Read the book: «Острова памяти»
По островам памяти.
(Все совпадения имен и фамилий случайны)
Моя мама была удивительной рассказчицей. И хотя в моей голове давно перепутались даты и некоторые географические объекты, люди, благодаря ее сочным, живым, наполненным юмора воспоминаниям, встают, как живые. Кто они мне? Многих я никогда не видела, не видела их фотографий, не знаю, где их могилы, но их кровь течет во мне, в моём сыне, в моей внучке, в племяннике, волею судьбы оказавшемся гражданином Германии, и даже в его многочисленных ребятишках, которые на мои поздравления по видеосвязи с Рождеством или днем рождения лепечут мне: «Danke, Olya».
Знаменитый город купцов Колывань. Кажется, где-то в тех краях жила многочисленная семья Тарховых. Помню по рассказам, что в семье этой и крестьянствовали, и мастеровые люди были. И не совсем обычные мастеровые: они гнули венские стулья. Легкая, изящная мебель была в моде. На венский стул сажали гостей в зале, в гостиной то есть. Для себя обходились лавками и табуретками. Мастеровые эти и были братья моей бабушки. Сколько их было, не знаю. Знаю, что были шумные, могли в праздник и подраться в кровь.
Дочерей было три. Старшую звали Мария. Вероятно, она была старше многих и, как водится, нянчилась с младшими. В семье так и закрепилось прозвище: няня Маня. Моя бабушка (это бабушка, которую я хорошо помню по чувству любви и тепла, которое от нее, как и положено от бабушки, исходило) была средней, и звали её Васса. Васса Ивановна. Даже компьютер подчеркивает это неизвестное ему имя. Я помню, что редко кто и звал ее так. Проводя у неё обязательный месяц школьных каникул, часто слышала, как соседки, заглядывая в калитку, кричали: «Ивановна, собака привязана? Зайти можно?» Ивановна, в общем. И уважительно, и просто. Теперь про младшую. Собственно, младшая Марта и есть моя настоящая бабушка. Вот так-то. Но об этом позже.
Все девушки из семьи Ивана Тархова были завидные невесты. Нет, не красавицы. Но работящие и с крепким достойным приданым. Старшая, няня Маня, была просватана в богатую крестьянскую семью. Таких называли на селе кулаками. К рыженькой невысокой крепенькой Вассе никто не сватался. А внимание-то на неё обратить стоило. Сильная – спокойно поднимала на плечо и несла мешок с зерном или мукой. Смелая – могла одним окриком заставить поостыть подвыпивших братьев. Но сватов совсем не по правилам заслали к младшей Марте. Приглянулась она Петру Таранину. Купцы были такие, по рассказам мамы.
Петр Григорьевич не чета крестьянам. Отец отправил способного сына учиться в духовное училище. Хотелось, вероятно, чтоб в другое сословие, в духовенство, пробился сынок. Но сынок, выучив наизусть все службы и молитвы, изучив богословские науки (это не мешало будущим священникам в день всех святых – грех-то какой – совать тыкву со вставленной в неё свечой в окно своему духовному наставнику), сана не принял и остался жить в миру молодым беспечным наследником, не очень понимающим, чего он хочет от жизни. Наследником он был не единственным. Мама моя помнит фотографии брата в военной форме, в офицерской. Отец должен был гордиться. А несостоявшегося непутевого священника, кстати вполне себе симпатичного, было решено женить на девушке из хорошей работящей семьи. Вот тут-то и оказалось, что такая девушка есть: веселая кудрявая хохотушка Марта. И отцу семья нравилась, и девушка молодому Петру Таранину по душе. А вот девушка оказалась строптивой, замуж за него не пошла, потому что за спиной у строгого отца встречалась с русским (может быть, и не совсем) выходцем из Бессарабии Петром Поповым. С ним она и сбежит из дома. Такая вот история. Рассказываю её, насколько помню, подробно, потому что эти два человека, бросивших вызов домосторою, были родители моей мамы. Я очень удивилась, когда, засунув любопытный нос в документы, прочитала в свидетельстве о браке моих родителей мамину фамилию – Попова. А дедушка с бабушкой Таранины. Как так? Не отстала от мамы, пока она мне эту историю не рассказала.
Вообще говоря, лет в двенадцать – пятнадцать дети любят порыться в родительских документах, письмах. Мой сын Миша как-то в наше отсутствие перечитал наши с мужем письма, писанные друг другу еще до свадьбы. Он – в группе Советских войск в Германии (восточной). Я – в Омске. На конвертах номер полевой почты. Переезжая с места на место с мужем-офицером, я много вещей безжалостно выбрасывала. Но письма мы сохранили. Так вот, прочитав как-то эти письма, сын посмотрел на нас другими глазами. Он сказал: «Я понял, что вы по-настоящему друг друга любите».
Однако вернемся в начало прошлого века. Как-то странно говорить «прошлый век» про век, в котором прошли твоё детство, юность, в котором родился твой ребенок. Но вот так долго живем, что теперь наш двадцатый век стал прошлым. Так вот, чтобы не путаться в датах и событиях, напишу о том, что точно помню.
Дедушка Петр Григорьевич Таранин воевал в Первую мировую, попал в плен. В плену выучил немецкий, и на счастье всем близким вернулся живым и здоровым. Его брат, когда война империалистическая переросла в войну гражданскую, эмигрировал сначала в Европу, а потом Соединенные Штаты Америки. Родителей не забывал, присылал доллары. Их тогда можно было обменять в ТОРГСИНах (переводилось «торговля с иностранцами»). Мама моя часто гостила в семье дедушки и бабушки Тараниных, хотя по сути они ей бабушкой с дедушкой не были. Но любили ее. Было им одиноко, а мама почему-то чаще других внуков их навещала и вместе с бабушкой ходила в этот самый ТОРГСИН, где продавались и икра, и небывалые шоколадные конфеты, и даже порой какие-то наряды для девочек. В тридцать седьмом году все связи прекратились.
Я все сохраняю интригу. Как моя мама попала в семью Тараниных? Это было сложно. После революции, когда установилась советская власть, когда уже был создан СССР, началась эпоха раскулачивания. Чтобы не переписывать учебник истории, скажу, что шли поиски новых путей ведения сельского хозяйства, для этого создавали первые коллективные объединения чтобы работать на земле. Кулаки – сельские буржуа- этому препятствовали. Выслав кулака в места отдаленные, можно было использовать в коллективном хозяйстве его наделы земли, его амбары, сеялки и прочее. Вот такими участниками раскулачивания и стали супруги Поповы- Петр и Марта. В это время у них уже подрастала дочка с непривычным для тех мест именем Марица. На молдавский манер, вероятно. Маленькая совсем. Никто свое принадлежавшее ему по праву, заработанное легко отдавать не хотел. Шла отчаянная борьба. В этой борьбе были убиты Марта и Петр. Самым страшным в этой истории было то, что в убийстве подозревали мужа няни Мани. Впоследствии, помнится, он был расстрелян.
А что же Петр Таранин? Отец принимает жесткое решение – женить сына на Вассе. Так не очень видная, но с железным характером и неженской силой девушка стала женой несостоявшегося священника. Мой будущий дедушка не очень склонен к крестьянскому труду, и молодые решают попробовать себя в новом для них деле: нанимаются на работу к богатому купцу. Дедушка- приказчик в магазине. Бабушка- стряпуха. Всю жизнь она будет изумительно вкусно готовить. До сих пор помню огромные пироги из русской печи: рыбные, курники, с капустой, яйцом и луком. Слюнки текут только от воспоминаний. Хорошо помню, что я, вообще, малоешка, ненавидевшая лютой ненавистью тертую вареную морковь, уплетала за обе щеки бабушкины шаньги с морковкой, запивая их ледяным – не из холодильника, с ледника в погребе – молоком от своей коровы. Так вот, опыт торговли получился удачным. Заработали, чтобы открыть свою лавку и начать торговлю. Купец оказался человеком порядочным и щедрым. Денег подарил на обзаведение.
Но купцами мои бабушка и дедушка пробыли недолго. Грянула революция. Частную торговлю запретили. Они вернулись к работе на земле. Тогда-то и узнали о страшной трагедии. К середине двадцатых у них уже четверо детей: старшая Мария, потом Лиза, Константин и совсем маленькая Полина. К тому времени перебрались они в Алтайский край. Как и почему – не знаю. Но жизнь мамы связана с селом Повалиха и Барнаулом, хотя родилась он в небольшом городе Новосибирской области Славгороде.
В общем, навещая Тарховых, живших все так же многолюдно – у братьев семьи – Васса Ивановна увидела девочку, дочку погибшей Марты. Ребенок в этой семье был явно лишним. А женщине приглянулась кудрявая черноглазая племянница.
–Отдадите?– спросила
–Да кому она нужна – лишний рот в семье.
Так и забрала. Привезла домой. Решила, что Марица и Полинка будут расти вместе. Петр обомлел, увидев девочку: в ней явно читались черты когда-то любимой Марты. И в семье она не только не стала чужой, но была отцовской любимицей.
Мамина, вероятно, детская память тоже выхватывала какие-то события. Вот мальчишки на улице дразнят девочку с необычным именем: «Марица! В котле варица!». Она спуску не дает, бежит драться. Такой взрывной и будет всю жизнь. Полинка другая, тихоня… Ещё событие. Я у мамы не спрашивала, а она не рассказывала, как в какой-то момент занесло родителей работать на мясокомбинат. Может быть, годы были не очень сытые. Во всяком случае, Петр Григорьевич вроде бы то ли сторожем устроился, то ли в конторе, бабушка при каких-то прачечных делах. Как-то «в получку», то есть в день зарплаты, собрались цеховые мужики (надо представить этих здоровяков – никакой автоматики – только мышечная сила) выпить. Прямо в цехе. Слово за слово – передрались. Ножи прямо здесь, в цехе лежат. Последствия могут быть непредсказуемы. Как деда занесло в цех – не знаю. Может быть, выпить пригласили. Он не прочь был порою. Но был, по рассказам, не герой. Примчался домой с вытаращенными от страха глазами: «Мать, там сейчас все друг друга перережут».
Если булыжник был «оружием пролетариата», то для сельского жителя, для семьи, где в хозяйстве была хоть одна лошадь, таким оружием была оглобля. Конечно, чтобы ею воспользоваться, мужик должен был определенной силенкой обладать…Так то – мужик. В цехе с оглоблей появилась Васса Ивановна и, орудуя ею направо и налево, кого-то из драчунов в угол загнала, кого-то пригладила неплохо, а одного ненароком столкнула в полную яму для стока крови. По рассказам дедушки, тот умолял: «Ивановна, выпусти!». Всех отпустила с условием: разойтись по домам. Жены потом благодарили.
Трагическое события. Старшие Мария и Лиза с подружками отправились через реку в лес (в бор алтайский, прекрасный сказочно – это уже мои детские воспоминания). На обратном пути плыли с полными корзинками через реку. Начали тонуть. Паника. Подоспел сосед на лодке, кому-то весло протянул, Лизу поймал за длинные косы, когда уже под воду уходила. Марию не спасли…Больше Петр и Васса жить здесь не смогли. Уехали. А маленькая Марица заявила: зовите Марией. Нехорошо называть живого ребенка именем погибшего. Но девочка оказалась упрямой – на Марицу больше не отзывалась. Выправили метрику. Стала Марией. Марией Петровной Поповой. Но в школах тогда придирчиво в метрику, вероятно, не заглядывали. Особенно в сельских. Так в первый класс в селе Повалиха пришли две девочки Таранины: Мария и Полина. На продолжительность жизни мамы новое имя никак не повлияло: ушла на девяносто втором году в трезвом уме и здравой памяти.
У нас, в семье Шуруповых, все абсолютно грамотные. Папа, Михаил Иванович (за плечами железнодорожный техникум, Томский институт инженеров железнодорожного транспорта, годичные курсы повышения квалификации в Днепропетровском институте инженеров железнодорожного транспорта при электрификации Омской железной дороги) писал стихи, даже прозу пытался и был человеком с абсолютной грамотностью. Уже будучи преподавателем русского языка, я перечитывала его письма – ни одной пропущенной запятой. У моего младшего брата Андрея – такая же история. И Лёша, с двенадцати лет живущий в Германии, пишет практически без ошибок. Надеюсь, что и мне хотя бы часть этого дара досталась.
Вот написала сейчас «Днепропетровский институт» и невольно вспомнила добрым словом наш прошлый двадцатый век. Большая и, в общем-то, дружная страна. Не спрашивали мы в моем классе друг друга, кто русский, украинец еврей или кто там еще. Где ты, страна?
А Мария Таранина с её каллиграфическим почерком ляпала там и тут ошибки в безударных гласных, легко решала задачки по арифметике, свободно и со вкусом пересказывала параграф по любому предмету (речь всегда была грамотной: с семинаристом бывшим рядом росла, он книжки девчонкам читал, стихи рассказывал, сказки) и не очень задумывалась о своих успехах и своем будущем. Да к тому же ставили тогда или «уд» или «неуд». Была недолго такая система оценивания. Мария в окно могла выпрыгнуть, по партам носилась, с мальчишками дралась. Защищала тихоню Полечку.
Про Полечку еще одно мамино воспоминание. Перед школой переболела корью и потеряла глаз. Так что могли и обидеть. Тут отчаянная сестренка приходила на помощь.
Кстати семейные легенды о бабушкиной силе на истории в мясокомбинатском цехе не заканчиваются. Мама хорошо уже помнила сама, как начал гулять с девушками брат Костя. А бегал к девушке на чужую улицу –непорядок! И надо же было такому случиться, что разбираться подошли к дому, когда во дворе развешивала сушиться промытые крынки на колья забора бабушка. Бабушкой она, конечно, тогда не была, но ничем особым не выделялась. Примерно такой диалог:
–Здрасьти! Костю позовите!
–А тебе на что?
–Поговорить с ним пришли.
В нравах сельской улицы (или улицы городской окраины) Васса Ивановна разбиралась хорошо. Понимала, что разговор троих-четверых парней с Костей мог закончиться большой неприятностью.
Кол из забора;
–Со мной поговорите.
Отделала одуревших от неожиданного нападения парней и кричала вслед;
–Тронете Костю – с оглоблей встречу!
Еще обрывочные воспоминания из маминых рассказов. Вероятно, о коллективизации. Бабушка с дедушкой во многом в своей жизни остались сельскими жителями. Точнее бабушка. А дед следовал за ее железными волевыми решениями. У них всегда была корова, а то и две. Всегда –необъятный огород. Дедушка чертыхался, но бочки водой наполнял и стайку чистил. Но! Они никогда не были колхозниками.
Я, выросшая в СССР, хотя и горожанка, к колхозам всегда относилась как к неотъемлемой части жизни страны. Но у бабушки на этот счет было мнение своё. Как-то (очень смутно помнит мама) родители вернулись с очень неприятной беседы, ночью погрузились на телегу (добра, вероятно, очень прижимистой бабушкой было накоплено немало), погрузили все, что смогли, и через лес, заплутав где-то по дороге, покинули большой дом, двор в цветах полевой ромашки и осели в Барнауле. Денежки у бабушки водились всегда. Дом купили, коровой обзавелись, половину дома стали сдавать квартирантам, Петр Григорьевич устроился на железную дорогу багажным раздатчиком. Ездить приходилось по нескольку дней, но зарплата хорошая, В день зарплаты бабушка, вооружившись увесистым колом, ходила встречать дедушку на станцию. Во-первых, чтобы случайно с мужиками в пивную не завернул. Во-вторых, дорога шла через знаменитые барнаульские пески, а там вечерами пошаливали. А еще раз в году у железнодорожников был бесплатный проезд. Съездили как-то в Ленинград, привезли девчонкам пальто, каких ни у кого во всем Барнауле не было. И платья. На вырост. Этого модница Мария потерпеть не могла. В мамино отсутствие подбила Полю платья обрезать. Полине, как правило, за всякого рода проказы доставалось меньше. Поэтому, если уж решиться на что-либо наказуемое, то вдвоем. «Ах, холера вас побери! И ведь знаю – Мария подбила вещи испортить!» – так не зло ругалась бабушка.
Про моду и одежду тоже рассказы были. Верите или нет, но в маминой юности были в моде белые юбочки. Похожие на теннисные. Сколько раз, интересно, возвращалась мода к этому фасону? В моей молодости тоже были в моде белые юбки.
Боюсь соврать, но, кажется, Костя служил «срочную» где-то на Дальнем Востоке. Привез оттуда жену- молодого доктора Дору Борисовну. Вероятно, все-таки в семьях купечества и мастеровых великорусский шовинизм присутствовал. И хотя Дора родила очаровательную девочку, своей не стала. Но с девчонками подружилась. Подарила им кимоно, из которых они нашили легких шелковых блузок. Но где взять белую юбку? Бабушка дать денег на полотно наотрез отказалась. Однако же у запасливой Вассы Ивановны всегда лежали на всякий случай или для гостей три-четыре новых белоснежных полотняных простыни. Из одной получились две прекрасные модные юбочки. Для Поли и Марии. «А, холера их побери! И все Мария!» – снова сокрушалась бабушка.
Бабушка была скуповатой. Даже скупой. Конфеты покупала редко. Сахар к чаю выдавался в небольшом количестве. Сахар тогда был колотый. Внушительного размера пирамида – сахарная головка – разбивалась на куски. Эти куски и продавали на вес. Я еще застала. Такой кусок можно было к столу разбить на два кусочка, на три, на четыре, даже на десять. Бабушка могла спокойно разделить на десять. И каждому по кусочку. Моя мама, как на грех, была страшной сладкоежкой. Вот представьте картинку: бабушка достала из сундучка мешочек с колотым сахаром, достала кусок, отвернулась, чтобы завязать мешочек, а в это время Мария хватает этот заветный кусок, несется во двор, макает его в кадку с водой, приготовленной для полива – и на целый день на улицу, пока к вечеру бабушка не остынет.
В это же самое время в подполе и в погребе на леднике хранились крынки с вареньем из лесной клубники и земляники, из малины, моченая брусника и клюква в бочонках, мед в туесочках. Но и это тоже выдавалось в скромных количествах. Как-то родители уехали в Новосибирск, и Мария задумала авантюру: из каждой крынки (а их было не три, и не пять, и не семь) набрать две-три деревянных больших ложки – так, чтобы было незаметно, и наесться до отвала. Поля боялась, но делала. Наелись действительно до отвала, до больных животов и температуры. Вернувшаяся бабушка в лечебных целях положила девчонкам и медку, и малинки, но те кричали: «Смотреть на это не можем». Васса Ивановна полезла в погреб с проверкой и все поняла. «А, холера вас побери!»
В городской школе на девчонок из села посмотрели вначале косо. Хотя девчонки были не из бедствующих. Одеты хорошо. Многие и в городской школе выглядели победнее.
–Подумаешь, вошь деревенская, – скривилась одна девчонка. И в ответ – вихрем налетевшая Мария. Подрались. Наказали обеих. А через день подружились и дружили до самой войны. Потом уже война их разбросала, судьбы у девушек оказались разные. Кстати девушку тоже звали Мария. Две отчаянные Марии нравились ребятам, ходили они за девушками гурьбой.
Ну, отчаянные были девчонки. Сидели на первой парте и сигналили, глядя в журнал, кому какую оценку поставили или точку, к примеру. Один учитель, которому эти сороки с первой парты изрядно надоедали, подходил к учительскому столу и сразу отодвигал его от первой парты. И что удумали! Привязали учительский стол к парте шалями. Учитель тянет стол, а девчонки едут за ним вместе с партой. Класс, конечно, умирает от смеха. Какой уж там урок. Бабушку в школу вызывали. Она только руками развела: такая вот Мария.
Про школьные парты того времени нужно сказать особо. Тяжелая конструкция, в которой единым целым был наклонный учебный стол и скамейка. У стола откидная крышка на скобах, как у двери. Вечная вещь. По ним можно было бегать, их можно было переворачивать на бок при уборке, а потом с грохотом опускать на пол. Можно было хлопать крышками. В ящик под крышкой стола помещался портфель, спортивная форма, интересная книжка, которую можно было открыть на уроке и тихонечко читать. И булочка при необходимости, от которой можно было отщипывать кусочки.
Одноклассником Марии Тараниной был симпатяга Ваня Дорофеев. Сильная личность. В Марию он был влюблен. Она сначала отвечала ему то книжкой по светловолосой голове, то линейкой по спине. Ну, а потом, как водится, «открылись очи, она сказала: это он…». А если без шуток, то первая школьная любовь. До самого 22 июня 1941 года, когда вернувшиеся откуда-то с реки или из леса молодые люди (мама помнила –в руках охапка полевых цветов) замерли у репродукторов. И все. Мальчики 1923 года рождения. Их призывали первыми. По статистике вернулось три процента. Ваня даже до фронта не доехал. Разбомбили эшелон. Из его семьи на фронт ушел отец и еще три брата. Не вернулся ни один.
Мы с мамой в Барнаул ездили часто. Вначале ехали на станцию Повалиха. После войны бабушка с дедушкой вернулись туда, только не в село, а именно на станцию; в колхоз их больше не звали, зато приглашали деда шить сбрую для лошадей – шорничать. Лошади в семье были всегда, и дедушка стал умелым шорником (забытая профессия). Потом уже ехали в Барнаул к маминой старшей сестре тете Лизе. А дом ее был все там же, за песками. И мы встречали старую женщину, никогда не снимавшую черное платье. Мама с ней здоровалась. И опускала глаза. Потом моя мама рассказала мне, что эта женщина – мама Вани. Почему опускала глаза и боялась остановиться поговорить? Это трудно объяснить. Ведь те, кто с войны вернулись…Они не виноваты, что живы, что ведут по улицам за ручки девочек с косичками. Но, как у А. Твардовского, «все же, все же, все же».
Еще про дедушку. Зачем его отдавали в духовное училище? У него были золотые, очень мастеровые умные руки. Бабушка держала и коз, и овечек. А дедушка катал пимы. Так у нас, в Сибири, называют валенки. Тот, кто не носил самокатных валенок, никогда не поймет этого счастья. А я носила. Дедушка катал мне пимы. И вот уже у всех на улице, когда с санками часа три, ноги замерзли даже в валенках. А у меня – как в горячей печке. Носки не нужны. Просто на чулочек.
Впрочем, знания дедушки, который, по-моему, не верил ни в бога, ни в черта даром не пропали. В советское время (то есть в мое время) официально отпевание покойных и прочие церковные требы не приветствовались. Но если в родительский день соседи попросят отпеть на могилке (не знаю, как правильно), то Петр Григорьевич со всей душой. И никто не запрещает. А везде еще и угостят. И рюмочку поднесут. И вот уже идет веселый дед по улице и распевает на подходе к дому совсем не церковные гимны.
А если про веру, то, по словам мамы, бабушка и дедушка в конфликт со строем не вступали. В церковь не ходили. Дедушка хранил дома тяжелые церковные книги, иногда перечитывал. Бабушка икону в красном углу держала, но детям вступать в пионеры и в комсомол не запрещала. Говорила, что вера в сердце, а дети должны прожить свою жизнь. Сильная и мудрая неграмотная женщина. Удивительная они с дедом были пара.
Но я оставила свою молодую маму – неполные восемнадцать – у страшного репродуктора. А восемнадцать уже скоро. Спустя какое-то время призвали в армию и направили учиться. Я так понимаю, это были курсы радисток. Похоже, что на базе техникума радиотехнического. Учили хорошо. Не наспех. Но казарма. И вот удивительно. Идет война. Еще отступают. Еще до победных салютов далеко. А молодые девчонки, которые уже и боль потерь испытали, иногда, забыв обо всем, смеются до слез. Старшина любил поднимать девчонок по тревоге и пробежечку с противогазами устраивать. Но девушки же хитрые. Мария открутила шланг изолирующего противогаза и дышит свежим воздухом. А старшина тоже не дурак. Поравнялся, бежит рядом, трубочку рукой передавил. Что такое? Сдернула противогаз! Старшина смеется: два наряда вне очереди. Ну, и подумаешь! Все равно смеялись от души, вспоминая этот смешной эпизод из совсем несмешной военной жизни девушек.
Она не попадет на Запад. Ее отправят на Дальний Восток. Ну, такая уж военная судьба. А там отбирают девушек с хорошим слухом и с хорошими данными в летный полк, на самолеты, оснащенные американскими рациями. Это я так помню. Специально не лезу в справочники. Это ведь мамина память, моя память. Вот как сохранилось, так и пишу.
Когда у меня родился сын, мой Миша, нам нужно было лететь из Омска в Ригу. И я начала переживать за маму. Грудные малыши, как правило, полет переносят легко – спят. А вот мама. В первый раз! А она мне; «Не в первый, а уж и не скажу в какой!». Я как-то и забыла про те рассказы о службе в летном полку. Каково же им было – девочкам – на высоте, таким незащищенным?
Но тоже мама вспоминала веселые истории. Девушка (имя, мне помнится, Женя) в женской казарме стоит часовым у тумбочки. Жара. А жара на Дальнем Востоке тяжелая, влажная. Вроде бы появления командиров не предвидится. Разделась до трусиков. Вот тут-то командир роты и повел в расположение то ли командира полка, то ли эскадрильи – не суть важно. Было весело. Потом. Попозже.
И грустные истории были: пошли девушки стирать белье к реке и не вернулись. Нашли зарезанными. Японцы подкарауливали. Умели скрытно перебраться под водой.
Но самая главная история, случившаяся на Дальнем Востоке – знакомство с папой.
Я сейчас, наверное, должна была бы начать рассказывать его историю. Но он о себе рассказывал очень скупо. Папа – выходец из города Купино Новосибирской области. Фамилия Шуруповы там частая. Отец умер рано. Его Миша Шурупов не помнил. Мать вышла замуж во второй раз за Максима Ястребова. Поэтому все родственники папы, кого я знала – тетя Тоня, дядя Леша – Ястребовы. Мать умерла, вероятно, от онкологии. Мучилась болями в желудке. И остался Максим Ястребов с четырьмя детьми – один не свой. В землянке. Жили бедно. Но как-то выкручивался. Папа – старший -помогал косить. Отец, хоть и не родной – ценил. На последние деньги мог после покоса купить Михаилу сайку с колбасой, чтобы съел в одиночку – работник, помощник.
Одну историю из детства рассказал мне папа лично. В Купино привезли документальный немой фильм «Похороны В. И. Ленина» (Мама еще только родилась). Ходили смотреть с отцом (отчимом), и после фильма Миша, которому было лет девять, убеждал отца, что он слышал, как плакала Н.К. Крупская – жена Ленина. Другое детство. Другая семейная история. Другая вера. Учился Миша хорошо. Поступил в железнодорожный техникум. Бредил железной дорогой. Помню, говорил, что без запаха шпал пропитанных жить не может.
Война. Ленинградский фронт. Все телеграфно. Из рассказов мамы. Михаил Шурупов в звании старшины роты. Какая-то вылазка с молодыми необстрелянными бойцами. Наткнулись на немцев. Паника. Отползали, побросав оружие. Старшина Михаил Шурупов панике не поддался и, хотя, остановить молодых ребят не пытался, оружие собрал и на себе в расположение части притащил. Спас ребят от трибунала. Удостоился благодарности командования и предложения вступить в партию. Это было повыше любой награды. Быть коммунистом – значило быть первым, лучшим. И слова в бою: «Коммунисты, вперед», -были не пустым звуком.
Потом был арест отчима по 58-й статье – враг народа. (Господи, какой враг с двумя оставшимися детьми в землянке!). Потом была цинга. Потом была разведшкола, из которой Михаила отчислили (то ли по здоровью – последствия цинги, то ли по причине арестованного родственника) и направили старшиной роты на Дальний Восток, в авиационный полк, в батальон авиационного обслуживания.
Круг замкнулся. Они должны были встретиться с мамой. И встретились. Где-то затерялось крошечное фото, на котором худущие, молодые, счастливые, возвращаются из какого-то поселка, где был ЗАГС. Они так решили: не у командира части зарегистрировать брак, а по-настоящему. Шли несколько километров пешком, рвали непахнущие дальневосточные цветы.
А тем временем война подходила к концу. Молодой чете Шуруповых предстояло погрузиться в эшелон и отправиться вначале на станцию Повалиха, а потом в городок Купино Новосибирской области. Но это уже другая история.
