Read the book: «Логово мантикор»

Вместо пролога

Раннее утро, даже ещё не поют птички, что весьма странно, как я полагаю. Эти неугомонные существа, похоже, не спят, чтобы мучить таких, как я. Потянулась, спрыгнула и обошла вверенную территорию. Тихо, спокойно, можно поспать, пока прибудут мои подопечные. Конечно, они считают себя главными и не знают, что их больше, чем один. Но обо всём по порядку.

Итак, утро наступило и раздались шаги.

– Кис-кис-кис.

– Рано чего-то она, обычно спит дольше.

– Нет… не так. Счас расскажу, – раздался мужской голос.

– Ой, мяу в смысле, – фыркнула кошка, потеревшись о ноги мужчины, – расскажи. А меня на ручки не забудь взять и почеши за ушком.

Глава 1

31 число месяц Громовой луны

374 год от Нашествия тварей

Радгаст, Империя Ритания, Малака

Заглянувшее в окно солнце, заставило Катерину фыркнуть, поморщиться, и, поведя усами, отвернуться к книжным корешкам, пахнущим канцелярским клеем, старой кожей и пылью. Ещё слишком рано вставать после столь бурной ночи, в которой были прогулки по крышам, пыльные чердаки и ветер, что дул в сторону моря, раскинувшегося под бездонным небом с двумя жемчужинами лун.

Слишком рано. Нужно ещё подремать на любимой полочке, чутко прислушиваясь к наполняющемуся людьми зданию Малакского Архива Географического общества Империи Ритания¹.

Катериной – чёрную мышеловку тут почти никто не звал, сокращая до презрительного, по мнению благородного животного, Кэт. И это её злило. Как эти людишки не могут понять, что она, истинная аристократка, родившаяся за тысячи километров отсюда, в сумеречном городе, на берегу холодного моря, просто не может равнодушно реагировать на это уничижительное прозвище? Она дипломированная мышеловка, воспитанная лучшими хранителями музеев на всём белом свете! В самом Эрмитаже!

Она не Кэт, она Катерина. Не больше, не меньше.

Да. Так могла бы возмущаться черная кошка, будь она человеком, но сейчас она ни о чём таком даже не задумывалась, а просто дремала в ожидании звуков шагов в коридоре, терзаясь единственным вопросом: кто же из её хозяек придёт первой. Придёт и накормит.

До чуткого носа кошки донёсся аромат лесных трав, она чихнула и открыла глаза. Её первая хозяйка, Мидзуки Богданова, открывала ключами дверь. Ми, как называла её хранительница архива, обычно любила поспать и появлялась ближе к полудню.

– Мяу! – подала голос кошка, обвивая хвостом ноги черноволосой красавицы, с чуть раскосыми глазами, выдававшими в той, как и имя, полукровку.

– Катерина! Ты хочешь есть? – девушка присела и погладила мурлыку, а потом пошла в свой кабинет и загремела мисками.

Если бы кошка умела удивляться, то задалась бы вопросом: почему так рано появилась Ми. Но сейчас ее больше занимало, что вкусного ей даст девушка. Так что она степенно прошла за ней в кабинет.

Наслаждаясь едой, кошка Катерина недовольно дёрнула ушками. Уже отсюда она слышала слишком громкие и быстрые шаги второй девицы – рыжей и шумной Матильды. Та ворвалась в кабинет, роняя зонт и сумочку на стол и продолжая диалог с середины:

– И вот, понимаешь, Ми, они такие шумные, и я совсем не уснула и спустилась, а там гитара, красавчики, девицы, вино… В общем, если бы наша грымза объявила выходной сегодня, я была бы ей благодарна целую неделю.

Присев около кошки, что трудилась над мясом в тарелке, рыжая начала её активно наглаживать и чесать за ушком:

– А кто тут у нас красивый такой, кто тут голодный?

– Мяу!

Подала голос Катерина, словно одновременно здороваясь и соглашаясь с пришедшей.

Действительно, с начальницей у всех троих работающих в третьем отделе архива женщин были, мягко говоря, натянутые отношения. Получить нагоняй у грымзы-начальницы было, как тапасом² закусить! Не та причёска. Не так складки на блузе легли, «а вы ведь лицо нашего общества». За слишком громкий смех. За излишнее рвение. За недостаток рвения. Как однажды сказал кто-то из служителей архива: «кажется, мы её бесим даже тем, что осмеливаемся дышать и моргать».

– Вечно тебе всё не так, – отозвалась Мидзуки, закончив варить себе кофе. – А ты громче возмущайся, так и не услышишь, как Анжела придёт, да и будешь ближайшие пару месяцев дежурить по выходным, чтобы Катерине не было скучно. Да отчёты об экспедиции на Синайский полуостров в порядок приведёшь.

Богданова невозмутимо прошествовала с кружкой ароматного напитка к себе за стол. Не то, чтобы Анжела Скортера была грымзой, как о ней отзывалась рыжая. Нет, требовательная, строгая, желавшая видеть своё «царство» в идеальном состоянии. И, возможно, они бы с ней даже могли стать приятельницами, как бы не прихоть судьбы…

– Мяу!

Катерина запрыгнула на колени, начала бодаться головой: «гладьте моё величество».

– Соскучилась за ночь?

– Мяу!

– И что, даже гулять не ходила?

– Мяу!

Кошка не просто так забралась на колени: ночью, гуляя по городу, она видела, как Марио Витольди, бывший или небывший жених Анжелы, опять пытался проводить Ми домой. Особенно, если принять во внимание, что этот мартовский кот позавчера пришёл и начал оказывать в очередной раз знаки внимания Ми, даже не подумав, что Анжела ещё не ушла домой. Дамы же не захотели друг друга слушать. Вот подрались, прямо как приличные кошки, и теперь при встрече, разве что не шипели вслед друг другу. Что уж и говорить, любовь такая, что и врагу не пожелаешь.

Катерина только фыркнула про себя и снова толкнула головой руку: не останавливайся, мол.

– Снова с кошкой разговариваешь? – в комнате появилась третья коллега, Амелия Кюи.

Как и всегда, она выглядела безупречно: чистое и выглаженное платье, хороший макияж, из причёски не выбился ни единый случайный локон. Жаль только такая красота оставалась в тени архивов. Кюи прошла мимо девушек, кивнув каждой, и тоже взялась за кофейник.

– Приятно, знаешь ли, поговорить с умным собеседником, – не отрываясь от проглаживания, ответила Богданова.

– Мр-р-р? – вопросительно произнесла Катерина и повернула голову к двери, навострив уши, как делала это всегда, когда сюда приближалась Анжела Скортера.

– Рано для неё… – Мидзуки посмотрела на часы: не было даже и восьми часов.

Обычно начальство заходило к ним ближе к десяти утра. Вернее, обычно Богданова заходила на пару минут раньше начальницы.

Амелия приподняла бровь и посмотрела на кошку, после чего закатила глаза и налила кофе в чашку, прекрасно зная, что начальница может ей на это сказать.

– Да и в баню эту тощую курицу! – закатила глаза Матильда на реплику Богдановой. – Я лучше приведу в порядок документы по экспедиции на Синай, чем буду с этой курицей ощипанной ещё раз представлять на городской ярмарке наше общество! Я думала я чокнусь! Мне было непонятно по её поведению: то ли она только выползла из монастыря, то ли делала всё, чтобы её тут же, на этой центральной площади, и отлюбили по самый гребень!

Мидзуки продолжила гладить кошку, поглядывая на часы. То, что Анжела опаздывала, могло случиться в двух случаях: первое – это выходной, и она приходила проведать своих «подопечных» позже, а второе, что заболела. Но это было из ряда вон.

По неписаной традиции ровно в восемь утра Катерина подходила к двери и делала движение, как будто закапывала что-то. Всегда слышались шаги по направлению от кабинета начальства.

Всегда. Но не сегодня.

Дверь распахнулась и внутрь шагнула отнюдь не начальница присутствующих девушек. Скорее наоборот.

В дверях оказался жгучий кареглазый брюнет с бородкой-эспаньолкой вокруг тонких, плотно сжатых губ одетый в белый костюм в крупную клетку красной нитью. Под удивлёнными взглядами девушек он, прихрамывая, прошёл внутрь и, откашлявшись, заявил, переводя холодный взор с одной на другую:

– Мидзуки Богданова, Матильда Рутголд, Амелия Кюи, вы задержаны по подозрению в убийстве госпожи Анжелы Скортера.

Глава 2

– Ваш кофе, мэтр.

Темноволосая черноокая официантка поставила перед мужчиной средних лет поднос с чашкой кофе и сочащимся мёдом пирожным. Мило улыбнувшись, она стрельнула в его сторону глазками.

– Везёт же таким, как он, – тихо прошептал один из сидящих за соседним столиком юноша второму и тяжело вздохнул. – Хорошо, наверное, быть преподавателем Академии, носить платиновый значок и разбрасываться деньгами из огромного заработка…

– Наверное… – задумчиво отозвался собеседник.

– Ты тоже когда-нибудь станешь таким? – поинтересовался первый.

– Это вряд ли…

– Почему, брат? Ты же тоже учишься в Академии. Маменька успела мне все уши прожужжать о твоих успехах.

Второй поморщился.

Они действительно были братьями. Это было прекрасно видно и по схожести черт лиц, и по гербу рода, трём летящим над волнами чайкам, что украшали модные в этом сезоне шейные платки.

– Видишь ли, младший… Чтобы стать таким, как он, нужно не просто закончить академию. Нужно родиться с большим магическим резервом. А у меня он изначально, ниже среднего был. К пятому курсу я, конечно, подтянул его тренировками и упражнениями на достойный уровень, но через пятнадцать лет, а этому обладателю платиновых «меча и пера» не будет больше тридцати пяти – сорока, я такого уровня не достигну. Да, в принципе, и не собираюсь.

– Почему? – удивился младший из братьев. – Почему не собираешься? Быть могущественным магом это ведь здорово!

– Просто не хочу, – старший пожал плечами и отвернулся, устремив взгляд на расстилающиеся до горизонта яркое, сине-зелёное Срединное море. – Посмотри, какая красота. Посмотри, какие цвета. Я хочу научиться переносить эту красоту на холст.

– Я видел твои картины. Они не хуже того, что я вижу сейчас своими глазами.

– Вот видишь…

– Только папенька ни за что не даст тебе стать художником. Он так радовался, когда тебя взяли в Академию Инквизиции на Фархи. Всё твердил, что постарается устроить твоё назначение поближе к нашим владениям, и тем самым укрепит влияние рода.

Старший ничего не ответил брату. Он прекрасно понимал, что никогда не сможет воспротивиться воле родителей. Ни то воспитание, ни та сила духа и полное отсутствие юношеского бунтарства внутри. Ему хотелось сбежать куда-нибудь на край света, прихватив с собой кисти и краски, и рисовать, рисовать, рисовать…

– Простите, молодые люди… – раздался рядом незнакомый голос.

Братья тут же оторвались от созерцания морской глади и, обернувшись от борта параплава, увидели стоящего рядом с их столиком того самого преподавателя с платиновым значком. Сообразив, кто к ним обратился, они синхронно вскочили и глубоко поклонились.

– Здравствуйте, мэтр.

– Добрый день, господин…

– Ла'Сад. Граф Грав Ла'Сад, – подсказал мужчина.

– Антонио и Рикардо Сопрано, – представился и представил брата старший из юношей.

– Очень приятно, – кивнул подошедший. – Не против, если я к вам присоединюсь? Ветер случайно донёс до меня обрывки вашего разговора, и я понял, что Вы, Антонио, учитесь на последнем курсе Академии Фархи.

– Д-д-да… – кивнул старший брат, внезапно заливаясь румянцем.

В принципе, ничего нелицеприятного они о мэтре не говорили, но мало ли что он мог подумать?

– Да не волнуйтесь Вы так, – тепло улыбнулся граф. – Несмотря на мой ранг в Академии, я очень редко читаю лекции. Меня даже преподавателем можно назвать лишь с натяжкой. За что, кстати, я постоянно выслушаю нравоучения от госпожи ректора.

Он сел и, подозвав официантку, попросил, чтобы она принесла ещё кофе и пару медовиков.

– Да, присаживайтесь вы, друзья мои, – обратился Ла'Сад ко всё ещё стоящим молодым людям. – Как говорят у меня на родине: «В ногах правды нет». Да и смотреть мне на вас снизу вверх не очень удобно.

Братья Сопрано тут же поспешили выполнить его просьбу. Они явно его побаивались и страх свой, в силу юности лет, скрывать не умели.

– Скажите, Антонио, а это правда, что Вы талантливый маринист? – поинтересовался у замершего с прямой спиной юноши граф. – Судя по отзыву брата, у Вас выходит очень хорошо передавать всё великолепие красок моря.

Старший из братьев потупился и опустил глаза, но вот младший тут же просиял улыбкой и с жаром заговорил.

– Вы не представляете, господин Ла'Сад! Волны, небо, облака на его картинах словно живые! Если в них долго смотреть – начинает казаться, что катящийся штормовой вал вот-вот захлестнёт, что приближающийся грозовой фронт клубится, и приближается, сверкая молниями! Или, наоборот – видны солнечные блики на водной глади, а где-то в глубине чистейшей, прозрачнейшей воды скользят рыбы, дрейфуют медузы, и меж кораллов затаилась акула!

– Рикардо! – едва слышно прошипел Антонио, пытаясь угомонить разошедшегося брата.

Меж тем эмоциональное описание младшего Сопрано картин отнюдь не рассердило Ла'Сада, как боялся старший брат, наоборот – на лице графа явно читался интерес.

– Антонио, Вы применяете при написании своих полотен магию?

– Нет, граф… Хотя… Даже не знаю… – похоже, молодой художник растерялся ещё больше. – Иногда мне кажется, что лучше всего мне пишется после упражнений по увеличению магического резервуара или скорости истечения эфирного потока.

– Дайте-ка угадаю… – Грав пристально посмотрел на Антонио. – Огонь, Воздух, Свет?

– Да, мэтр, – закивал молодой человек.

– Как вы догадались, без определителя? – удивлённо спросил Рикардо.

Ла'Сад засмеялся и махнул рукой:

– Определитель нужен для получения точных показателей. Чтобы узнать к какому первоэлементу, какой примеси и светоинтенсивности склонен человек, сильному магу артефакты не нужны.

Младший Сопрано замотал головой:

– Ничего не понял…

– Я же тебе рассказывал! – снова зашипел на брата Антонио.

– Я тогда почти ничего не понял! Из тебя учитель гораздо хуже, чем художник, – фыркнул Рикардо.

Не переставая с улыбкой на губах наблюдать за братьями, Ла'Сад вдруг предложил:

– А давайте я попробую объяснить основы классификации магических потоков применительно к одарённым?

– Да пожалуйста, метр! – закивал Рикардо.

Антонио пихнул брата под столом ногой, считая, что тот ведёт себя слишком нескромно, но младший лишь поморщился и восхищённого взгляда от графа не отвёл. Он вообще вёл себя как-то странно после того, как мэтр представился. Слишком шумно для обычно тихого скромника и любителя чтения приключенческих романов.

Тем временем Ла'Сад провёл рукой над столом и в воздухе появилась иллюзия, похожая на глобус мира. На ней чётко были видны границы материков, реки, моря, океаны, ледяные шапки у полюсов и даже Великая Стена Чжунго³, что на границе двух империй Хуася и Рос. И лишь по другую сторону, там, где вместо двух исконных материков, чьё место много тысяч лет назад занял Залан было множество белых пятен.

Ещё одно движение и шар рассекли полосы параллелей и меридианов, а остальное стало тускнеть, пока не стало однородно-серым.

– Думаю, вы, друзья мои, знакомы с сеткой координат, что используется повсеместно. Вот на основе неё я и объясню самую распространённую сейчас классификацию магии.

Вокруг столика стали собираться любопытные пассажиры и члены экипажа. Они слушали молча, не мешая графу и потому тот, не стал возражать. В конце концов, Ла'Сад искренне считал, что учиться никогда не поздно, а знания, полученные из достоверных источников, а себя считал он таковым, будут лучше информации, собранной по слухам или от того, кто плохо разбирается в вопросе.

– Обозначим принадлежность к Основной стихии.

Четыре меридиана засветились красным, белым, синим и зелёным, деля шар на равные части.

– Огонь, воздух, вода и земля. Изначально нейтральная сила, которую все называют просто «эфир», проходя сквозь одарённого, приобретает «цвет», который и определяет принадлежность человека к той или иной первооснове. Эта сила пронзает всё и всех, а Одарённые – это те, кто может накапливать её внутри себя и использовать её, напрямую направляя в заклинания различными способами: словесная формула, последовательности жестов, магические печати, начертания знаков и, как признак высшего мастерства, мыслеобразы. Но, повторюсь – у каждого есть определяющая его первооснова и заклинания из её арсенала будут получаться у него проще всего.

Граф коснулся пальцем синего меридиана, там, где тот пересекал экватор, и на сетке появилась яркая точка.

– Но всё не так просто. У каждой первоосновы есть примесь. Если хотите привкус другого, соседнего элемента, – он сдвинул точку по экватору от синего меридиана к зелёному. – В данном случае это земля. И именно она определяет разнообразие заклинаний, что будут получаться у Одарённого. От неё зависит, какие заклинания у мага будут выходить лучше, а какие хуже. Всё потому, что и каждое заклинание имеет как первооснову, так и примесь и оттенок. Чем ближе эти определяющие магическую формулу показатели будут к таким же у творящего колдовство, тем меньше потребуется ему маны⁴, чтобы эта самая формула сработала. Как по её объёму, так и по силе потока. Причём за отклонение по примеси отвечает именно сила магического потока, а вот за объём – уже отклонение по широте.

Граф поднял точку на шаре выше, к «северному полюсу».

– Этот параметр измеряется в люменах. От ноля до ста, где полсотни соответствует экватору. Частенько всё, что выше экватора называют склонностью к Свету, а то что ниже к Тьме, но это не совсем правильно.

Он задумчиво посмотрел на иллюзию перед собой.

– Хотя вот сейчас у нас тут как раз яркий пример этих Свет – Тьма в понимании обычных людей. Поставленная мной метка характеризует мага или заклинание из школы Целителей. Тех, кто может напрямую лечить болезни или создавать различные снадобья и эликсиры. Хотя тут не всё так просто и однозначно, конечно…

Он вздохнул, в очередной раз поняв, насколько тяжело объяснять, стараясь использовать чёткие определения то, что этих самых определений не имеет.

– А вот если бы я сдвинул метку ниже, то получил бы некроманта.

Кто-то в собравшейся вокруг их столика толпе, кажется молодая сеньорита в модном, украшенном цветами капоре⁵, ахнула в ужасе.

– Не стоит пугаться. Несмотря на отвратительную репутацию, некромантия – очень полезный раздел магии. Например, те же судмедэксперты, которыми сертифицированные некроманты чаще всего работают, приносят огромную пользу любому государству. Но я что-то отвлёкся…

Граф Ла'Сад с улыбкой посмотрел на Рикардо:

– Вам стало понятнее, друг мой?

Мальчишка закивал в ответ и тут же выпалил, в ожидании продолжения:

– Мэтр, а как же маготехника? Почему в механизмах может быть использовано столько разных, иногда совершенно различных заклинаний?

Ла'Сад, однако, на его уловку не поддался:

– Получение большого количества информации за один раз не способствует её усвоению. Давайте я расскажу об этом после ужина?

Рикардо обиженно надул губки, но спорить не стал.

Интерлюдия

Любой, кто прибывал в Малаку с моря, по достоинству мог сразу оценить этот небольшой, но очень уютный портовой город. Здесь нескончаемо кипела жизнь. Бурная деятельность замирала только лишь к рассвету, чтобы вспыхнуть к десяти утра снова, останавливалась в полдень, уступая напору бешеной жары, что вдавливала всё живое в землю.

Жара ступала по улицам страшной поступью, властно напоминала людям о том, что где-то там, чуть дальше от живительного тёплого моря в глубину материка, была раскалённая оранжевая земля, где в полдень между редкими травами метался дуэндэ⁶, опасный брат жгучего самума⁷. Город застывал, слушая шаги жары, стихали голоса, исчезали даже тени, а затем горожане, благодушно отдохнув под артефактами в прохладе до четырёх дня, оживали и снова шли славить жизнь почти до рассвета.

Песок морского берега, переходивший в широкую каменную набережную, высокие зелёные пальмы, из которых хрипло орали пьяные от жизни и солнца зелёные попугаи – всё это призывало шагнуть в тень. На другой стороне улицы можно было увидеть белые каменные дома с толстыми стенами, где за полуприкрытыми ставнями окон висели и стояли цветы, в глубине домов мелькали знойные смуглянки, оттуда звучала музыка и голоса, заставляя воображать: а какие они, эти люди?

Чуть дальше демонски дразнили и зазывали ароматы кафетериев и ресторанчиков – и на первых этажах, и отдельными заведениями, они манили к себе, звали окунуться в мир услады желудка, взора и духа. Затем пищу следовало запить спасительной холодной сангрией⁸, а дальше – шагнуть на кольцо, запрокинув голову, полюбоваться на стрелоподобную стелу, стремящуюся в небеса. Обогнув её по кругу, полюбоваться роскошными цветами на клумбах вокруг, а далее пойти на Парковую аллею.

Там под зелёными кронами можно было уже посидеть на удобных лавочках, услышать предсказание от пёстрой безумной старухи на углу, расстелить припасённые пледы под деревьями, и прилечь, любуясь синим как сапфир небом, проглядывающим лукаво меж листвы.

А если сесть и оглянуться – за спиной окажется здание Малакского архива Географического общества Империи Ритания. Чуть выше за городом величественно надзирала крепость Алькасаба⁹, памятник былых времён, не забытых и поныне. Ну а если возникало желание подняться на её стены – что по правилам было невозможно, но, можно договориться со сторожем, хромым Хорхе, то за десять звонких монет он в сумерках позволит такое святотатство.

Именно со стен Алькасабы открывался шикарный вид на весь город, на бесценный собор «Одноручку», южную башню которого так и не достроили, а, главное – на закат над Срединным морем, что наступал слишком быстро, чтобы успеть насладиться его яркими красками за один вечер. А если прийти сюда с прекрасной дамой сердца, и признаться ей в этих стенах в любви, то, согласно городской легенде, брак обязан быть нерушимым и вечным. Правда это или нет, никто не говорил точно. Но, приезжему чужестранцу здесь однозначно понравится с первых шагов по улицам этого буйного и яркого города провинции Бэтика.

Глава 3

Массивное здание, маленькие окна-бойницы, окованные металлом входные двери – все это точно не вселяло уверенность: «войти легко, а выйти ещё легче».

– Госпожа Богданова, господин следователь ждёт вас, – пожилой полицейский остановился напротив Мидзуки.

Первая так первая. Вспоминать допрос ей потом не хотелось, поэтому память подсовывала уже коридор и идущую навстречу Амелию. Богданова просто ей улыбнулась, мол, держись.

Сейчас же Мидзуки сидела на койке и смотрела на стенку, размышляя о том, что вообще тут происходит. Смерть Анжелы была совершенно не к месту. Вот не могла та умереть хотя бы на пару недель, а то и месяцев позже. Девушка встала и начала мерить камеру шагами.

«Итак, что мы имеем. Да ничего хорошего. Совсем ничего».

Казалось, что с утра прошло не несколько часов, а уже, как минимум, пара дней.

Мидзуки снова присела на койку, поискала в кармане бумагу и карандаш. После пристроила искомое, вернее, найденное, на коленях. Карандаш запорхал по бумаге, рисуя ночные улицы, освещённые светом Тиаресс¹⁰. Но мыслями она была не там.

Алиби. Это была самая большая проблема – его попросту не было. Никто не мог его подтвердить, собственно, вот почему…

…Вечер опустился на южный приморский город, накрывая его тёплой шалью, ветер стих, отдавая жителей в объятия липкой духоты. Мидзуки засиделась на работе, заканчивая перевод очередного свитка, который привезли из царства Хуася¹¹. Последняя часть текста давалась ей с трудом, словари, которые были у неё под рукой, не помогали ей в этом деле.

Девушка знала, что у Анжелы есть узкоспециализированные словари. Кабинет той не закрывалась для неё, Скортера сама дала ключ. Так что Мидзуки решила сходить и взять его.

Подходя к кабинету, стало заметно, как из-под двери пробивается полоска света. Это было очень странно. Анжела никогда так поздно не оставалась на работе.

Богданова сняла туфли и на цыпочках подошла. Из кабинета доносился разговор, вот только шёл он на языке, который девушка сколько ни силилась не могла понять о чем идет речь. Только какие-то отдельные слова. Анжелу она опознала безошибочно, а вот ее собеседник… Голос был смутно знаком.

Между тем разговор там становился всё громче. Потом чем-то грохнули о пол или стену.

Мидзуки только хмыкнула про себя. Ну да, ну да. Кто-то, кроме неё мог так быстро вывести Анжелу из себя.

Дверь с треском распахнулась и впечаталась в стену. Девушка успела отскочить в тень, чтобы её не заметили. Первой, буквально на долю секунды раньше, из кабинета вылетела злющая и растрёпанная Анжела, следом мужчина. В свете ламп на лацкане блеснул значок, но рассмотреть она не смогла, потому что иначе ей бы пришлось выйти на свет.

Через пару минут внизу хлопнула дверь, и в здании архива воцарилась тишина. Богданова зашла в кабинет и обомлела: здесь словно прошёлся ураган. Всё было вывалено из шкафов, часть статуэток и бюстов были расколоты вдребезги.

«Однако а, пожалуй, поздно, и надо бы идти домой. Утром закончу перевод».

Вскоре здание архива покинула и Богданова, направляясь домой.

Знать бы, где упасть, там соломку подстелить, как не раз говорил её отец, и она пошла бы более людным маршрутом…

…За этими думами, замученная бессонной ночью и изматывающим допросом Мидзуки сама не заметила, как уснула…

…Закатное солнце позолотило воду в канале, вечерние сумерки набросили шаль на Радостный сад, укрыли дома на набережной. Студенты, нет, теперь уже бывшие студенты, стали собираться, чтобы продолжить отмечать получения дипломов и назначения на места службы, у кого-то удачные, у кого-то нет.

Весело переговариваясь, они гуляли по засыпающей Ниене¹², второму по численности городу Роской империи, которое всегда соперничал с Московией.

Шли они вдоль тёмного здания Ниенской академии наук, мимо дворцов, в сторону Васильева острова, туда, где на стрелке ровно в полночь надо было бросить монетку и загадать желание.

В какой-то момент Мидзуки вдруг осознает, что вокруг неё тишина, спрятаны луны и поднимается туман от Невы. Девушка ёжится и останавливается, пытаясь сориентироваться, где она. Тишина. Не слышно даже плеска волн о гранитные плиты набережной.

Шорк-шорк. Она вздрагивает от громкого звука со стороны проулка между дворцами.

Шорк-шорк. Звук приближается.

Дворец туманов, кажется, никогда не спит. Она бросается в его сторону.

Шорк-шорк. С каждым ударом сердца звук становится ближе.

«Это же звук когтей о гранит мостовой», – возникает и исчезает мысль.

Шорк-шорк. Шорк-шорк.

Мидзуки запинается и падает.

Шорк-шорк.

Сквозь туман становится заметен силуэт какого-то большого существа. Оно идет неторопливо, словно понимая, что добыча никуда от него не денется.

Шорк-шорк.

Кинжал в две ладони длиной, да дамский пистолет. Вот всё оружие. В свете пробившейся сквозь туман Тиаресс блестят алым глаза существа.

Шорк-шорк.

Она спиной упирается в гранитный постамент синайского сфинкса, ощущая горячее дыхание.

Шорк. Звук выстрела… Сомкнувшиеся клыки на запяст…»

Мерзкий скрип открывающийся двери в соседнюю камеру и голоса вырвали Мидзуки из её сна.

Оказавшись в одиночной камере, Амелия закрыла глаза и слегка расслабилась, услышав за спиной звон ключей. Её, наконец, оставили одну. Быстро оглядев помещение, она выбрала место почище и села, поправив юбку и постаравшись прислониться спиной к стене так, чтобы не повредить прическу. Слишком много сил она потратила на неё сегодня и не готова была так легко расстаться с многострадальной идеальностью.

Значит, начальницу убили, а она теперь под подозрением. И, как назло, именно сегодня ночью алиби у неё и не было.

Не скажешь же, что всю ночь бродила по крышам, провожала закат и встречала рассвет. Во-первых, инспектор не поверит, ведь Амелия специально искала такие места, где нет ни одного человека, и теперь из-за этого у нее не было свидетелей, а во-вторых, посчитает ее романтичной молодой дурочкой. Что было хуже, она не знала.

Девушка медленно вздохнула. Как же она устала быть с начальницей терпеливой, подчиняться её приказам, и всё ради того, чтобы эта дрянь не проболталась кому о том, что её отец, Антон Кюи, сделал в соседней Эйтерийской империи ещё до рождения Амелии.

Ведь если об этом преступлении узнаёт полиция… Отцу сильно повезёт, если его только на каторгу отправят, а не казнят сразу же показательно на площади и при толпе народа. Хуже оскорбления и унижения не придумать – умереть на глазах всех этих необразованных свиней… Амелию передёрнуло от презрения, а мысли понеслись дальше. Без отца и его денег, девушка не сможет продолжать заниматься историей и археологией. Ей придётся быстро выйти замуж за какого-нибудь недалёкого, но богатого парня, и перечеркнуть все свои планы, лишь надеясь, что муж будет довольно глуп, чтобы дать Амелии возможность заниматься тем, чем она хочет, а не сидеть дома, да детей рожать.

Она с силой ударила кулаком по скамье, на которой сидела, стараясь справиться с волной ярости и омерзения. Такая судьба ей категорически не нравилась.

И всё совпало как нельзя ужаснейшим образом. Ведь как раз вчера начальница намекнула ей, что знает о прошлых «заслугах» отца в Эйтерии. Эта мымра посмела ещё состроить какое-то умильное и как будто сочувствующее выражение лица, пока Амелия пыталась сделать вид, что не понимает, о чём та говорит. Остаток дня после такой новости прошёл коту под хвост. Кюи было сложно сосредоточиться на работе, она с трудом досидела до конца и быстро вылетела из архива, первой из всех «мантикор», сразу же направляясь на излюбленное место – крышу, где никто не мог её увидеть или помешать, и где она могла быть собой. А также где могла не скрывать свои эмоции. Если бы кто-то из людишек увидел её там, позора было бы не избежать.

Поэтому она давно уже научилась прятаться, и в тяжёлые моменты всегда уходила гулять по крышам. А потом рано утром, уже в своей комнате, приводила свой внешний вид в порядок. Правда, сегодня это было сложнее – руки нещадно тряслись и не слушались.

Из мрачных мыслей Амелию вывел скрежет ключей в замочной скважине. Настало время позора.

* * *

Тюрьма никогда не спит. По крайней мере, так показалось Матильде. В любом случае до этого момента со смертью Анжелы, девушке с этой стороной закона сталкиваться не приходилось. А теперь…

Шаги, шаги, шаги. Звяканье замков. Шорох. Невнятный бубнёж. Шаги. Каблуки. Кого повели допрашивать? Ми или Амелию? Или это вообще вызывали кого-то другого из обитателей местной каталажки?

Матильда улеглась на узкой койке удобнее, закинув руки за голову и уставившись в потолок. Угораздило же кого-то недалёкого грохнуть их грымзу-начальницу именно в эту ночь. Именно сегодня у Матильды не было никакого алиби.

В город вернулся Хоакин Гарсия. Сын мэра, представитель от провинции Бэтика в стенах дворца императрицы Ритании Ирис Первой. И, как обычно, послал служанку за Матильдой. Молодые люди были знакомы пару лет, первый раз столкнувшись на августовской Ферии¹³ в одном из баров за дегустацией алкоголя. В эти дни небольшая рюмка, висящая у каждого взрослого на шее на кожаном шнурке, не вызывала удивления. Люди переходили из бара в бар, пробуя представленные областью напитки из своей посуды. И удобно, и гигиенично – в барах не всегда справлялись с быстрым мытьём стекла, а ожидать подолгу уже слегка охмелевшие горожане не желали.

Вот вечером в одном из таких баров, где была живая музыка – потный лохматый цыган с гитарой рвал струны от души, а сидящая рядом на высоком стуле яркая огненная женщина надрывно пела фламенко, о боли, предательстве, любви и смерти, они и познакомились.

Матильда и Хоакин переглянулись, с тем, чтобы беззастенчиво целоваться уже через двадцать минут, а через двадцать две – самозабвенно предаваться страсти в укромной нише переулка, что, в отличие от проспекта и площади, был тихим и тёмным. Этого двум ошалевшим от жары и алкоголя показалось мало, мужчина повёл её закоулками к себе, и там уже Матильда поняла с кем связалась. Да не просто знатным господином, а ещё и извращенцем. Он показал ей свою комнату наслаждений, отхлестав её плетью и познакомив уже и другими сторонами своей страсти.

Поначалу ей было мерзко, она подумывала было то ли сбежать, то ли подать на него жалобу, но быстро поняла, что это бессмысленно и опасно. Сбежать не выйдет – она знала его тайну о пристрастии к извращенному сексу, да и с его связями, Хоакин нашёл бы её где угодно. А подавать жалобу – ещё более глупо. Его отец, Родриго Гарсия, был мэром Малаки. Про него поговаривали, что все, кто был против него, уже на дне бухты, а может и унесён течением до Гибральфаро¹⁴. Поначалу ей было страшно, неловко, но потом она втянулась и распробовала эти жестокие игры эротического бичевания, ценимые последователями маркиза де Сада. Хоакин приезжал в город редко, а, вдоволь оторвавшись в своей комнате на молодой девушке, заваливал ее подарками: наряды, украшения, цветы. На свои деньги, заработанные под началом Анжелы, ей всего этого бы не светило ещё лет тридцать.

И вот как раз вчера вечером Хоакина угораздило вернуться. И позвать ее «на поздний кофе» – его прислуга или не была в курсе пристрастий господина, или была верна. Так что просить подтвердить её алиби – бесполезно. Что в Малаке слово Хоакина, сына Родриго, против её слова?

Матильда зашипела шевельнувшись. Хоакин вчера поначалу прошёлся по её телу плетью, удовлетворяя свою власть и похоть, затем потребовал закрыть глаза. Что-то шуршало, звякало, и когда он дал команду смотреть, Матильда потеряла дар речи. На кровати были разложены корсет, чулки, плеть, туфли – Хоакин пожелал ощутить власть дамы. Ох, она от души на нём оторвалась, за все эти два года. Знатный извращенец скулил и валялся на холодном мраморе пола, содрогаясь от запретного удовольствия, и в этот момент Матильда ощутила к нему что-то наподобие презрения. На улице или в Адуане¹⁵ таким его не увидишь – там он ух какой, породистый, гордый, высокий, мужественный. А на деле…

Вынырнув из воспоминаний, она вздохнула. А расскажешь это всё – не подтвердит никто. А просто убьют в тёмном переулке у Собора.

Снова шаги. Скрип ключа в замке. В душе неприятно заныло.

– Идёмте, сеньорита. Инспектор хочет с вами поговорить.

Седоусый полицейский поморщился скрипу замка. Судя по тому, что обращался к ней спокойным, можно сказать, даже доброжелательным тоном сам собой напрашивался вывод, что разговор, именно разговор, а не допрос, по его представлению, сущая формальность. Значит ли это, что убийца уже найден? Или это такой психологический ход? Хотя скорее первое. Странно было бы ожидать познаний в новомодной психологии от обычного тюремщика.

Наручники на Матильду надевать не стали. Не отдавали резких приказов типа: «руки за спину, лицом к стене». Да и вообще, усач топал не позади, а перед ней, услужливо придерживая двери и улыбаясь.

Девушка шла, не глядя по сторонам. Дядька был приветливый, но поверить, что так раз! – и обвинение долой – было сложно.

«Не верь слезам ханжи, злости доброго и вежливости тюремщика» – где-то ей встречалось такое выражение. Или папенька говорил, или кто-то из матушкиных подружек шушукался о каких-то светских делах.

Поэтому внутрь она вошла спокойно, но настороженно. И замерла, смотря инспектору в спину: тот стоял лицом к окну, глядя на залив.

Кабинет инспектора был воплощением стандарта. Нет, не того, что регламентируют всякие инструкции и предписания, а того, что можно встретить на страницах детективных историй, что во множестве расплодились за последнее десятилетие. От великолепных похождений мисс Филдс¹⁶ до откровенных и провокационных детективов, что писались под диктовку бывшей роской императрицей. Последние, впрочем, тоже находили своих читателей. В основном молоденьких скучающих барышень.

Большой стол с громоздким телефонным аппаратом, вычурным посеребрённым письменным набором и горой папок прямо на краю, что, кажется, готова была вот-вот упасть на идеально чистый, блестящий серым мрамором пол. На стене справа висит карта города, со множеством воткнутых в неё разноцветных флажков. Слева у шкафов с книгами, монструозный аппарат – безумная помесь граммофона и пишущей машинки. Нечто подобное, но более массивное и менее изящное, стояло у них в архиве, в отделе рукописей. С помощью него эти самые рукописи гораздо быстрее переводились в печатный текст, чем если бы это делали обычные машинистки. Здесь же, видимо, он служил для записи показаний.

– Здравствуйте, сеньорита Рутголд. Проходите, присаживайтесь, – мужчина отвернулся от окна и указал на кресло в углу, рядом с журнальным столиком. – Меня зовут, если Вы забыли, Сантьяго. Инспектор по особо тяжким преступлениям Сантьяго Гонзалес, если быть совсем официальным.

– Доброго дня, инспектор Сантьяго, – кивнув, Матильда проследовала до указанного кресла и села на край, сложив ладони на коленях.

«Как приличная девушка» – подумалось ей.

Матильда внезапно снова вспомнила ночные искушения и тут же прогнала из своего сознания фривольные образы. Кабинет инспектора впечатлял уютной обстановкой, и обманчиво настраивал теплее, чем могло быть в обычных государственных конторах с холодным казённым убранством. Сейчас ощущение было будто сидишь в кабинете у старшего друга семьи, не в полиции. Помедлив, она подняла глаза на инспектора и приготовилась слушать.

Ей было противно, страшно и не по себе. На миг Матильда подумала что, оставайся она дома, ничего бы этого не случилось. Однако, интуиция справедливо возразила что могло случиться что-то ещё. Возможно и похуже. Так что надо было не вешать нос и держать ушки востро! Каждое слово будет растолковано как надо, значит стоит быть очень внимательной.

– Не стоит так напрягаться, сеньорита, – заметил инспектор и, прохромав по кабинету, сел напротив. – Мне только что звонил мэр и сказал, что Ваше алиби он подтверждает. Вы заночевали у него в особняке после того как задержались до позднего вечера, помогая ему разбираться с историческими документами нашего славного города. Но вот ваши сослуживицы…

Сантьяго откашлялся и покачал головой:

– Они обе утверждают, что были дома, но подтвердить их алиби некому. Живут они одни.

Матильда была ошеломлена услышанным настолько, что даже на мгновение замерла с приоткрытым ртом. Потом закашлялась:

– Спа… сибо.

Глубоко вдохнула и выдохнула. Однако… Хоакин попросил отца подтвердить? Неожиданно. Но как? И почему? Хотя сейчас важно другое. Подруги. И то, что случилось с занудной начальницей. Поэтому девушка расслабилась. Подалась назад, устраиваясь в кресле поудобнее, и спросила:

– Понимаю. Могу я поинтересоваться, как… Где и что произошло с нашей многоуважаемой Анжелой? Признаюсь, поутру я была в приличном шоке, услышав выдвинутые обвинения. И то, что она – убита. Было бы хорошо услышать то, что вы можете рассказать.

– Вообще, рассказывать обстоятельства убийства не положено. В интересах следствия, но… – Сантьяго усмехнулся. – В данном случае газетчики уже давно пронюхали всё что можно, и что нельзя.

Он положил перед девушкой выпуск «Утренняя Малака», где на первой странице красовался заголовок: «Зверское убийство служащей архива». А дальше описывалось, как подвыпивший сеньор Хорхео Кастильо обнаружил ранним утром под забором в переулке труп молодой женщины с многочисленными ножевыми ранениями в области грудной клетки. На стене кровью было выведено: «Мантико…» Дальше слово обрывалось, и вниз уходил окровавленный след от пальца. Жертва явно указывала на убийцу.

По информации источника в полиции, имя которого они не могут озвучить, жертву зовут Анжела Скортера. Ей было нанесены девятнадцать колотых ран, предположительно штыком от армейской винтовки. Надпись явно указывает на кого-то из трёх подопечных ей сотрудниц, отдел которых сеньорита Скортера и возглавляла. Именно этот отдел Архива Ританского Географического общества многие называли «Логово Мантикор» за неприветливость его работниц.

– Теперь Вы понимаете, почему подозрения пали именно на вас?

Прочитав статью дважды, Матильда кивнула:

– Да, теперь понимаю. И выглядит эта тёмная история довольно подозрительно. И… Девятнадцать ранений, – она поёжилась. – Убивавший несчастную Анжелу был весьма зол на неё или даже разъярён. Плюс… Штык от армейской винтовки. Не у каждого дома валяется этот предмет. Если бы удары были нанесены узким складным навахито¹⁷, я бы поняла… Ну вы знаете это, такие штучки, которые уважающие свою честь сеньориты носят за резинкой чулка, чтобы, если боги отвёрнут свой взор от нас, иметь возможность защитить свою честь. А так…

Матильда нахмурилась и потёрла скулу у глаза, как делала всегда, когда пыталась распутать клубок тайны. Непонятненько…

– Предположительно армейским штыком. Наш патологоанатом, который в юности участвовал в подавлении Мятежа Военноначальников, сказал, что ранения очень похожи. Я, если честно, с ним согласен. Вот только такой способ убийства не характерен для женщины. Представительницы прекрасного пола предпочитают что-то менее кровавое. Яды, в основном.

Инспектор прошёл к своему столу и достал из ящика три простеньких браслета. Тонкие металлические полоски с нанесёнными на них рунами.

– Мы не можем сейчас доказать причастность Вас и Ваших подруг к убийству. С одной стороны, у двух из трёх отсутствуют алиби, но это ничего не значит. Сеньориту Скортера, скорее всего, убил мужчина. На ней был плотный корсет, который не так-то просто пробить, да и кровь… На ваших пальчиках следов крови нет. Сами знаете с современными средствами криминалистики можно это определить, даже если на убийце были перчатки.

Сантьяго вздохнул:

– Всё было бы гораздо проще, если бы полицейский некромант не отбыл на свадьбу к своей кузине…

Матильда усмехнулась.

– Да, дамы предпочитают яды. Наверное… Множество зафиксированных историй в библиотеках имеются, согласна. Но я как думаю… Если это не самозащита, в чём яд не помощник вовсе, то я полагаю, что не ты давал жизнь существу – не тебе её забирать.

Она присмотрелась к браслетам. Руны. Хм… Интересно. Вряд ли защитные. Чтобы они не покинули город? Или чтобы не стали следующими жертвами? Отвлёкшись на минуту на шум за окном из порта, где прибыли рыбачьи лодки с уловом к вечернему меню ресторанчиков, она снова перевела взгляд на Сантьяго:

– А другого некроманта нет? Или вызвать из соседнего города? Насколько я встречала упоминания в библиотеках, хоть я и не маг, но очень любопытная, как кошка, и… – вздохнула. – Всегда немного завидовала одарённым и магам. То, насколько помню, некромант может опросить погибшего только в ограниченный срок?

– Верно, сеньорита, совершенно верно, – Сантьяго дружелюбно улыбнулся. – Час и двадцать минут. Именно столько есть у некроманта, чтобы задать усопшему вопросы. Всё сказанное им далее не считается доказательством для суда. Слишком необратимые происходят изменения в мозге. Но есть ещё один вариант. Отпечаток смерти на ауре. Появляется он, к сожалению, не только у убийц, но и у тех, кто просто находился рядом в момент смерти. Доказательством причастности для суда это не служит, но вполне служит подтверждением невиновности. И тут, кстати, то, что никто из вас троих не одарён магически скорее плюс, чем минус. На магов это заклинание не действует. Там своя специфика у ауры.

Он положил перед Матильдой один из браслетов.

– Это, как Вы, столь начитанная и умная девушка, наверное, догадались, сигнальный браслет, что предупредит нас, если Вы попытаетесь покинуть Малаку. Вам и вашим подругам придётся носить его какое-то время. Или до возвращения нашего некроманта, или до того, как мы не найдём кого-то другого.

Вздохнув, девушка кивнула, и, взяв браслет, надела на левую руку, защёлкнув замочек.

– Понимаю вынужденные меры. И, как законопослушный гражданин, не стану возражать. У вас своя работа, – желудок Матильды громко заворчал, и она покраснела. – Простите. Мы вчера гм… Настолько засиделись над старыми документами города, что последний раз я ела вчера после работы.

Матильде хотелось пить не меньше, чем есть. Правда, не ясно что стоило выпить в нынешней ситуации – то ли кофе, то ли сангрии. Стресс, начавший отпускать натянутые как струна нервы, стал бить по мышцам, заставляя их дрожать. Она не любила терять контроль над своим телом, поэтому дрожь вызывала желание быстрым шагом пройтись и подышать солёным раскалённым воздухом. А потом – поскорее заказать что-то сладкое и бесстыже съесть – не стесняясь, как «приличные девушки», клюющие по крошечке малюсенькой ложечкой.

– Вы можете быть свободны. Сержант проводит Вас, – Сантьяго встал. – Простите, но извинения за неудобства я принесу позже. Когда Ваша невиновность будет доказана. Скажу только, что действительно приятно было с вами познакомиться.

– Взаимно, Сантьяго, – Матильда поднялась, поправив юбки и кивнула. – Мне тоже было приятно познакомиться. Надеюсь, что следующая встреча возможна в иной, более дружеской обстановке. Доброго дня.

Девушка проследовала за сержантом, и на ступеньках, уже на улице, остановилась, вдыхая соленый сухой воздух полной грудью.

«Хорошо-о-о-о. Теперь срочно в ближайший ресторанчик, заказать паэлью, кофе и сладкого».

 С девочками-коллегами можно и позже встретится поговорить. Поправив локоны, Матильда бодро направилась есть. Беда бедой, а обед ждать не будет!