никаких бумаг. Если бы агенты спустились в подвал, они нашли бы там чулан, сверху донизу набитый изобличающими документами.
Яков Голос, приятный мужчина средних лет, со слабым сердцем, чья настоящая фамилия была Рейзен, а фальшивое имя для прикрытия – Джон, использовал агентство путешествий «Уолд туристс, инкорпорейтед» в качестве вывески для ведения подпольной деятельности. Еще до войны ФБР обратило внимание, что он обменивается подозрительными пакетами с Гайком Бадаловичем Овакимяном, одним из великих советских шпионов. В январе 1940 года, как пишет «Вашингтон пост», генеральный прокурор Мерфи предъявил обвинения в военном шпионаже восьмерым людям и трем предприятиям, включая Якова Голоса и его туристическое агентство. Голос впоследствии признал себя виновным в нарушении закона о регистрации иностранных агентов и отделался условным наказанием. В течение нескольких последующих лет, вплоть до его смерти в 1943 году, ФБР периодически следило за ним.
Непосредственно к Бротману ФБР привело отступничество бывшей коммунистки Элизабет Бентли. Это была довольно эмоциональная девушка идеалистических взглядов, выпускница Вассар-колледжа и бывшая школьная учительница, которую, когда ей было уже под тридцать, коммунизм привлек как противоядие против крайностей фашизма; на них она насмотрелась в Италии, где провела год во время экономической депрессии. С Голосом ее познакомил в Нью-Йорке итальянский коммунист, и мисс Бентли сначала служила почтовым ящиком, куда могли слать свои преступные сообщения шпионы-сталинисты из Мексики и Канады. Она стала секретарем и помощницей Голоса, а в конечном счете и его любовницей. Она испытывала огромную привязанность к этому слабому здоровьем, задумчивому человеку, которого звала Тимми и Яша. Когда он умер у нее на руках в День благодарения 1943 года, шпионская деятельность практически потеряла для нее всякую привлекательность. И то, что она могла переносить рядом с Голосом, внезапно показалось ей невыносимым. Контакт с заурядными советскими агентами, которые оказывались то бесхребетными, то недалекими, то жестокими, углубил ее разочарование. В 1945 году она явилась в ФБР со своей историей, которую там восприняли сдержанно до дальнейшего расследования. Между тем аппарат стала заботить ее эмоциональная неустойчивость. Как-то раз, прогуливаясь по набережной в Нью-Йорке, ее советский начальник Эл, который на самом деле был Анатолием Громовым, первым секретарем советского посольства, проверил Элизабет на верность традиционным способом для шпионов: предложив ей деньги. Решив, что пора раскрыть карты, как она написала в книге под названием «Из кабалы» (Out of Bondage), опубликованной в 1951 году, она сказала: «Не глупите, Эл. Конечно, я не предатель. Вообще-то, если подумать, деньги мне не помешают». После чего Громов вручил ей 2 тысячи долларов, взял расписку в получении и оставил ее с виду совершенно довольной. Позднее мисс Бентли передала деньги ФБР.
Проверив ее историю в достаточной степени, чтобы счесть ее правдой, ФБР попыталось использовать мисс Бентли как ширму, чтобы вывести на чистую воду советских агентов. Они не добились особых результатов, может быть, из-за того, что у тех снова зародились прежние подозрения на ее счет. К концу 1945 года аппарат уже предостерегал своих сотрудников о том, что им следует держаться подальше от Хелен – такова была ее партийная кличка. Одним из предупрежденных был Бротман, который поддерживал прямой контакт сначала с Голосом и мисс Бентли вместе, а затем с одной только мисс Бентли, прежде чем ее сменил Гарри Голд в качестве курьера. Мисс Бентли испытывала презрение к Бротману, которому Голос дал красноречивую кличку Пингвин, но она очень хорошо знала, чем он занимается в плане шпионажа.
Когда в 1947 году агенты ФБР в конце концов ухватились за Пингвина, глаза им, можно сказать, отвела другая женщина – Мириам Московиц, высокая, стройная, белокурая девушка со страстью к белым блузкам, набивным юбкам и солнечным очкам, которые она носила даже зимой. Мисс Московиц, выпускница колледжа, начала работать у Бротмана на первых порах в качестве секретаря. В 1947 году ей был тридцать один год. Когда он основал свою маленькую фирму по инженерному консалтингу, она стала его бухгалтером и всем офисным персоналом. В конце концов она стала его полноправным партнером и вела не только инженерный бизнес, но и занималась учрежденным впоследствии концерном по производству косметики. Как и Бротман, мисс Московиц была закаленной коммунисткой. Она также была неглупой женщиной, которая боролась за выживание в бизнесе. Чтобы не дать Бротману и Голду вцепиться друг другу в горло под давлением надвигающегося разоблачения и тяжестью их скопившегося взаимного недопонимания, от нее потребовалось огромное самообладание и такт, но ей это удалось. Любопытно, что ее победа над мисс Бентли в 1947 году не получила никакого освещения в книге самой мисс Бентли.
Обычно в шпионских делах мало что известно точно и о многом приходится лишь строить догадки. В данном же случае мы можем от начала до конца проследить, как постепенно вилась веревочка обмана, которая позволила Гарри Голду, самому успешному курьеру атомной эры, выйти сухим из воды, после того как у него из-под ног, казалось бы, выбили почву.
Первое, что сделал Гарри Голд, когда приехал в лабораторию Бротмана в Элмхерсте, в районе Квинс, около четырех часов дня 29 мая 1947 года, – это уничтожил полученные от Яковлева инструкции на восковой бумаге об апрельской встрече в Париже с неким физиком, предположительно Клаусом Фуксом. Встреча уже произошла или не произошла в отсутствие Голда, но сама бумага могла вызвать подозрение. Это была единственная подозрительная вещь, которую заметил Голд, торопливо оглядывая лабораторию. По старинному обычаю, от которого у представителей этого рода занятий, должно быть, испорченный желудок, Голд съел улику. Он еще дожевывал ее, когда появились двое агентов ФБР, один очень рослый, а другой довольно тщедушный. Мириам Московиц зашла за ними и, запыхавшись, заглянула из-за спины рослого. Ей подумалось, что Голд выглядит «совершенно невозмутимым». Позднее она так и сказала ему и обняла, хотя обычно от этого «гриба» ее пробирала дрожь, потому что он относился к ней, скорее, как к предмету мебели, нежели как к женщине. Агенты сердито смотрели на мисс Московиц, пока она не удалилась, что-то буркнув про то, что Эйб пошел домой, потому что у него ужасно разболелась голова, но вечером, если получится, он хочет обсудить с Гарри какой-то контракт.
Голд проглотил свои шпионские инструкции и кивнул. – Доброго вечера, Мириам, – сказал он.
Агенты, возможно, поздравили себя с тем, что успели добраться до Голда, прежде чем кто-то сумел рассказать ему о том, что назревает. Если так, то они были чересчур оптимистичны. Сначала, заявившись в контору Бротмана на Лонг-Айленде, они столкнулись с мисс Московиц около одиннадцати часов утра. Она не отказалась сотрудничать с ними и позвонила домой Бротману. Как только он прибыл в офис, чтобы поговорить с гостями, мисс Московиц тайком ушла. Убедившись, что за ней нет слежки, она отправилась в Нью-Йорк к советскому руководству. Полученная ею рекомендация не метафорически, а вполне буквально гласила: «Пошлите ФБР к черту». Оказалось, что это не вполне осуществимо, раз к тому времени, когда она снова вернулась в контору, Бротман уже выложил перед фэбээровцами две складные, но противоречившие друг другу истории.
Его первая история, когда фэбээровцы предъявили ему портрет Голоса, заключалась в том, что он не знает никого похожего на этого человека, да и само имя Голос ему совершенно незнакомо. (Это второе утверждение было правдой, ведь он знал Голоса только по имени Джон.) Когда агенты показали ему фото мисс Бентли, Бротман запел по-новому, но все равно не в лад. Да, он знает ее. Это Хелен, секретарша человека, которого ему показали первым. Из своего правдивого рассказа Бротман устроил целый спектакль.
– Когда вы показали мне портрет того человека, – объяснил он, – и сказали, что расследуете шпионские преступления против США, я подумал, что это может быть как-то связано с русской сетью, и потому не хотел влезать в это дело. Я три или четыре года потратил на то, чтобы построить свое дело, и решил, что оно не выдержит огласки, если я его опознаю. Потом вы показали мне фотографию Хелен, и я понял, что вы все знаете. Если вы защитите меня от огласки, я охотно вам обо всем расскажу.
Агенты молча переглянулись.
– В общем, этот человек с русской фамилией, – продолжил Бротман, – он явился ко мне в контору в 1938 или 1939 году и сказал, что у него есть кое-какие связи с русским правительством и что он может устроить мне контракты от русского правительства. Наверно, узнал обо мне из рекламы какого-нибудь из моих изобретений в области химических технологий, которые я помещал в отраслевых журналах. Ко мне многие обращаются с вопросами по этим объявлениям. Сначала я дал ему чертежи резервуаров или каких-то аппаратов для химических процессов. Мы подружились. Мы с ним и Хелен обедали в ресторанах. Как-то раз он подарил мне пластинку со скрипичным концертом Брамса стоимостью около 4 долларов. У меня тогда был очень хороший фонограф, и этот подарок показался мне очень щедрым. В другой раз он подарил мне книгу Перри «Справочник по химическим технологиям» стоимостью 6 долларов. В ресторанах мы, как правило, расплачивались сами за себя. Иногда Хелен заходила ко мне в контору за схемами и чертежами. Потом вместо Хелен пришел другой человек – Гарри Голд. Я к нему привязался. У меня было такое чувство, что он хороший специалист по химии. Он самостоятельно провел для меня кое-какие химические опыты, и в конце концов я предложил ему работать у меня. Сейчас его нет в лаборатории.
Агенты предоставили Бротману полную свободу говорить, что ему вздумается. Когда он закончил, они самым подробным образом расспросили его об этой истории, не заметив никаких вопиющих несоответствий.
Большинство чертежей, которые он передавал Хелен и Гарри Голду, ему возвращали, сказал Бротман, но не все. Оригиналы где-то тут, сказал он; все это совершенно безобидно. Что же до изобретения, которое привлекло Голоса с самого начала, то это было оборудование для тщательного перемешивания жидкостей с жидкостями и газов с жидкостями в точке высокой турбулентности, что позволяет немедленно добиться равномерного распределения добавленной жидкости по циркулирующей. Оно применяется для окисления масел при производстве линолеумных покрытий, сульфирования масел при производстве мыла для жесткой воды, введения химически активных газов или газов, которые будут очищаться в жидкостях. Оно охватывает весь спектр промышленных технологий и может использоваться даже для введения воздуха в гидрогенизированные масла.