Go to audiobook
– Ну-с, рассказывайте, господа, каковы ваши впечатления? – спросил представитель английской делегации лорд Милнер двух мужчин, один из которых был Михаил Ковалевский. Разговор вёлся на английском в кулуарах Александровского дворца. Троица стояла в зимнем саду, держа в руках бокалы с вином и делая вид, что занята светской беседой.
– Был в Цюрихе, виделся с Лениным, – начал Михаил.
– Кто такой? – спросил Милнер.
– Это лидер партии большевиков.
– Большевики… А! Эта небольшая революционная радикальная секта… Насколько я знаю, они малочисленны, не пользуются популярностью и погоды не делают. Разве они могут быть нам интересны?
– Я бы не советовал списывать их со счетов. Так вот… Их лидера, господина Ульянова-Ленина я нашёл в упадническом настроении – в революцию не верит, деньги кончаются. Он пребывает в состоянии апатии. С ним – супруга и боевая подруга, Надежда Крупская. И его правая рука, она же секретарь, она же его переводчик, она же его партийный товарищ, Инесса Арманд…
– Ах, Инесса! Легенда революционной борьбы… Так ли она хороша, как говорят, эта авантюристка?
– Очевидно, была хороша, сейчас в возрасте.
– Ясно… Итак, апатия и неверие в победу?
– Абсолютно! Единственное, что интересует – деньги. Посоветовал просить у американцев.
– Они сейчас всем дают. С деньгами у них всё в порядке.
– Да, сэр.
– Ну, а вы? – обратился Милнер к третьему собеседнику.
– Только что из Америки, сэр, – ответил тот. – Виделся с Троцким. Это тот еврей, племянник банкира, играющий в революцию.
– А! Да-да… И как он?
– Решительно не верит в возможность революции в России! В Нью-Йорке занимается журналистикой. Придерживается проамериканских взглядов, считает, что в послевоенном мире именно Америка будет играть ведущую роль.
– Не верят, стало быть… Пусть не верят. А наше дело – эту революцию организовать: вывести на улицы народ, устроить беспорядки, пролить кровь, и добиться свержения царского правительства. Задача ясна?
– Да, сэр.
– А деньги… Деньги будут. Затем, наша задача – привести к власти преданное нам правительство, людей, которые обязаны нам всем. Мы имеем в виду прежде всего господина Львова.
– Понятно, сэр.
– Я переговорю ещё с несколькими нашими людьми, затем нам надо будет собраться, чтобы скоординировать действия. Будем на связи. Ждите указаний… Однако, царь всех приглашает на праздничный обед. Идёмте, господа, наше нахождение здесь не должно вызывать подозрений.
Все трое поспешно проследовали в банкетный зал Александровского дворца. Михаил, который впервые переступил порог излюбленного жилища русского императора, с долей удивления и восхищения отметил роскошь и изысканность интерьера, в котором всё было с любовью тщательно продумано. Просторное, двухуровневое помещение гигантских размеров выглядело очень уютно: отделанное натуральным деревом с прихотливой резьбой перил и ручек, пол – из сортов дерева разных цветов и оттенков, что создавало причудливую мозаику, по обеим сторонам зала располагались лестницы, ведущие наверх, второй уровень выдавался вперёд балконом, на котором расположились музыканты, уходящий ввысь потолок был расписан сценами из античной мифологии, по центру висела многоярусная люстра, сотнями электрических лампочек освещавшая зал, украшенный свежими цветами. В центре находился длинный стол, изысканно сервированный, сверкающий золотыми и серебряными приборами. Гости толпились вокруг, отмечая роскошь и изобилие, царящие во дворце русского царя. Но вот появился он сам, как обычно, подтянутый, в полковничьем мундире, с лицом, которое, наверное, никогда не покидало выражение доброжелательности, покоя и умиротворения, с миндалевидными голубыми глазами, которые ласково и приветливо смотрели на присутствующих. Его сопровождала супруга. Высокая и прямая, как натянутая стрела, в простом бежевом платье, она выглядела значительно старше своего возраста. Видно было, что невзгоды оставили свой след на её лице – оно поражало выражением печали и некоторой плаксивости, но при этом держала себя императрица с большим чувством собственного достоинства, даже надменно. Она не глядела ни на кого, а если и удостаивала кого-то взглядом, то настолько свысока, что это, безусловно, не могло вызывать симпатии. Царственную чету сопровождали дети. Наследник, тоже в военной форме, шёл рядом с отцом. Он был ангельски хорош, держался уверенно. При взгляде на него сразу становилось понятно, что это – Великий князь. Лицо его поражало недетской взрослостью, серьёзностью и осознанием своего достоинства. Следом за родителями следовали Великие княжны, по старшинству. Впереди – Ольга и Татьяна. За ними – Мария и Анастасия. Михаил, разумеется, неоднократно видел их фотографии в прессе, видел их и на улице, во время великих праздников, но издалека. Так близко, всего в нескольких шагах, он не видел царевен никогда. С интересом он стал рассматривать их. Девушки были, как и мать, одеты в простые светлые платья. Волосы – строго подобраны. Зная, что старшие дочери были названы в честь героинь «Евгения Онегина», он пристально вгляделся в их лица, пытаясь проникнуть в характер каждой. Ольга, хотя и носила имя легкомысленной героини поэтического романа, по натуре больше походила на акварельный образ Татьяны – отрешённое лицо, печально сомкнутые губы, робость и застенчивость в движениях. Как там у Пушкина: «в семье родной казалась девушкой чужой…». Да, глядя на неё, не скажешь, что это – царская дочь… Её младшая сестра Татьяна больше походила на царевну – статная, прямая, как струна, царственной осанкой она напоминала мать, лицо у неё имело выражение властное и очень спокойное, с глубоким осознанием своего царственного достоинства. Она более, нежели Ольга, походила на старшую среди царевен. Никакой робости, никакого смущения – ничего подобного, уверенность, горделивая осанка – такой предстала перед ним Татьяна. У неё волосы были темнее, чем у других сестёр, а в лице проглядывало что-то восточное – в широких скулах, миндалевидных глазах… Михаилу она показалась гораздо интереснее старшей сестры, которая, тем временем, встретившись взглядом с кем-то знакомым, улыбнулась так робко и потерянно, что Михаил не смог сдержать усмешки – царевна, называется… Дочь пастуха, да и только! Затем он обратил своё внимание на младших девушек. Если старшие гармонировали друг с другом по росту, телосложению, то младшие выглядели очень по-разному. Мария отличалась необычайно высоким ростом, она оказалась выше старших сестёр. К тому же, в отличие от них, стройных, с тонкими талиями, она обладала дородным, пышным, женственным телом. Скромное, закрытое платье не могло скрыть её высокую грудь, которая, казалось, вот-вот прорвёт тонкую ткань и вырвется на свободу. Румяные щёки, полные чувственные губы, выражение доброты и душевной щедрости производили впечатление жизнелюбия, что отличало Марию от прозрачных, воздушных, слишком ангельских, слишком неземных старших сестёр. В отличие от них она выглядела земной, настоящей, созданной для любви и материнства. Выражение земного, приземлённого уравновешивали её небесные глаза – огромные и синие. И этот контраст – ангельского неземного взгляда и плотоядных ярких губ – будоражил, будил воображение. Михаил с трудом оторвал восхищённый взгляд от Марии и перевёл его на самую юную княжну – Анастасию. По сравнению с высокой старшей сестрой, она выглядела мелкой, миниатюрной, как Дюймовочка. Михаил заметил сходство Анастасии с её царственной бабушкой – вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной, которая была очень моложава и всегда казалась Михаилу пикантной. Так и младшая княжна уже сейчас обещала стать блестящей красавицей, черты её лица отличались утончённостью и выразительностью. Выражение лиц княжон были разные: у Ольги – мечтательное, у Татьяны – холодно-надменное, у Марии – добродушное, у Анастасии – преувеличенно серьёзное и сосредоточенное, как у шаловливых детей, которые за напускной серьёзностью скрывают свой озорной нрав, а сами готовы в любой момент взорваться хохотом.
Тем временем Николай Второй прошествовал к своему месту во главе стола, и дал знак присутствующим, что можно рассаживаться. Рядом с ним заняла своё место императрица, подле них чинно разместились в порядке старшинства дети. Соседом Михаила за столом оказался один из членов их масонской ложи, которого он неоднократно видел на общих собраниях. Император провозгласил тост за скорую победу, сказал несколько общих фраз благодарности союзникам за поддержку, за помощь, которую они собираются оказать России, выразил уверенность, что ещё чуть-чуть – и враг будет повержен. Слова Государя были встречены подобающими моменту возгласами. Раздался звон бокалов. Затем заиграли музыканты, за столом лёгким жужжанием роился говор, в который вплетался звон бокалов и тонкий звук от соприкосновения вилок и ножей к блюдам. Сосед Михаила наклонился к нему и, лениво жуя лист салата, произнёс:
– Какой кич, не правда ли? В стране, которая обескровлена войной, устраивать подобные обеды – это просто неприлично!
Он ловко подхватил вилкой кусок буженины из мясной тарелки.
– Но позвольте, – мягко возразил Михаил, который всегда стоял за справедливость. – Подобный обед диктуют правила этикета. Если бы обед получился скудным, пересудам конца бы не было – царя обвинили бы или в жадности, или, ещё того хуже, в том, что Россия совершенно разорена, раз у правителя нет возможности даже как следует накормить дипломатический корпус.
– Да, вы правы, – неожиданно легко согласился собеседник, – и заметьте, возможно, мы видим всю эту роскошь самодержавия в последний раз…
– В последний? – приподнял бровь Михаил.
– Ну да! – сосед по столу понизил голос. – Говорят, ещё несколько дней – и самодержавие в России прикажет долго жить… Царь будет свергнут и… Кто знает, удастся ли ему ещё закатить столь внушительный обед… По-моему, вряд ли.
Михаил пожал плечами. Это предположение нисколько не удивило его. Слухи о свержении царя витали в воздухе, об этом говорили все и всюду. Даже, кажется, многих удивлял тот факт, что царь до сих пор царствует, да ещё и устраивает подобные обеды. Однако Михаил решил заступиться за этого человека, сидевшего в нескольких шагах от него и глядевшего на всех ласковым и внимательным взглядом.
– Вы знаете, в быту Государь, напротив, проявляет скромность и даже, можно сказать, аскетизм. А царским дочерям за войну не сшили ни одного платья. Не знаю, как в Комитеты, но в госпиталь они носят штопанные платья. Штопанные! Царские дочери!
– Искусно созданный миф.
– Отчего же? Обратите внимание – Анастасии Николаевне платье явно мало и коротковато, видно, что она из него выросла. А наследник, говорят, донашивает ночные рубашки за сёстрами.
– Меня этими баснями не растрогаешь, – возразил собеседник Михаила и, подозрительно взглянув на него, спросил:
– Вы сторонник монархии?
– Ой, умоляю вас… Я вообще всего несколько дней в России – вернулся из Швейцарии, куда ездил с заданием… – и он многозначительно посмотрел на своего соседа. Тот понимающе кивнул. А Михаил тут же упрекнул себя – зачем было говорить об этом мало знакомому собеседнику? Похвастать захотел? Что ещё за тщеславие!
Перед подачей десерта образовалась пауза – гости поднялись из-за стола и разбрелись по залам.
Михаил вышел покурить на террасу и услышал обрывки разговора на английском языке:
– Переворот намечен на конец февраля…
– Главное, успеть до весны…
– Бедный Николай, сам-то он понимает, что его игра закончена?
– Ну не дурак же он…
– Однако, какое хладнокровие…
– Позвольте, что же ему остаётся делать? Он – в западне…
– Да, он попал в ловушку. Он может дёргаться сколько хочет – вправо, влево, всё бесполезно…
– Кажется, он и не дёргается.
– Да, знаете ли, этот русский фатализм…
– Не фатализм, а это их ортодоксальное христианство – быть спокойным, потому что всё – от Бога.
– Да, всё – к лучшему. Такая у них пословица.
– Именно! Какое смирение! Какая рабская покорность обстоятельствам!
– Вы правы, рабская психология.
– Больше того, я вам скажу, у них считается грехом быть недовольным своей участью!
– Я же говорю – рабы.
– Всё так. Но, учитывая их рабскую психологию, покорность обстоятельствам, фатализм, разве можно предположить, что они могут быть способны на бунт, на резкие перемены своей судьбы?
– Историю делает не народ, а личности, не большинство, а меньшинство. В настоящее время перемены готовят для России – но не русские. А русский народ с покорностью примет то, что ему уготовило меньшинство. Безгласность овец перед стригущим.
Михаил застыл, глядя через стекло оранжереи в темноту. Папироса давно погасла в его пальцах. Приятно ли ему слышать подобный разговор англичан о соотечественниках? Да, в нём есть кровь избранного народа, благодаря чему он всегда чувствовал на себе печать избранности. Но есть в нём и кровь дремучего народа, народа-раба, о котором сейчас хладнокровно рассуждают не известные ему иноземцы… «Во мне кровь многих народов. Я – гражданин мира, – наконец дал себе определение Михаил. – Я – за свободу, за то, чтобы исчезли всякие условности, всякие границы и ограничения, я – за свободу совести, за свободу передвижения, за свободу чувств… Даже за свободу в выборе между жизнью и смертью. А всякий запрет – мне претит. Мне претит несвобода в чувствах, в браке между мужчиной и женщиной, претит несвобода в сословиях, претит, когда одному можно всё, а другому – ничего. Мне претит, когда есть Его Величество царь… Его Величество человек – вот это идеал для меня! Не царь, не Бог над человеком, а человек – сам себе царь, сам себе Бог! И когда я сам вижу, что мой народ – раб, мне претит такой народ… Или переродись и стань свободным, или сгинь!» Решив так, Михаил удовлетворённо усмехнулся, зажёг потухшую папиросу и закурил.
– Джимми! – услышал он высокий девичий голосок. – Ой! – выбежавшая на террасу девочка увидела в полумраке его силуэт, остановилась на миг и тут же направилась к нему стремительной походкой. Когда она подошла ближе, Михаил узнал в ней младшую княжну, Анастасию.
– Вы не видели здесь Джимми? Ну, собачку?
– Нет, ваше высочество, – галантно поклонившись, ответил Михаил.
– Ах, да где же он? – девочка с досадой топнула ножкой.
– Я несу свет! – раздался приятный глубокий голос и на террасе появилась Мария, прикрывая рукой дрожащий огонёк свечи в высоком серебряном канделябре с цветочным орнаментом. Её светлая фигура – в белом платье, с пепельно-белокурыми волосами, настолько внезапно материализовалась из темноты, что Михаил невольно застыл, поражённый её видом. Увидев незнакомца, она приостановилась, вглядываясь в него.
– Добрый вечер, ваше высочество, – поприветствовал её Михаил, поклонившись. – Рад представиться, князь Михаил Иннокентьевич Ковалевский.
Мария кивнула ему головой, расплывшись в такой заразительной улыбке, что он тоже невольно заулыбался.
– А мы ищем её собачку, – пояснила Мария. – Идём, – обратилась она к сестре, – здесь его нет.
– Джимми! Где ты, дурашка? – крикнула Анастасия, вприпрыжку выбегая с террасы.
Мария ещё раз широко улыбнулась Михаилу и последовала за сестрой. А он так и остался в состоянии какого-то странного очарования.
– Я несу свет… – задумчиво повторил он. И сердце отчего-то сжалось, от жалости ли, или от сочувствия, или от других чувств.
– Эта девушка могла бы быть моей дочерью, она так молода, совершенное дитя… – зачем-то сказал он себе и вдруг вспомнил о другой девушке.
– Завтра приезжает Лили! И привезёт, надеюсь, что привезёт, что ей удастся…
Михаил бросил давно потухшую папиросу и вернулся к гостям.
– Со щитом или на щите? Удалось ей или не удалось? Боже, это же так опасно! Такая сумма… А ведь от удачи этого мероприятия зависит многое! – бормотал Михаил, нервно теребя перчатки.
Он приехал на Московский вокзал за час до прибытия поезда, потому что не мог найти себе места, купил ни к чему не обязывающий букетик вялых бледно-розовых роз и, в ожидании поезда, принялся медленно прогуливаться по забрызганному грязью перрону. На одном цветке он заметил подгнившие лепестки и, с чертыханием вырвав его из букета, бросил в урну. Однако, подумав о том, что теперь число цветов в букете чётное, вырвал оттуда ещё одну розу и тоже в сердцах бросил туда же, промахнулся, и цветок медленно опустился прямо в грязь нежными розовыми лепестками, на которые тотчас попали чёрные брызги… Почему-то ему вспомнилась Великая княжна Мария, которую он так близко увидел вчера. «Мы с Лили причастны к тому, чтобы ни в чём не повинная девочка погибла, упала в грязь, как эта свежая роза, на которой не было гнили, в отличие от той, первой… Но, видно, так уж повелось, что тот, кто обречён на гибель, заслуженно обречён, тянет за собой того, кто невинен… Такова судьба!»
А тем временем на перрон въезжал пассажирский состав, с хрипом отплевываясь дымом, застилавшим мутные окна вагонов, за которыми проплывал февраль 1917-го… В этом поезде, в вагоне третьего класса, въезжал в свою новую жизнь бывший житель села, а теперь, как он надеялся, будущий горожанин, Иван Скороходов:
– Ну, здравствуй, Петербург… то есть, Петроград! Здравствуй, новая жизнь! – шептал он, с жадностью прижав нос к холодному стеклу вагонного окна.
Иван, худенький двадцатилетний паренёк, с пшеничными непослушными волосами, девичьим румянцем на белом лице – кровь с молоком, и широко распахнутыми голубыми глазами, заканчивал свой первый долгий путь из Курской губернии в столицу. Отец у него воевал с немцами, а им с матерью несладко приходилось, вот и решено было после долгих обсуждений и материнских слёз отправить его в Петроград, к дяде, родному брату отца. Списались, получили «добро» и стали собираться в дорогу… Дядя Андрей обещал устроить племянника на завод. Была у Вани и своя мечта, которую он держал от всех в тайне: с детства он любил рисовать. Рисовал он всё, что попадалось на глаза – кур, гусей, покосившиеся избы родного села, знакомых мальчишек… Много рисунков было посвящено матери: вот она сидит, призадумавшись, нахмурив брови, вот замешивает тесто, и соломенная прядь выбивается из-под косынки… Рисовал он углём на всём, на чём можно было рисовать: на бумаге (если повезёт), на старых газетах, даже на берёзовой коре… Но особенно доставалось белёным стенам их дома – все они от пола до потолка были исписаны Ваниными художествами. Сколько мать ни ругалась, ни стегала его полотенцем, ни стирала рисунки со стен – всё было напрасно, рисунки появлялись вновь.
– Хоть бы делом стоящим занялся! – ворчала мать. – А то удумал – пачкотнёй заниматься… Ох, сколько деток Бог дал, а выжил только этот, юродивый…
А мечтал Ваня, приехав в столицу, посетить картинные галереи, посмотреть, что столичные художники рисуют, а там, может быть… Но что там – парень не представлял.
Всю дорогу он сидел в набитом вагоне, прижав к себе баулы с нехитрыми деревенскими подарками для столичных родственников. Но чем больше приближался город, тем беспокойнее становился Иван – крутил головой, стараясь рассмотреть, куда же он приехал, покинув родную деревню… Но вот состав въехал на перрон, замедлил ход, вздрогнул и, лязгнув последний раз, остановился.
Попутчики Ивана двинулись к выходу, таща или двигая перед собой свою поклажу – баулы, мешки. Бывший сельчанин тоже подхватил свои узлы, перекинув их через плечо, и поспешил к выходу. Когда тебе двадцать, когда ты полон радостных надежд, тебя не смутит ни серое небо, ни хмурые взгляды пассажиров.
На его худой фигуре неловко сидел старый отцовский кафтан, а ноги утопали в отцовских необъятных валенках. Выйдя на перрон, он оробел от нависающего над ним здания вокзала, снующих мимо людей, толкотни и суеты, столь непривычных после созерцательного зимнего покоя деревни…
– Поберегись! – гаркнул над самым ухом грузчик, ловко маневрируя нагруженной тележкой. Иван отскочил в сторону, но тут же едва не упал, споткнувшись о чьи-то узлы.
– Куда прешь! Зенки раскрой! – отпихнул его в сторону хозяин узлов. Иван неловко отпрянул и попал валенком прямо в раскисшую жижу. Ноге сразу стало сыро и холодно. Февраль – и лужи… В их родной Курской губернии снега намело столько, что сверкающие на зимнем солнце сугробы возвышаются до окошек, а здесь перрон лишь чуть-чуть припорошило, и кое-где чернеют прогалины. Иван стянул шапку и вытер вспотевшее то ли от жары, то ли от волнения лицо.
– Здорово, племяш! – сильные руки дяди Андрея подхватили его, крепко обняли и увлекли из этой толчеи. – А дай-ка я на тебя посмотрю! – Андрей Скороходов, младший брат отца, крепко сбитый, среднего роста мужчина лет тридцати пяти, с узким смуглым лицом и чёрными усами над смеющимся белозубым ртом, осмотрел племянника с головы до ног. – Чтой-то не сильно ты, племяш, вырос. Ну да ладно, все мы такие, невысокие, зато к земле ближе. Н-да, вижу – весь в мать, нашего-то ничего. Волос светлый, морда круглая, добрая, в мать, не в нашу родню.
– Здорово, дядя Андрей, – произнёс обрадованный встречей Иван. – Ну и что, что в мать? Мамка красивая. А главное, я добрался. Ух!
– А то! Ты, поди, из деревни своей в первый раз выполз.
– Не, обижаешь. Мы выезжаем… Вот, с мамкой в Курск на прошлую Пасху ездили.
– Ого-го! В Курск! Да ты путешественник!.. Сколько ж мы с тобой не видались? Года три, не меньше.
– Ага. Как война началась, так и не видались.
– Дааа… – Андрей помрачнел. – Война эта, будь она неладна… От бати-то есть что?
– Давно не было.
– Тяжко приходится? В деревне-то?
– Тяжко. Вот мамка и отправила в город на заработки. Езжай, грит, сам уж как-нибудь зарабатывай… Спасибо, дядь Андрей, что пригласили…
– Не благодари. Самому туго. На первое время помогу, дальше сам. Ну, идём.
Вышли из здания вокзала. И перед вчерашним сельчанином развернулась панорама огромного города: высокие, в несколько этажей, здания, плотно стоящие друг к другу, широкие улицы, спешащие толпы людей, топот лошадиных копыт, проносящиеся экипажи и, реже, моторы.
– Смотри-ка, телега сама едет! – задохнулся от восторга Иван.
– Это мотор, привыкнешь, – отмахнулся дядя. – Ну, а мы поедем по старинке, на извозчике. Постой-ка здесь…
Андрей деловито кинулся к нескольким извозчикам, скучающим на своих потёртых пролетках в ожидании пассажиров.
– Да ты что, совесть поимей – 30 копеек до Голодая! Давай за 20…
Пока дядя торговался с извозчиками, Иван достал из внутреннего кармана полушубка клочок обёрточной бумаги и уголёк, и стал быстро зарисовывать проезжающие мимо автомобили.
Тем временем на перрон въехал ещё один поезд – дизель-локомотив из Парижа.
– Ну, здравствуй, Питер! – примерно этими же словами приветствовала родной город белокурая дамочка тридцати с небольшим лет, въехавшая на перрон в фешенебельном вагоне первого класса. Она натянула на короткие кудряшки меховую шляпку, с неожиданной силой подхватила один увесистый чемодан и другой, из коричневой кожи, поменьше, и направилась к выходу.
– Эй, ты! – подозвала она уже спешившего к ней в предчувствии щедрых чаевых грузчика с тележкой.
– Я здесь, мадам! С благополучным прибытием!
Он услужливо подхватил её чемодан, а когда протянул руку за вторым, маленьким, она поспешно отпрянула.
– Нет-нет, это я сама!
– Позвольте, мадам!
– Делай, что тебе говорят! – раздражённо одёрнула его дама. – Да куда этот Миха запропастился?
Пока они продвигались к выходу, она шныряла зорким взглядом в толпе, пока не высмотрела среди встречающих стройного высокого мужчину с букетом роз.
– Миха! – на весь перрон крикнула она, отчаянно размахивая рукой.
Он вздрогнул, огляделся и, увидев её, поспешил к ней.
– Ну, здравствуй! – глядя на него смеющимися голубыми глазами, воскликнула дама, улыбаясь пухлыми губами, что очень ей шло, так как на розовых щеках образовывались две милые ямочки.
– Здравствуй, Лили! – Михаил Ковалевский, а это был он, вручил ей букет.
– Розы! Зимой! Как мило… – она зарылась лицом в нежные розовые лепестки.
– Позволь… – протянул он руку за чемоданом.
– Благодарю, я уж как-нибудь сама.
На пути к зданию вокзала Лили наступила на брошенную в грязь розу, окончательно растоптав её. Пара прошла через вестибюль вокзала и вышла на площадь с другой его стороны на Знаменскую площадь. Обведя смеющимися глазами расходящиеся в разные стороны проспекты – Невский, Лиговский, и возвышавшуюся по центру Знаменскую церковь с приземистыми круглыми куполами, она заметила, улыбаясь:
– Питер не меняется… А знаешь, я рада, что наконец-то дома.
– Как Париж?
– Надоел!
– Как Нью-Йорк?
– О, вот это другое дело! Современный город, в котором кипит жизнь. Помяни моё слово – будущее за Америкой. «Америка, Америка…» – звонко пропела она припев гимна Соединённых Штатов. – Всё расскажу в подробностях, вот только расплачусь с грузчиком… Нет-нет, я сама…
Дама щедро расплатилась.
– Побудь здесь, дорогая, я возьму извозчика.
Иван, ожидая, когда дядя сторгуется с извозчиком, стоял тут же, крутя головой во все стороны. Он сразу обратил внимание на необычную пару, резко выделявшуюся среди потёртой привокзальной публики: нарядную даму в дорогой шубке и её респектабельного спутника. Мужчина степенным шагом направился к группе извозчиков, ожидающих клиентов, а дама, проводив его тревожным взглядом, поставила маленький кожаный чемоданчик на большой саквояж, торопливо вынула из ридикюля небольшое зеркальце, пудреницу и стала приводить себя в порядок, то и дело кидая в сторону своего спутника быстрые взгляды. В этот момент ошивающийся поблизости подозрительный тип в рваном полушубке и смятых сапогах, улучив момент, схватил чемоданчик и бросился бежать. Дама настолько была занята своим туалетом, что не заметила исчезновения чемоданчика. Иван же видел всю сцену прекрасно. Воришка бежал, то и дело озираясь, и стремительно приближался к Ивану. Не задумываясь о том, что он делает и для чего, Иван подставил ножку, воришка упал и выронил чемоданчик. Иван кинулся на украденное, как лиса на мышь, схватил добычу и молниеносно сунул в мешок со скарбом. В этот момент дама заметила пропажу и истошно завопила:
– Украли! Украли! Держи вора!
Народ засуетился.
– Где вор? Что украли?
Воришка уже вскочил на ноги.
– Вот он! – завопил Ваня, указывая на воришку пальцем.
– Вот он! – подхватило несколько голосов. – Держи вора!
Воришка был в смятении: он хотел было наброситься на Ивана, но заметив ажиотаж вокруг своей персоны, бросился бежать. Ему повезло – пока народ осознал, что случилось и кого следует ловить, он скрылся в ближайшей подворотне. Всё произошло за какие-то несколько секунд. Только что Иван глазел по сторонам, обозревая привокзальную площадь, только что всё было спокойно и размеренно, и вот уже площадь кипит, народ волнуется, нарядная дама бьётся в истерике, респектабельный гражданин растерянно мечется возле неё, озираясь по сторонам, а на раскисшем снегу валяются брошенные дамой розы…
– Убёг, гад! Ушёл, мерзавец! – сокрушался народ.
– Ваше высокоблагородие, полицию бы надо!
К безутешной паре уже стремительно подходил городовой. «Надо сказать, что чемодан у меня, – подумал Иван. – Надо сказать, что мне удалось отобрать чемодан у вора. То-то обрадуются! Может, и монету пожалуют…» Однако он не двигался с места, продолжая наблюдать, когда господин замахал на городового рукой и, повторяя «Ничего, ничего, утрата невелика, там были одни дамские пустяки…», увлёк безутешно рыдающую женщину к пролетке. Извозчик тронулся, странная пара скрылась из виду.
«Эх, опоздал… – подумал Иван. – Но господин же сказал, что в чемоданчике одни пустяки. Что я мог поделать, если они спешат».
В этот момент подошёл Андрей и потянул его к извозчику.
Ваня подхватил свой скарб. Взгромоздились на сидение пролетки, которая закачалась под ними, как лодка. Дядя натянул на колени себе и племяннику потёртый кожаный фартук. Извозчик тронул сразу с места в карьер. Вчерашний крестьянин испуганно ухватился за дядю – ему показалось, что ещё немного, и он вывалится прямо на мостовую, так непривычно было восседать высоко над мостовой и раскачиваться, как в лодке на речке. Дома, если на телеге куда поедешь, сидишь низко, чуть ногами земли не касаешься, и катит телега ровнее и медленнее.
– Что, племяш, призадумался?
– Людей жалко, у которых вор чемодан украл. Дама так плакала, так убивалась…
– Сама виновата – не зевай. А ты – нос не вешай. Это большой город, тут полно всяких проходимцев. Привыкнешь.
Неизвестно, быстро или нет Иван привык бы к чужому горю, но к быстрой езде он привык быстро, и через несколько минут уже во все глаза смотрел по сторонам.
– Ух ты… – только и мог он произнести, жадно рассматривая проплывающие мимо прекрасные здания, напоминавшие причудливо изукрашенные гигантские шкатулки.
– Что, красиво? А то, это Невский! – довольно улыбался дядя Андрей, распираемый гордостью столичного жителя, который когда-то сам прикатил сюда в лаптях из глухой провинции. – Невский – главная улица…
– А это что за домина?
– Это, братец, сам Зимний дворец.
– Вот это да! И там царь?
– Да нет, царь с семьёй обычно в Царском Селе. Сюда редко наведываются…
– Жааль… А то я уж было подумал – царь, такой… ну почти как Бог, и так близко… Дядь Андрей, ты царя видел?
– Случалось. Когда война началась.
– А правда, что царица в госпитале медсестрой работает?
– Правда.
– Неужели сама царица – и медсестрой?
– Да, что правда, то правда. Она и дочки её. Старшие… А вот и Нева. Видал когда-нибудь такую широкую реку?
– Ух ты! –Иван заворожённо смотрел на запорошённое снегом речное пространство. Ширина реки произвела на него впечатление.
– Широченная какая, не то, что наша речка… А это что такое красивое?
– Петропавловская крепость.
В этот момент из крепости пальнули пушки. Лёгкое облачко взвилось над золотым, вонзающимся в низкое серое небо, шпилем. Иван вздрогнул.
– А это что?
– Полдень. Пушки Петропавловки каждый день стреляют в полдень… А это мы, дружок, въезжаем на Васильевский остров.
– Красиво, – заметил Иван, провожая взглядом стрелку Васильевского острова и словно парящее в облачном небе здание биржи. Улицы стали теснее, пролетка с ровным цоканьем лошадиных копыт плыла мимо прилепленных друг к другу зданий.
– Ты ведь на Васильевском живешь, дядь Андрей? В этакой-то красоте!
– Не совсем… Сейчас речку Смоленку переедем, и попадём туда, где я живу, на остров Голодай. Чуешь? Название-то какое – всё простой люд там живет, рабочие в основном. На Голодае такой красоты нет. Там кладбища, да заводы, кроме нашего трубочного, то бишь патронного, есть ещё Северная ткацкая мануфактура. Появились заводы – стали дома вокруг выстраиваться. До этих, центровых, им далеко. У наших домов главное – не красота, а народа побольше в них набить. Дело обычное.