Read the book: «С прошлым годом!»
Я помнил ее смутно. Кажется, глаза были карими, хвостик какого-то мышиного цвета. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться. Обыкновенная девушка, таких на улицах по рублю кулек. Имя только красивое – Надежда. Вот его я запомнил.
Мы и знакомы особо не были. Она проработала в нашем офисе месяца полтора, может быть, два. А потом почему-то уволилась. Тихо пришла, тихо ушла. Никто и не заметил.
Я в ту пору болел, а когда вернулся на работу, стол ее был уже пустым. Кажется, на нем стояла какая-то статуэтка. Птичка вроде…
Собственно, это все, что я помню о ней. А это странно. Потому что именно с этой девушкой я встретил новый год так, как никогда ни до, ни после.
Сейчас вы, наверное, скажете: ну, все понятно. Напились, после номер в отеле за сумасшедшие деньги (а как ещё может быть в ночь на первое января), куролесили, утром проснулся, голова гудит, на тумбочке шампанское и записка. Она ушла, оставив о себе только лучшие воспоминания. И просит не искать.
А то, что не очень красивая – так после ста грамм они все лучше становятся. После двухсот тем более.
Но всё было не так.
31 декабря я об нее споткнулся.
Помню, шел снег. Валил такими большими хлопьями. Падал и не таял. Было красиво.
Суетливо носились туда-сюда машины. Мимо проскочила стайка девчонок, одна из них подмигнула мне и улыбнулась ярко накрашенными губами. Ее светлые волосы красиво оттенял пушистый меховой воротник. На голове голубая шапочка. Прямо Снегурочка, не иначе. Я запомнил ее так отчётливо, потому что, засмотревшись, влетел во что-то, замахал руками, но равновесия не удержал и что есть силы дал ладонями о капот припаркованной машины.
Раздался какой-то писк, сдавленное "ой". Я опустил глаза.
Она сидела на корточках и смотрела на меня во все глаза. Точно, у нее ещё были такие очки в тонкой золотой оправе.
– Простите, – пробормотал, но не слишком уж любезно.
– Ничего, – у нее и голосок-то был мышиный, тонкий. И говорила она так, будто бы это не я на нее наскочил, а она сама подкатилась мне под ноги. Очень виноватая была интонация.
Впрочем, подниматься она не спешила.
Тут я заметил то, чего раньше не видел. Спущенное колесо. Так вот почему она расселась на холодном асфальте. Поменять пыталась. Уже и домкрат достала, и ключ.
– Давайте помогу, – я отобрал у нее инструмент. Она и не сопротивлялась. Ну да, куда ей такими руками хоть одну гайку открутить. Ладони как у ребенка.
Девушка выпрямилась. Роста она была среднего, но очень хрупкая. Серого цвета пуховик болтался на ней, даже широкий пояс на особенно менял дело.
Гайки прикипели. И я провозился гораздо дольше, чем планировал.
Надя – я с трудом вспомнил ее имя – все это время стояла молча. Под руку не лезла. Даже на пару минут забыл, что она вообще есть рядом.
А когда распрямился, первое, что увидел – стакан кофе, замотанный в ее шарф. Она протягивала его мне.
– Ого, спасибо! – действительно, не помешает. Я наглотался холодного воздуха, горло саднило. – Как ты его замотала, надо же.
– Ещё теплый? – свой она, вероятно, уже допила. По крайней мере, в руках его не было.
Хлебнул. Да, было очень неплохо.
– Спасибо тебе. Прости, наверное, тебя где-то ждут, а я задержала…
– Не ждут.
И это правда.
31 декабря давно уже было самым обычным днём в календаре. Обычно я бессовестно просыпал эту ночь, и вся кутерьма проходила мимо. Иногда хандрил, и тогда тем более ни с кем не говорил, и даже не смотрел в окно. Просто врубал себе какой-нибудь боевик, наливал чай. Или не чай, по настроению. И закидывал подальше телефон. Утром все сообщения, упавшие за ночь, удалял, даже не открыв.
Отчего так? Сложно сказать. В принципе, я мог бы запросто напроситься к кому-то из друзей. Да что там, даже напрашиваться не надо. И так уже звали, и не раз. Вот только есть одно немаловажное НО: они новый год любят, а я нет. Сидеть кривить лицо, вроде как улыбаюсь, не хочу и не буду. А им всяческого счастья и веселья.
– Что ж… – ее голос выдернул меня из раздумий. – Значит, хотя бы я вам ничего не испортила. Ой…
И снова это "ой", похожее на мышиный писк.
Она увидела то, что я не заметил. Джинсы мои на коленях были все перемазаны.
– Оплачу химчистку! – ого, в голосе решительность, даже как будто бы авторитарность послышались.
Отмахнулся. Переживу. Постираю.
– Могу я тогда хотя бы угостить тебя ещё одним кофе? А то неудобно.
Даже не знаю, почему согласился. Пошли.
Она тоже никуда не спешила.
Кофейни уже начали закрываться. Я глянул на часы: начало восьмого. Ну конечно, пора. Дома людей ждут другие люди, мандарины и салаты.
Но всё-таки нашли место, где бариста щедро выделил целый час на наши посиделки.
Мы устроились у окна. Маленькая ёлка в углу стола мигала желтыми огнями.
– Как светлячки, – протянула Надя.
Она скинула пуховик. Ну совершенный ребенок, тоненькая. Свитер под горло, смешной, жёлтый. Нет, не мышка. Канарейка… Те тоже пищат.
– А ты почему не спешишь никуда? – спросил так, для поддержания беседы.
Она молчала долго. Глядела в окно и словно прикидывала, стоит ли рассказывать. Открыла было рот, закрыла, ещё помолчала. И наконец сказала:
– Не хочу отмечать.
– Странно, мне казалось, девушки любят новый год.
– Бывают разные девушки, – улыбнулась Надя. Улыбка ей шла, хоть и не делала красивей. Бледное личико становилось каким-то отстранённым, глаза туманились. Словно мысли, что роились сейчас в голове, заслоняли собой реальность.
– Расскажешь?
Она снова замолчала. Только водила пальчиком по краю чашки.
Меня не напрягала эта тишина. Натянутости не было. Просто сидят два человека, думают каждый о своем.
– Я почти не пью, – наконец сказала она. – Застолья не люблю. Тосты надоедают. Салатов мне надо пару ложек. Наедаться до состояния кадушки не хочу. Хуже всего то, что надо быть счастливой. Ну или хоть выглядеть, притворяться. Все этого ждут. А я просто домой хочу. Тихонько посидеть у окна… И все это из года в год. Пьем, едим, на утро и вспомнить нечего. Не поеду. Не хочу. Сил нет врать.
Теперь уже молчал я. Да, понимаю. Самому от всего этого тошно.
– Они, конечно, обиделись, – продолжила Надя. – Даже трубку кинули. И знаешь, мне не жаль.
– Они?
– Угу. Друзья… Теперь уже, наверное, бывшие. А я ведь просто попросила меня не трогать. Нарвалась на проповедь. Ладно, дело прошлое. Ещё кофе?
– Моя очередь угощать.
На кассе лежали симпатичные имбирные пряники с примотанными к ним бумажками.
– Предсказание?
Бариста кивнул.
Я выбрал для нее ёлку. Себе взял валенок.
– Ты в это веришь? – Надя крутила в пальцах свёрнутую бумажку. Она ведь ни разу не сказала мне Вы. Странно для такой вежливой, тихой, какой-то даже покладистой девочки.
– Нет. Но пусть будет.
Развернул. Бумажка сообщала мне интересное. "Иногда то, что мы знаем, бессильно против того, что мы чувствуем".
– Какая-то ванильная ересь, – протянул ей. Она прочитала, снова улыбнулась. Наконец развернула свою.
– Чем щедрее вы, тем щедрее жизнь. Начать, что ли, прямо сейчас? Заказать ещё кофе?
– Я не уверен, что хочу третью. Не настолько люблю кофе.
– А что любишь? – в ее глазах появился интерес.
– Пиво. Глинтвейн. Гриб чайный.
– Ого! Его ещё пьют? Надо же, я думала, давно позабыли!
– Пьют, конечно.
– Хорошо…
Пел Синатра. Заканчивался кофе. Бариста подсчитывал выручку.
– Борь… Тебя ведь так зовут?
Кивнул. Ну да, Борис.
– Хотела спросить… А ты местный?
– Неожиданный вопрос. Это так важно?
– Кажется, да. Я просто решаю, куда мне поехать.
Такого мне слышать ещё не доводилось. Не знаю, что именно натолкнуло ее на эту мысль. Толи Синатра, толи снег, толи одиночество. Но вот сейчас она выйдет из кофейни, махнет мне напоследок своей тонкой рукой, и укатит в ночь. А там куда глаза глядят. Но лучше – подальше от трасс. Туда, где дорога в две полосы, и сосны над головой как шатер. Туда, где сугробы. Туда, где встречных фар в эту пору не увидеть. Чтобы потом, в полночь, выйти из машины, сесть на капот, выпить из вон той термокружки, что стоят на полке с ценником, безалкогольного глинтвейна, который она ещё, пожалуй, успеет заказать. Съесть круассан. И вокруг тишина, только еле слышен из машины джаз.
Просидеть так сколько захочется.
Вернуться домой под утро.
Я смотрел на нее. На смешную маленькую канарейку в свитере под горло, которая даже колесо бы никогда не смогла поменять сама. И понимал – потеряется. Конечно, есть навигатор, но… Для того и спросила, местный ли я, чтобы указал ей самую подходящую дорогу.
А я был местный. И дороги такие знал.
Там крутые повороты. Легко улететь в кювет. Вокруг ни души. Случись что – замёрзнет ведь на смерть.
Мне стало страшно за эту нелепую девчонку с ее странной мечтой. Потому мы купили две термокружки.
Было кое-что, в чем я даже себе признался далеко не сразу. Только спустя годы.
Мне вдруг тоже захотелось туда, на узкую дорогу в две полосы, пить кофе под соснами и слушать джаз. Молчать, потому что и без слов хорошо.
А тогда я просто поехал с ней, чтобы не заблудилась.
Мы кружили долго, забираясь все глубже и глубже в область.
Она долго искала нужную радиостанцию, наконец нашла, мы оба с блаженными улыбками откинулись на сидения. Было так странно хорошо. Спокойно.
Надя вела мягко, плавно. Я бы даже задремал. Но толи кофе в кафе был крепким, толи что-то другое не давало заснуть. С каждым километром на душе становилось все легче и легче.
Обочины замело, припарковаться нам было негде. Но я знал, что неподалеку есть стоянка дальнобойщиков. Летом часто видел, когда ездил за грибами, что там собирается немало фур. Возможно и сейчас есть. А может быть нам повезет, тогда мы будем там вдвоем. В любом случае, есть шанс, что снег там укатан, и мы сможем пролезть.
Повезло. Не было ни души.
Снег все так же валил большими хлопьями, и Надя подставила ему ладони в толстых варежках. Постояла так, потом наклонилась к фарам.
– Какая красота… – она как завороженная смотрела на застывшие в руках снежинки. Я тоже поймал одну. Действительно, красиво.
Какое коварство! Прямо мне в лоб!
Смеющаяся Надя уже слепила второй снежок и сейчас целилась, готовая вот-вот запустить его в меня. Ну я в долгу не остался. Сгреб в охапку целую кучу и кинул так, ворохом. Ее даже на мгновение стало невидно в этом облаке. И тут же мне прилетело, теперь уже в грудь.
Сколько же лет я не играл в снежки! Мы гонялись друг за другом, хохотали. Надя как-то умудрилась потерять резинку, волосы ее растрепались, щеки раскраснелись, глаза горели. Некрасивое, но милое лицо сияло. Она споткнулась, попятилась, рухнула в сугроб. Я подбежал, хотел помочь выбраться… И плюхнулся рядом. Мы возили руками и ногами, оставляя на земле силуэты снежных ангелов. Никогда не думал, что подобная чушь может быть такой приятной…
Наконец, встали. За шиворот мне насыпался снег, Надя вытряхивала его, как могла. Варежку она сняла, и когда ее пальцы коснулись моей шеи, я удивился, насколько они горячие…
Диджей бодро заговорил, что новый год вот-вот начнется, что пора поднимать бокалы…
Глинтвейн был ещё горячим. Хорошие попались кружки.
– Проводим старый год? – спросила она и протянула мне руку со своим почти бокалом. Чокнулись.
Надя глотнула, поперхнулась, долго и мучительно откашливалась.
– Достойное окончание, – наконец прохрипела она. – Гадкий был год, гадко и попрощался.
Я хотел похлопать ее по спине, но от первого же хлопка она покачнулась и чуть не упала. Поймал.
– Спасибо… – пробормотала девушка. Задумчиво посмотрела на стакан. Рискнула сделать ещё один глоток. И вдруг спросила:
– А у тебя?
– Что у меня?
– Какой был год?
Да никакой, честно говоря. Серый. Скучный. Предсказуемый настолько, что тошно. Даже вспомнить нечего.
Так я ей и признался.
– Да нормальный…
– Пусть так, – она приняла мое враньё, но не поверила в него.
В первый раз ударили куранты.
– Желание! – она зажмурилась, сжала кулачок.
А я ничего не загадывал. Я любовался.
Искренняя и простая. Фантазёрка и канарейка. Хорошая она…
Двенадцатый удар.
– С новым годом! – Надя улыбнулась и снова протянула ко мне кружку.
– С новым счастьем!
Мы чокнулись.
Зазвучала песня. Первая в этом году.
Это был "Прекрасный мир" Луи Армстронга.
Я протянул ей руку.
Надя смотрела на меня непонимающими глазами. Тогда я сделал все сам. Поймал ее ладонь, притянул к себе.
Мы кружились и кружились под вечную песню о счастливом будущем, и я мысленно удивлялся себе и благодарил диджея. Помню, моя бывшая всегда злилась, когда очередной медляк звучал для других, а мы пропускали. Мама пихала меня локтем в бок, несостоявшаяся теща нашептывала на ухо. Но это не помогало. Терпеть не могу танцы.
Но это была не моя женщина. Со мной, но не моя. Чужая. Оттого и топтаться с ней было невозможно тоскливо.
Эта вот тоже не моя. Но вокруг такой сюр, такая небылица, и песня до того хороша, что мне самому захотелось. Надины очки залепляло снегом, она щурилась, пытаясь что-то разглядеть. А потом просто опустила голову и уткнулась мне в плечо.
– Я думаю, у тебя будет хороший год, – ее голос был тих.
– Почему?
– Встречаешь его с Надеждой!
Я хмыкнул. Надо же, а у канарейки есть чувство юмора!
– В таком случае… Тебя ждёт переворот!
– Потому что мне весь год бороться, раз ты Борис? – смекнула она.
– Найди своего демона и дай ему в репу! – мне вдруг стало весело.
– Демонов вокруг меня полно… – прошелестела она еле слышно. – Но я буду бороться.
Я даже не помню, что играло следующим. Но мы танцевали и танцевали, а вокруг в такт нашим движениям кружил снег.
Домой вернулись под утро. Я вывел Надежду из паутины дорог прямо в центр города, где у меня квартира. Вышел из машины.
Она тоже вышла. Проводить. Попрощаться. Легонько коснулась пальцами моей руки.
– Все будет хорошо!
И я кивнул.
На следующий день голова раскалывалась, а в горле словно лезвия застряли. Врач, осмотрев меня, не сказал ничего хорошего. Назначил гору таблеток, посоветовал лежать. И я лег. Хотел было позвонить Наде, узнать, как она. И тут понял, что номера не взял.
А когда после новогодних праздников и больничного вернулся в офис, ее стол был пустым. Ушла.
И вот теперь, спустя годы, я тащу на стол миску оливье. В углу сверкает ёлка. Мой друг под отчаянный стук соседей по батарее спешно отбивает свинину, чтобы ее запечь. Кто-то побежал в магазин, потому что не все купили. Вокруг порхают разнаряженные женщины, и кажется вон ту, в жёлтом платье, пригласили сюда для меня. Она мне не нравится, слишком искусственное лицо, да и взгляд надменный. Но после ста грамм они становятся лучше, а уж после двухсот…
Теперь я отмечаю новый год. Зачем я это делаю, понятия не имею. На утро и не вспомнить, что было ночью. Ем что-то вкусное, смотрю с другими людьми какие-то передачи, пытаюсь улыбаться.
А за окном снег. Он летит вниз большими хлопьями, плавно, словно танцуя.
– Борис, а чем вы занимаетесь? – брюнетка в жёлтом хлопает непомерно густыми ресницами, в попытке достучаться до моего сердца.
Ничем. Смотрю на снег, хочу услышать Армстронга. Но, наверное, она о другом.
Третий день вспоминаю Надю. А сейчас, глядя на эту девицу, особенно. Где-то моя канарейка в жёлтом свитере под горло, с тонким звонким голоском, в очках с золотой оправой, с крысиным хвостиком и желанием побороть всех демонов? Что это были за демоны, кто бы мне рассказал…
И вот вроде пора все забыть. Живу теперь по-другому, всего добился, все удалось. Но… Все бы отдал, чтобы хоть на полчаса вернуться в ту новогоднюю ночь.
Иногда то, что мы знаем, бессильно против того, что мы чувствуем. Теперь я понял, о чем это.
В дверь позвонили. Раздались радостные писки, звуки поцелуев. Я даже головы не повернул.
– Может быть, вина? – брюнетка в жёлтом платье, совсем даже не канарейка, а настоящий гриф, кружит надо мной и все поглядывает на часы, которые я имел неосторожность надеть. Ну да, недешевые. Имею и возможность, и желание носить такие. Но не ее это дело.
– Не стоит, – встаю, ухожу на кухню.
Там какая-то возня, гремят кастрюлями. Пахнет красным вином.
У плиты девушка. Я не видел её в комнате. Значит, это она приехала только что. Стройная фигура, длинные ноги красиво обтянуты джинсами, никаких каблуков, что-то простое и удобное. Длинная рубашка с поясом…
– О, Борька, глянь, кто пришел! Это моя подруга с работы! – лучший друг хлопает меня по плечу.
Она оборачивается.
Великолепные карие глаза. Кожа тонкая, словно светится. Лёгкий румянец, даже не поймёшь, свой или подкрашена. Никакого броского макияжа. Мышиный хвостик сменили красивые темные локоны.
И только взгляд все тот же. Отстранённый, словно неземной.
Надя.
Мы молчим слишком долго.
Кто-то толкает меня в бок, краем глаза замечаю что-то жёлтое. Плевать.
Надя.
Куда делась та канарейка, с которой я валялся в снегу, танцевал под Армстронга, пил глинт из термокружек?
Эта Надя была прекрасна.
Мы шагнули друг к другу одновременно, не сговариваясь. Ее губ коснулась лёгкая улыбка. Та самая, что я знал. Та, по которой скучал.
Та, что дала мне надежду на перемены. И ведь все действительно изменилось. Послал к черту надоевшую работу, открыл свое дело, сменил квартиру, машину, нескольких любовниц. Встретил новый год на островах, в горах, в шикарных ресторанах. Пил дорогое шампанское и элитные коктейли. О которых нечего вспомнить.
И понял, что никогда в жизни не был так счастлив, как в том лесу, с той странной девчонкой.
– Так, мы пойдем! – мой друг подхватил брюнетку под локоток, увел, закрыл за собой дверь.
– Привет, – она больше не пищала. Говорила тихо, спокойно.
– Ты так изменилась…
– Победила демонов. Боролась, – Надя вновь улыбнулась, и у меня голова закружилась.
– Расскажешь?
– А ты?
Мы сидели в машине прямо на парковке у дома. Пили вино. Я украл с кухни друга пару бокалов и неплохую бутылку. Он сделал вид, что ничего не заметил. Мы сбежали тайком, чтобы не задали лишних вопросов. И не собирались возвращаться.
Все было слишком просто. Своих демонов Надя знала по именам. С тремя дружила, с одним то встречалась, то расходилась по причине его дрянного характера. Ещё один оказался нашим шефом, уволившим ее за то, что мы тогда уехали вместе. Никаких романов между сотрудниками. Оказывается, у нас было такое правило. О котором никто не знал. И я не знал. Кстати, мне он не сказал ни слова.
Этих людей в ее жизни больше не было. Демоны пали в бою.
Появились другие люди. Те, кто любил и ценил. Те, кто догадался, что мышиная сущность ей чужда, дело тут в чем-то другом. И почти за руку отвёл в больницу.
На приеме врач заставил ее сдать анализы, а потом выписал такую кучу витаминов и препаратов, от которой и мертвый бы встал. Вот и Надя поправилась, выдохнула похорошела. Потом сменила имидж, пару кавалеров, несколько фирм. Нашла новых друзей. И среди них оказался мой приятель…
Она достала телефон, что-то быстро набрала в поиске. Песню я узнал с первых нот.
– Теперь ты отмечаешь новый год? – она смотрела мне в глаза.
– Делаю вид, – что ещё ей сказать? Разве что правду. – Отмечал я тогда, с тобой. Только не сразу это понял. Все остальное так, мишура.
Надя ничего не ответила. Отвела глаза, потупилась. И на мгновение в облике этой роскошной женщины промелькнула та самая канарейка. Моя канарейка. И женщина эта – моя. И год этот будет – мой. Я снова встречаю его с Надеждой.
Которую больше не отпущу.
