Read the book: «Пятая башня»
ЧАСТЬ I. МУХА БЕЗ ГОЛОВЫ. Эпизод 0. Вражбит и башня
Хонза в исполнении ROBBY ART
Воспрепятствуй мне, — но услышь!
Рабиндранат Тагор «Залётные птицы»
Дом: — Когда ты вернёшься? [15:30]
Делаю затяжку. Дым стелется по языку. Оставляя привкус горечи, обволакивает лёгкие. Выдыхаю. Картина вечернего двора тает, утрачивая резкость очертаний.
Татьяна: — Не знаю. [15:30]
Взгляд скользит по припаркованным вплотную машинам, отталкивается от заснеженного капота и устремляется ввысь, к балконам панельных многоэтажек.
В глубине чужих квартир теплится свет, напоминая плоские свечи, запертые в фонарных гнёздах.
Дом: — Сообщение не прочитано. [15:31]
Внимание застревает в сплетении проводов над двором. Пепел на конце сигареты осыпается, успев дотлеть в хрупкий нарост.
Делаю следующую затяжку. Большим пальцем листаю мессенджер вниз. Поколебавшись, выбираю нужный чат.
Читаю сообщения, и пустота под рёбрами разрастается.
Илья: — Лежу, отдыхаю. Жду вызов. Ты? [19:42]
Татьяна: — Пытаюсь приготовить что-нибудь вкусное. [19:42]
Илья: — Поэтому ты решила не звонить 103, а сразу написать медработнику в личку? [19:43]
Татьяна: — Хоть какие-то связи по блату. [19:43]
Илья: — После смены заеду, если не против. [19:51]
Татьяна: — Ок. Только не кури в квартире, как в прошлый раз. Не переношу запах. [19:52]
Отстраняю от пересохших губ окурок, дотлевший до фильтра. Выдыхаю; никотин на пару секунд погружает мозг в расслабленную эйфорию.
Илья: — Всё, прилетело. Вызов. Едем. [19:52]
Татьяна: — На связи. [19:53]
В верхней строке мессенджера выбираю «удалить чат». Палец замирает над сенсором. Не могу заставить себя нажать.
К подъезду подходит пожилая женщина в длинном стёганом пальто, тащащая полиэтиленовые пакеты из супермаркета. Я торопливо тушу окурок о край урны и швыряю его внутрь. Прячу телефон в карман.
— Я! — громко отзывается в домофон женщина, шурша пакетами.
Морозную тишину двора прорезает резкий гудок.
Я встаю под козырёк чуть сбоку от жительницы дома, собираясь придержать дверь. Но женщина внезапно оборачивается и, не тая раздражения, жалит меня укоризненным взглядом.
— А вы это к кому?
Морщу лоб.
— Какая вам разница?
Женщина отодвигается на полшага.
— На третий? К Павлюхиным?
— Нет, а что?
— Все, кто без ключа, только к ним и ходят. А те над нами живут: Наташка вечно орёт, мужики пьяные туда-сюда шарятся.
Устав держать пакеты, женщина нехотя заходит в подъезд, стучит сапогами на площадке, сбивая снег. Я ступаю следом, вдыхаю запах старой краски и горячих батарей. Над рядами почтовых ящиков нервно мигает лампочка.
— А полгода назад что было? — Женщина роется в кармане пальто. — Парня молодого из скорой зарезали.
Она достаёт связку ключей, перебирает. Аккуратно отворяет дверцу почтового шкафчика.
— Прям в подъезде.
Дверца со скрипом отъезжает в сторону. Внутри вместо писем и квитанций торчит пёстрый веер рекламных листовок.
— Убийцу арестовали, а нам что? Легче стало? — Женщина выдёргивает листовки и начинает распихивать их по ящикам соседей, в приоткрытые щёлки. — Эти сверху как жили, так и живут.
Прячу руки в карманы. В кишках ворошится страх, и это гнилостное чувство отнимает решимость шагнуть вперёд и остаться одной в чужом подъезде.
— А вы… видели? — спрашиваю. — Тело?
— Нет. — Женщина неуклюже поднимается по ступеням. — Я что, бежать должна была смотреть? За глаза хватило, как потом полиция с газетчиками по сто раз стучались.
Она встаёт перед лифтом, жмёт кнопку вызова.
— Молодой ведь был… фельдшер со скорой. — Голос её делается тише. — У них там кому-то с сердцем плохо стало. А Мишка, хозяин квартиры, нажрался и с ножом полез. Бог знает, почему так. Эти гады до седых лет тянут, а такой молодой — раз и нет.
Женщина заходит в лифт.
— До свидания, — роняю.
Жду, пока створки сомкнутся и спрячут собеседницу. Кабина лифта уезжает, разрывая наше с ней мимолётное знакомство.
***
Под шагом хрустел снег; подле корчмы, слегка осипшая, надрывалась пастушья дудочка.
— Ага! Попался, рогатый! — Колокольцы зазвенели ближе.
Девушки в берестяных масках — с расписными щеками и растянутыми улыбками — подступили к нему первые. Взяли под руки, смеясь и приплясывая, нарочно сбивая ход.
— Не вырвешься! — Одна прижалась грудью к его руке, будто ненароком.
Стыдливый смех выдавал в них совсем ещё юных, незамужних девиц. Ладные, в полушубках нараспашку, они разглядывали чужака с цепким любопытством, не дичась его грозного вида.
Первая, та, у которой волосы выбились из-под платка, коснулась меха на его плаще, проверяя густоту.
Вторая ревностно потянулась выше, коснулась рога. Стыдливо провела кончиками пальцев от основания изгиба, будто трогала не часть наряда, а живого зверя.
— Пойдём плясать, рогатый!
— Пляшите, я погляжу. — Мужчина в козлиной маске несколько отстранённо попытался высвободить руку.
Первая положила ему ладонь на грудь.
— Ну уж нет! — она улыбалась под маской. — Вместе хотим! Или ты плясать не умеешь? Так мы научим!
Человек в маске козла не спускал взгляда с пламени огромного костра, выше человеческого роста; свет искажал черты его звериного обличья, ожесточая и смягчая, пока огонь рвался в чёрное небо, раскидывая искры.
В зыбкой пляске света никто не обращал внимания на чужака в маске козла и двух девушек, держащих его за руки. Все голоса и мимолётные прикосновения становились частью потехи. Люди в звериных шкурах и вывороченных кожухах смеялись, пели, пряча свои лица под масками. Плясали кругами, сбиваясь и нарушая лад.
Царила самая тёмная пора зимы; ночь тянулась, как страх, не находящий себе конца.
— Ну же! — капризничала девушка, забегая вперёд и маня его за собой. — Гордец какой выискался!
Осколок Хорта настиг вольную Веду, и люди встречали их небесную свадьбу песнями, хороводами и огнями. В такие часы грань между живыми и мёртвыми становилась тонкой и податливой; последние оставляли свои обители, чтобы плясать меж костров.
Время беззаботное, но опасное, как и всякое другое, если забыть об осторожности.
Человек в маске чёрного козла наклонился ко второй девушке, держащей за его рукав. Почувствовал, как она смутилась. Или, может, вовсе напугалась, вспомнив, кого скрывала кривая личина.
— Веселитесь без меня. — Он бережно высвободил рукав, на мгновение заключив руку девушки в свою ладонь.
Не слушая более просьб, человек в маске двинулся сквозь толпу, не позволяя протянутым рукам втянуть себя в хоровод.
***
Рука сжимает в кармане упаковку сигарет. Когда сверху доносится эхо шагов и хлопок тамбурной двери, направляюсь к лестнице. Медленно, совершая каждый шаг как отдельно взятое усилие, начинаю подъём по бетонному маршу.
На первом лестничном пролёте замираю у окна. За стеклом мерцают фонари. Кажется, что ещё не поздно повернуть назад.
На втором этаже — пустая площадка. Обитые дерматином двери и затоптанные коврики.
Перед пролётом третьего этажа медлю, сердце пропускает удар. Ожидаю увидеть на ступенях поблёкшие, но въевшиеся пятна крови, капли на стенах. Следы того дня. Кусок мозаики, который достанется мне вместо цельной картины.
Но вместо жуткой сцены вижу школьника, на вид ему лет десять. Шкет стоит вполоборота на ступеньке, в расстёгнутой куртке и шапке-бини, сдвинутой на затылок.
Рюкзак с рисунком футбольного мяча брошен на пол.
— Здрасьте, — недовольно бормочет шкет.
— Здрасьте, — вторю.
Прохожу мимо, осматриваю плитку на полу. В лицо бьёт запах хлорки и старого мусора. Под ногами ворох окурков.
Ничего «сакрального».
Мне становится дурно, будто мою личную трагедию кто-то бессовестно заштриховал. Я достаю пачку сигарет, но, взглянув на школьника, убираю обратно.
— Ты кого-то ждёшь? — вздыхаю.
— Артёма.
Шкет переступает с места на место, затем вытаскивает из рюкзака маркер, щёлкает колпачком. Краем глаза слежу за тем, как он делает пару быстрых штрихов на стене.
— Эй! — вырывается у меня. — Нельзя рисовать в подъезде.
Чувствую себя глупо. Зачем я только пришла сюда? Что это изменит? Ещё и к ребёнку пристала.
— А чё? — Шкет даже не оборачивается. — Тут и так все стены разрисованы. Хуже не будет!
— Всегда есть вариант сделать ещё хуже.
— Да я чуть-чуть.
Подхожу ближе, смягчая голос:
— Что рисуешь хоть?
Шкет отодвигает плечо.
Со стены на меня смотрит палочный человечек с пальцами-крючками. Вместо глаз у него два чёрных круга, краска из них лезет наружу. Над головой у человечка — размашистая надпись теговым шрифтом.
— Мощно, — комментирую без особой острастки.
— Это типа Артём.
— Дай-ка я тоже, — протягиваю руку.
Шкет мнётся, но маркер всё-таки протягивает. Закрываю колпачок и спокойно убираю к себе в карман.
— Вы чё? Отдайте!
— Не. Мне нужно время подумать, что нарисовать. Как придумаю — верну.
— Это вообще-то воровство.
— Разве ж это воровство? Так, чуть-чуть.
На третьем этаже щёлкает замок. В подъезд выходит второй шкет, мало чем отличающийся от первого.
— Кирилл, пойдём! — зовёт он. — Опаздываем!
Первый шкет сверлит мой карман взглядом, бурчит неловкое ругательство и спешит вслед за другом.
— Прикинь, тётка маркер стырила!
Школьники выходят на лестницу. Голоса их уплывают всё дальше, а затем глохнут вовсе. Становится слышно, как в батарее потрескивает воздух.
Цепляюсь взглядом за стену. Между нарисованными тегами и кривыми сердечками всплывает надпись: «Выход есть, но я не знаю, где мне выйти».
Долго стою неподвижно, перечитывая надпись снова и снова. Наконец достаю из кармана маркер. Рисую маленького схематичного человечка рядом с надписью.
Несколько секунд просто смотрю на эту фигурку, чувствуя, как дрожат пальцы. И затем я рисую на стене второго человечка, чуть поменьше, рядом с первым.
Я рисую себя.
Рядом с Ильёй.
***
Дверь из толстых осиновых досок протяжно скрипнула.
В корчму ввалились деревенские. Снег с валенок таял, расползаясь грязной водой по утоптанному полу.
— Ба! — гаркнул широкоплечий бородач с осипшим голосом. — Хозяин, да у тебя тут так набито, коль кто пёрнет — стены рухнут!
Вошедшие принялись снимать с лиц маски и вешать на пояса или затыкать за кушаки.
Лавки вдоль стен ломились от тел, столы были заставлены кружками и мисками. Только у стойки, возле корчажного бочонка, можно было выпить стоя. Туда вошедшие и направились, в один голос громко приветствуя собравшихся.
Возле бочонка стоял человек в маске чёрного козла. Он нудился отдельно ото всех и в разговоры не вступал, словно весь шум и теснота корчмы его не затрагивали.
— Гля! — хмыкнул кто-то из деревенских, толкнув соседа локтем. — Это ж наш вражбит, мать его раз так!
— Эй, вражбит! — окликнул тот. — Сколько сглазов успел отвадить, а?
Кто-то позади прыснул:
— Каждой бабе по вражбиту — пущай за ручку держит, коли страшно в нужник выйти! Разоримся, мужики!
Деревенские громко расхохотались.
— На кой ляд нам вражба? — огрызнулся поддатый возле очага. — Коли нечистая сила вылезет, мы ей сами рога пообломаем!
Наконец подал голос и сам вражбит:
— Я не против, — произнёс он низким, сухим голосом. — Только глядите, чтобы пьянство не вышло вам боком и вы не сцепились меж собой, позабыв про нечисть.
Деревенским его слова пришлись впору; те загалдели, поминая, что в пьяном больше силы. Но вражбит уже не слушал. Он не спускал взгляда с женщины в поношенном кожухе и выцветшем платке. Она смотрела на него в ответ.
Лицо её скрывала глиняная бесцветная маска зайчихи.
Не успел вражбит и шага ступить, как женщина сорвалась с места и, проворно огибая толчею, ринулась к выходу.
Вражбит поспешил за ней, не желая терять из виду.
***
Над площадкой тихо потрескивает лампа.
Прежде чем уйти, оглядываюсь в последний раз. На лестничном пролёте пусто. Грязные разводы, следы обуви. Ничто не напоминает о том, что произошло здесь полгода назад.
Подхожу к лифту и жму кнопку вызова. Жму ещё раз, сильнее и дольше. Кнопка не загорается.
Свет под потолком коротко мигает. Наверное, сбоит электричество. В таких домах это обычное дело.
Делаю шаг к ступеням. Холод усиливается. Дыхание рассыпается белым паром.
Свет мигает снова, на этот раз дольше. Подъезд на мгновение исчезает. Провожу пальцем по перилам и сразу отдёргиваю руку: металл обжигающе ледяной, к нему липнет кожа.
— Чёрт… — Торопливо натягиваю перчатки.
Ступени повторяются, как навязчивая мысль, застрявшая в голове, всё время возвращающаяся на исходное. Пролёты меняются местами: то кажется, я спустилась слишком низко, ниже первого этажа, в подвал, то наоборот — будто поднимаюсь, а не спускаемся вовсе.
Лампа над головой вспыхивает, и свет гаснет насовсем. Достаю телефон и включаю фонарик. Сердце, как назло, бьётся всё громче, мешая здраво мыслить.
— Что за?.. — С губ слетает пар.
Резко замираю, втянув воздух. Лестница снизу покрыта снегом. В тени проступают пятна: чьи-то безмолвные силуэты, застывшие вполоборота. Мерещится, будто из глазка одной двери кто-то наблюдает.
Наступаю на потёртый половичок, начинаю неуверенно стучать в чью-то дверь. У неё золотистые, кривовато приклеенные цифры. Одна недотёписто съехала набок.
— Откройте!
Вмиг подкатывает паника.
— Ну же, блядь! — Ударяю кулаком. — Откройте! Ау?!
Фонарик дрожит, луч света срывается с ручек дверей, выхватывает трещины в стенах, обвалившиеся участки кладки.
