Read the book: «Мститель Торнадо, или От провала к возмездию»

Увертюра

Темная ночь не отступала. Она продолжала бороться за свои права, несмотря на то, что утро настойчиво простирало свои руки на лесную землю.

Начинался рассвет. Круто выла ночная мгла, не желая уступать бывшую прежде в в ее власти поляну…

Но все в природе, да и в жизни, идет по кругу. Так в этот знаменательный день утренняя заря в конце концов одержала победу над бледнеющей каждой минутою мглой. Вот и первые жаворонки провозгласили начало новых суток. Осень. Как печально смотришься ты на фоне облетевших листьев! Но, вместе с тем, какая-то торжественность и своя, глубочайшая красота, таится в тебе, пора маскарада смерти. Да и что говорить, не бывает истины, одной на всех, так и не может быть идеальной красоты, единственной во всем мире. Все в нашем бытии о двух концах! Как в природе, так и в жизни каждого из нас.

Есть у каждого из нас своя симфония,

Ритм настраивает в сердце век она,

Можно слушать эту дивную мелодию,

Упиваясь звуком, как вином, до дна.

Кто по жизни прямо шагает,

В голове явно марш сохранит:

В сердце ритм будто отражает,

Бурно-бурно душа в нем кипит!

А уж если парит кто, как птица,

Тому вальсировать учиться

Несложно, в облаках любви парить,

И с нежностью все время говорить…

А кто-то под прекрасный звук гитары

Идет, ведя под руку свою музу,

Он счастлив со своим талантом,

Успешно закрепив с ним узы.

Но как же здорово иметь свой ритм души и свет

Ведь на любой вопрос тогда подскажет он ответ,

Как только выбор сложный пред тобой

Тебя гармония спасает и покой!

Торонта

Новый день не был бы столь знаменательным, если б он не считал время, летевшее столь быстро, что практически сбился его собственный календарь.

Да, первая половина жизни, вот она, как на ладони – яркая, солнечная, радостная. Но он редко улыбался, вернее сказать, позволял себе это делать.

Первой, возможно, самой четко выраженной и явной чертою в облике Торонты (а о нем-то сейчас и будет идти повествование) – так это, пожалуй, его самодисциплина, контроль над всеми эмоциями и желаниями. Страстям, казалось, не суждено было одолеет его сдержанность и ясный ум, а хладнокровие, порою поражавшее окружающих, дополняло весь этот достойный характер.

Торонта обладал черным, как смоль, густым и пушистым мехом, а вот глаза.… Напоминая чем-то зимний пейзаж за окном, такой холодный и немного туманный, они излучали какой-то тяжелый металлический блеск, словно бы приковывавший к себе смотрящего в них очевидца. И не позавидовал бы я тому собеседнику, который посмел бы заглянуть в них, предварительно вызвав неодобрение либо же несогласие Торонты с предъявленными ему слишком смело в разговоре аргументами.

Хоть он и был черный лис, уши его были светло-серыми, подобно грозовому небу, которое обыкновенно нависает над нами и давит, словно свинец, перед дождем.

И весь этот черный образ заканчивался длинным, лохматым, довольно-таки пышным и таким же черным хвостом, конец которого был белым, контрастируя с чернотою облик героя. И столь же лохматы и волнисты были его волосы, обрамлявшие, подобно венцу, его голову. Долговязым называли Торонту, но, скорее всего, это было связано с жилистою худобой и достаточно высоким для лиса ростом.

Когда же какой-нибудь зверь заговаривал с ним, он мог ответить таким леденящим душу спокойствием, от которого веяло стальным холодком, а мог и ничего не говорить, но при этом сверлил неудавшегося собеседника тяжелым взором металлических глаз, светлых, будто кромка снега, и одновременно, темных, словно омут лесной. После такого взгляда желание задавать лишние вопросы исчезало, словно бы падая в бездну сего омута, исчезая раз и навсегда.

Жил Торонта отшельником, да мало нашлось бы обитателей в Ноухаусе¹, кто мог бы внятно сказать, где же изначально была его родина, да и не располагал сей мрачный персонаж к нанесению ему частых визитов. А стоит заметить, на богатой и еще не тронутой человеком земле проживало множество довольно веселых и отрытых всею душой для общения аборигенов.

Однако же, поговаривали мудрые вороны, что ясно видели, как шагает Тор с мрачным огнем в глазах по чащам, как выкуривает он свой традиционный табак из березовых ветвей, как шелестит его странно длинный черный хвост, будоража осеннюю листву, как покачиваются согнутые плечи – а ведь не в росте здесь было все дело, нет! – и как заходит он на далекую окраину, как садится и долго-долго смотрит вдаль…

Зажатый в теле мрачный дух полыхал в его очах, а посему страшно было слышать, как усмехается он порою иному воспоминанью, явившемуся его взору, но усмешка та мрачная, недобрая, невеселая. Вот такой он был , лис Торонта, по прозванию «Мрачная туча». Но ведь это не всегда было так.

Ворланд

Старые вороны вещали, будто бы и время было другое. Нет, не радостнее, не печальнее, не мрачнее, не таинственнее – оно было иным. Люди тогда еще только-только маленькими группками забредали, опасливо озираясь, на территорию НоуХауса, но совсем не затем, чтобы как-то посягнуть на права аборигенов. Ни разжигания костров, ни загрязнения почв, ни вырубки деревьев, ни охоты на зверей – НИЧЕГО. Прогулки, беседы, проводы каждого сезона (ведь каждая пора прекрасна по-своему, да-да!) и, упаси боже, устроить некий бесцеремонный пикник, начав танцевать вокруг костра, на котором бы жарились белоснежные и мягкие зефирки…

Итак, как передавали в старых потрепанных уже временем вестях мудрые вороны, перекаркиваясь между собой и украдкой насмехаясь над иным неудачником-туристом, удивленно поднявшим голову, на которую один из умных птиц успел забавы ради кинуть увесистый орех, тщетно пытаясь разглядеть среди густых деревьев виновника происшествия, в то самое время весь огромный, широко раскинувшийся лес, а ныне лишь одна его четвертая, ведь остальное успела превратить рука человек в развлекательный парк со всеми стрижеными кустиками вместо величественных дубов, и прямыми, плиткой выложенными дорожками – вместо длинных, загадочных тропинок, извилистых, подобно змейкам, так вот, тот самый лес, НоуХаус Канадский, был тогда нехоженым, нетронутым и стоял себе, торжественно покачивая деревьями, словно большими руками великана и раскатисто хохоча чернокрылыми стаями ворон.

Но именно тогда и был тот знаменательный день. Тогда-то и совершены были первые попытки проникнуть туда, в самую глубину, окунуться в дремучесть мрачноватого, пугающего леса, познакомиться с новою землею, и заявить, наконец, о своих правах.

И поход запланирован был не сразу, а вороны уже недовольно взирали вниз, на священную для них почву, словно бы предупреждали : «Не стоит, пожалеете в скором времени о содеянном. Все в этом мире неспроста, каар! Отрубивши хвост кому-то, сам можешь оказаться без хвоста! Боль, человек, боль, нанесенная тобою кому-то, отзовется еще в твое сердце, глухом сейчас ко все просьбам…»

Но разве сомнения, закрадывающиеся порой в душу, разве каждый момент, указывающий на принятого решения, разве знак, посланный свыше, останавливал когда-либо жаждущий все испробовать в жизни своей человеческий мозг?

И огонь, прежде бывший маленькой искоркой, а сейчас уже подобный пламени, охватившему яростно ищущую душу, от азарта, предвкушения, становится тою единственной указующей стрелой, с помощью которой и свершаются все дела человеческие…

Что же ты, ворон черный, собрат мой, смоляной, как шерсть мрачного Торонты, так распаляешься , ругая невнимательное небо, все никак не рождающее стол желанный всеми лесными жителями дождь?

Что кричишь, ненавидя всем своим чутким вороньим сердцем, всех людей, от мала до велика, ведь поздно уже, не воротишь назад ту эпоху, не поможешь ничему словами, не остановить уже веселую ярость собак охотничьих, разнюхавших чьи-то норы, не помешать заряжавшим ружья браконьерам…

А дороги разысканы, а тропинки расчищены, а собаки натасканы, а оружие – в бой…

Взгляд в прошлое

У него была семья. Как и у всякого порядочного, законопослушного аборигена – дом, дети, конечно, подруга и спутница жизни, скрашивающая порой самые мрачные ее моменты, любимая супруга.

Глуховатая нора под корнями раскидистого ясеня – как же чудно находиться там было осенью, особенно в момент, когда наблюдаешь за карнавалом опавших с ветвей листьев и группами улетающих в теплые страны птиц-мигрантов, и сидеть на корневой вершине, одновременно заканчивая осмотр своего «подворья»*, закуривая табак из березовой ветви**.

Иногда они сидели вместе. Долгое время, почти в одном и тоже положении, поджав ноги, не шевелясь, глядели на ясное небо, лишь изредка покрываемое черными стаями ворон, либо же грачей, а возможно, пестрыми каскадами летевших перепелок, ястребов и дроздов.

Можно и ничего не говорить, а просо созерцать. Ведь и так получается весьма и весьма неплохо провожать взглядом насыщенную событиями жизнь.

Он практически всегда предпочитал общаться молча. Говорил немного, бросая пару фраз, зато сколь значительную роль играли многозначительные взгляды металлических глаз, брошенных иногда, словно бы в пустоту, но запоминаемые навеки…

У Миранды были солнечные рыжие кудри, так похожие иногда на яркие листья клена. Пожалуй, это было одним из самых ясных воспоминаний о ее облике, если не принимать во внимание духовных качеств, хоть она обладала, в целом, всем тем, что подолгу заставляло смотреть на красивую фигурку металлические глаза. Заряд энергии, такой большой для маленького, хрупкого тела Миры, окружал ее всю, подобно ореолу, сопровождал везде, куда бы она ни шла, за какое дело бы ни бралась. А настойчивость, иногда казавшаяся такой забавной во многих вопросах, непомерная подвижность делали ее похожей на солнечного зайчика, залетевшего в ночную мглу и осветившего в мгновение ока весь, бывший дотоле сумрачным, пасмурный осенний день. Наивность, действительно, так часто поражавшая Торонту , уже ставшая совсем привычной, в те моменты, когда это могло быть осязаемо, превращалась в одну из причин контрастности их отношений. Впрочем, надо заметить, это совсем ничему не мешало.

А еще качели. Висевшие на ветвях прекрасного ясеня, освещаемые то солнечной улыбкой, то задумчивым лунным ликом, постоянно терялись они в лесной роще, точно образ вечно юной, играющей в веселую и озорную жизнь души.

Она подарила ему дочь и сына. Несмотря на то, что даже характеры, самые души Тора и Миры столь разнились по своему устройству – совпадали они в одном: игра жизни в любой сезон била в них обоих сильным ключом, словно звенящий горный родник, да и дети изумительно охожи были на родителей, если можно было так выразиться.

Обладающий черными, как и у отца, только короче, волосами, отрок Тобиас с самого детства научился «ходить в рощи» и стрелять по ветвям берез, с помощью изящного лука. А рыжеволосая Мегара, имевшая не такой высокий рост, но довольно-таки высокий голосок, так любила заваривать чай, что могла даже забыть расплести свои кудри к вечеру, тогда Мира заботливо брал на себя эту функцию.

Оракул

Было, было – стало…

А через несколько лет все исчезло. Ему стались лишь воспоминания, горьким ядом разливавшиеся в душе.

Больнее всего было от того, что похоронить достойно никого не удалось, а ведь так следовало бы, как должно, в хорошей, плодородной лесной почве, но нет – кто же будет теперь бродить, да искать его, тот хрупкий прах сгоревших тел, испепеляемый жаром солнца и временем…

Багровая заря нагнетала, словно бы давила своей ужасающей, томящей краснотой, и оттого мрак, разъедавший и без того уж жесткую, постепенно ставшую закрытой к горячим чувствам душу, заполонил жизнь и остался, ведь он не развеялся, подобно ночной мгле, утренней зарей, нет. Нет, и уже никогда он не уйдет. Хотя – кто его знает?

Если бы был такой оракул, предсказывающий все события в жизни, истину несущий, верить можно было б коему, живя по наклонной, и умереть в покое и тишине, все зная и н в чем не разочаровываясь.… Но такого нет, не было, и не будет никогда.

Что же, разве можно с легкостью сказать, что все то, отрицательное, неприятное значение несет сия истина! Разве интересно было бы ходить по этой цветущей земле, шурша листьями, смотря широко распахнутыми глазами на захватывающий дух мир, если бы все заранее было предрешено?

Однако все в этой жизни, равно как и полет бумеранга, возвращается: то, что внес ты в этот мир, отплачено будет тебе сторицею….

Он обещал Миранде вернуться к вечеру, в тот период, когда сумрачные тени отражаются в воде, с нависавшими величественными кронами деревьями. Но – не всем обещаниям суждено сбыватья на белом свете…

Он вернулся. Однако ж ничего уже не было. На месте норы – разруха, от которой се еще шел горячий, зловонный пар, вызывающий приступы кашля, а на месте высокого и стройного ясеня с привязанными к нему качелями – лишь коряга и пень, выкорчеванный наполовину, торчавшие наружу корни коего отражались зловещей паутиной в металлических глазах.

Разум уже разобрался во всем, только взгляд горел мрачным разочарованием и тихой скорбью, словно бы обливаемой кровью и желчью в металлических глазах.

Не было слез. Никто не видел никогда Торонту, выражавшим горе у всех на виду, он не показывал никогда того, а что в реальности испытывал – о, тут уж поистине оракул читать следовало, ведь неясно это было по его сдержанному выражению черного лика….

Слишком скоро, слишком явно все произошло – не успели еще вороны оповестить тревожными криками и горькими воплями отпеть землю, в багряно-красные тона одетую кровавою зарей.

Каждый абориген знает жуткую правду: как бы далеко ни расположено твое жилище, нюх борзых не подведет никогда.

***

«Тебе какой чай заварить, с мелиссою или же с папоротниковым настоем, а, Мег?»

«Давай с мелиссой!»

«А где же папа?»

«Скоро придет – он всегда держит слово»

«Жди. Терпение – одно из высших духовых качеств, и нужно его развивать в себе, даже если ты не являешься человеком, высшим по развитию существом²»

«Прогулка запланирована до захода солнца, мы успеем?»

Мать, сын, дочь….Счастливое семейство. Слишком быстро!

Миранда гладила Мегару по распущенным кудряшкам. «Не пойдешь пить чай, пока как следует не причешешься, лучик»

«Но…» Раздается взрыв!

«Что это?»

«Тихо, Тоби. Ничего не произноси, ладно? Я уже понимаю, что, а вернее, КТО это…Тор предупреждал меня, я не слушала его, теперь же пришла расплата за мое легкомыслие….»

«О чем ты говоришь? Я могу защитить тебя и Мег тоже. Где отец прятал противоядие? Они не могут взять просто и стереть с лица земли неповинные жизни! У них на это прав, кто они там, высшие существа, да? Тем более – не могут так себя вести!»

«Ошибаешься, Тоби. Жаль, видно, мы не так растили тебя, но ты совсем ничего не знаешь.»

«Я ненавижу борзых собак, вообще всех собак терпеть не могу!»

«Зря. Я бы на твоем месте ненавидел людей, они гораздо хуже, поверь. А собаки – всего лишь их слуги, жалкие приспешники скверных людей!»

«О чем ты говоришь, Тоби? Я не выпущу тебя, ты погибнешь! Подумай обо мне, о Мег, она ж совсем слабая, кто останется, если ты пойдешь воевать с ними?»

«Я только хочу всех спасти, я могу!…»

«Нет…»

Тонкое, длинное, жилистое тело Тобиаса, такое же черное, как у Торонты, первым досталось на растерзание гончим. Выстрел. Еще один. Тьма из пуль! Как золотая бабочка, танцующая последний танец у костра³, Мегара погибла, держась обеими руками за мать, которая, словно птица воспарила ввысь боли, причиненной огнем и ружьями.

Все. Некому и нечем защищать светлый дом – живописную нору с виноградными листьями и ясенем с качелями. Нет боле ничего.

ЭТО. БЫЛ. КОНЕЦ.

Диалог

Жизнь не уйдет под откос, нет…

Потому скоро во мгле найдешь свет.

И не важно, что сейчас никого рядом нет,

Возможно, месть – это лучший ответ!

Мозг Торонты бешено работал в поиске нового источника вдохновения.

Шелест листьев, будто возмущенных нарушением их покойного положения твердыми, уверенными шагами с широким размахом, движением бьющего по земле хвоста, разбудил неожиданно дремлющего на ветвях дуба ворона.

Долго он шел вперед, по тропе, взмокшей от только завершившегося ливня. Часами ходить по полуразрушенному лесу стало правилом, традицией, которую он не нарушал.

А еще был диалог. Не только с самим собой, в глубоком и многозначительном молчании, но – с тем самым черным вороном, беседы с коим превращали каждый новый день в нечто занимательное, чем-то нравящееся времяпровождение.

А их разговор, не прерываемый никем и ничем, даже шорохом листьев, тек, казалось, в одно русло, но вот течение у него всегда было разное.

Ни один бредущий мимо ходок, выбравшийся из своего жилища взбодриться последним дыханием октября, не смел нарушать беседу двух черных фигур. Они были столь схожи между собой, хотя, присмотревшись, можно было заметить, что один силуэт обладал, подобно черной крылатке писателя Н.В. Гоголя*, развевающимися крылами, точь-в-точь, как пальто великого писателя, будучи меньшего размера, чем силуэт собеседника, более высокого роста, длинноногий, с обрамляющими чело черными лохматыми волосами и хвостом, который, будто шлейф от мантии колыхался ветром.

– Иногда туристы ведут себя, словно они – идиоты !

–Пффф….Иногда? Ты хотел сказать «всегда»?

–Обожаю кидать грецкие орехи. Так забавно смотреть, как на тебя снизу вверх таращится – что тоже весьма нелепо – удивленное лицо, моргая круглыми, чисто людскими*, глазами…

–Прекрасно.

–Каар!

–Каар…Так себе. Что ж, я покидаю тебя, друг мой, свидимся, в скором времени, надо лететь…

–Прощай. Захвати и от меня побольше орехов, да шишек еловых, очень надеюсь, что используешь их по назначению.

Раскатистый смех в ответ сдувает ветром. Хлопающие крылья добавляют новых звуков в пение вихря, когда Ворланд улетает.

Таким вот примерным образом и проходил диалог двух черных силуэтов, плывущих в ночи.

Шелест листьев довершал уходящие шаги, а сильный ветер немилосердно раздувал шерсть и пеья на бредущих вдаль ссутуленных спинах…

Походная песня

Слова, брошенные на ветер, также неспроста,

Так и случай, но ошибаешься ты….

Не думай, что сойдет все с рук,

Кто был вначале враг, теперь – твой друг.

Тропы нехоженые, куда вы ведете?

Не обмануть взора металлических глаз!

«Я прямо шагаю, мои сапоги

Стучат по земле: раз-раз!

Куда ты пойдешь, если спросят внезапно?

Лишь своею дорогой иду поэтапно,

Считай, что наши пути разошлись»

Кто знает, чьи еще мечты сбылись?

«Дорога одна может быть, но путей

Великое множество, как и костей,

Что встречаем мы на охоте своей.

Бей лошадей, не жалей!»

Боль не помеха, нет-нет, в дороге,

Возможно также, что ты устал

Только пробьет на часах твой черед

За тобою – возмездие, а за кем-то – провал…

«Я молча убиваю свою душу,

Но буря ненависти не задушит

И не поглотит, когда вмиг достигну цели,

А вдалеке останутся холмы, деревья, сосны, ели…»

Чудно, однако, вдыхать аромат

Шишек еловых, смолою облитых,

Запах душистых цветов, мятных трав

Коры березы, словно медом политой…

Не кончится никогда этот путь –

Не судьба сегодня отдохнуть.

Мы поедем далее, в гущу лесу темную,

Заглушая навека скуку жизни томную.

***

Назревающие планы – это то, что вынашиваешь часами в своем мозгу. Можно их записывать, занося в маленькую книжку, рисуя чертежи на лесной почве, считая листья, все чаще и чаще утопающие в мокрой земле…

Труба зовет! Ружье поет! И вот уже потянулись первые гончие псы из своих домиков, где оставленные ими кости, обгрызанные наполовину, продолжали одиноко белеть на черном полу…

Отступление

Есть, есть еще на земле этой грешной справедливость, есть, есть благородство, и конечно, есть надежда…

Когда взбираешься на вершину холма, смотря на полосу горизонта, то видишь, как там, вдалеке, летит пернатое войско с распростертыми крылами и раскрытыми клювами: летит, парит, наклонивши красивые, величественные головы огромное племя орлов.

Широко раскрыв свои летательные руки и золотисто-желтые глаза, они каждый полдень следят за происходящим, и не существует наблюдателя, кто был бы проницательнее и зорче этих великанов.

Прошагает ли человек, пролетит ли птица малая, пробежит ли лань, прокрадется ли зверь хищный к поляне, пропоет ли ветер, сдувая цветы опадающей акации – ничто не останется неуслышанным, незамеченным от горящего взора словно солнцем опаленных орлиных очей…

Призирая лесные толки, события и потрясения, воины орлиной армии в необходимый момент становились совершенно неожиданно участниками, влетая, словно огромный вихрь , в море страстей, и так же молниеносно, в одно мгновение, по зову команды, покидали поле сражения.

Так и теперь, едва позвучал первый охотничий рог, и олени, тревожно поводя своими ветвистыми коронами, заслышав приближение непрошенных гостей, напрягая стройные ноги, запрыгивая в кустарные чащи, а небо уже на миг оказалось заполнено могучими крылатыми войсками.… Ибо не приветствует хищная птица чуждое ее оку внедрение в родную местность, и будет следить долго, настолько долго, насколько необходимо орлиная армия за виновниками нарушенного покоя и тишины.

***

Тихая гармония порою

Равносильна миру и покою,

Будь с природой в радостном союзе

И, скрепив духовной дружбой узы,

Никогда не будешь потревожен

Ты любым врагом, тебе возможным.

***

Правду говорили мудрые вороны, да и Ворланд – Глашатай, Смоляной Летописец, что восседал сейчас в расщелине дряхлого ясеня и настороженно следил за началом охотничьего похода. Темное сомнение терзало его вороний дух, но отказывался Ворланд, что где-то там бродит одинокий силуэт, кутаясь в черный плащ, в сгущавшей краски тьме…

В сгущавшихся сумерках охота затянулась.…Но он умел ждать. Великая сила терпения была у Торонты, не победить ее было ничем. Долгое вынашивание планов, измотавших вконец беспокойный дух его, занятый всецело идеей возмездия, наконец было вознаграждено. Длительным был процесс подготовки, но множество задумок переполняло этот период. И нашелся окончательный ответ на вопрос, хоть и весьма неожиданный.

***

Возмездия нагрянул вмиг черед,

Кто погубил чужую жизнь, к тому оно придет.

Томительный закат, мучительный восход,

Но месть любого вмиг найдет.

Умри, звезда моих иллюзий,

Я с местью век живу в союзе,

Кто выпьет яд моих страстей,

Того постигнет ход смертей….

Ворланд

«Умерли мои часы. Нечего следить за сбегающим временем. Остается только ждать. Все свершится, возмездие настигнет виноватых, миссия будет выполнена.

И перья нужно наточить, либо же слетать за новыми. Мои собственные, вороньи, не подойдут: слишком уж лохматится кисть от них, повесть следует вести аккуратно, твердым кончиком, чтобы слова шли твердо, уверенно, а буквы выстраивались в стройную канву.

В небе иногда происходит множество событий, захватывающих более, чем то, что видишь, ходя по земле. Однако же здесь уместно разделение, поскольку я не любитель никаких смесей. Все должно иметь свою эстетику.

Есть у меня две шишки – сосновая и еловая. В первой смолы больше, из нее тушь можно выделять весьма живописную и сочную, а вторая словно рождена для того только, чтобы вырисовывать дивные узоры на древесине, отчего письмо оживляется, обогащаясь иллюстрацией. И каждый день я использую иную, отличную от той, что брал в прошлый раз. Вот это и называется «разделять».

А позднее, часа через три или более, можно складывать, тасуя регулярно деревянные карточки.

Сложил сегодня я из древних знаков скандинавское предупреждение – не желаю, чтобы оно сбылось, однако сбывается все, что предначертано нам свыше, значит, и этого прогноза нам не миновать, о, жизнь…

А посему мне остается только терпеливо ожидать полуночи, ведь когда, как не в это время свершаются все прогнозы, мрачные, а может, радостные, либо же печальные, кровавые, или же счастливые…

Звезды не согласны. Не согласны деревья, облака, цветы. Небо – против. Да что небо! Я – протестую.… Прости меня, друг мой, я лишь прочитаю молитв, посвященную твоей сложной судьбе, по окончанию сего дня.

Ибо никто не желает пленения Мрачной тучи, но – да свершится же его отмщение, скоро ли, поздно ли…»

Торонта

Гордый, можно даже сказать, полный холодного достоинства уверенности в своей силе и своей идее – да, этот взгляд металлических глаз не давал покоя и так раздражал двух здоровенных мускулистых догов.

Они тащили его по грязной, вымокшей дороге, кидали сотню, а может, и тысячу раз головою вниз, прямо туда, в эту склизкую, еще не просохшую после дождя почву, добавляя к этому пинков, толчков и грубой ругани.

Кровь, запекшаяся местами на висках, а кое-где стекавшая просто, подобно карминово-гранатовому соку вина, с черных, спутанных волос, оставляла следы на лесной тропе, но и она не застилала взгляд, не мешала смотреть ему прямо, с ощущением духовного превосходства над двумя солдатами.

Охотничьи псы лишь физически владели телом Торонты, но морально – он остался на правах победителя. Пристальным и весьма спокойным взором прощупывал он двоих силачей-догов, скользил по ним проницательными глазами, ни разу даже не моргнув, останавливаясь периодически на стройных ногах, широких плечах и мускулистых телах, и снова переходя на их искаженные неистовством и яростью лики.

Путь у них долог, утомителен, пройти его – весьма тяжелое бремя. Следовало пересечь всю западную лесную полосу, перейти два раза вброд, поскольку, именно по вине сырой и довольно влажной в этом году осени, ручьи и реки даже не собирались еще мелеть, словно негодуя по поводу скорого прибытия зимы.

Шли мрачною, уверенной поступью – да и что ж было делать? За выполнением задания грядет следующее, затем – долгожданный привал, возможно, скупая награда с человеческих рук в виде костей или иных останков очередной жертвы, павшей на охоте. Такова она, жизнь…

***

С полураскрытого края рта оскаленной в ухмылке пасти скользнула по плечу капля слюны и канула в бездну оврага, откуда частые падения отражали гулкое, поражающее слух эхо…

Торонта брезгливо поморщился. Ужасная штука – бешенство, хорошо, что он не страдает и не страдал никогда этой болезнью, как эта псина, да-да, сейчас он склонится к его плечу, да-да, давай, салдафон*, что же ты мне собираешься сказать?

От склоненного к нему совсем близко подбородка и скул одного из догов, почти дышащего ему в нос, несло вонью. «Побереги силы, да, это я к тебе обращаюсь, ирод, черт возьми тебя и твои глаза, жаль, нельзя их тебе вырвать, чтобы е смотреть в них никогда больше в этой конченой жизни!»

Весь путь он игнорировал насмешки, удары и угрозы двух служак-верзил, торопящихся теперь дойти до первой остановки, воспользовавшись последними солнечными лучами этого долго тянувшегося дня…

–Посмотри на него, стоит, не шевелится, чистый истукан! –

–Потише с ним, знаешь же, кто это? –

– Нет… Может, догадаюсь, пока дойдем. Но, честно, не втюхиваю, кто это.–

–Сейчас уж нет смысла, беспокоить нас он боле не будет–

–Не оклемается уже. –

–Дай ему в рот, чтобы понял! –

–Да успокойся. Гляди, он такой спокойный

–Но хорошо его потрепали. Пускай силу чувствует.

– Силу? – холодный, резкий, как звенящая сталь, голос нарушил идущий привычным ходом разговор и заставил онемевших моментально от неожиданности догов закрыть рты.

–Ваша сила – лишь жалкая пародия настоящей силы, проявляемая в тупой агрессии и физических габаритах. Но я абсолютно уверен в одном: вы и понятия не имеете, а особенно, ты – Торонта указал костлявым пальцем с окровавленным когтем на одного из псов, который был пониже ростом и постоянно поддакивал более высокому товарищу – что теряете и уже не вернете. –

– Ха! И что же мы теряем по-твоему, поддонок? –

–Я сказал. И повторять не собираюсь. Кто-то теряет свободу – затем вновь обретает ее. Кто-то отравляет себе жизнь бесконечно и, в конце концов, теряет ее. И могу вас уверить, меня совершенно не интересует, сколь долго продлятся ваши попытки насилия и осмеивания, которые подобны крикам детей, вопящих днем для того, чтобы было не страшно пережить ночь. Однако коль скоро мы дойдем до вашей цели, а может, и не вашей, я увижу, наконец, как низменно преклоняетесь вы пред вашим господином – идиотом, конечно, – и лижете ему стопы. Вот тогда я буду смеяться очень долго и весьма искренне…

Через несколько секунд Тор лежал, подкошенный, с носом, из которого хлестала, как вода из горного источника, кровь, и с ненавистью в очах и ссутуленных плечах, однако он быстро встал, отряхнувшись и в упор смотря на своих противников.

– Заруби себе на носу, урод. Когда мы придем к нашему хозяину и покровителю, ты ничего уже не увидишь, кроме своей клетки. А если я услышу в следующий раз т тебя нечто подобное, я не только нос тебе сломаю, но и спину твою, чтоб не пялился так смело, это тоже намотай себе на ус–

– О, черт, он так смотрит на нас, мне бы так глядеть на пленных! –

–Посмотрим еще на его взоры, когда окажется в клети. –

– Пошли? –

Взмахнув увесистыми дубинками, используемыми догами обыкновенно для запугивания или проявления силы, грубо стесанными и словно вылепленными из древесины, двое служак взяли цепь, которая скрепляла обе кисти пленника, и вся группа динула вперед, к горизонту, простирающемуся за зелеными холмами…

Направление в пути

Закат окутывал персиково-золотыми крыльями волнистые конусы холмов, все более приближающихся к идущим. Земля освещена была солнечными лучами и словно бы радостно тянула к ним свои руки-деревья, шелестящие на ветру листьями.

Какое же сказочное и поистине дух захватывающее  наслаждение – созерцать закатывающееся светило на фоне контрастных чернеющих за горизонтом стволов деревьев.....

Однако ж не обращал внимания на это восхитительное явление природы ни одна из шагающих вдаль фигур. Двое из них, более крепкие и широкоплечие , размахивающие дубинками, шли чуть впереди, а последняя , потоньше и подлиннее, темным силуэтом словно повторяла их движения.

На самом же деле Торонта брел как бы сам по себе , если не считать цепи,  соединяющей его с догами-захватчиками.

Все идет своим чередом, жизнь склонна изменяться в любой, самый неожиданный момент, нет в ней постоянства, а посему  не бывает вечного мира либо же вечной войны.

Но все можно перенести, смирение храня в сердце, когда дух твой гармонией полон, а натура к цельности склонна.

Тогда и любые препятствия становятся лишь затравкой для последующего рывка, прыжка или полета, а всякое страдание и мука – словно капля бальзама целительного для души…

***

Неси в душе гармонию с собой,

Тогда прекрасен, легок будет путь.

Когда же в сердце мир царит – покой

С собою в землю унесешь, чтоб тихо отдохнуть.

Достойно встретишь ты невзгоды,

Пройдут лета, долгие годы....

Как знать, подаришь миру красоту

И, щедро оставляя на ходу

Плоды своих упорнейших  трудов,

Когда с землей  проститься будешь ты готов -

Да сохранит баланс душевный

Потомок гордо современный.

***

Торонта знал, куда идет. Нет, не куда его вели, или даже, на что он обменял свободную прежде, полную птичьей вольности жизнь. Однако в глубине души сохранил он четкую цель, довольно определенную, превратившуюся в главную миссию, и ничто не отвлекало Тора от мыслей о ней , ничто – ни крики озлобленных долгим путем догов, ни холодный металл цепи, до крови уже натирающей  ему запястья, ни камни, о кои порою трудно было не споткнуться, упав в объятия твердой почвы, абсолютно ничто.

Он просто знал для себя, что поступает, как должно. Солдаты могли причинять ему боль, оскорблять, унижать, как только им это удавалось, но прав был Торонта в одном: свой путь он помнил и видел ясно, четко – а вот что ждало их, простых, верных служак?

Не факт, что встретит ласково хозяин, да и встретит ли, отдав желаемую награду в виде скромного ужина – большой вопрос.

Ведь люди – непредсказуемые создания. Взбредет им в голову отправиться в еще не знакомое дотоле место – пойдут, и пускай обильно поливают землю дождь, врет и трепет одежду ветер, что и понятно, с уходом-то теплых дней, но пойдут наперерез, как задумали, и ничто их не остановит, кроме смерти…

И обещания не держат часто. Дал слово человек собаке – и вот уж обманул самым что ни на есть бесчеловечным образом, а пес сидит, поскуливая от обиды и несправедливости жестокой судьбы.

Таким образом, ни цепям, ни веревкам не дано было соединять такие разные дороги.

А жизнь – удивительная штука, ей подвластно создавать самые разные сплетения обстоятельств, но, видно,  не угодно было небесам связывать судьбы героев.

Однако ж, кто знает, ведь все может случиться внезапно, как поражает иногда молния хрупкое дерево, которое, казалось бы, и не думало еще погибать, но вот – удар! И на месте целого, единого ствола уже огромная расщелина…

Зарождение тьмы

– Эй! Что спим? Встал – и пошел!

Резкий окрик, дополненный не менее резким ударом чуть выше виска, вывел Торонту мгновенно из глубокого сна. Да, он бы и не сказал, что спал, ежели б спросили об этом. Но падение в нирвану, пребывание в забытьи несколько часов – то были последствия усталости и постоянной ходьбы в сочетании с нагрузкой днями и ночами.

Доги собирались на следующий заход, и стоило заметить, что их абсолютно не интересовало ни состояние их пленника, ни даже собственный голод…

Он выпрямил согнутые плечи, обернулся – и встретился взглядом с приветствующим новый день восходящим солнцем.

Утро раннее. Значит, быстрее они будут шагать, ведь, помнится, к вечеру еще совещались успеть до заката добраться к людям, в город.

Мокрая тропа, та самая, по которой они шли вчера, теперь блестела от травяной росы, переливающейся при солнечных лучах украшающих крылышки севших напиться божьих коровок…

Освежающий источник, столь необходимый для утоления жажды и наполнения фляг, находился совсем недалеко, в пяти милях ходьбы. И, естественно, они рассчитывали дойти туда – маленький, но очень гордый водопад, располагавшийся в горной расщелине, находился за зелеными холмами, кои они уже успели миновать.

***

Он ступал  молча, задумчивым взглядом лишь иногда скользя по гладким, влажным кочкам,  пересчитывая мелкие камешки. Долго текло время, казалось даже, что это солнце никогда не сядет. Но Торонта все еще считал. Он считал камешки, собранные горстью в ладони, считал летевших порою прямо перед ним маленьких изящных стрекоз, мелькающих и блистающих прозрачными крыльями , считал ход времени.

Все, что сейчас интересовало и хоть как-то занимало его дух, было время. Торонте  нужно было думать. И вот он воспользовался этим продолжительным путем, организованным его захватчиками, чтобы просчитать свои дальнейшие действия.

Главное сейчас – добраться до места. Скорее всего, будет вольер,  или либо  чуть похуже – самая обыкновенная клетка. Это, по сути, не важно. Но зато там-то и будет происходить зарождение тьмы – мрачной, но по-своему торжественной и неостановимой мести. Там он будет сидеть взаперти, в одиночестве, и вместе с тем – действовать.

На его стопе внезапно что-то стало шевелиться. Лис кинул взгляд вниз – по жилистой ноге деловито полз, изящно перебирая многочисленными ножками, черный, с красным узором из пятнышек на спинке, паук.

Несколько чувств поразили Торонту одновременно: сначала то были брезгливость, отвращение, но затем  возникла некая заинтересованность, будто бы радостная и удовлетворяющая,  и вмиг – коварная улыбка растянула его прежде сжатый рот. В голову пришла идея. Через несколько секунд Тор разглядывал рисунки на спине паука уже в раскрытой ладони. А тот смотрел на него в ответ, блестя своими глазками-бусинками, и, казалось, не собирался кусать, применяя свое главное орудие – яд из хелицеровых железок – а лишь перемещался туда-сюда,  по лапе, семеня длинными и тонкими ножками.

***

– Чёрт побери! Он опять стоит истуканом, прикинулся мумией, разрази меня гром!

Недовольство во властном голосе дога  словно бы разрезать тихую сферу задумчивости Торонты. Буквально через минуту ему двинули в спину увесистой дубинкой, но он удержался на ногах, продолжая держать в лапе своего нового знакомого. Затем лис осторожно оглянулся через плечо и сразу же столкнулся с яростью искаженной, здоровенной и даже слегка отъевшейся мордой.

***

Их было двое: один, спортивного телосложения, широкоплечий,  с довольно длинными , натренированными ногами, а имя его было Дик, сокращенное от более полного Ричарда, по прозвищу Смелое Копье. Второй – не сказать, что коротыш,  да и, по сравнению с Торонтой, отличавшимся астенической фигурой и высоким ростом, но этот пес коренаст был , как широкий пень, толще Дика раза в два. Звали его Дюк,  или Альбер Дюггер. Оба состояли на службе у браконьера. Работа одна. Конкуренции не было никогда меж этими  служаками, ведь обоим доставалось какое-никакое дельце, да и слишком уж различались  во взглядах эти двое, чтобы враждовать  на службе. Однако же, читатель, ежели интересуют тебя судьбы двух догов, то позволю заметить, их сюжетным линиям также посвящены главы, но они идут несколько позднее.

А пока, давайте ж обратимся вновь к Торонте. Итак, стоял он и глядел в эти резко очерченные скулы , откормленные щеки, подбитые лоском, залитые кровью и яростью выпученные глаза, которыми Дюк вращал, словно шестернями. А за спиной уже стоял, деловито покачивая дубинкой и играя мускулами, стройный Дик, словно бы подначивая товарища. Но у Тора в голове уже созрели сложные формулы и планы по спасению жизни ядовитого каракурта (А это был именно такой паук). Он просто поднял лапу с многоногим существом над головою,  как можно выше, выжидая момент, когда оба дога бросятся на него… Но этого не произошло.

Дюк  продолжал орать, а Дик спокойно поглаживал дубинку, рассматривая Торонту с ног до головы; тот приготовился к худшему, задерживая дыхание и напрягая все тело…

Пару секунд спустя Дик шагнул вперед, предвкушая удар по носу пленника. Однако, готовый мысленно ко всем испытаниям, а возможно, и к новой боли, Тор резко подпрыгнул, увернувшись в сторону – и Дик промахнулся.

***

У него всегда с собой была фляга. Удобная, небольшая емкость, которую можно было наполнять чистою родниковой водой. Именно туда и поместил Торонта паука, возмущенно дергавшего ножками и явно не понимающего, что вообще происходит, а посему даже не успевшего куснуть лиса за лапу.

После десятка тумаков, полученных от Дика и Дюка, а также длительного перехода вброд – поскольку речка хоть и пообмелела к началу зимы, но замерзать еще явно не желала, по-прежнему являясь серьезным препятствием для путников – так вот, после всех этих событий усталость снова взяла верх и ввела Торонту в продолжительную нирвану.

Они преодолели реку, плотину, добрели до водопада, наполнили фляги холодной водой. А темной ночью всю группу свалил с ног сумеречный сон.

На этот раз он проснулся раньше своих сторожей. Открыв свой сосуд, положил его на твердую землю и стал ждать. Спустя несколько минут выполз оттуда его маленький многоногий спутник, гордо подставив солнечным лучам красные узоры на черной спинке. Торонта наблюдал за им некоторое время.

– Очень надеюсь, что ты не опутал всю флягу паутиной, поскольку она мне еще пригодится. – он усмехнулся, любуясь множеством расположенных в каком-то своем неведомом ему порядке красных пятен.

–Не волнуйся, – глазки паука сверкнули в темноте, подобно крупицам бисера. – Я еще и не таки сплетения вязать могу. Весьма удобный у тебя сосудик, цельный!

– Благодарю. Я все еще жажду увидеть твое второе, не менее значимое, ремесло. – Коварная улыбка, та самая, что уже появлялась как поит читатель, у Торонты, вновь исказила его черты.

–Тебя я решил не отравлять своим ядом, поскольку увидел, что ты весьма занимательный тип.

–Взаимно. Пожал бы тебе лапу, если б у тебя они были побольше.

После этих слов каракурт вытянул изящную ножку, а Тор в ответ подставил ему свой коготь.

Они заключили сделку. Каракурт все же выделил несколько капель яда, но вовсе не с тем, чтобы укусить своего нового друга, а для того, чтобы позволить Торонте вылить смертельно опасную жидкость в его уже известную нам флягу.

В его душе, где-то очень глубоко, куда могла заглянуть в свое время разве только златоволосая Мира, зарождалась понемногу черная тьма. Она поднималась торжественно, не спеша, направляя его мозг, и без того сутками бешено работающий, на самые дерзкие идеи. Тор становился мстителем, готовящимся к своей мрачной победе. И совсем не в простом отмщении Дику или Дюку она заключалась, нет. Но он готовился к триумфу над всем человечеством, столь глубоко осквернившим его жизнь.

Травяной настой

Знакомство дружба с Пэтси (так звали харизматичного каракурта) не прошли бесследно лишь для Тора и самого паука. Дюк и Дик топали весь следующий день практически в абсолютном молчании, лишь иногда прерываемом короткими проклятиями, посвященными нескончаемому дождю. Фляга, болтающаяся на поясе у Торонты, была предусмотрительно закрыта: пауки не очень-то любят влажность. Ливень нещадно хлестал стонущую землю, клонил и мял к ее поверхности красивые головки вымокших цветов. Почва, обильно вымытая, благодарила словно бы небеса за желанную и необходимую ей воду после длительной тяжелой поры, когда царил лишь холодом и осенней прохладою пронизанный ветер. А теперь приятные и вкусные капли глотали деревья своими напитывающимися корнями и будто расцветали и свежели за стеной дождя.…И так продолжалось все утро.

***

После столь значительного и сочного водопоглощения словно преобразилась вся местность, по которой они шли. А нужно заметить, что все трое, вернее, как может поправить меня читатель, четверо путников преодолели окраину города и приближались медленно, но верно к окончательной цели – дому.

Впрочем, дом ли это был для каждого из них?

Для двух догов – лишь временная остановка, позволяющая отдохнуть после долгой дороги. Жизнь охотничьих псов весьма и весьма активна, ведь она связана с ежедневными похождениями, но все-таки – хорошо, чертовски хорошо осознавать, что у тебя всегда есть крыша над головой, очаг, у которого можно погреться, если уж хозяин благодушно снизойдет до позволения зайти в комнату, где сам предпочтет сидеть в огромном кресле-качалке, держа трубку в одной руке, а в другой – газету.

Надо ли говорить, что для Тора и не дом это бы вовсе. Скорее, то было временное обстоятельство, пережить которое следовало со всею стойкостью его сильного духа только ради достижения своей цели, стоявшей теперь во главе всех его жизненных задач.

Вот и добрались. Обессиленных путников было трое. Четвертый же преспокойно трудился над сплетением узорчатых, серебристых сетей и ожидал лишь открытия сосуда, когда можно было бы вновь вдохнуть свежего воздуха окружающей природы…

Торонта периодически открывал флягу, давая нескольким каплям возможность просочиться внутрь емкости, и тогда его маленький друг мог так же, как и ветви деревьев, вкусить немного живительной влаги.

***

На окраине – опушке, полуголой, обрубленными деревьями, кои смотрелись все как на подбор, была последняя, заключительная в сем походе, остановка.

Буквально в двадцати шагах располагалась псарня. Собаки были самых разных пород: от типичных гончих, стройных и подтянутых, на длинных ногах, до коренастых, невысоких, но крепких бульдогов. Хозяин, коему принадлежало сие имение, любил и ценил весьма своих работников – они служили ему верою и правдой, не было среди них ни хворающих, либо же отлынивающих от службы трутней, либо же слабаков…

Дик повел ушами и внезапно свернул только что закуренную папиросу. Он чуял приятный, знакомый только ему запах. Чутье не могло его подвести. Там была Лада, красивая и томная собака породы колли влажными карими глазами и роскошным рыже-белым мехом. Дик прикрыл глаза. Он вспоминал детские годы, когда, будучи еще шустрым и неопытным щенком, забегал на территорию чужого поместья, чтобы увидеться с Ладой, тогда еще юной, пушистой девочкой с заостренными ушками.

Вот это была жизнь! Утром – тренировка, всякие команды «подай палку», «хороший мальчик», или же – «Дик, пошли на охоту, учись малыш, ловить зверя, большого и малого», или еще интереснее – рыбалка. Днем, после небольшого отдыха – снова поход.

Вечер же был сказочным временем, ведь можно было лежать на сене, приоткрыв слегка один лаз в полудреме («Дик, следи за ружьями, не спи, хорошие гончие не спят сутками!»), а можно было, послав к черту все указания, сорвавшись с места, пока остальные псы призирают охотничьи пожитки, мчаться к Ладе. Она была не против – и радостные, мокрые от прошедшего дождя, носы двух собак мягко соприкасались.

Теперь же Лада повзрослела, превратившись в настоящую леди, с еще более густою шубкой и все теми же влажными карими глазами. Сложно сказать, читатель, на что готов был пойти Дик ради этих блестящих глаз…

***

Жарили в тумане кости,

Приходили в дом к нам гости,

Новоселье у собак –

И пора зажечь косяк*…

Мне же этого не надо:

Мне нужна лишь только Лада,

Чтоб в глаза ее смотреть,

Перепрыгивая жердь.

Помнишь, как в тумане влажном

Повстречались мы с тобой

Побеседовать о важном:

Чтобы ты ушла со мной.

Жарили в тумане кости,

Приходили в дом к нам гости,

Новоселье у собак –

И пора зажечь косяк*…

А мне этого не надо:

Мне нужна лишь только Лада,

Чтоб в глаза ее смотреть,

Перепрыгивая жердь.

Почему же не желаешь

В путь-дорогу ты со мной,

Разве ты не замечаешь,

Что во мне горит огонь?

Около псарни находилось полуразрушенное, кирпичное строение, с еще сохранившейся наполовину крышей, а в пяти ярдах от него – стоги сена. Именно там Дик и Лада вновь, вспомнив дорогие сердцу детские годы, кружились, наслаждаясь привольной, полной как опасностей, так и удовольствий, истинно собачьей жизнью и, конечно, друг другом.

***

А Дюк все мрачно сопел носом, доводя до умопомрачительной прожарки косточки маленьких, подстреленных совсем недавно, цесарок. Наконец он выпрямился и посмотрел хмурым недоверчивым взглядом на сероватое небо – а не будет ли снова дождя?

Торонта также смотрел на небо, но прогнозы капризной погоды мало интересовали его. Его занимали размышления, совершенно отличавшиеся от взглядов приземленного Дюка, или даже романтичного Дика. В данную минуту даже сама месть, коя могла завладеть на долгое время его рассудком, уступила свои позиции философским созерцаниям, склонность к которым была у Тора в крови, часто навещая его пытливый ум.

И вот он думал. Деятельный мозг гонял туда-сюда самые разные идеи. Тор созерцал небеса и, кто знает, вспоминал, возможно, с тихою скорбью золотистую Миру и ее заваренный чай.

– Ожидать и созерцать иногда полезно, друг мой. –

Он обернулся, потом, словно вспомнив о чем-то, посмотрел вниз и улыбнулся. Пэтси поморгал снизу вверх своими блестящими и, надо сказать, довольно многочисленными, пуговками и вскарабкался на плечо к лису, а потом полез по его черному локону лохматых и от постоянных встреч с дождем грязью пушистых волос.

–Я задумал план. И намерен воплотить его любой ценой в жизнь. –

Торонта вздохнул. Но то был не вздох сожаления или же скорбящей грусти – скорее, знак подготовления его души к тому, что скоро должно было произойти.

–Ты обещал участвовать в моем плане, помнишь? –

–Конечно. Пэтси никогда не забывает своих обещаний, – паук гордо риоднялся на маленьких ножках, – Я выделю тебе столько яда, сколько необходимо. –

–У нас есть фляга. – Торонта ходил взад-вперед, скрестив лапы за спиной, – Нужен еще сосуд. Не хочу, чтобы мы загрязняли твой походный домик. –

Каракурт деловито вскарабкался ему на плечо.

– Сию задачу можно решить, думаю, за несколько часов. – Торонта внимательно на него посмотрел. – Здесь же водятся улитки, не так ли? –

– Ты имеешь в виду панцирь? А, кстати, неплохая идея. Они могут подойти. –

Действительно, улиток хватало. Сохраненная густою растительностью после дождя, влажность сделала свое дело. Маленькие брюхоногие моллюски с радостью населили мокрую почву, сочно поглощая вкусные листья и шевеля своими причудливыми рожками.

***

Они насобирали три большие горсти склизких существ, освобождая потихоньку их из домиков. Подача каракурта идеи об использовании панцирей для переноса капелек яд вдохновила Торонту, и теперь, одержимый вдохновением, он действовал быстро и решительно.

Затем друзья насобирали трав. Ромашки, календулы, мяты, чабреца – всего этого богатства не лишена была прекрасная земля, все еще сполна обладающая природными ресурсами и щедро дарившая свои дары ходившим по ней путникам. Ах, не передать иногда словами наслаждения от прогулки по мягкой и влажной траве, по изумрудно-зеленому мху, по солнечной почве, от ощущения близости земли к стопам, когда идешь по ней!

Выйди утром свежим на прогулку,

Ощути, как шелестит трава,

Боже, как прекрасна ты природа,

И какие подобрать к тебе слова?

Как причудлива земля твоя, родная!

Одаренная красивыми цветами,

Почва оживает под ногами,

И протянутыми лепестками,

Поклонившись будто головами,

Одуванчики, и белые ромашки,

Мята, и чабрец, пастушья сумка с кашкой –

Все собрались и благоухают,

И венки прекрасным девам украшают…

***

Но не все оценят мудро

Красоту твою, земля:

Порубают все деревья,

Выжгут дивные поля!

–Да неужто варвары лесные

Покусились на природы красоту?

Кто ж посмел убить такое чудо?

Кто посмел разрушить нежную мечту? –

–Нет, не варвары то были,

То приходит браконьер,

Иль турист не понимает,

Что переступил барьер:

На чужое покусился,

Как к себе домой зашел,

Лик природы превратился

В улей вмиг свирепых пчел!

Она тоже не простила –

Она помнит все сполна:

Тот, кто на вино польстился,

Должен выпить яд до дна! –

Ты хотел себе свободы,

Наконец ее ты получил!

Но за все есть своя плата,

Хоть об этом ты забыл.

Все, как в зеркале, вернется,

Отразится все опять.

Причинив другим страданья,

Сам ты обречен страдать!

***

Удобные панцири улиток белели на опушке, что изумрудным пятном поражала взгляд, широко простираясь через всю местность.

Пэтси сплел из своей паутины маленький, но довольно прочный мешочек, куда можно было складывать бывшие домики виноградных улиток. Ах, эти тонкие, талантливые, деловые лапки паучьи, вам одним подвластно искусство хитросплетения и вязания, кое столь поражает глаз неопытного зрителя!

Да, вот уже сделаны первые шаги на пути к цели, но, о небо, сколько же еще осталось сложных свершений и задач впереди? На этот вопрос, читатель, не мог сейчас ответить даже сам Торонта.

И как еще не заметили всех этих манипуляций его сторожи, что привели сюда своего пленника? Неужто они растеряли свою бдительность, свое неусыпное внимание? Сей вопрос Тор часто задавал себе, поражаясь такому чудесному сплетению обстоятельств, но все же, поглощенный работой, отдавал этот вопрос почти всегда на волю Всевышнего.

***

Дюк был занят. Он предвкушал встречу с хозяином, награду, обещанную ему с щедрых рук, отдых, досуг, азартные игры с другими гончими – и все это хотелось ему в один день.

Не исключено также, что завидовал он счастью Дика, но вряд ли это могло хоть на минуту занять его ум, такой прагматичный и прямой. По крайней мере, всю оставшуюся часть пути он занимался тем, что курил папиросы, грыз жареные косточки, истекая голодною слюной, и смотрел на небо с настойчивою частотой, словно бы там, в недосягаемой вышине существовали все ответы на вопросы, приходящие ему в голову.

А Дик, помня, что задание – довести пленника до стоянки – было выполнено, обнимал в глубоком тумане своих грез нежную Ладу и пел ей сочиненные им же на ходу песни. Однако ж тем труднее бывает завоевать сердце возлюбленной, чем дольше мы о ней думаем, все решаясь и решаясь на смелый поступок?

***

На стоянке варили чаи. Это была своеобразная, но добрая традиция – варить горячий напиток из самых разнообразных трав и цветов, в гигантском котле, который, собравшись группою, десятеро крепких бульдогов, взваливши на плечи, устанавливали висеть над костром. В простых, походных условиях и не к такому привыкаешь, попивая горячительный чай из жестяной посудины, кою использовал твой сотоварищ. Пища твоя – кости, воду, самую чистую, можно брать из горной речки, а чай – одно из самых приятных времяпреповождений, ведь зима совсем близко, и греть нужно душу и плоть.

На стоянку, где собирались солдаты, периодически залетали прыткие черненькие, но не обладающие таким переливающейся благородной синевато-зеленою чернотой, как Ворланд, грачики, кои также собирались полакомиться объедками с большой и общей для всех трапезы.

Вот туда-то, на эту пустошь, кое-где заросшую редкой травкой, служившую остановкой для уставших охотников, и глядел Торонта умными, металлическими глазами. Как пленнику, и

ему-таки досталась жестяная склянка, куда, пользуясь тем, что все были заняты шумною трапезой и совершенно не обращали внимания на черного лиса, и добавил он пару капель смертоносного яда и, размешав хорошенько, заметил крадущегося по направлению к веселой компании змия. Капнув немного травяного настоя на землю, стал ждать. Видимо, томленный жаждою, змий подобрался к нему ближе и слизнул эту жидкость. Через пару секунд, извиваясь в судорогах, рептилия, как ни пародоксально бы это могло звучать, обладавшая также собственном ядом, скончалась от яда же, испустив последний, едва слышимый уху нашего героя, вздох….

Да, он мог быть уверен: каракуртовы железки – опасное орудие, и убивать им нужно аккуратно, выбрая лишь тех, кто сам причинил ему боль, лишив когда-то спокойной жизни. Торонта усмехнулся. Опробовав яд на своей первой жертве, он, возможно, спас жизни тех, кто сейчас сидел и попивал чай из котла на стоянке. А сейчас ему нужен на некоторое время отдых. Он уснул, и это был настоящий сон, восполнивший его силы на следующий день.

А спустя мгновение, уснула и вся компания сотрапезников, убаюканная запахом жареного костного мозга и дыханием царицы-ночи.

Утешение

Холод. Темный, твердый, жесткий пол. Цепь более не сковывала запястья, но зато прекрасное голубое небо было исчерчено железными прутьями решетки.

Дик не ошибся. Торонту поместили именно в клетку, помещение внутри которой включало в себя жесткие нары, циновку на полу, всю обтрепанную и ободранную, обшарпанные, бурые стены, столь странным образом оббитые, что с них свисли железные трубы и турники, перила и палки.

О тепле и пище нечего было и думать. Собственно, он и не думал. Мысли Торонты кружились все еще округ того травяного настоя, что удалось приготовить по содействию Пэтси, и то жуткое впечатление его застывшего лика при виде первой пробы на змие прошлой ночью – то были те осадки, что оставили неизгладимый след в его душе. А нависающий над ним, подобно черной бездне, потолок, стены его маленькой тюрьмы, от которых гулко отражалось эхо его собственного голоса, скрипучий пол под ногами – все это было лишь дополнительным, ничего не значащим в жизни героя фоном, аурой для новых размышлений и диалога с самим собой.

Как только Торонту поместили сюда, он преспокойно прослушал все инструкции , зачитанные ему монотонно и немного в нос бульдогом-контроллером,  который столь долго шмыгал и сопел, покачивая круглою головой,  что под конец уже начал раздражать пленника, который собирался побыть наедине с собой.

Однако же столь смело взглянул Торонта металлическим взглядом на своего нового стража, столь же немало удивив его весьма участливым вопросом – а каково же самому бульдогу работать надсмотрщиком, ведь он, как и предполагалось, не один заключенный, а не надоедает ли сия скучная и однообразная работа, ведь он должен исполнять ее каждый день, будучи все время на посту и на чеку? После такого даже у старающегося изо всех сил подать себя как строгого и непреклонного в любых вопросах охранника, но в глубине души – добросердечного и мягкого бульдога складки, все время морщившие его лоб и отчего делавшие его старше своего возраста, невольно разгладились, и он позволил себе переброситься с лисом добрым словом, а также согласился распить с ним по кружке травяного чая, принесенного двумя серьёзными грачами.

***

Оставшись наконец наедине со своими мыслями, он долго курил сигару,  одну из тех, что так заботливо предоставил ему бульдог-надсмотрщик. День неспешно шел своим чередом, а Торонта сидел, скрестив длинные жилистые ноги, на нарах и задумчиво глядел в пространство, рассматривая кольца дыма, парившие в темном захолустье ветхих стен. Разные образы начинали являться перед ним, возбуждая разгоряченное сознание и формируя знакомые силуэты.

Первой пришла на память Мира. Он ясно помнил ее солнечную улыбку с белоснежными зубками и пышную шапку золотых кудряшек.

Раз. Мира жмурится от счастья, потому как Тор берет ее, маленькую и хрупкую, и, как обещал, ставит на вершину высокого холма, откуда она любила созерцать далекие окрестности. Словно ребенок, обрадованный новою игрушкой, кою подарили ему родители на очередной праздник, она заливается звонким смехом и бросает с холма на него пушистые одуванчики и белоснежные хризантемы.

Два. Он идет, притворяясь что не чувствует, как Миранда кидает на него синие шишечки туи, а Торонта продолжает поход, заворачивает за угол, прячется и оттуда выбрасывает целы фонтан этих шишечек, чем снова вызывает бесконечную радость.

Три. Они, держась за лапы, дружно и даже будто синхронно пересекают автотрассу. Проезжая часть. Машины – это не убийцы, но одна из самых ужасных и непредсказуемых причин неожиданной гибели. Он долго, в самых различных аспектах, с настойчивостью, повторяет это ей. Кажется, Мира совсем не слышит его. Вроде бы, движение затихло. Можно перейти. Она рванула слишком быстро и вприпрыжку помчалась через дорогу, умудряясь при этом звать его, добавляя свой звонкий смех. – Стой! – Торонта напрягает все силы, пытаясь догнать ее. – Погоди! Осторожно! Можно стоять на середине! Не спеши! Стой!» Он продолжает кричать до хрипоты в голосе. Но все заканчивается благополучно: они добираются до пункта назначения, миновав еще несколько таких опасных переходов…

Он с рождения был мрачным скептиком, и окружающие вызывали в нем непереносимое раздражение, отзывающееся в нем постольку, поскольку долго он общался с собеседником. Но Мира была тем светлым и добрым лучиком надежды, неким маячком, сигналившим о том, что не все так уж плохо в этом бренном мире. А теперь этот луч погас, а его крылья, вдохновляющие на встречу каждого нового дня, сгорели…

***

Солнце дивно освещало

Крышу дома моего,

Вот лучи его потухли –

Нету в доме никого…

Но недаром говорят же

В этом мире мудрецы:

Встретив новый лик надежды,

Не отбросишь ты концы.

В темном затхлом подземелье

Проживу, быть может, век,

И умру, возможно, тут же,

Не открыв внезапно век.

Не сломить тебе, неволя,

Независимой души –

Жить могу и в шуме, и в покое,

В гармоничной, нужной мне тиши.

Лишь найти полоску света,

Чтоб горел он маяком –

И тогда тюрьма чужая

Станет вмиг как отчий дом.

Вдохновение от света

Духам нужно получать,

Чтоб могли парить по стенам

И спокойно выживать.

***

Он ходил, словно вымеряя каждый шаг, пристальным взглядом пронзая кирпичные стены. А там, за железными прутьями, все не смолкали шумные крики, поднятые грачами, недовольство коих выражалось по поводу найденного крупного пера, неизвестной птице принадлежащего. Торонта подошел ближе, начав разглядывать предмет столь живленной и кипучей дискуссии. Здесь он никогда бы не прогадал. Черное перо, обрамленное бархатными ворсинками, указывающими на густоту оперения, несвойственную щуплым грачам, могло принадлежать лишь одному персонажу, до боли в глазах знакомому и близкому Торонте.

Ворланд был здесь. И, скорее всего, далеко улететь он не мог: волоски точенной длинного пера все еще хранили ароматы смолы, еловых шишек, к коим примешивался запах скошенной травы и опалой листвы. Он долго рассматривал это напоминание о пернатом приятеле, не обращая внимания на возмущенные покрикивания грачей, требовавших вернуть им найденный предмет.

С вороном у него были дружеские , но сложные отношения,  что выражалось в подшучивании друг над другом , иронии слов, метко брошенных , но не с целью обидеть или осквернить , а лишь затем только, чтобы подчеркнуть родство этих столь близких и метущихся душ.

Да и не всегда Вор и Тор подходили к приходили к компромиссу в своих дискуссиях – скорее, напротив, каждый оставался при своем, ценном для него мнении, однако ж прислушивался к совету приятеля и выделял для себя ту главную суть замечания , необходимость которого была выявлена и доказана с самых разных сторон рассматриваемого вопроса.

Конечно, порою лиса могли раздражать насмешки ворона, но и он отвечал не менее колким выражением на них , потому как  именно в этих фразах, разговорах и затяжных философских  беседах и заключалось все наслаждение , духовное удовлетворение,  без коего жизнь теряла нужный ему ритм, превращаясь в монотонное движение, в котором нет более музыки , а царила лишь скука....

Ворланду же, не только как главному  летописцу НоуХауса , была интересна жизнь Торонты , но и сам лис, его пытливый ум, и еще многие его  духовные качества , действительно, были важны и ценны в вороньих очах. Мудрый птах понимал Торонту, сочувствовал ему , в глубине души испытывая восхищение перед его настойчивостью и силой воли,  и надо сказать,  испытывал тайне от друга некую гордость от осознания того, что может принимать участие в непростой судьбе друга.

Таким образом , близость этих двух типажей играла определенно значительную роль в столь оригинальном и загадочном союзе.

***

Перо он сложил на твердые нары,  предварительно накрыв его маленькой циновкой, с целью защиты от сурового ветра, дождя и, возможно, скорого снега, который мог ожидаться в следующем месяце. Вот и подошло к концу твое правление, осень !

Нет, сколь бы ни ворошила ты  еще яркими, но уже дырявыми в некоторых участках и вялыми листьями, смятым полотном лежащими в земле, сколь бы ни поливала ты с неба прохладным дождем лесную  почву, сколь бы ни выл ветер – твой преданный слуга, а зима все же потихоньку подступает к твоим границам. Прощай же, о, осень!

Торонта открыл за серебристую канву маленький мешочек, где лежали запасные улиточьи панцири, наполненные смертельной отравой , смешанной с травяным настоем. Он еще раз взглянул на небо – не хмурится ли оно, вызывая грозовые тучи? Однако на сей раз там царила девственная, нежная молочно-голубая чистота, ясность которой умиротворение в тихий, серый пейзаж.

Остается ждать. Времени у него  теперь хватает: пленников навещают здесь лишь по одному разу утром и вечером. Сутки здесь будут течь по-другому, наполняясь своим, монотонным ритмом, ведь расписание заключенных не меняется на протяжении десятка лет. Деятельный мозг Торонты никогда не отдыхал. Он работал, посылая герою самые неожиданные, дерзкие и смелые мысли, и сложная многокомпонентность идей и размышлений создавала некую систему , не дававшую покоя ни днем, ни ночью натруженному телу. Даже здесь, в этом замкнутом, холодном и чужом пространстве, он нашел себе несколько занятий, из которых стали постепенно складываться его дни в заключении.

Пользуясь железными турниками, зиявших из темных отверстий, Тор прыгал, поднимался, пробегал и подтягивался,  одновременно успевая при этом запустить пару камней в определенную мишень – крест, изображенный на прутьях решетки.

Такое своеобразное развитие собственного тела приводило к усталости, но моментально убирало находившую порой мерзкую скуку, коей он не выносил.

После того, как ощущение перенапряжения совсем утомляло его, Торонта ходил взад-вперед, затем медленно опускался на колени, садясь в позу лотоса, медитировал и выкуривал по одной папиросе. Лишь по одной, поскольку не известно было, принесет ли добродушный бульдог-контролер еще изящно свернутые в трубочку сигары из бересты для приятного проведения досуга.

А еще Тор рисовал. На стенах его темницы, таких темных и шершавых, контрастно смотрелись его чертежи. Под нарами лис нашел белую кальциевую известь – и несколько заточек с помощью карманного ножа произвели на свет пару-тройку хорошо пишущих мелков. Рисуя с помощью новых материалов сложнейшие схемы своих задумок, Торонта садился в позу лотоса и медитировал, весь обращаясь в слух, и тогда ни единой конечностью не шевелило его тело, лишь кончики ушей напоминали иногда о присутствии в нем живого и чуткого к любому звуку духа.

–Хмм…Кааррр! – знакомый голос, бархатное ворчание и глуховатый тон коего вывел Торонту из очередного нирванноподобного состояния. – Ты теперь и йога любопытную профессию решил освоить? – Лис поднял голову, затем обернулся и раскрыл глаза.

– Я так и думал, – только произнес он, и улыбка, светлая и слегка насмешливая, но отнюдь не такая коварная, кою читатель, наверняка, помнит по предыдущим главам, озарила его черты.

– Думал о чем? Каар! Летать научиться? Видел-таки я твои трюки вечером. –

– О том, как тебе (естественно!) станет скучно, и ты нанесешь-таки мне визит. –

Металлическим взглядом он скользнул по самодельной полке, на которой элегантно расположился, сложив свои черные крылья, Ворланд, почти одновременно начав чистить клювом перья смоляного галстука…

***

Родство двух душ – это приятно,

Как хорошо, что есть о чем поговорить

И пригласить на чашку чая и беседу.

Пройтись о лесу, трубку закурить…

Наш диалог никто нарушить не посмеет,

К чему мешать тому, в чем мыслим мы одни?

И два шагают вместе силуэта,

Украдкой оправляя сапоги.

Бывает же, что встретятся два друга

И заведут вмиг разговор об этом и о том,

А философствовать и созерцать природу

Там, где есть место, вот он – отчий дом.

Сидеть и наблюдать за тем, как жизнь течет…

Кто знает, может быть, судьба нас разведет.

Однако ж есть надежный способ, верный,

Вмиг с другом встретиться скорей, наверно.

Что жать? Тебя я захотел проведать,

И как твое идет житье, разведать.

И я явлюсь, быстрее, чем бежит река,

Чем ветер, что развеет облака.

И мы опять пожмем друг другу

Крыло ли, лапу ли, а может, руку…

И вновь наш разговор заводим

И осень мудрым взглядом мы проводим.

Сколь разные два друга могут быть:

Один свою судьбу так резко изменил,

Другой же блик перевоплотил…

И отличаемся происхожденьем,

Но черпаем друг в друге вдохновенье.

Сколь разные два друга могут быть,

Но есть всегда о чем поговорить.

***

Через час или около того – ему казалось, прошло так много времени с их встречи – Торонта и Воланд, попивая чай из жестяных заржавевших кружек, раскладывали на полу деревянные карточки, кои мудрый ворон предварительно захватил с собой.

Утешение пришло само по себе. И это бы не заключалось в столь крепкой духовной связи между приятелями, если в один из моментов очередной дискуссии Ворланд бы не задал ему следующий вопрос:

– Ответь, как выживаешь ты, друг мой, в столь тесном для твоей души заточении?

– Мне занятость моя несет удовлетворенье. А когда я задумываюсь о том, сколь трудна и велика духовная работа над собой – утешение приходит само.

После этих слов воронье крыло вновь накрыло жилистую шерстяную лапу в знак уважения и вечного союза. Сумерки создали ауру густой темноты, а Ворланд отправился в следующий полет, обещая, так или иначе, в скором времени вернуться.

Просвет в черном

Торонта сидел, чертя мелками на голом полу схему. Она уж давно родилась в его мозгу, обретя столь объемные и ясные контуры, что ярый дух требовал изобразить ее в материальном, осязаемом виде. Пол скрипел, но сий звук нисколько боле не раздражал слух: он успел привыкнуть и осознать всю хрупкость и шаткость своего плена, а теперь просто готовил подкоп. В процессе столь сложной, умственной работы темные, закрадывающиеся в самую глубину души мысли посещали Торонту. Воспоминания о прошедших солнечных днях на этот раз не имели уже такой силы над его разумом – они постепенно угасали, подобно тому, как гаснет меркнущий свет от крыльев светлячков, потерявший всю яркость на рассвете, но такой сильный в ночной темноте. Зато теперь его, поглощенного работой, весьма сильно занимали размышления о будущем. Торонта готовил себя к переменам: он задумал месть, но не воображаемый ее романтизм, а напротив – довольно четкая сфера действий, словно театральная сцена, обрела огромные размеры в мозгу лиса, и теперь он изучал все слабые стороны своей столь замкнутой «кельи». И вот, наконец, окончив чертежи, отпиливши конец одного из турников на стене, пробил Тор в этом земляном полу дыру, мгновенно поразившую его своим солнечным светом, чуть было не ослепившим глаза нашего героя. Какое притягивающее к себе свечение! Как поражаешь ты и манишь своими лучами, ведь неизведанное дотоле и непознанное всегда притягивало меня, как усталого путника в жаркой пустыне – сочный оазис! Однако ж еще не время, нет, я лишь желал осознать, что ты есть – свет из другого мира, и так легко помнить об этом сейчас для оставшейся жизни в этой тюрьме, но – боже! Боже! Как прекрасен ты, просвет во мгле!

Явись ко мне, о светлый дух,

Меня ты явно привлекаешь,

Тревожа сильно чуткий слух,

И мозг лучами озаряешь…

Молитву тихую читаю,

Ее я силу познаю,

И чую, свет тот проникает

В тот мир, который так люблю.

Как хорошо познать, что есть надежда

Она живет и помогает жить –

И в очерствевшем сердце появился

Росток зеленый, солнце окружить

Желание возникло вмиг в душе,

Стремится ввысь она, чтоб земли покорять,

А сердце ритм настроило столь быстрый,

Как будто до небес просит взлетать!

Само прийти может спасенье,

Не следует лишь только ждать:

Появится само на свете утешенье,

Идти нужно вперед, и время повернется вспять!

«Так-так-так, – знакомый голосок, подобный скрипу мяукающей старой двери, ведущей в такую же старую, темную комнату, нарушивший покой и тишину, раздался где-то у Торонты над головой. – Мне безумно жаль отрывать тебя от столь интересного занятия, ибо я уже не первый день наблюдаю за тобой, однако хотелось бы мне вновь испить живительной влаги, коль скоро сохранилась у тебя, друг мой, фляга»

Черный лис, поглощенный всецело свечением из зияющего, словно пучина небытия, отверстия, не сразу сообразил, откуда лилась сия речь.

«А, это ты. Здравствуй, – он откинул волосы, подставил лапу, и буквально через несколько секунд с лохматой, вьющейся пряди на ладонь к Торонте спустился, изящно перебирая тонкими тонкими ножками, несущими сколь маленькую, столь и энергичную персону, уже известный читателю каракурт Пэтси.

«Как же давно я тебя не видел, хоть и помнил в глубине души, что ты, разумеется, все время был тут…»

«А то! – паук гордо поблескивал бусинками-глазками. Меня интересует твоя судьба, она плетет такие же запутанные пути, какие у меня выходят сплетения из паутины.

«Прости, мне кажется, прошла вечность. – Торонта поморгал, оторвавши, наконец, взгляд от притягивающего все внимание света. – Я перестал считать дни, думая, что нет в этом смысла, ведь сутки, года летят стремительно, вне зависимости от того, ведем ли мы свой календарь. Ворланд недавно так и сказал, и я абсолютно согласен с ним в этом. А ведь он – мудрая птица, хоть я и позволяю себе иногда смеяться над его…хм…особенностями»

Лис достал папиросу и, держа ее двумя пальцами левой лапы (на правой по-прежнему восседал каракурт), прошелся аккуратно взад-вперед.

«Ворланд? Не встречал еще сего типа»

«Ах, да. Ведь вы не встречались дотоле. Предвкушаю обещающий быть занимательным момент, когда вы познакомитесь друг с другом» Тор усмехнулся.

«Что за птица с именем, подобным тому, как зовут Сатану?⁴ – Пэтси перебежал на хлипкую полку, ту самую, где некогда сидел мудрый ворон. – Хотел бы я узнать поближе сего персонажа, хоть и птицы не внушают мне обыкновенно доверия»

«Даю слово, вы подружитесь. Ворланд – весьма и весьма умный, проницательный черный ворон, при этом всегда верно исполняющий свои обещания, в отличие от меня. – В этом месте внезано горькая усмешка искривила его черты, но так же внезапно и пропала, не удостоенная внимания многоногого собеседника Торонты. – Их, кстати, мало осталось, черных воронов. Вытесняют серые, претендуя на законные владения. Он говорил мне как-то, что в нашем НоуХаусе является единственным представителем столь редкого семейства, и знаешь, я не думаю, что то было обычное хвастовство. Ворланд обладает неповторимым умением появляться так же внезапно, как примерно явился ты сегодня, но даже сия черта не так меня поражало, как трудолюбие, плодотворность работы, с коими он так рьяно ведет летопись, а ведь эти записи содержат историю наших родных мест в Канаде…»

«Талантливый, выходит? – Каракурт задумчиво почесал одну ножку о другую и достал из-за пазухи пару красиво и замысловато сплетенных серебристых носочков, усыпанных сложным геометрическим узором – Буду с нетерпением ждать очередного его визита. Звучит интригующе.»

Контролер-бульдог не заходил днем, как уже упоминалось в предыдущих главах, и Торонта договорился с Пэтси заранее спуститься через сотворенный им портал в полу, пользуясь заманчивой возможностью вновь ощутить свежее дыхание окружающего мира, а затем вновь вернуться, раздобыв доски или иной материал для закрытия своеобразного выхода-отверстия.

***

Он стоял и скреб на каменных глыбах чертежи, не обращая внимания на многоногого друга, катающегося у него в волосах. Прошло чуть более часа, как Пэтси наконец отправился на поиски жертв своей тонкой, но цепкой пряжи, и Торонта остался вновь наедине с самим собой.

Пребывание в таком одиночестве стало давным-давно привычным состоянием для его души, ведь именно в такие моменты и рождались совершенно неожиданные и одновременно, гениальные по своей простоте умозаключения, сотворения новых, свежих идей, напитывающих его мозг, подобно тому, как питает и оживляет холодная вода из горного источника после долгого и утомительного пути. Не пускал он окружающих проникнуть внутрь своего духовного состояния, позволяя созерцать встречным ему прохожим лишь внешнюю сторону жизни Торонты. Исключением был, разве что, Ворланд, мудрый черный ворон, да и новоиспеченный друг – каракурт Пэтси. Однако ж, смею заверить дорогого читателя снова, что нет постоянства в этом мире – и не будет никогда.

Солнце уже склонно было прятать постепенно свой меркнущий с каждым часом лик за пышною чередою облаков, но все еще как будто сомневалось в принятом решении, создавая солнечные блики на стволах могучих платанов. А Тор все еще шагал меж каменных глыб, настолько сильно поглощенный мыслительной деятельностью, что не сразу заметил, как за горизонтом, на раскинутой вдали зеленым пятном поляне, появилась чья-то бредущая вперед фигурка. Лишь спустя несколько минут осознал он, что силуэт сей шел медленно в направлении заката солнца, периодически наклоняясь и собирая что-то. Чуть приглядевшись, Торонта разглядел бредущую лисицу, собирающую пушистые одуванчики. И так поразило его это занятие, поскольку сама незнакомка обладала такой же воздушностью и хрупкостью, как и летящие по ветру цветы.

Надо заметить, что была она близка по происхождению к нему самому, только отличалась, как выяснилось позднее, удивительно голубым окрасом шерсти. Как ни странно, голубые песцы – не такая уж редкость в северных лесах Канады. Но сей небесно-голубой с серым отливом мех оказалщся еще одной чертою, так сильно запомнившейся Торонте с первого взгляда. Фигура, как хрустальная ваза, утонченная и грациозная, оканчивалась худенькими лодыжками и м аленькими стопами, что так медленно и неуверенно брели по траве, постаревшей и пожелтевшей к концу осени, а длинный хвост светлым шлейфом летел следом, словно бы ведя свою собственную, не зависимую от хозяйки жизнь. Была какая-то невесомость и легкость, веявшая от всего ее облика, и шла она, будто покачиваясь, едва ли не падая на сквозном ветру…

***

То чувство, о коем он раннее уже упоминал, говорящее о вечности проходящих дней, теперь обрело новую сторону. Вернулся Торонта только, когда лунный лик уже весьма ясно освещал землю с небес, и тихий, мягкий, голубоватый свет пролился на дорогу, ведущую его обратно, к своему аскетическому жилищу. Он установил лестницу, с помощью деревянных досочек и сплетенной из паучьих нитей бечевки, и теперь сию конструкцию можно было складывать и снова разбирать, раз за разом, в нужное ему время. Вернувшись, он сложил несколько блоков на место отверстия с целью маскировки, нанес новые чертежи на многостраджальную поверхность пола, совершил несколько тренировок, включающих подтягивания на железных турниках и прыжки вверх-вниз, от стены и вдоль нее, не забыв после и о медитации, и даже выпил пару чашек травяного чая с бульдогом-контролером. Старина Освальд (так звали охранника) испытывал дружеское сочувствие, совершенно искренне проникаясь к своему пленнику, и порою, как ни своеобразно это выглядило в глазах наблюдателей – маленьких серых грачей, поддержка сия выражалась в продолжительных беседах, философских шуток по поводу многих жизненных событий и похлопывании друг друга по плечу. Однако ж все это теперь было как в тумане, который захлестнуло его первое впечатление о незнакомке, кою увидел он на лесной окраине. Да и не встреча то была, а скорее, наблюдение, созерцание нового образа, так неожиданно вошедшего в его сложную, изломанную во многих эпизодах жизнь.

Вначале ему казалось, что видел он где-то раннее собирательницу одуванчиков, но память порою не позволяет восстановить целиком нужную нам картину, фрагменты коей выпадают из нашей головы, и Торонта проклинал это ее такое ненавистное сейчас свойство, ведь оно не давало ему найти ответ на интересующий его вопрос. А стоит сказать, что пылкий ум его никогда не сдавался, и наш герой всегда находил недостающие детали, поскольку отличался настойчивостью и решительным характером.

Голова уже шла кругом, но это было лишь следствие переутомления, вызванного почти круглосуточной работой над собой в совокупности с восприятием и анализом происходящих событий.А одна и та же мысль, словно бы доминируя над другими, не давая покоя, так и стояла перед глазами, и наконец, Торонта поднялся со своей койки и написал мелками на темной, обшарпанной стене своей «кельи» : «Просвет в черном – то, что я видел сегодня».

Ворланд

Как же долго ждал он, пока заря пробудит спящую землю! Не позволяя усталости взять верх над своим телом, Тор продолжил работу, верный установленному распорядку дня и ночи, упражняясь и записывая формулы к свежим, только что начерченным рисункам. К слову сказать, все убранство скромной кельи – именно так они с Ворландом любили называть временное обиталище Торонты – напоминало только школьную доску, на которой усердные школьники, скрипя до боли в ушах мелками, выписывали что заученные уравнения или же условия задачек, кои им предстояло решить, поскольку вся была покрыта чертежами Торонты и кое-где, в уголках, оканчивающихся красивым завитушками, выведенными вороньим пером с хорошо заточенной остью. Предпочитающий обозначать свои письмена, всегда пунктуальный Ворланд, даже цитируя изречения мудрых гениев и философов, оставляя имя автора рядом с принадлежащим ему фразой, записанной им аккуратно, вне зависимости о материала, коим пользовался. Торонта, в свою очередь, в письме и зарисовках, ценил, прежде всего, скорость и четкость. А посему его почерк отличался не столь приятной глазу чистотой письма и аккуратностью, свойственному вороньему перу, однако ж изобиловал живописностью рисунка, дополняющего каждое утверждение, и геометричной оригинальностью чертежей.

Вот и теперь, ожидающий прилета своего друга, сидел Тор за самодельным деревянным столиком (добродушный бульдог-контролер, очарованный харизмой своего пленника, принес в клетку досок и целый ящик с гвоздями, не преминув поучаствовать в создании столика) и выписывал для себя основные моменты запланированного отмщения. О лестнице и провале, созданном им не так давно (прошло несколько недель, и даже внешне невозмутимый Пэтси в глубине своей паучьей души весь закипал от возбуждения и раздражения, поскольку они все еще не покинули их скромное жилище) Торонта помнил ясно и, конечно, не собирался распространяться кому-либо об этой тайне, тайне известной только их сплоченной команде: Освальда было в какой-то степени жаль, поскольку он не подозревал о возможности у его пленника сбежать в любой момент, хотя она была буквально у него перед носом.

Однако, смею заметить и напомнить читателю, что Торонта ведь не собирался просто сбегать. Он знал о своей основной миссии, выучив весь ее план поэтапно, подобно тому, как Августин Аврелий знал свою «Исповедь» или же как кающийся грешник помнит «Отче наш…»: возмездие должно было осуществиться, и он никогда бы не позволил себе соблазниться на шанс кажущейся теперь такой легкой, до смешного простой свободы. Посвятить в свои планы Ворланда, закадычного и близкого ему друга, Торонта собирался как раз в момент их предстоящей встречи, ибо знал: преданный ворон не станет разглашать его тайну…

***

– Каар…Я вижу, ты по полной зашиваешься, фрэнд, – проницательный, темно-серый вороний глаз внимательно осматривал ссутуленную спину друга, и блеск его радужки был подобен моноклю степенного зрителя, направленного на театральную ложу с высокого балкона.

– Мне нужно закончить работу. Завершу, скорее всего, сегодня, к полуночи – как раз луна осветит в последний раз край опушки.

– Закончить можно все, что угодно. Интересует меня боле, откуда сил берешь ты на свои труды? Ведь время все ж таки не безграничный ресурс и тратить его следует порою с мудрой умеренностью. А у тебя не то, что золотой середины – конца и края не предвидится…

– Время – отнюдь не столь значимый фактор, поверь мне, друг мой. И он совсем не влияет на мою работоспособность. Более того, трудолюбивую мою деятельность может сейчас нарушить лишь одно.

Торонта вдруг откинул голову назад, пригладил виски и уставился своими металлическим, синеватыми глазами в пространство (то был обыкновенный признак умственного напряжения.

– Что же это?

– Смерть, друг мой. Но чувство есть одно, живет оно во мне давно. Умирать Пока что рано, не сделано еще так много. Как выполню свою миссию – стану спокоен, подобно тихому и ясному небу после только что разразившейся грозы.

– Твоей настойчивости можно позавидовать. Но все же, думается мне, и прав я, безусловно, что тает постепенно энергия твоя. Не думаю также, что это мудро – загонять себя в тупик своей деятельной жизнью. Я не могу посещать тебя чаще, но понимаю, что наши беседы отвлекают тебя от времени ярма, что носишь за собой и день, и ночь.

Читатель наверняка заметил: чем более утомлен был главный герой, тем поэтичнее были его выражения. Такая поразительная, на первый взгляд, особенность, думаю, связана и с опустевшим желудком: Торонта почти ничего не ел в плену, кормя свой мозг умственными решениями и задачами.

Друзья разговорились, как обычно, и вновь потек тот самый приятный диалог, содержание и направленности коего устраивала и лечила духовно обоих собеседников, и который так обожали подслушивать слетавшиеся к вольерам и любящие пофилософствовать грачи.

***

Немного подробности, я думаю, не помешает, поскольку биография такого персонажа, как Торонта, не так уж и проста, хранит в себе много неосвещенных покамест в произведении тайн и стоит того, чтобы отвести хотя бы часть главы на этот счет.

Итак, черный лис, известный уже как Торонта, по прозвищу «Мрачная туча» имел гораздо более длинное имя – Адам Джонатан Торнадо. Родился он в семье чернобура⁵ и серебристого песца на краю обрыва, нависающего над пропастью, куда обыкновенно скидывали тела убитых ими черепах горные орлы.

Сие столь нетрадиционное обстоятельство напоминало крушение корабля в бурю, поскольку рождение будущего мстителя произошло не иначе как некий апокалипсис , потрясший землю своим явлением…

Отец Торонты, как уже было отмечено, был чернобурым – в каком-то плане его можно было назвать смоляным – с темной шерстью, в волосках коей уже местами простучала благородная седина, посеребрившая его мех, честолюбивым, энергичным, несмотря на преклонные лета, вспыльчивым, упрямым и гордым зверем. Имя его было Громус, или Гром, но окружающие знали его больше как Охотника на вампиров (Он ловил вечерниц, коллекционируя как весьма интересные экземпляры, а из их крыльев варил различные настои – очень-очень эксцентричный был тип!). Кроме этого столь необычного занятия, отец Торонты ходил на службу. Служба эта заключалась в выполнении определенных обязанностей участников ЛПО – лесных партизанских отрядов.

Исполнять следовало:

1.Всегда быть начеку, особенно в момент прихода на лесную землю людей

2.Шпионить за охотниками, браконьерами и даже так называемыми "мирными" туристами , особливо в случае нанесения ими прямого или командного вреда абрригенем и их семьям

3.Учитывать и вычислять , по возможности, все капканы, ловушки, силки, приманки и привязи, после обнаружения – гасить – то есть обезвреживать

4.Носить с собою маленькие обожженные шишки в целях самозащиты и, если необходимо, нападения

5.Наконец, просто быть добропорядочным гражданином своего леса, оказывал помощь неимущим, обездрленным и раненым аборигенам.

У Громуса было оружие, с которым он не расставался (деревянная палка, праща с обоженными шишками, маленькое походное ружье – и, конечно, огромная уверенность в своих силах и амбициозность, которая нередко являлась одною из причин неудач и ошибок, доставлявших расстройства его супруге).

Стоит отметить, что они с Селиной, матерью Торонты, составляли удивительную, но гармоничную пару, основанную на контрасте разных темперамента и чувств. Селина, принадлежащая к роду серых песцов, с мягкими чертами, мягкими серебристыми волосами и таким же мягким характером, обладала чисто французской красотой: хрупкая фигурка, большие, чуть раскосые серовато-голубые глаза с томными ресницами скрывали решительный и смелый нрав.

Она обладала удивительным даром успокаивать и примирять вздорный нрав Громуса, порою пугающий непредсказуемостью совершаемых отцом Торонты поступков.

Вместе же они дополняли друг друга, подобно тому, как сочетаются в природе гроза и ветер, которые, будучи в союзе, разумеется, склонны порождать резкий гром, а возможно, и тихий, плачущий дождь.

***

Но однажды все зашло слишком далеко, и даже тот, казалось бы, гармоничный союз, кой представляли собой Гром и Селина, не смог победить вышедшую из-под контроля ситуацию.

Раздраженный неудачами в своих похождениях на вечерниц (ибо сторожевые псы уже успели вычислить несколько его традиционных и часто посещаемых охотничьих пунктов, не брезгуя помощью ловчих птиц – ястребов, соколов и пустельг, запросто распространявших точную информацию о его походах), Громус забрел на сей раз в довольно необычную пещеру. Сие место располагалось на юге Ноухауса, тогда еще заросшего, канадского леса.

Зайдя внутрь, он остолбенел : Все убранство необыкновенного места было в буквальном смысле увешано.... вечерницами? Нет, то были безумно красивые камни, не считая сталактитов и сталагмитов, свисающих с краев пещеры. То были яркие, сверкающему самородки , искрившееся разноцветные блеском.

Поглощенный и словно зачарованный, недолго созерцал путник эту красоту – оставив в сторону котомку с оружием и казавшимися теперь такими жалкими и ненужными летучими мышами , начал он собирать камеи, один за другим, один за другим....

"Гром! – тонкий пронзительные голос печальным стоном прозвенел по стенам пещеры. – Пожалуйста, остановись! Прошу тебя! "

Обернувшись, словно очнувшись от заколдованного сна, Громус удивился, заметив, что голос принадлежал не кому иному, как его верной подруге, Селине.

Она продолжала:

"Я пришла, чтобы остановить тебя. Не делай этого, прошу."

"Сели, возвращайся домой! "– резко выпрямившись, Гром сам удивился собственному голосу – до такой степени жестко он прозвучал.

"Нет. – Большие глаза серебристой лисы горели решительным огнем. – Я останусь с тобой, раз уж ты настолько уверен в себе, что не желаешь услышать голос истины. Мы можем быть не одни в этой пещере, и ты это прекрасно знаешь, хоть и не веришь в древние легенды. *

Примечание *: В пещерах обитали (возможно, и обитают) большие, красивые, со следующей чешунй и неутомимым пламенем драконы. Факт, которого бояться все лесные жители.

Громус фыркнул : "Конечно же, мы останемся. Здесь столько всего удивительного. Посмотри только, какой подарок принесла Нам фортуна! А ты дрожишь при мысли от какого-то суеверия, боишься допотопных фантазий, да притом – я совершенно уверен! – несуществующих. Мы возьмем гранаты, лазуриты и малахитовых можно взять пару штук, ты не представляешь, сколько в них драгоценный краски и силы! "

"Да, но не всегда то, что дарит фортуна, нужно брать себе! Она может дать тебе щедрый подарок, а после – отомстить за вечность, проявленную к нему, и забрать за свой дар твою жизнь! "

Упрямство одержало верх в его пылкой душе, не уступив осторожности и самосохранению , и даже любовь и доверие, которые он испытывал, так или иначе к богобоязненной Селине, отошли на второй план перед желанием доказать ей – своей верной подруге – сто он может абсолютно все. Все, включили охоту, службу и захват драгоценных камней из логова дракона (тем

более, если он в него не верил) .

Один из камней особенно привлек его внимание – то был даже не камень, а скорее, маленький осколок, но сила его яркого свечения привлекла Громуса более всех других, и он, не поединка, решил потянуться за красивую самородком.... Селина плакала и шла за ним, сжав зубы и маленькие кулачки от бессилия… Внезапно колоссальный По своей силе и громкости крик сотрясение пещеру, а затем огненной пламя светило ее всю , не успев еще сжечь стоящих благополучно далеко Громуса и Селину.

Они оба в ужасе застыли, на их мордах было подобие маски смерти, коя заковала Все эмоции под замок и не давала резко повернуться и сбежать. Вот так стояли и смотрели в пучину, бездну , провал, из-за которой раздался крик… А всего через некоторое мгновение оттуда показалась огромная (больше Селины и Грома, вместе взятых, целиком) голова с разинутой пастью , вся покрытая красновато-изумрудного оттенка чешуей (ведь она отливала обоими цветами – изумрудом и кармином одновременно !) и увенчанная раскидистыми рогами, кои оканчиваличь причудливой формы камнями.

Зрелище великолепное. Но не до великолепия было горе-охотнику и его спутнице. Как ни странно, в этот раз первой среагировала на опасность Селина : Громус оцепенел и стоял, как в бреду, однако она резко одернула его, но при этом упала сама. Словно бы наконец осознавший всю суть происходящего, Гром подхватил Сели – и побежал прямо с ней на руках, прочь, прочь от этого кошмара…

Он все же забрал один из камней – это был тот самый маленький осколок, на который позарился пытливый дух Грома.

***

Им удалось спастись. Однако ж все имеет свои последствия, а за поступки, как говорится, нужно быть в ответе.

Селина была печально права: за некоторые подарки судьбы необходимо платить. Когда побег был осуществлен, Гром не сразу заметил, но Искра от огня пламени дракона попала на прядь пышных волос Селины и въелась найти в кожу. С тех пор серебристый песец страдала головной болью, а потом и вовсе начала таять На глазах. Желающий загладить перед ней свою вину, Гром как мог варил насто и зелья, но в скором времени убедился с глубокой печалью, что все эти меры разбивались об страшную магическую силу языков доверенное пламени, подобно тому, как пена волн разбивается о морское побережье. Селина совсем ослабела и осунулась: ее и без того хрупкая фигурка стала схожа с салатом маленькой, костлявой птички… К счастью, противоядие было найдено. Тот самый камень – единственный, который удалось вынести из пещеры – оказавшийся к тому же осколком аметиста, теперь висел на шее у Сели, как амулет – оберег. Без него она не жила, а просто чахла, существовала кое-как. А камень словно бы возвращал Не к жизни. О ссорах было забыто навсегда. Гром почти не выходил теперь на охоту. Жизнь дорогой и верной подруги теперь приобрела иную значимость в его глазах. Он понял, что может потерять ее с минуты на минуту.

Одним из теплых, майских вечеров они сидели над оврагом, обнявшись. Громус укрывал Селину теплой шалью, а она шептала :" Если у нас родится сын, пусть он будет сильнее, смелее и мудрее, чем мы тогда. "

Так и произошло, спустя месяц, когда была сильная гроза, разрывающая небо и сотрясающая землю, ветер был, словно стая волков, погнавших добычу, сметая все на своем пути, деревья трепетали и размахивали ветвями… Известно, Гром и Ветер рождают Ураган. Так на свет появился Адам Джонатан Торнадо, с кратким именем Торонта, про прозвищу "Лис Мрачная Туча ".

***

Сколь часто мы ошибки совершаем,

Но стрелки на часах не повернешь назад…

Тот временной отрезок словно возвращаем –

И в лес вдруг превращен уже заросший сад.

Себе даем порою обещанья,

Не исполняем – хоть и верой поклялись!

За этим неизбежно наказанье –

И оборвется невиновного вдруг жизнь…

Поставив во главе желанный интерес,

Глухи мы к чьим-то чувствам и мольбам,

А стоит лишь завесу приподнять,

Чтоб дать проникнуть и влететь чужим мечтам.

По совести сказать, убив себя морально,

Живем мы все в цинизме, слепоте,

Как черви, разгребая слои почвы,

В духовной абсолютной слепоте!

Вот так: приняв поспешное решенье,

Что позже вызывает сожаленье,

Нельзя исправить, повернувши вспять,

Обратно все вернув, чтоб снова не сломать.

А как хотелось бы жить в мире из чудес,

Не важно, что сие – сад, парк или лес…

Но там бы волшебство помогло помочь внезапно,

Чтоб исправлять ошибки, повернув обратно.

Но сладким медом не всегда сыты порой,

Бог с горьким дегтем мудрый ниспошлет покой.

Ошибки не дано нам вечно исправлять,

Чтобы уроки мудрые могли мы извлекать.

А вот прислушаться иль нет к таким урокам –

Не буду целомудренным пророком –

Мы склонны, к счастью, сами выбирать.

А уж потом, свершивши земле свои дела,

Душа узнает, какова ее дальнейшая судьба.

Все воздается за поступки, а не за слова.

И это помнить следует сперва!

Посвящается непростой судьбе матери Торотны,

Селине Вересковой, серому песцу.

Торонта

Ворланд не успел заметить , как Торонта резко обернулся и зашагал вдаль, в ночную, глухую темноту. «Каар…Постой....Куда ты?»

Друзья вышли, покинув келью черного лиса, на свежий воздух, окутанный дыханием благоухающей ночи, чтобы развеяться и обменяться важной информацией – но , то ли осторожный ворон предпочёл не распространяться пока что на больную тему, то ли раздраженный нагнетающей скрытностью лис чувствовал ее и мстил товарищу своим хмурым молчанием, разговор, такой необходимый и нужный в эту минуту, не пошел и оборвался. И вот теперь, пользуясь кромешной темнотой, укрывающей его злость от друга, вышагивал Торонта вперед, по тропе , по направлению к освещенной луной опушке.

"Ты не сказал того, что мне было нужно. А поскольку мы и так достаточно поговорили с тобой, не думаю, что мне актуально боле здесь задерживаться. У меня есть работа , занятия. Прощай. "

Ворланд с сожалением в его темно-серых глазах, провожал взглядом друга, но уже не пытался его догнать, размахивали крыльями и создавая ветер, повышая темп воздуха – он также был разочарован в поведении приятеля. Не желал он говорить с ним на эту тему -не нуждался Торонта, по его мнению, в общении с красивой незнакомой…

Торонта зажег папиросу, затянулся дымом, и из него во мгле вырисовывалась потихоньку маленькая и изящная фигурка лисички.

"Ответь, – начал он, прожигая словно насквозь сложенные вместе крылья Ворланда, – Тебе случалось наблюдать иных жителей в округе? Возможно, здесь имеются другие вольеры, клетки и замкнутые норы, как думаешь? "

Он выпытывал у Ворланда все интересующие его вопросы, вызывал На откровенный разговор – друг молчал, сложив крылья в позе Тихого Йога.

«Разрази меня гром! – словно бы кричали глаза черного лиса, отражавшие отвлечет синего металла – Расскажи мне все, что знаешь, неужель не понимаешь: надо это мне познать! Не надоело ли молчать?»

Друзья разошлись в мрачном молчании, нарушив традицию завершения беседы – Не пожав друг другу лап.

***

Ночь, классическая зимняя ночь, с первыми снежинками и ясным и буквально черным небом , усыпанном звездами, словно платье примадонны театра, усыпанное блестками, эта ночь посетила и торжественно ознаменовала переход земли в её владения.

Освальд (Как помнит читатель, именно так звали добродушного бульдога-контролера, призиравшего заключение Торонты) принес парочку дров для розжига костра в холодную «келью»:

– Хоть возьмите чуток, погрейтесь – камина-то у нас нет, хозяин не позволяет держать. А зря, я считаю. – Освальд показал тяжелой, круглой головой с обвислыми ушами, и, надо сказать, сочувствие его было искренним и до такой степени трогательным, что Торонта тепло улыбнулся ему, завтра старания своего друга-охранника.

– Не волнуйтесь, – лис потрепал по плечу бульдога (Вот тебе, читатель, и пример того, каким удивительным может стать союз, казалось бы, таких разных по происхождению и даже занятиям зверей: пес на службе, вынужденный охранять тюремщиков , но искренне не желающий оказывать на них давление – и лис, свободно общающийся со своим сторожем на короткой ноге, относясь к надзирателю не как к врагу, но как к дорогому товарищу) – Не волнуйтесь, это все излишне. Я в любом случае не сплю, да и привык к подобным условиям.

–Да как же, ваша милость, дружище, – Освальд явно начинал расстраиваться и переживать, поскольку, вместо того, чтобы идти и досматривать иные вольеры и их обитателей, стоял, переминаясь с лапы на лапу – Вы этак совсем окоченеете. Возьмите вот хотя бы эту зажигалку, – Он протянул Тору маленькую металлическую пластинку. – Знаете же, как работает? Оно-то хотя бы полегче будет эту ночку пережить. Зима, зима, жестокая и продирающая холодом, уж мы-то, старые псы, знаем.А дровишки подожгите, вот он и огонь вам будет – сие чистая сосна, хорошо горит!-

-Благодарю и очень ценю вашу заботу, – Торонта вспомнил снова о том, что Освальд и понятия не имел о его возможность покинуть преслувотого хозяина , который запрещает

греться от природного тепла заключенных и заставляет батрачить Освальда вместо себя, и просто-напросто подставить и Доброго охранника. Черный лис усмехнулся и взглянул на небо. Освальд все еще стоял, не зная, что еще добавить к своей поддержке и заботе, а Торонта думал о том, что жизнь бывает все-таки до боли сложна, несправедлива, но настолько удивительна, что и не повторить ее , как по сценарию, в голове, и жестокие уроки, кои она порой щедро преподносит, нужно уметь извлекать с максимально возможной ценностью.

***

«Зачем ты меня вновь к себе призвал?»

Ворланд расселся на излюбленном месте – железной полочке – стараясь казаться невозмутимо отрешенным. Но на сей раз он злился на Торонту, ведь тот совершенно спокойно, без тени смущения обвел его вокруг пальца – программа к себе на очередную беседу, не стал распространяться по поводу истинной цели визита мудрого ворона.

Они лишь обменялись шишками. Торонта посылал ему периодически эти Древесные дары елей и сосен – через вездесущих грачей, разумеется – и тот мгновенно прилетал к приятелю с минуты на минуту. На сей раз Тор скрыл от ворона, зачем понадобился ему друг. Но ведь и Ворланд в ту, прошедшую с холодным дыханием свежести , ночь укрыл от него ответы на мучающие вопросы. Так Кто же был прав?

«Вспомнил о снегах. Боюсь, тебе в скором времени будет трудно сюда добираться, не так ли?»

Светло-синий глаз Торонты подмигнул Ворланду.

«Вспомнил-то ты, небось, не о снегах, а, позволю себе заметить, о таинственной незнакомке. »

Не видя больше смысла скрывать от друга своих знаний, Ворланд в юмористической форме решил раскрыть пред ним все нормально карты.

Лис сощурил глаза, пристально поглядев на ворона. Оба знали, о чем подумал каждый. Не было смысла играть больше в прятки в темноте.

"Ждал, когда ты явиться и скажешь мне это". Косая улыбка заискрилась на лике Тора.

***

Свет луны упал на землю,

Чувствам кто-то ныне внемлет

Так подай же мне ответ!

И пролей в темноте свет!

Он все скажет тебе ясно,

Слушать разум безопасно:

Достигнешь своей цели,

Чтоб желания слетели

С уст, как разум говорит

Мозг им четко все велит.

Но лишь тайная мечта,

Как лунный свет, рассеится

И вот их больше снова нет.

И где теперь найти ответ?

И сон ночной не стелится.

"А прошлой ночью показалось мне,

Что там она стояла – при луне

Светился ее тонкий силуэт,

И одуванчиков летел просвет…

Кто ты? Расскажи про свете

Сей загадочной луны.

Я найду тебя, другую,

С шелестом морской волны! "

***

«Скажи, тебе понравилась она?

Встречная дева, тихая луна?

Желаю я лишь прояснить ,

Откуда сие может быть

Нет смысла ощущения скрывать

И силу чувствам не давать.

Хрупкую душу беспокоить ,

Что ветер словно успокоить -

Он может ураганы подождать ,

А чувства могут разрушать…

Все в жизни происходит неспроста

И встретил незнакомку ты не зря.

Но может встреча стать мечтой,

Иль обернуться вмиг кошмаром,

Не забывай, что небеса следят,

Как пользуешься их ты даром.

И скоро тайный знак пошлют они тебе,

Почуешь это сердцем ты, в себе»