Read the book: «Онюшка»

Глава 1

В избе гремел раскатистый мужской хохот:

– Ай, да девка! Ай, да разумница! А ну-ка повтори, как тебя зовут?

Девочка с любопытством рассматривала незнакомого усатого мужика. Мама сказала, что это деда приехал к ним в гости и гостинчика привёз: ситчик на платье, рубль серебром да леденчик на палочке. Но, только не отдавал его внучке, дразнил:

– А ну, скажи: Аннушка! Ан-нуш-ка!

– О-нюф-ка, – повторяла девочка почти со слезами, – Онюфка.

– Папань, да отдай ты петушок. Ну, не получается у нее пока! Да и мы с Ваней привыкли её Онюшкой звать.

Дед, наконец, отдал леденец, и девочка радостно заскакала козой по дому.

***

Зимины жили не бедно. Коровка, лошадка, сыто похрюкивала свинья супоросая в сарае, овец с десяток, утки, куры, гуси без счёта. Рожь да пшеница в амбаре, мешки с мукой – всего в достатке.

Дочка Аня была долгожданной, прежде никак детки не получались у Ивана и Ольги. Только через четыре года забеременела молодая. Девочка родилась здоровенькая, росла быстро, родителям хлопот не доставляла. Мать с отцом нарадоваться на неё не могли. Грамоту выучила еще лет в пять, за дедом всё бегала: «Деда, какая буква?» И слова складывала из палочек.

Отец дивился:

– Ох, ты, Онюшка, и вострушка! Мать твоя и половины буков не знает, деньгам счет почти не разумеет, а ты вон как ловко до десяти считаешь.

Он гладил девочку по русой головке, потом целовал в макушку. А Ольга радовалась: пошла дочка в отцову породу умом, а красоту от матери взяла и ещё кое-какое умение.

***

Иван Ольгу разглядел ещё девчонкой сопливой. Поехал в соседнее село Репьи с зерном на мельницу, там и приметил её. Высокая, крепкая, с русой косой по пояс. Глазищи синие, как взглянула на Ивана – сердце замерло. Пока работники зерно с телеги к жерновам таскали, Иван у них всё про девчонку выведал. Звали синеглазку Ольгой, была она единственной дочерью мельника Потапа. Отец в ней души не чаял, баловал безмерно. Евдокия, супруга Потапа, после того, как мёртвого ребёночка лет 5 назад родила, умом тронулась, и бродила по селу расхристанная и босая, качая на руках тряпичную куклу и напевая ей колыбельную.

После той встречи с Ольгой Иван под любым предлогом старался оказаться в Репьях, чтобы хоть на минутку увидеть свою любушку. Он готов был хоть сейчас её посватать, останавливало лишь то, что годов ей было мало, и батюшка венчать бы их не стал.

Едва дождался Иван, когда девушка в пору вошла, и отцу сразу:

– Папаня, сватай за меня Ольгу, мельникову дочь.

– Сынок, да мала она еще. Пусть годок другой в невестах походит. Мало девок, что ли, в нашем селе? Любую посватай – рада будет за тебя пойти.

– Ольгу хочу, не нужна мне другая!

Делать нечего, заслали сватов. Потап Ольгу не хотел неволить: одна дочка единственная. Позвал её к накрытому столу, где румяная сваха нахваливала жениха. Сам жених сидел молча. Но на подошедшую Ольгу посмотрел так, что ту жаром обдало, и щёки зарделись.

– Молодая она еще у нас. Откажет – принуждать не буду. Что, Олюшка, пойдешь за Ваньку?

– Пойду, папаня, – быстро ответила девушка и покраснела ещё сильнее.

Так и сговорились. А на Покров и свадьбу сыграли, 16 лет Ольге исполнялось только на Введение, но батюшка, получив немного серебра на обустройство храма, молодых всё же обвенчал.

***

Свекровь невестку не гнобила, рада радёшенька была, что сын женился на девке рослой да крепкой. Смолоду сорвала Маланья спину, и годами всё труднее ей было по хозяйству управляться. Ольга же за любую работу бралась охотно, но многое ещё не умела. Свекровь её не бранила, а терпеливо учила всему, понимала, что невестка молоденькая совсем, да и при такой матери, что у Ольги была, неоткуда умениям взяться.

А свёкор вообще души не чаял в снохе – у Ольги дар был со скотиной общий язык находить. Бывало, не растелится корова никак, кричит в хлеву утробно, того гляди и сама околеет, и теленочка погубит. А Ольга зайдёт, пошепчет что-то на ушко коровке, погладит промеж рогов, бок коровий обнимет, глядь, и ожила кормилица, поднатужилась и телёночка крепкого и крупного родила.

Лошадь охромела – тоже беда не малая. Уже нарочно свёкор Ольгу зовет:

– Погляди, дочка, может, пособишь чем.

Оленька по ноге кобыле пробежит пальчиками, а та как будто понимает, терпит, не брыкается.

– Папаня, вы эту лошадь дня три не запрягайте, она жилу потянула. Я свила жилу ей, но надобно, чтоб зажило.

И точно, через три дня от хромоты и следа не осталось.

– Ох, и свезло с невесткой! Мало того, что работящая, так ещё и рука лёгкая. – Молилась, Маланья, перед образами, благодари Богородицу за сноху.

Вот только деток молодым бог никак не давал. Уж сколько Ольга плакала в подушку по ночам, сколько молилась Пресвятой Богородице Целительнице. Сколько просили они вместе с мужем ребеночка, молясь у иконы святому пророку Захарию и праведной Елисавете – беременность не наступала.

На исповеди пожаловалась Ольга батюшке Александру на долю свою, что деток нет четвертый год. Тот спросил сурово:

– Блюла ли ты себя для мужа? Не блудила?

Ольга аж испугалась:

– Блюла, батюшка. Да как же иначе-то можно!

– Ну, так и не печалься. Видно, у Господа на тебя свои планы. Не ропщи и жди смиренно. Родишь, когда время придёт – И размашисто перекрестил её: – Ступай.

После таких слов Ольга успокоилась и решила: «И правда, Господь испытывает нас с Ваней. Терпеть надо и ждать».

А после Троицы вдруг закружилась у неё голова на покосе, потемнело в глазах. «От жары, наверное», – подумалось. А свекровь сразу догадалась, почему сноху тошнит, да синие тени под глазами отчего залегли.

– Ступай домой, Ольгуша, да полежи. В тягости ты, сохраняй ребеночка, а тут мы и без тебя управимся.

Ходила Ольга беременной на удивление легко. И в положенный срок родила здоровенькую, крепенькую девочку.

Имя ей было подобрано заранее – Анна. Да только девчушка-вострушка упрямо называла себя Онюшкой. И так к ней это имечко пристало, что не сразу и вспоминали, как при крещении назвали.

Всё Онюшке было интересно.

– Деданя, а ты Псалтырь, зачем читаешь?

– Да вот, вишь, когда я его читаю, будто с Богом общаюсь, душу ему свою раскрываю. Не только жалюсь ему, но и восхваляю. Почитаю Псалтырь – и в душе опосля любовь, радость и милосердие поселяются. И защиту от темных сил получаю.

– Деданя, я тоже хочу любовь, радость и защиту. Это всё в буках? Научи букам и меня!

Смеялся дед, но буквам внучку научил. Бойко в слова она их складывать начала. А через год и Псалтырь скоренько читать стала, и Молитвослов.

Ольге буквы и цифры не давались, но она не печалилась. Молитвы на зубок знала, а большего бабе и не надобно.

От матери другую науку Онюшка перенимала. Как-то осенью пошла Ольга с дочкой в березнячок по грибы, а там зайчишка подранок притаился под кустом. Весь бок в крови, дышал часто и тяжело: то ли охотники подстрелили, то ли лиса подрала.

Не забоялась девчушка крови. Как-то само получилось, что протянула руки к зайцу:

– Не бойся, зайчик, я спасу тебя!

Заяц притих, а Онюшка начала гладить его по голове и пушистому боку. Глядь – заяц ровнее задышал, на лапы поднялся, ушами шевельнул и задал стрекоча.

Ольга дочку из вида потеряла, встревожилась:

– Онюшка, где ты? Ау!

– Мама! Мама! Я зайку полечила, у него бочок болел. А я погладила – и перестал болеть. Он домой побежал, здоровенький! – захлебывалась от радости девочка.

– Ты ж мое золотце, большая совсем стала, – обняла дочку Ольга. – В нашу породу пошла.

С той поры стала мать показывать и рассказывать дочке то, что сама умела. Что передавалось в их семье из поколения в поколение по женской линии: знание трав целебных, любовь к животным и дар лечить их. Эта наука уж очень девочке нравилась. И то Онюшка видела, что матери не давалось.

Сидела наседка на яйцах, в положенный срок вылупились цыплята. А квочка с гнезда не сходит, потому, что еще пяток яичек осталось. Через день еще три цыпленка вылупились, а два яйца так и лежат.

– Болтыши, должно, – решила бабушка, – выкинуть надо, пущай куры склюют.

– Подожди, бабаня. – Онюшка яичко взяла. – Живые птенчики, только их там по два, потому и не вылупливаются пока.

Бабка подивилась, но яйца выбрасывать не стала, в решето положила, платком накрыла, да на печку поставила. Смотрит, а на другой день в решете четыре цыпленка уж обсыхают. И впрямь по два на яйцо! И как это внучка увидала?

Показывала Ольга, как роды облегчить скотине, какие молитвы да заговоры читать, как корову уговорить, чтоб молоко отдала, не держала. Онюшка с первого раза все запоминала да свое еще что-то добавляла.

А раз спросила у матери:

– Мама, а человек, он ведь тоже как корова, божья тварь. Мы и ему помочь можем. Почему ж не помогаем?

Задумалась Ольга:

– Можем, но не помогаю я, ежели только своим, да и то потихоньку. Скотина-то благодарная, ты ей поможешь – она добра не забудет. А человек спасибо скажет, а за глаза ведьмой назовет и вслед плюнет.

– А ты разве, ведьма? – Глаза девочки округлились от удивления.

Ольга рассмеялась:

– Да что ты… Ведьм не бывает в жизни, только в сказке. И в церковь мы ходим каждое воскресенье, и крест носим, и носа крючком у меня нет.

Онюшка опасливо посмотрела на себя в зеркало и потрогала нос. Нос как нос, не крючком, бородавок нет. А мать все продолжала смеяться, глядя на дочку.

Носила на шее Ольга янтарные бусы, каких ни у кого в селе не было. Достались ей эти бусы от матери, а матери – от её матери, а той – от бабани.

Очень любила Онюшка мамины бусы примерять, камешки так приятно кожу грели.

– Мама, а что это за камень такой чудесный, из которого бусики сделаны, – пытала она мать.

– Это, дочка, камень алатырь. Он в нашем роду исстари от матери к дочери передаётся и наш дар усиливает. Время придёт, и настанет твой черёд стать хозяйкой этих бус.

– Когда уж это время придёт, – вздыхала девочка, прижимая к щеке тёплые камушки, – устанешь ждать. Скорее бы вырасти.

– Не торопи время, дочка, – Ольга забрала у Онюшки бусы. – Сама почувствуешь, когда бусы в тебе хозяйку признают.

Так они и жили. Онюшка росла потихоньку да сил набиралась.

***

Каким же длинным кажется в детстве день, особенно, летний. Сколько всего можно переделать до вечера! Можно мелко нарубить маленьким цыплятам зеленую травку и варёное яичко, а потом смешать и покрошить всё им в загородку, и постучать пальцем по земле, показывая этим несмышлёнышам, как надо клевать.

Можно забежать в курятник и вынуть из гнезда ещё теплое яичко и выпить его, а скорлупу кинуть сразу налетевшим курам. Можно пойти в огород и полить капустную рассаду, черпая воду из старой тёмной бочки, такой огромной, что Онюшке приходилось становиться на пенёк, что бы зачерпнуть из неё воды. А после спрятаться в кустах малины от бабани и с восторгом обнаружить, что ягоды начали поспевать, и сунуть в рот сразу целую горсть. А интереснее всего пойти к дяде Пете, отцову старшему брату, и тётке Наталье, его жене. Пётр был её крёстным отцом. Своих детей у них с Натальей не было. Онюшка не раз слышала, как бабушка Маланья вполголоса выговаривала деду, что зря он не отпускает Наталью на богомолье в Дивеево, глядишь, сжалилась бы Богородица, и родила бы сноха ребёночка, наконец. Дед серчал. «Толку-то от этого богомолья, итак, ясно, бесплодная Наташка, чего ей по монастырям шляться».

Наталья радостно всплёскивала руками каждый раз, когда Онюшка приходила к ней в гости

«А кто же это к нам пришёл, что ж за девочка такая красивенькая!»

Онюшка каждый раз удивлялась: «Крестная, да это же я, Онюшка!»

Наталья весело смеялась, а потом усаживала Онюшку за чисто выскобленный стол и обязательно угощала её чем-то вкусным. Чаще всего это был большой жёлтый петушок на палочке, а иногда горсть чищеных калёных лесных орешков или тыквенных семечек.

Сегодня Наталья пекла сдобные пирожки с вареньем, она и сама была похожа на пшеничную булочку: такая же белая и сдобная. Онюшка сидела на высоком табурете и болтала ногами, а тётя хлопотала возле печи.

– Тетя Наташа, – вдруг спросила Онюшка, – а почему у тебя деток нет?

Наталья присела на край лавки, обтерла полные руки передником и погладила девочку по голове.

– Провинилась я чем-то перед господом нашим Иисусом Христом, – Наталья перекрестилась. – Вот и не родятся у нас с Петей детки.

Губы у Натальи задрожали, но она справилась и не дала выкатиться слезинке.

– А для кого это я пирожок сейчас достану, сладкий да сдобный?

Наталья положила на тарелку перед Онюшкой большой румяный пирожок, а сама захлопотала перед устьем русской печи.

Онюшка не спеша ела вкусный пирожок и задумчиво смотрела на крёстную.

На обед пришёл Пётр, Наталья засуетилась, выставляя на стол нехитрую крестьянскую еду.

Пётр ел не торопясь, подмигивая Онюшке.

Домой Онюшка ехала верхом на Принцессе, белой кобылке дяди Петра.

– Крёстный, а отчего это лошадку зовут Принцессой? – пытала Онюшка дядю.

– А ты приглядись к ней, видишь, как шагает важно. Абы куда не наступит, самое чистое и сухое место выбирает. И в еде привередлива, грязную или старую жёсткую траву ни за что есть не будет. Ну, чисто принцесса, иначе и не назовёшь.

Вечером, когда Ольга, уложив дочку, по обыкновению принялась рассказывать ей сказку про глупого волка и хитрую лисичку, Онюшка вдруг сказала.

– Мамочка, а ведь это не крёстная виновата, что ребёнки у неё не родятся, а крёстный. Он тетке Наталье не велит говорить никому про это. А тётка Наталья только плачет, крестится, да молчит.

Ольга удивленно посмотрела на дочь.

– А тебе откуда такое известно, стрекоза? Что ты в этом понимать можешь?

– Я большая, батюшка на причастии уже не первый год отроковицей называет. – Обиделась Онюшка. – Видела я это сегодня, – и она сердито отвернулась к стене.

– Ну, не серчай, – Ольга ласково обняла дочку. Коли так, поговорю я с Натальей, может, чем и пособим мы ей с тобой.

Глава 2

Вечером Ольга что-то долго объясняла мужу, а тот только крякал и поглаживал усы. Онюшка догадалась, что говорит мать про дядьку Петра, и про то, что сказала ей про него Онюшка. Потом Иван вполголоса уже долго что-то втолковывал отцу, и они уже вдвоём на другой день отправились к Петру и Наталье. Что там было – неизвестно, но после этого Ольга приготовила настойку, которую передала Онюшкиной крёстной. Наталья плакала, благодарила ятровку, пыталась даже руки целовать.

– Да что ты, – сердилась Ольга, – если бы ты не молчала столько лет, что Петька твой слаб, как мужик, давно бы люльку качала. Онюшку благодари, это она углядела.

На Покров стало заметно, что Наталья в тягости. Она округлилась, ходила неспешно, переваливаясь, словно утка, а лицо её светилось тихой радостью. Онюшке крёстная подарила атласные ленты, синие и зелёные, девочка давно научилась плести косы сама и вплетала ленты в волосы перед настенным зеркалом.

***

Зима была снежной, за околицей, на крутом берегу реки, большие ребята залили горку. Онюшке дед Афоня смастерил деревянные санки, и она вместе с подругами Лоркой и Домашкой по очереди катались с этой горы, доезжая почти до самой проруби. Домой подружки возвращались в обледеневших варежках и валенках, даже края длинных шерстяных юбок покрывались сосульками.

Бабка Маланья ворчала, раздевая румяную Онюшку вечером и развешивая мокрую одежду в чулане за печью для просушки. Онюшка бабаню не боялась, она давно нашла способ, как к ней подластиться. Вечером тихонько залезала к Маланье на полати и там лечила ей больную спину, накладывая руки на больное место, которое Онюшка виделось расплывчатым алым пятном под кожей. Постепенно под Онюшкиными руками пятно уменьшалось, а потом и вовсе исчезало, и бабка, блаженно жмурившая глаза, тут же засыпала. А Онюшка сползала с печи и потихоньку над ведром сливала на руки холодную воду, так её научила делать мать.

***

На Благовещение погода выдалась холодная и пасмурная, ветер швырял крупку снега в замёрзшие окошки, словно и не было перед этим солнышка и теплых деньков. Онюшка почти целые дни просиживала на тёплой печке, читая большую иллюстрированную книгу, под названием «Живчик, или мальчик на колесе без тормозов», которую привез ей с ярмарки отец. В книге описывалась жизнь шустрого мальчика-сироты, которого богатый доктор взял из приюта на воспитание. Онюшка читала книжку не в первый раз, но каждый раз она переживала за добросердечного сироту и вздыхала с облегчением, лишь перевернув последнюю станицу книжки.

Стемнело быстро, после ужина она вновь забралась на печку, и, угнездившись возле тёплого бока бабани, Онюшка вскоре заснула. Среди ночи в окно резко застучали, Иван отворил входную дверь, с кем-то недолго поговорил и вернулся в избу. Сквозь сон Онюшка слышала, как бабушка сползла с печи, о чем-то тихонько пошепталась с Ольгой, а потом они обе оделись и ушли.

– Папаня, – испуганно позвала Онюшка. В темноте ей вдруг почудилось, что она осталась в избе одна одинёшенька.

– Здесь я, спи. – Отозвался отец. От звука его голоса страх сразу испарился, Онюшка завернулась в лоскутное одеяло и вновь уснула.

Проснулась она от громких голосов. Мать что-то весело рассказывала сидящим за столом отцу и деду, а бабушка Маланья тем временем достала из шкафчика темную четырёхгранную бутылку. Онюшка знала, что в ней хранит вишнёвую наливку. Старуха разлила рубиновую жидкость в стаканы, деду и отцу по половине, себе и Ольге – по маленькой стеклянной рюмочке.

– Ну, за Наталью и внучку! – Произнёс дед Афоня, и взрослые, чокнувшись, выпили.

Иван и отец до дна, Ольга и Маланья лишь пригубили.

– А мне, мне! – Онюшка скатилась вниз по лесенке.

– Рано тебе ещё, – Ольга обняла дочь. – Радость большая у нас, Наташа дочку родила сегодня ночью. Любушкой крестить будут.

– Аа-ах, – всплеснула радостно руками Онюшка. – Мама, а когда на Любушку посмотреть можно будет?

– Сегодня и посмотришь, вот позавтракаешь, а потом и сходишь к крёстной, да смотри, не надоедай там.

***

– А, крестница, – обрадовался Онюшке дядя Петя, – на маленькую пришла посмотреть?

Онюшка кивнула

– Ну, проходи, проходи, ты своя, тебе можно, не сглазишь.

Онюшка на цыпочках подошла к подвешенной к потолку люльке. Наталья полулёжа тихонько её покачивала. Онюшка остановилась, немного не дойдя и, вытянув шею, попыталась заглянуть в люльку.

– Подойди, не бойся, – приветливо улыбнулась ей крёстная. – Смотри, какая красавица Любушка у нас.

Онюшка подошла к самой люльке и взглянула на новорожденную. Та спала, посасывая нижнюю губу. Лицо у девочки было сморщенным, и совсем некрасивым. Вдруг она закряхтела, завозилась, лицо Любушки покраснело, она открыла беззубый рот и заорала неожиданно басовито и громко.

– Проголодалась, моя маленькая, – лицо тети расплылось в ласковой улыбке, – сейчас я тебя покормлю.

Наталья взяла дочку на руки, спустила рубашку с плеча и выпростала большую белую грудь.

Любушка закрутила головой в поисках соска и, ухватив его, стала, пыхтя, сосать.

Это было уже не интересно, и Онюшке захотелось уйти. Она тихонько стала пятиться к двери.

– Ты приходи Любушку нянчить, когда немного подрастёт. И, Онюшка, спасибо тебе. Кабы не ты, не было бы у меня такой чудесной дочки.

***

– Мама, а я, когда народилась, такая же сморщенная и некрасивая была как Любушка? – пытала Онюшка вечером мать.

Ольга рассмеялась и прижала к себе дочку.

– Ты у нас родилась сразу красовитая, чисто королевна, скажи, отец?

Иван подмигнул дочке и, ухватив её своими сильными руками, подкинул высоко-высоко, до самого потолка.

Онюшка испуганно взвизгивала, а внутри неё всё замирало от счастья, такого огромного, что его хватило бы на весь мир.

***

Одиннадцатый годок Онюшке пошел. Подросла, вытянулась. Иван с ярмарки штуку ситчика нарядного привез, Ольга нашила обновок: свекрови и себе новые юбки и кофты, свекру да мужу – рубахи, а Онюшке – сарафан длинный и кофточку белую, ворот у которой крестом вышила. А из лоскутков куклу смастерила для Онюшки, волосы из кудели приделала. Глаза да рот карандашом химическим девочка сама нарисовала.

Вдруг вскочила Ольга, рот ладонью зажала и во двор выбежала. Стошнило ее. Отдышалась, вернулась в избу:

– Онюшка, давай отложим шитво, нехорошо мне, видно, съела чего-то.

А дочка головой покачала.

– Маманя, у тебя в животе клубочек мерцает живой. Как у Зорьки нашей, когда она теленочка ждала.

Обмерла Ольга, а потом радостью озарило: подтвердила дочка то, во что сама поверить боялась. Затяжелела она опять, наконец.

Беременность на этот раз протекала трудно. Середина её на жаркие летние месяцы пришлась. Ольге было плохо, голова кружилась, ноги отекали, низ живота постоянно ныл. Свекровь хоть и ворчала, но всё же оберегала невестку от тяжелой работы. Оставила ей только домашние дела: тесто замесить, корову подоить. А уж в огороде Маланья сама справлялась, да и Онюшка была бабушке в помощь.

Вечером перед сном Иван прижимался ухом к уже заметному животу жены, слушал, как толкается ребенок изнутри, улыбался:

– Парень, должно. Вон как пинает. Наследника родишь, Зимина.

Ольга вздыхала:

– Скорей бы уж, тяжело мне, устала я.

А Онюшка слушала и обижалась:

–А я не ваша, что ли? Не Зимина? Ты, папаня сам говорил, что я вся в тебя пошла характером.

– Да наша, наша, – смеялся отец. – Только ты замуж упорхнешь и мужнину фамилию примешь. А сынок-то продолжателем рода будет.

– Не пойду я замуж, не нужен мне никакой муж. Вон у Фёклы соседской муж дерется, колотит ее почем зря. Вся побитая ходит.

– Мы тебя за хорошего отдадим, он бить не будет, а будет тебе ситчики нарядные покупать, да пряники печатные с леденцами сахарными, – улыбался в усы отец, а мать весело смеялась.

– Ну, если не будет драться, тогда я ещё подумаю! – решила Онюшка.

А отец с матерью ещё пуще хохотали над дочкой.

***

В конце июля Онюшка услышала в разговорах взрослых слово «война», а чуть позже – «мобилизация». Ольга опухла от слёз: Иван получил призывной листок, и его, вместе с другими призванными односельчанами, на днях должны были отправить в уезд, а уж оттуда эшелоном на эту самую треклятую войну. Большинство призванных крестьян и не помышляли о том, что бы найти причину и остаться дома. Но были и такие, которые рубили себе пальцы на руке, становясь негодными к призыву.

В уезде призывникам выдали обмундирование, Онюшка увидев, едва узнала своего отца. Вместе с матерью они приехали в уезд, что бы проводить Ивана на фронт. Каким-то образом Ивана отпустили ненадолго из казармы, и они все втроём зашли в фотоателье под названием «Барканов и сын».

Фотограф усадил Ивана и измученную дорогой Ольгу на венские стулья, а Онюшку поставил по правую руку от отца.

Фотокарточку, которую спустя неделю привез дед Афоня из уезда, оправили в деревянную рамку, накрыв стеклом, и она теперь висела на стене в передней. Мать и отец на фотокарточке были строгими и чужими, а уж себя Онюшка и вовсе не узнавала. Ей казалось, что это новая икона, и иногда она украдкой крестилась на неё.

***

В начале сентября Онюшка с матерью собирали на лугу травы, цветущие ранней осенью.

– Смотри, это донник. Видишь, сколько пчел да шмелей на нём. Из донника лечебный мед получается душистый. Вот мы сейчас с тобой нарвем веточек с цветами и насушим в тенечке, а потом дедушке отдадим. Он в табачок добавит – и будет ему вкусно и полезно.

– Мама, польза-то какая от донника дедане?

–У него кости болят, а покурит с донничком табачок, и отпустит боль.

Ольга вдруг охнула, присела, схватилась за живот.

Онюшка тревожно закружилась возле матери:

– Мама, мамочка, как тебе помочь?

– Беги за дедом Афоней, скажи, что рожаю.

Ох, как бежала девочка, как птица летела. Заскочила во двор, там дед косу правил.

– Деданя, скорей! Мамка на лугу рожает!

Коса в сторону отлетела, вскочил Афанасий, кобылу вывел, седлать было некогда, без седла поскакал.

Онюшка в избу забежала.

– Мама рожает! Деданя на конике поскакал к ней.

Бабка ухват уронила.

– Рано ей ещё… О, Господи… Надо за повитухой бежать.

Свёкор Ольгу на руках занёс в дом. Она не кричала, лишь стонала, закусив губу до крови.

– Больно… больно…

– Потерпи, сейчас Авдотья придет, она поможет,– Маланья суетилась, грея воду в большом чугуне.

Повитуха Авдотья, высокая костлявая старуха, пришла быстро. Выгнала деда да Онюшку из избы во двор: нечего мешаться. А девочке так хотелось матери помочь! Чуяла она, что неправильное что-то с братиком происходит, знала откуда-то, что точно, братик у мамы в животе, и знала, что сможет им помочь. Но кто ж её, соплюшку, пустит к роженице?

Темнеть уже стало, а Ольга всё мучилась. Уж и все двери отворили, все узлы развязали, все замки разомкнули.

– Ногами идёт… – Причитала повитуха. – Смогу ли развернуть? Богородица, Заступница, спаси и сохрани!

Наконец раздался плач младенца.

– Слава тебе, Господи, – перекрестился дед, – родила.

На свет появился мальчик, как и предвидела Онюшка, маленький, но крепкий. На девятый день его окрестили Федором. Молоко у Ольги не пришло, да и сама она от родов не оправилась. После крестин принесли ей сына, она взглянула на него и слезы потекли по щекам.

– Без меня ты, кровиночка, расти будешь.

Онюшка услышав это, подошла к лежащей матери:

– Мама, ты ж не умрешь, правда?

– Что ты, дочка, конечно нет. Немножко поболею и встану.

Бабушка забрала Федюшку и увела девочку от больной матери.

– Сходи к Петру за козьим молоком. Мальчонка то голодный, – велела Маланья Онюшке.

Дядя Петя держал пару коз молочных. Теперь утром и вечером ходила Онюшка к нему за молоком для братика. Онюшкина крёстная, добрая полная тетка Наталья, уже поджидала племянницу. Отдавая бутыль молока, заткнутую свёрнутой бумажкой, спросила:

– Как там мамка? Легше ей?

Онюшка мотнула головой:

–Лежит пока. Но она встанет, обязательно скоро встанет. Она мне обещала.

– Дай то бог, – печально вздохнула Наталья. – Дай то бог.

Дома Онюшка налила молоко в маленький рожок, заткнула его тряпицей, подержала за пазухой, что б оно согрелось, и стала братца кормить. Тот насосался молока и уснул в зыбке, и Онюшка рядом уснула. И приснился ей сон расчудесный, будто гуляют они с матерью по лугу. И рассказывает ей мамка про травы и цветы:

– Смотри, Онюшка и запоминай. Когда меня не будет, это тебе пригодится.

– А где ты будешь? – Удивилась Онюшка.

Ольга не ответила, грустно улыбнулась и пошла всё дальше, и дальше, растворяясь в солнечном свете.

– Маманя, я с тобой, подожди! – Девочка пыталась догнать, а ноги не слушались.

– Федюшку береги, – доносится Ольгин голос, – теперь ты за него в ответе.

Проснулась Онюшка от детского плача. Утро раннее, а в доме люди чужие. Батюшка отец Александр из горницы вышел.

Услышала она обрывки разговора: «успел… соборовал…».

Схватила братца на руки, хотела к матери прошмыгнуть, а дед не пустил.

– Куды? Не ходи, нельзя.

– Мы к маме, пусти, деданя.

– Нету мамки больше… – всхлипнул дед.

– Как это нету? А где ж она?

– Померла Ольгушка, царствие ей Небесное. Сиротки вы теперь. – И он заплакал, не стесняясь слёз.

Онюшка замерла, оглушённая новостью. Федюшка зашёлся в плаче у нее на руках. Мокрый и голодный.

«Береги Федюшку, ты за него в ответе», – вспомнила она сон.

Смахнула слезы, и совсем по взрослому сказала деду:

– Надо мне Федю покормить да помыть.

***

Через несколько дней после похорон матери дед подозвал Онюшку к себе.

– Сядь рядом, поговорить с тобой хочу.

Девочка послушно села.

– Не тяжело ли тебе с Федькой? Наталья просит мальчонку им отдать на воспитание, вместе со своей дочкой Любушкой будут рОстить, разница у них небольшая в возрасте.

– Не отдам, – насупилась девочка. – Я мамке обещала, что не брошу братишку. Да и бабаня мне помогает.

– Ну, хорошо, – Дед неловко погладил внучку по голове, – совсем ты большая стала.

Потом полез за пазуху, достал узелок, положил на стол и бережно развязал:

Золотыми искрами сверкнули янтарные бусы.

– Мамины, – Онюшка погладила рукой бусы. – Она мне говорила, что когда время придет, они будут моими.

– Вот и пришло оно, это время, – вздохнул Афанасий, – ты у Федьки теперь вместо мамки, тебе и носить, Ольга сама их сняла и велела тебе отдать. – Старик надел янтарную нитку внучке на шею. Камешки словно прильнули к телу, согрели её.

– Как мама обняла, – прошептала Онюшка.

– Носи их, за нее и за себя. – Дед поцеловал внучку в русую макушку и вышел из дома.

Онюшка посмотрела в зеркало и сама себя едва узнала: из зеркала на неё смотрела почти взрослая девушка.

«Мамочка, ты всегда теперь будешь со мною», – подумала Онюшка, притронувшись к бусам.

Руки ощутила приятное тепло и легкое покалывание.

Глава 3

Первое слово, которое произнёс Федя, было «Онюшка». Сказал, ручками сестрёнку по лицу погладил и засмеялся. А Онюшка вдруг заплакала от радости и прижала братика к себе.

– Деданя, – закричала она деду, – у нас Федюшка говорит начал.

– Да что ты! – удивился Афанасий, он накладывал заплатку на пятку старого валенка, – и чего сказал?

– Онюшка! – радостно шмыгая носом, сказала Оня.

– Ишь ты, – отложил шило дед, – нет, чтобы «деда», али «деданя2, или хоть «бабка».

– Дед, – радостно сообщил Федюшка, – деданя, – и, подумав немного, добавил, – бабка!

– Ах ты, пострелёнок, – обрадовался старик, – всем угодил, никого не забыл.

С уходом Ивана на фронт, а затем и со смертью Ольги, Зимины стали постепенно беднеть. Старики болели, скотина была запущена. Продали сначала одну корову, порезали свиней, часть мяса тоже продали, часть посолили впрок. У Маланьи так болела спина, что она едва ползала по дому, на двенадцатилетнюю Онюшку свалилась почти вся работа по дому, слава богу, хоть деданя был покрепче, вдвоём им было полегче управляться.

Весной 1915 года в ополчение забрали и Петра, конфисковали лошадь на нужды армии, выплатив смешную компенсацию. Наталья осталась с маленькой Любушкой одна.

– Переходи к нам жить, – позвал её свёкор, – один огород посадим, вместе жить всё полегче будет.

Наталья не раздумывала долго, перебралась к свекрам. Вместе и вправду жить было легче. Иван присылал редкие письма, за которыми надо было ездить в волость. Вечером, уложив Любушку и Федю спать, старики Зимины, Наталья и Онюшка усаживались за стол, и Онюшка читала письмо отца.

Если в начале войны Иван мало писал о том, что происходит на фронте, больше спрашивал, о том, что нового дома и на селе, то теперь, спустя год, письма его были пронизаны безысходностью.

«Мы все отступаем и отступаем, – читала Онюшка,– дела наши не завидные. В начальстве никакой правды нет, продают все на свете, снарядов не хватает, их, наверное, и вовсе нет. Крепости все без боя отдаём. Не воюем, а только людей переводим. Надоело до самой смерти. Скорее бы что-нибудь случилось: мир или пусть бы убило меня поскорей. Все измучились, как черти, не знаем день или ночь; живем как в аду. Ваш сын и отец Иван Зимин».

После такого письма Маланья и Наталья долго плакали и молились перед иконами. Старый Афанасий выходил во двор и там курил, крякая и горько вздыхая. А Онюшка представляла себе отца вместе с дядей Петей, бредущих вдвоём в чистом поле босиком и в холщёвых рубахах и штанах, с драной сумой наперевес, словно те нищие, которых развелось в последнее время огромное число.

И ей становилось жалко отца и в носу щипало, и хотелось плакать.

Сама она старалась хоть немного, но добыть денег и продуктов в дом. Деревенские, помня о том, как им помогала Ольга, по привычке шли к Зиминым. Онюшка лечила ячмени, фурункулы, облегчала боли, она могла много больше, но помнила слова матери о неблагодарности людской. Потому больше помогала скотине, чем людям.

Ольга часто приходила к дочери во сне, подсказывала, какое снадобье приготовить. Онюшка стала загадывать себе сон. Она молилась Богородице, просила послать ей сон о матери, и засыпала, сжав в руке янтарную нитку бус.

Платили сельчане кто чем мог, в основном, продуктами, десятком яиц, мерой зерна, даже курицу живую могли дать. Онюшка всё брала с благодарностью.

***

Рожь в этом году уродилась редкая, собрали её мало. Без лошади было тяжело, дед достал припрятанные деньги и нанял Степана Косыгина вспахать землю под озимые. Стёпка сохранил обеих своих лошадей, он якшался с цыганами и научился от них, как надо сделать на время лошадок непригодными к нуждам армии. Худо-бедно Зимины пережили зиму 16 года. Многим было хуже, чем им. Но новое лето было тёплым, дождей достаточно, колосья были полными зерна.

Афанасий радовался:

– С хлебом зимой будем, а будет хлеб – голодно не будет.

Уродилась и картошка, и капуста, и все остальные овощи. А малины и вишни, и прочей ягоды – так и вовсе видимо-невидимо. Онюшке отдыхать было некогда, пока тётка Наталья управлялась по хозяйству, Онюшка, взяв с собой Федю и Любу, шла в огород и полола, окучивала, убирала урожай. Ребятишки тихо играли на расстеленной в кустах смородины дерюжке, не мешая сестрёнке. А после обеда и вовсе сладко спали в тенёчке, укрытые стареньким ватным одеялом.

Онюшке шёл 14 год, она подросла, вытянулась вверх и была слова лоза: тонкая, но крепкая и гибкая.

Рожь убрали, перевезли снопы во двор. Дружно молотили цепами. К Зиминым зашел сельский староста Степан Ионов, присел на крыльцо и, свернув козью ножку, закурил.

– Добрый урожай, – одобрительно сказал он подошедшему Афоне. – Письмо пришло от волостного старосты. – Степан кашлянул, – Ваньку вашего убило, и кое-кого еще из села. Вот, хожу, оповещаю Кто у вас грамотный? Подпись поставьте, что сообщил я вам.

Афанасий ухватился рукой за грудь, качнулся, в глазах всё померкло.

– Онюшка, – прохрипел он, бледнея

– Деданя! – Подбежала встревоженная девочка, – что с тобой?

– Подпиши бумагу старосте, – Афоня кивнул на листок в руках у Степана, – фамилию поставь.

Встревоженная Онюшка, послюнявив химический карандаш, аккуратно вывела «Анна Зимина» и усадила деда на порожек.

Она «видела», как неровное бордовое свечение заливает левую сторону груди дедушки и знала, что это его сердце с натугой гонит кровь по жилам и вот-вот даст сбой.

– Сядь, деда, – Она усадила старика на крыльцо, – и молчи.

Онюшка расстегнула ворот рубашки и положила одну руку на грудь, а второй ладонью накрыла первую и закрыла глаза. Всю свою силу и умение она направила на то, что бы убрать это страшное багровое пятно. Она действовала интуитивно, что-то шептала и раскачивалась, и внутренним зрением видела, что свечение бледнеет и уменьшается, а потом и вовсе исчезает.

Онюшка открыла глаза: Степан Ионов со смесью удивления и страха таращился на неё. Увидев, что девочка открыла глаза и посмотрела на него, он попятился, перекрестился и, засунув казённую бумагу за пазуху, заторопился.

– Весть о смерти твоего отца я вам сообщил, – обратился он уже к Онюшке, – так что пойду.

И, оставив деда и помертвевшую от его последних слов внучку, Степан зашагал со двора, бормоча себе под нос.

«Истинная ведьма, вся в мать свою пошла».

– Дедушка, папаню убили? – Онюшку оставили последние силы. Она как подкошенная рухнула рядом с Афанасием и, уткнувшись в его плечо, зашлась в рыданиях.

Старик молча гладил её по голове, крупные слёзы катились и по его щекам.

– Осиротели мы, девонька, забрала Костлявая Ванечку, не оставила даже могилки нам, что бы поплакать и помолиться.

Вышедшая Наталья, услышав последние слова свёкра, ахнула и бросилась в избу. И вскоре в голос зарыдали и она, и Маланья, а следом заревели и Федюша с Любушкой.

***

Онюшке и Феде, как круглым сиротам, была назначена пенсия из казны: 36 рублей в год.

– Онюшке на приданое, – бормотала Маланья, пряча ассигнации на дно большого сундука, – слава богу, не голодаем и голяком не ходим, можно и отложить немного.

Зимой 17 стали говорить, что царя скинули, и всё чаще слышалось незнакомое и пугающее слово «революция».

В селе не верили, что царя больше нет.

– Как можно государя императора скинуть? – горячился Степан Ионов, – он помазанник божий. Идти против царя – то же самое, что идти супротив Господа нашего Иисуса Христа.

Появились дезертиры, грязные, в рваных шинелях, обросшие и вшивые, они просили еду, а то и мародёрствовали: крали уток и гусей на реке, а потом жарили на другом берегу на костре.

В одну из осенних ночей в окно кто-то тихо, но настойчиво постучал.

– Кто? – грозным голосом спросил Афанасий.

Ему кто-то ответил знакомым голосом. Дед ахнул, бросил, взятый было ухват, и трясущимися руками открыл дверь. Проснувшаяся Онюшка увидела, как на оборванном бородатом мужике с тихим плачем повисла Наталья. Мужик что-то говорил плачущей женщине, гладил её по голове и плечам, и Онюшка вдруг узнала голос: это был дядька Пётр.

Уже под утро Пётр, отпаренный в протопленной бане и переодетый в чистую одежду, пил неторопливо чай возле пышущего жаром самовара, а Наталья, сияющая, как начищенный медный пятак, хлопотала вокруг мужа. Онюшка села напротив крестного и несмело спросила его.

– Дядя Петя, а ты папаню моего на этой войне не встречал?

Пётр шумно вздохнул, поскреб заросшую чёрной жесткой щетиной щеку:

– Нет, Онюшка, не встречал. Линия фронта огромная, на тысячу километров, а то и поболее. Где там знакомца встретить.

Спустя несколько дней Пётр и Наталья, собрав самые необходимые вещи, ушли к родителям Натальи, жившим где-то за рекой, на лесном хуторе. «От греха подальше, – вздыхала Маланья, – не ровён час, становой с урядником заявятся по Петькину душу. И другого сына лишимся».

Оказалось, Пётр дезертировал из госпиталя, куда попал из-за легкого ранения руки. Узнав, что держать в госпитале его долго не будут, и скоро вновь отправят в окопы, Пётр решил бежать, и почти два месяца добирался домой по ночам, а днём отлёживался в кустах, да в стогах сена на полях.

Без Любушки Федька заскучал, да и Онюшке было грустно и непривычно без живой и ласковой девочки.

Поехав в очередной раз в уезд за пенсией для Онюшки и Федьки, Афанасий вернулся не солоно хлебавши. Пенсии не было, и угрюмый чиновник сказал старику, протирая очки платочком, что в столице Временное правительство, немец напирает, и новой власти не до пенсий.

– И нас распускают, – продолжил он со вздохом, – предписание прислали. С первого числа по домам, а помещение опечатают.

– Что деется то, – Маланья молилась перед иконами на коленях, истово шепча молитвы одну за другой.

– Видать, конец света настаёт, царя прогнали, теперь жди, власть Антихриста придёт.

– Не голоси, – Афанасий прикрикнул на старуху, – мы люди маленькие, нам что царь, что Антихрист, при любой власти трудом своим проживём.

После Введения Онюшка вновь услышала слово «революция». Его произносили по-разному. Кто-то радовался, кто-то ругался и проклинал. Новая власть обещала закончить войну. Деревня с робкой и радостной надеждой стала ожидать домой с фронта своих мужиков. Первым вернулся Фрол Костюков. Его демобилизовали подчистую, был он контужен и отравлен германскими ядовитыми газами. По вечерам мужики собирались в избе у Костюкова, и Фрол, временами натужно кашляя, рассказывал о большевиках, которые скинули царя, называя его «Николашкой».

Раньше в деревне был только волостной староста Степан Ионов. Теперь же, когда в деревню вернулись бывшие солдаты, а многие даже с оружием, был избран совет, в который по большей части вошли и демобилизованные. На собрании совета решали самые важный для деревни вопрос: раздел земли помещика Ефима Шитова, который поняв, что дело пахнет жареным, вместе с семьёй сбежал за границу, бросив имение еще летом 17 года.

Землю теперь делили по едокам, а не как раньше, по мужикам в семье. Зиминым досталось четыре надела. Афанасий довольно потирал руки, а Маланья сокрушалась, что от Петра нет вестей. Теперь-то ему бояться было нечего, война закончилась, землицу бы получил. Зимины свою землю сдали в аренду, лошади у них не было, да и пахать старый Зимин вряд ли смог бы сам. У него всё чаще прихватывало сердце, и Онюшка тратила много своих сил, что бы помочь дедушке справиться с сердечной болью. Потом ей самой приходилось долго отлёживаться, восстанавливаясь потихоньку.

Вылечить дедушкино сердце Онюшка была не в силах.