Read the book: «Рыжая наложница на удачу. В его власти»

Пролог. И вспыхнет пламя

Огонь был повсюду — сполохи пламени, крики, яркие вспышки и пронзительный гул плазменных выстрелов. Я закрыла лицо руками и вжалась в землю сильнее, лишь бы не видеть и не слышать. Ниже, как можно ниже. Но в этом не было толка.

С ужасом вдыхая пыль и золу, я думала только об этих перекрёстных вспышках в небе. Любая могла убить меня или покалечить. И, в общем-то, неважно, увижу я её перед тем или нет.

Только бы выжить.

Нет, я не ожидала, что после всех лишений жизнь покажется мне таким бесценным сокровищем! Но именно теперь, когда мир вокруг рушился, горел и вопил от боли, я острее всего ощущала потребность просто дышать. И знать, что моё «завтра» несмотря ни на что наступит.

— Маат, о Солнцеликая, — шептала я одними губами, припав влажным лбом к дорожной пыли, — позволь ещё узреть твой восход! Не забирай меня к себе так рано, я не готова встретиться с тобой, прошу.

Но ответа на молитву не было — пылающий мир вокруг казался лишённым божественной благодати. Здесь всё творилось по воле лишь одного небожителя. Того, который именовал себя Императором и считал, что владения его — весь бесконечный космос.

С момента высадки первой волны имперского десанта на Нарвиби прошло не больше часа. Но от некогда крепкого, как гранит, единого фронта обороны Корпуса Кри остались лишь небольшие изолированные узлы сопротивления.

Люди отчаянно противостояли натиску имперцев. Однако то, что не могли союзники в течение шести лет, элитные части войска Императора с лёгкостью сделали за неделю. При помощи непрерывных орбитальных обстрелов планеты и всего нескольких решительных боевых операций.

Уничтожение сторожевого флота повстанцев на орбите Луны-1, захват штаба и всей противокосмической обороны Нарвиби на Луне-3. Затем безжалостные удары по военным и промышленным центрам, падение Дворца Свободы и, в конце концов, большинства городов планеты. Теперь флот Империи и союзников от нечего делать превращал в пыль многочисленные поселения беженцев и другие незначительные объекты, не затронутые недельными обстрелами.

«Осмелившиеся противиться Империи не заслуживают пощады» — таково наставление кровавого Бога своей пастве.

Выстрелы стихли, и я отняла лицо от ладоней, позволив себе оглядеться, не поднимая высоко головы. Вокруг полыхали шаткие деревянные постройки, прореженные лазерами и размётанные взрывами тинитовых направленных зарядов. Где-то позади надрывно кричал мужчина, моля о помощи. Воздух мерзко пах жжёной резиной, сеном, которым покрывали крыши, и палёными волосами. Ко всему этому примешивался и другой, сладковатый запах, но я старалась не думать о нём. Не искать его источник даже в мыслях.

Это был не конец.

За ударом с воздуха всегда следуют наземные силы — я успела усвоить это за свои неполные двадцать. С небес вот-вот должны были спуститься приближённые слуги самого Императора. Элитные части, созданные сеять смерть и разрушения, исполняя тем самым волю своего Бога.

Им больше некому было противостоять. Судя по тому, что вокруг не осталось ни души, бойцы местного ополчения были либо смешаны с грязью, либо в панике бежали в леса. Здесь не было никого, кроме трупов, редких раненых и меня, ждущей неизбежной смерти, брошенной всеми на произвол судьбы.

Возможно, то были мои последние минуты, но сознание отказывалось принять правду, смириться со скорой и неминуемой гибелью.

Нет, нет и нет! Я прожила слишком мало и слишком много потеряла на этой чужой войне — родителей, братьев и даже собственное имя.

Всего полгода назад меня, еле живую, вместе со старшим братом эвакуировали из зоны конфликта на Карезии, нашей родной планете. Это казалось спасением, настоящим чудом! Отец грезил о том, как мы всей семьёй переберёмся на Нарвиби под защиту могущественного Корпуса Кри. Потом внезапное предательство одного из дипломатов Карезии привело к вторжению, а после — и к бегству выживших на дипломатическом крейсере, в отсеках для отработанной воды. В одном из них брат подхватил заражение крови, и я стала круглой сиротой.

У сирот нет выбора — и по прибытии на Нарвиби меня ждала новая жизнь, совсем не похожая на ту, что рисовал в своих мечтах отец. В моих силах было лишь смириться с судьбой и благодарить Маат за то, что всё случилось так, а не иначе. По крайней мере, мне самой удалось выжить.

Свободная и независимая, эта планета в условиях тяжёлой политической, а как следствие, и торговой блокады жила по чрезвычайному порядку управления. Он мало чем отличался от людоедского имперского тоталитаризма. Все трудоспособные мужчины без достатка и уникальных умений поступали в Корпус пехотинцами, а все женщины без семьи отправлялись в поселения — в лагеря, рабочей силой. Фактически становились рабами. Ведь вместо имени им приписывался номер, а к номеру полагался план. Не выполняя его, можно было не только остаться без еды, но и попасть на более тяжёлую работу — в урановые шахты, выгребные ямы или на переработку шлама.

С момента прибытия на Нарвиби меня звали 98 1567, и я запретила себе вспоминать прежнее имя. Запретила себе жалеть себя, ведь иначе просто невозможно было сохранить рассудок! Но никакие лишения не шли в сравнение с тем, что я испытывала здесь. Лёжа на земле, покрытой пеплом от пожаров и человеческих тел, ожидая прихода солдат, от которых уже некуда было бежать.

На тысячи световых лет изведанного пространства миром правила Империя и содружество её нобилитетов, главы которых целовали мрамор, по которому ходил Император. А Корпус Кри был последним значимым оплотом сопротивления. Если его вообще можно было так называть после битвы за Вельскую систему планет. Ведь тогда погибли не только основные силы, но и флагман кампании с представителями от всех трёх противостоящих Империи систем.

Этот маленький, ничтожный в масштабах Империи клочок звёздной карты на отшибе галактики, должно быть, даже не интересовал имперцев. Пока Корпус Кри не осмелился перехватить один из их визионерских звездолётов — исследовательское судно, неизвестно зачем оказавшееся в этой части космоса.

Затишье подошло к концу.

Земля содрогнулась у меня под ногами — где-то со стороны леса раздался низкий протяжный гул. Такой громкий, что каждая клеточка моего тела завибрировала в ответ.

Сигнал к высадке — десант содружества прибыл.

Я уже слышала этот звук на Карезии. В тот день, когда в последний раз обнимала отца и видела здоровым единственного выжившего брата.

Обезумевшие инстинкты подняли меня на ноги, и я побежала, не разбирая пути, прочь от гула. Совершенно не осознавая, что делаю, на непослушных ногах неслась по заваленной обломками тропе меж пылающих построек. В голове не осталось мыслей, только страшное животное желание выжить. Спрятаться, отсидеться, не дышать и не двигаться, пока всё это наконец не закончится!

Сильный удар в спину выбил у меня землю из-под ног — залп из гравитационной пушки сравним с ударом десятикилограммового мешка с песком. Лёжа ничком и чудом оставаясь в сознании, я не могла сделать даже маленький вдох — наверняка были сломаны рёбра. Спустя мгновение перед самым моим носом появилась пара высоких чёрных ботинок.

Не церемонясь, брезгливо, солдат перевернул меня носком. Жалкую, корчащуюся от боли и нехватки воздуха в лёгких.

Сквозь пелену асфиксии, застилавшую глаза, я разглядела его серую с красным форму и защитный шлем с эмблемой — хищной птицей, знаком имперской армии.

Последним, что осталось в памяти, был этот стилизованный орёл, сжимавший в обеих лапах кольцо — символ всего изведанного и неизведанного мира.

Мира, который принадлежал Императору.

Мира, в котором мне больше не было места.

1. Имя 98 1567

Яркий свет жёг глаза даже сквозь веки. Тело казалось ватным и каким-то чужим. Все мышцы распухли и отказывались повиноваться. Я чувствовала такую слабость, что не нашла бы сил даже пошевелить рукой.

Рядом со мной, в этой слепящей белой тишине, что начиналась сразу за непослушными веками, кто-то был. Я отчётливо слышала чужое спокойное дыхание и различала движения тени прямо надо мной.

Постепенно глаза привыкли к свету, и я смогла приоткрыть их.

Помещение вокруг было совершенно непохоже ни на что мне известное. Обширная прямоугольная комната больше напоминала коридор. По одной стороне рядами стояли высокие металлические койки с полупрозрачными неткаными балдахинами, по другой шли полки и шкафчики с датчиками, которые пульсировали каждый в своём темпе.

И здесь я была не одна. Справа от меня стоял высокий широкоплечий мужчина, облачённый в белый комбинезон с нашивками на обеих руках. Воротник-стойка плавно переходил в маску, скрывавшую половину его лица, — открытыми оставались только глаза. Незнакомец что-то сосредоточенно собирал на металлическом приставном столике у самых моих ног и дышал шумно.

Символы на нашивках были мне не знакомы, впрочем, как и форма, в которую был облачён этот человек.

Почувствовав на себе взгляд, мужчина в белом мельком посмотрел на меня, после чего достал что-то из нагрудного кармана и приложил к моей правой руке чуть выше локтя.

Мгновение — и по венам будто пустили сотни острых игл. Но вместе с тем тело начала покидать вялость, а сознание вмиг прояснилось. Дыша глубоко и громко, я выгнулась и попыталась встать, однако руки и ноги оказались притянуты к койке ремнями.

От сонливости и слабости не осталось и следа. Им на смену пришла паника и тот ужас, в момент которого меня совсем недавно покинуло сознание.

Мужчину в белом комбинезоне, похоже, забавляло моё замешательство. Он поднял со стола небольшой полупрозрачный планшет и растянул его, чтобы вывести на экран больше информации. Данные — изображения, цифры, надписи — переливались на поверхности неоново-синим и красным свечением, сменяя друг друга. Человек то смахивал их в сторону, то растягивал пальцами, желая рассмотреть подробнее.

У меня никогда не было доступа к такой технике. Но я не раз видела, как работают с похожими устройствами контроллеры, принимавшие норму выработки по сбору каучука на плантации, к которой меня приписали на Нарвиби.

— Имя, — ровным тоном сказал мужчина, не глядя на меня. Карезийский из его уст звучал грубо и неестественно. — Назови имя. — Каждое слово он произносил с задержкой, вероятно, из-за синхронизатора речи.

— Нет имени, — сипло произнесла я. В горле так пересохло, что каждый звук впивался в него осколком стекла. — У меня нет.

Мужчина оторвал взгляд от планшета и не терпящим отказа тоном вкрадчиво повторил:

— Назови имя.

— 98 1567. — Больше мне нечего было ему предложить. Но он даже глазом не повёл, просто записал сказанное. Мне показалось, что записал.

— Кто семья, — снова без интонации и с акцентом произнёс он. — Кто жив, не знаешь, мёртв или жив.

В ответ на моё молчание он, не глядя, пнул койку, так что всё внутри меня сжалось от неожиданности.

— Все мертвы. Никого не осталось! — почти выкрикнула я, и внутри что-то оборвалось. Слёзы неудержимо полились из глаз.

— Сколько жила на Нарвиби?

— Меньше пяти месяцев.

— Сколько жила на Карезии?

— Всю свою жизнь.

Снова резкий пинок, и я сжалась, лихорадочно прикидывая точный срок.

— Семнадцать лет и четыре месяца. И ещё год на орбите, я родилась на орбите! — прокричала я, давясь слезами. — Что со мной теперь будет? Прошу, скажите, где я?

Вместо ответа мужчина вновь вытащил тот продолговатый предмет. Но на этот раз приложил его не к руке, а чуть повыше ключицы, моментально погасив вокруг свет, ощущения, звуки.

***

Я открыла глаза в совершенно другом помещении. Это явно была жилая комната. Просторная, но с невысоким потолком. Такая, какие бывают на кораблях. Огромное продолговатое горизонтальное окно и неравномерная обшивка стен из пластин со встроенной голубоватой подсветкой указывали на это почти наверняка.

На Карезии мой отец работал механиком на разборной базе. На «кладбище космического хлама», как он её называл. Владелец базы жил и вёл дела на одном из имперских крейсеров, от которого мало что осталось, кроме кают-компании. Но именно то, что видела я, будучи маленькой девочкой, приходя с отцом в день оплаты, навсегда закрепилось в моём сознании синонимом слова «роскошь».

Эта комната была такой же. Только вещей и мебели в хоромах владельца разборной базы было в разы больше, а вот световых панелей едва ли набрался бы десяток.

Я лежала на кровати посреди большого помещения, обставленного минимумом предметов, каждый из которых на Нарвиби стоил бы целое состояние. Здесь были почти только необходимые вещи: кровать, письменный стол и два кресла — одно для хозяина, другое, вероятно, для гостя. Несколько раритетных светильников на потолке и стенах разместили именно для украшения. Света в каюте хватало и без них. Но и кровать, и стол, и кресла были сделаны из удивительного материала — чёрного дерева, лоснящегося в свете старых ламп и стеновых панелей.

Страшно было даже подумать, сколько за него сейчас можно выручить на чёрном рынке! Тот же владелец разборки озолотил бы меня, принеси я хоть ножку вон от того кресла.

Я поднялась и обошла комнату. Точнее… каюту. Одна из стеновых панелей при моём приближении отъехала в сторону, открыв индивидуальную уборную. Не чувствуя ног, я бросилась к раковине и прильнула к крану с ледяной и безумно вкусной водой. Мне так хотелось пить, что я не могла остановиться, даже когда поняла, что воде больше уже некуда литься!

Повторный осмотр каюты не дал других результатов. Ни одна из панелей не походила на дверь. Даже иллюминатор не разблокировался при моём приближении, сколько бы я ни пыталась с ним взаимодействовать. Письменный стол и кресла оказались именно тем, чем и были, только вот в столе не нашлось ни ящиков, ни полок. Просто стол и просто кресла.

Красивая, почти роскошная каюта на самом деле являлась клеткой. Главный вопрос состоял в том, зачем кому-то запирать в такую клетку именно меня. Дочь механика, сборщицу каучука с Нарвиби, планеты которой, вероятнее всего, больше нет.

Поразмыслив и решив, что ответы наверняка ждут меня впереди, я сочла нужным сделать единственное, что могло помочь скоротать время, — пошла в душ.

Простое человеческое желание очистить тело и расслабить напряжённые мышцы. Давно я не позволяла себе даже мечтать о таком, казалось бы, обыденном, ничтожном.

На Нарвиби душ представлял собой большую бочку с водой, к которой была приделана лейка. За день её нагревало солнце, и можно было смыть с себя пот и грязь после работы. Но на всё про всё выделялось лишь пять минут — две на то, чтобы намылиться, и три на само омовение. Где уж тут думать о расслаблении!

Воды было немного, недостаточно для количества желающих, и лишние минуты под лейкой служили в нашем женском трудовом лагере своеобразной разменной монетой. Правильно уступив их, можно было получить что-то необходимое и дефицитное — например, лекарства или косметику. Вода на Нарвиби добывалась долго и тяжело, ведь это планета подземных рек и морей.

Впервые, должно быть, за всю жизнь я ни в чём себе не отказывала и просто стояла под тёплыми струями. Вероятно, полчаса или даже дольше. Всё дивилась тому, что вода не заканчивалась ни на минуту. Нет, дивилась тому, что до сих пор дышу, несмотря ни на что. А может, и нет? Может, всё это — просто сон умирающего разума?

Я тщательно вымылась ароматным мылом, найденным там же, и вытерлась мягким полотенцем. Удивительно мягким — ничего подобного я прежде даже не касалась. Одна из панелей возле полки отъехала, и я поначалу действительно испугалась. Пока не удостоверилась в том, что передо мной не другой человек, а моё собственное отражение.

Разумеется, я и раньше видела себя — в стёклах кабин, в металлических деталях корпусов различной техники. Было на Нарвиби и медное зеркало, сделанное женщинами из расплющенной гидропрессом шестерни, которую затем отполировали до блеска и повесили при выходе из общего душа. Но это было совсем не то же самое, что смотреться в настоящее чистое стекло, обработанное особым образом.

Из него на меня глядела измождённая, очень худая, но всё же красивая девушка с большой непослушной копной рыжих волос. Я и не подозревала, что выгляжу именно так!

Рассматривая себя впервые по-настоящему, я отметила, что мне нравятся мои большие зелёные глаза и не нравятся пухлые губы. А ещё большой розовый шрам над пупком, который я получила ещё в детстве, когда упала на арматуру, неудачно сыграв с братьями в догони-запятнай.

Покинув душ, я ещё немного побродила по просторной каюте, после чего вернулась в постель. Тёплая вода расслабила мышцы, и это странным образом сгладило тревогу. Усталость, а может, и остаточное действие препаратов, которые ввёл мне тот человек в белой форме, туманили сознание. Сопротивляться накатывавшей дрёме было трудно, и, едва позволив себе закрыть глаза, я тут же уснула.

Мне снилась Карезия и братья, которые никак не соглашались пойти вместе со мной посмотреть на чудесную комнату с душем, где можно мыться сколько угодно долго.

Сон оборвал резкий звук отъезжающей в сторону панели — от него я очнулась быстрее, чем вспомнила, где нахожусь. Когда же зрение наконец сфокусировалось, у одной из стен я увидела высокого мужчину в чёрной имперской форме и инстинктивно вжалась в спинку кровати.

2. Красное на красном

Он смотрел на меня, не отводя взгляда пронзительных карих глаз. Не моргая, что безмерно пугало. Было в его взгляде что-то хищное — он словно видел перед собой не живое существо, а разглядывал одно из кресел в своей комнате.

Мужчина был ещё молод, вероятно, не старше тридцати. Резкие черты лица только добавляли ему сходства с хищной птицей: длинный прямой нос, высокие скулы, широкая челюсть с сильным подбородком, яркие карие, почти чёрные глаза и густые брови. Тёмные волосы волнами спадали ниже плеч. Это казалось странным, ведь в рядах имперских войск было принято стричься очень коротко, почти полностью сбривая затылок.

Форма на нём не показалась мне знакомой. Штурмовики и простые солдаты носили в основном серые куртки, жилеты и комбинезоны с чёрными берцами и таким же шлемом. Но этот мужчина был облачён в чёрное с головы до пят. Только нашивка на правой руке выглядела обычной, за исключением цвета эмблемы — орёл на ней был золотым, а не красным.

Не говоря ни слова, имперец разглядывал меня некоторое время, а потом всё так же безразлично отвернулся и направился к панели на стене, за которой скрывался душ. Та послушно отъехала, укрыв высокого человека в маленьком помещении.

Оставшись снова одна, я почти слетела с кровати и бросилась к той стене, возле которой появился незнакомец. Принялась ощупывать её и водить руками в поисках сенсоров, но всё безуспешно. Ни один сантиметр не давал и намёка на дверь. Должно быть, датчики движения были запрограммированы на генетический ключ, а значит, выхода для меня нет.

Звук отъезжающей панели повторился за спиной — мужчина вышел из душа. Его тело покрывало только полотенце, сцепленное краями на бёдрах.

Всё внутри у меня в тот миг сжалось. Было ясно, что просто так ни один имперец не стал бы вести себя подобным образом в моём присутствии.

О том, что штурмовые отряды насилуют женщин на захваченных территориях, сопротивленцы любили рассказывать в своих агитационных речах не меньше, чем те же имперцы — о сопротивленцах. И те, и другие регулярно проводили работу с населением своих дистриктов по профилактике оппозиционных настроений, вбивая хтонический страх в глотки людей чуть ли не сапогами.

Вот только захват территории — что на Карезии, с которой я бежала ещё девочкой, что на Нарвиби — больше походил на зачистку, без цели оставить кого-то на потеху солдатне. Было абсолютным чудом уже то, что я сама выжила. И безумно странным — что для доставки меня, бесправной, грязной беженки, сюда приложили столько усилий.

Этот имперец явно не был простым солдатом, в том даже глупо было сомневаться: дорогая каюта, необычный, вычурный мундир, не по форме длинные волосы и этот взгляд.

В ужасе осознания я смотрела, как мужчина, обнажённый по пояс, направляется к стене у рабочего стола и наливает что-то в металлический бокал, извлечённый из панели, отъехавшей при его приближении.

Имперец был высок и хорошо сложён, но всё его тело покрывали следы минувших боёв. Сильные руки хранили много порезов, от левого плеча до поясницы извивался рубец со следами от швов. Но самым страшным было большое розовое выпуклое пятно между грудных мышц. Такой шрам мог остаться, только если бы из тела вырвали кусок, который затем заполнился рубцовой тканью.

— Я… я… — я начала говорить, не продумав, что скажу. Меня мгновенно бросило в ледяной пот, а к лицу и шее прилила краска, наверняка сделавшая цвет волос ещё более ярким.

Мужчина обернулся ко мне и, не отводя взгляда, залпом выпил налитое.

Так смотрят хищники на своих жертв, если знают, что тем некуда бежать. Ничего не сказав, он просто убрал бокал обратно в потайной бар и вернулся за стол.

Меня для него в комнате не было. Он принялся за какие-то свои дела: провёл ладонью по гладкому дереву, отчего поверхность подсветилась синим, и над ней воспарили несколько экранов с рядами цифр и символов. Мужчина стал сосредоточенно их изучать и вводить данные при помощи панели, которая материализовалась следом. Он всем видом давал понять, что я в этой комнате не более чем вещь.

Не зная, что должна делать, что могу делать, я двигалась почти по стенке, вернулась к кровати и села на её край.

Мужчина работал не отвлекаясь, должно быть, около часа. За это время я успела рассмотреть каждый сантиметр вокруг, потому что старалась не глядеть на то, что пугало меня больше всего. На хозяина этой комнаты. А теперь, наверное, и моего хозяина.

Но чего же он хочет добиться от меня, демонстрируя эту отстранённость? Чтобы я приняла свою безвольность? Смирилась с ней?

А было ли с чем смиряться? Ведь каких-либо прав я лишилась ещё когда только покинула родную планету!

На Нарвиби у меня, по крайней мере, всё ещё оставалось что-то своё — право на достоинство. Да, я работала на каучуковой плантации, но это давало мне кров и пищу, а также дело и место в жизни. Пусть оно и ограничивалось кроватью и тумбочкой в общей женской комнате, зато никто никогда не обращался со мной как с собственностью. Я была вольна уйти с плантации и свободно умереть от голода и болезней в лесах Нарвиби. Или, пойдя в противоположную сторону, обезуметь от жажды и зноя в Нарвибской пустыне. Теперь же моё положение было однозначным: этот человек владел мной, как вещью. И уже не так важно, для чего я ему понадобилась — для удовлетворения потребностей, жертвоприношения или даже ужина.

Что же оставалось — сопротивляться? Но попытаться напасть на него было бы самым бессмысленным поступком из всех: я была вдвое меньше этого верзилы, и в его боевом опыте сомневаться мне не приходилось.

Даже если бы мне удалось неведомым образом подкрасться к имперцу сзади, даже застань я его врасплох, покинуть эту каюту я всё равно бы не смогла. А значит, оставалось только сидеть и молча ждать своей участи.

Сопротивление — это самоубийство, на такое я была не готова. Ведь уйти из жизни по своей воле значит больше не увидеть братьев и отца! Моя вера была строга на этот счёт: ни простой женщине, ни мужчине нельзя перейти границу миров по собственному желанию. Сделать это может только воин или жрица, да и то не при любых обстоятельствах.

Я почувствовала на спине чужой взгляд и медленно обернулась. Мужчина действительно смотрел на меня. Хищно, сосредоточенно, как и раньше, — это ужасало меня до боли в напряжённых мышцах!

Сказать ему что-то? Но что? Вдруг он не говорит на моём языке? Или вообще не говорит? Или мне нельзя с ним заговаривать?

Страх смерти странно перемешался в моём сердце с готовностью к худшему. И мысль о том, что мужчина не собирается меня убивать, пугала ещё больше. Каких только историй женщины из моего посёлка не рассказывали об имперцах и о том, что они делают с пленными!

— Что за странное имя? — Голос его был низким и невероятно чётким. В моём перепуганном сознании родилась совсем абсурдная мысль, что он и вовсе не принадлежит своему обладателю — так мягко и глубоко звучал.

— Это мой номер прибытия. Я беженка с Карезии…

— Я спросил не это, — недовольно оборвал он. — Почему ты назвалась этим номером, а не своим именем?

В голосе имперца не было и намёка на беседу — это был даже не командный, а допросный тон. Я сжалась ещё сильнее, внутри всё окончательно заледенело от страха. Было жутко осознавать свою беззащитность и то, что любое неверно сказанное слово может привести к неизвестным последствиям.

— Когда умирают все члены семьи, — попыталась объяснить я, — женщина не может взять имя, пока не найдёт новую семью, которая ей его даст.

— Глупее ничего в жизни не слышал. Как тебя звали при рождении?

Я почувствовала, как немеют лицо и руки. После смерти близких нельзя больше называть себя старым именем — это может привести к страшному, к проклятию. Поэтому я решила придумать другое, чего делать тоже было нельзя, но это всё же лучше, чем ничего.

— Агна.

Мужчина усмехнулся, но эта ухмылка не имела ничего общего с весельем.

— Насколько же ты глупа… Агна? Скажи, зачем ты здесь?

Моё лицо снова залила краска, взгляд остекленел. Было страшно выдать любую из тех версий, что вертелись у меня в голове с того самого мгновения, когда я проснулась и увидела его.

— Рискну предположить, что у тебя есть пара идей на этот счёт, так? — Ответа он вряд ли ждал, но я всё же кивнула, испытав немного облегчения оттого, что не придётся озвучивать свои догадки. — Тебе посчастливилось остаться в живых из-за цвета волос. В Империи есть глупое суеверие о том, что рыжеволосые женщины приносят удачу. Забавно, правда? К сожалению, проходят столетия, а люди всё продолжают возвеличивать чушь и верить в неслучайность совпадений. Поскольку я так и не обзавёлся цифией за все мои пять лет на этом крейсере, мой понтий решил преподнести мне подарок в честь взятия Нарвиби и сокрушения Кри. Отказаться, к сожалению, я не могу.

Сказав это, он на мгновение замолчал, оценивающе оглядев меня. Нервно постучал длинными пальцами по столу и продолжил:

— Тебе важно запомнить правила, поэтому слушай внимательно — я никогда не повторяю. Я не хочу тебя слышать. Не хочу тебя видеть. Поэтому, когда я нахожусь здесь, ты должна занимать как можно меньше пространства и дышать как можно тише. Бываю я тут редко и недолго, так что это не составит для тебя большой проблемы. Ещё я не хочу о тебе думать, поэтому даже не начинай размышлять о побеге или прочей блажи. Это имперский крейсер — ты покинешь его только через люк для отходов. Ты должна понять, что жива до сих пор лишь потому, что тебе повезло родиться рыжей, и какой-то солдат решил: прежде чем смешать твой пепел с землёй, неплохо бы удостовериться, что ты действительно не представляешь ценности. Поэтому лучше считай себя почти что мёртвой. Если тебе удастся соблюсти все эти правила на протяжении нескольких последующих лет, я избавлюсь от тебя при первой же возможности. Поверь, именно этого я хочу на самом деле. Не доставишь проблем — уйдёшь живой. Но если решишь усложнять мне жизнь, я придумаю способ более практичный. Кивни, если согласна.

Я сразу же кивнула, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает руки. Это не было надеждой на жизнь, но всё же походило на неё!

— Ещё одно. Твои предположения верны — тебе всё же придётся быть цифией, хотя я и не вижу в этом необходимости. Но вас обслуживает персонал из медкорпуса, и я не хочу, чтобы понтий счёл, будто я недоволен его подарком.

Струна внутри меня натянулась и оборвалась. Он говорил о том, что будет со мной спать. Я не знала, что делают цифии и кем вообще являются, но разговор подводил именно к этому. Я посмотрела на него, и мой пунцовый румянец точно сменила бледность. Во взгляде мужчины не было ничего даже отдалённо похожего на то, как иные представители его рода смотрят на женщин. И да, у меня никогда не было хоть какой-нибудь связи. Единственным мужчиной в нашем поселении был надзиратель — старший распределитель, которому перевалило за семьдесят. Старого ворчливого мужика интересовало только выполнение плана да табак, что он против правил растил в делянке за своим домом.

— Мне не интересно, — сказал имперец. — И не думай, что интересна мне ты. Я считаю, что легионер любого порядка не нуждается ни в чём, кроме мундира, оружия и устава. А все эти позументы, — он брезгливо обвёл взглядом свою каюту, — все эти животные потребности не более чем пыль в глаза новобранцам и малодушным. А теперь раздевайся и ложись.

Теряя грань между реальностью и каким-то больным кошмаром, я поднялась на негнущиеся ноги и трясущимися руками принялась расстёгивать на себе одежду.

Длинное платье из простого материала имело около двух десятков пуговиц вдоль позвоночника. Он не собирался помогать, даже не смотрел, когда я стягивала с себя белую ткань. Не смотрел и когда ложилась совершенно онемевшая, при том что сердце в груди билось как сумасшедшее. Имперец просто сидел за столом и разбирался в записях на экранах.

Я лежала ещё около получаса, неподвижно глядя в потолок, боясь пошевелиться, чтобы не издать лишний звук. Может, он только запугивает меня? Но через секунду после этой мысли мужчина наконец поднялся с места — я вздрогнула, и всё внутри напряглось. Его шаги и движения я физически ощущала телом, хотя и не видела ничего, кроме потолка каюты над собой.

Он подошёл к кровати, и я услышала, как на пол упало его полотенце. Потом прогнулся угол постели, на который он сел. Я дёрнулась, как от электрического тока, когда имперец положил горячую руку чуть выше моего колена. Я не смотрела, зажмурилась, вся обратилась в слух и осязание — в тот миг мне казалось, что я вижу кожей.

Вот он проводит ладонью по моему бедру, двигаясь вверх. Не задерживаясь на ложбинке между бёдрами, выше, по животу, к груди. Мне показалось, что он хочет почувствовать мою кожу, гладкую и упругую. Рука замирает на шраме над пупком, но потом устремляется дальше, к тяжёлой груди, к одному из затвердевших сосков.

Он берёт грудь в ладонь и немного сжимает — в этот миг я услышала, как его дыхание резко стало глубже, а следом ощутила, как он перенёс весь свой вес на кровать. Рукой мужчина грубо раздвинул мне ноги, заставив сдавленно охнуть от неожиданности, сел между ними и одним движением закинул их на свои. Наклонился надо мной.

Почувствовав на себе его дыхание, я задержала своё. Не зная, стоит ли, боясь открыть глаза, вообще хоть как-то пошевелиться.

Я ощутила, как он склонился ниже. Затем не резко, но от того не менее внезапно прильнул губами к моей груди, нежно прикусил и оттянул затвердевший сосок. Я вздрогнула и непроизвольно вжалась в постель, после чего имперец подхватил меня и привлёк к себе, продолжая настойчиво, жадно целовать грудь, затем ключицы, шею.

Настойчиво, но нежно.

Моё тело само подалось вперёд, несмотря на напряжение и весь тот страх. Я не знала, куда деть руки, но вот он страстно вздохнул и прикусил меня за шею, отчего они сами легли ему на мощные плечи. В этот момент я почувствовала его плоть, упёршуюся мне пониже внутренней стороны бедра, и почти непроизвольно выставила ладонь, упёршись мужчине в грудь. Сделала это не сильно, не настойчиво, но он почти грубо убрал мою руку, сжав запястье и отведя его за спину.

Так отбирают кость у голодного пса. Он едва не зарычал, продолжая одной рукой стискивать моё запястье, а другой скользить вдоль талии.

Затем имперец немного отстранился и завёл свободную руку между моих ног, после чего медленно и уверенно погрузил в сокровенное место свои пальцы. От неожиданности я напряглась и выгнулась, отстраняясь, но мужчина снова привлёк меня к себе. Начал не спеша двигать ими вперёд и назад. Было немного больно — я чувствовала, как всё внутри напряжено, как тяжело он входит в меня, но было в этом и что-то от удовольствия. Странное, ранее не испытанное чувство от низа живота к темени. При этом он продолжал целовать меня, не поднимаясь к лицу. Грудь, ключицы и шея — вот что было зоной его интересов. А между тем пальцы погружались всё глубже, двигались всё быстрее — тупую боль всё больше сменяло наслаждение, и я почувствовала, как стала совершенно мокрой внизу, потому что они заскользили беспрепятственно. Назад и вперёд. Снова и снова.

Мужчина вновь добавил грубости в ласку — прикусил меня за шею и одновременно его пальцев стало больше, отчего я опять почувствовала боль, более острую. Не смогла сдержать вздох, на что он отреагировал ещё настойчивее, погрузив их в моё лоно. Потом резко вышел и снова вошёл, ещё туже, и я поняла, что уже не пальцами, — вскрикнула!

Это было странное чувство, напряжённое и сладкое. Волна возбуждения подхватила моё тело, и сотни маленьких искр побежали по коже.

Он схватил меня за запястье и талию жёстче, больнее, и я почувствовала, как задвигались его бёдра. Вперёд — назад, продвигаясь плоть в плоть всё глубже, хотя за секунду до того уже казалось, что он вошёл весь. И так снова и снова, пока мужчина не упёрся в преграду внутри меня. Я чувствовала, как он заполняет меня. Так туго и больно, но так волнительно и приятно. Я непроизвольно сделала то, чего никак не ожидала, — притянула его к себе и застонала. Нет, не может быть — от наслаждения. И он ответил мне таким же стоном.

Мужчина задвигался быстрее, причиняя больше боли, но не только. Теперь искры и пузырьки сосредоточились внутри, внизу моего живота. Имперец снова зарычал и начал двигаться настойчивее. Энергия, это напряжение в месте соприкосновения наших тел, всё скапливалась. Я чувствовала, как растёт и его настойчивость. Мне казалось, он ощущает всё то же самое и ускоряется именно в нужный момент, а потом всё вокруг взорвалось. Энергия, пузырьки и искры, скопившиеся внутри, выплеснулись и разнеслись по всему телу!

Мы застонали одновременно. Я открыла глаза и увидела перед собой его расслабленное лицо, влажный лоб. Почувствовала, как отпускает напряжение, и он вышел из меня, оставив влагу с внутренней стороны бёдер.

Мужчина немного отдышался, а затем встал и ушёл в душевую, не оборачиваясь. Я же не решалась пошевелиться, и только когда за ним закрылась дверь, чуть привстала, чтобы посмотреть на себя.

Покрывало подо мной было испачкано кровью. Она осталась и на моих бёдрах, и выше, на талии, отпечатками пальцев покрывала кожу. В этот миг мне стало так стыдно и противно, что внутри всё свело холодной судорогой, а из груди против воли вырвалось сдавленное рыдание.

3. Путь во мгле

Он пробыл в душе совсем недолго, не дав мне выплакать случившееся, погрузиться в горькие слёзы. Я умолкла, едва имперец снова появился в комнате, — высокий, крепкий, весь облачённый в чёрное с золотым. Не сказать, что в военной форме Империи он выглядел грознее, чем и вовсе без неё, — этот мужчина устрашал внутренней силой и тяжёлым взглядом человека, который повидал много жестокости и не раз принимал суровые решения.

В его присутствии я сжалась, собрав вокруг себя испачканную простыню, чтобы как-то скрыть свой стыд — кровь и наготу. Он сделал вид, что не заметил этого, и подошёл к столу, чтобы вновь открыть экраны и сделать несколько пассов над ними, даже не сев в кресло.

— Мне не нравится твоё имя, — бросил он, не оборачиваясь. — Хочу, чтобы ты придумала другое, пусть оно что-то значит для тебя. И не такое короткое. О тебе позаботятся, я уже распорядился. Если что-то понадобится — принесут. Разумеется, если это не будет противоречить правилам.

Покончив с делами, имперец свернул экраны и, опершись на стол, пристально посмотрел прямо на меня. Заплаканная, я нервно отёрла с лица слёзы, в горле застрял ком рыданий, из-за которого началась неконтролируемая икота. Вероятно, из-за всей жалкости моего вида мужчина поморщился и, не сказав больше ни слова, направился к сплошной стене, в которой на миг оформилась дверь. Она сразу же слилась со стенными панелями, стоило ему за ней скрыться.

Оставшись одна, в полной тишине, я наконец смогла разрыдаться — выпустить из себя этот ком боли. Мне было страшно и больно, а вместе с тем стыдно. Все эти чувства, смешавшись в одно, мешали сосредоточиться и просто подумать, что же делать дальше. Охваченная жалостью к себе, я вскочила и на негнущихся ногах поплелась в душ. Там, включив воду, такую горячую, какую только можно было терпеть, принялась смывать с себя кровь и его.

Такой грязной и униженной я не чувствовала себя никогда! Даже проведя несколько суток в отстойнике для отработанной воды, в котором нас, беженцев с Карезии, переправляли повстанцы из Корпуса Кри.

Смыв с себя всё, растерев кожу до красноты, до боли, я выключила воду и просто опустилась на пол, прижавшись к тёплой керамической стене душевой. Меня больше не душили слёзы, на смену им пришла всепоглощающая тишина — буря чувств, пережитых за последние полчаса, выжгла во мне всё до капли. Но вместе с этой тишиной явились безразличие и принятие, а следом за ними спокойствие и необычайная решимость.

Он сказал, что оставит мне жизнь, — не это ли было моей последней ценностью?

Карезийцы верили в неслучайность и предопределённость человеческой судьбы: все разумные существа в представлении моего народа были больше, чем то, чем являлись в этом мире.

Телесная оболочка и жизненный путь в нашем понимании представляли собой испытание, которое должен пройти каждый, преодолев предначертанное от начала и до конца. Какой бы ни была жизнь, нельзя от неё отказываться, иначе можно возвращаться сюда вновь и вновь. Чтобы снова испытывать на себе тяготы и лишения, переживать болезни и мучения, связанные с потребностями слабого бренного тела, так или иначе обречённого на смерть.

Умереть рано для карезийца значит почти наверняка вернуться сюда опять, причём оказавшись в положении ещё худшем, чем раньше. Правильная смерть, освобождающая, наступает в глубокой старости или от тяжёлой болезни — когда человек уже не может решить, жить ему дальше или уйти.

Даже карезийский воин не вправе позволить себе погибнуть безрассудно, только если иного просто не дано. Поэтому многие ошибочно почитают их трусами и слабаками, но ведь это совсем не так! Просто они знают истинный путь и следуют ему одни из всех.

Моих соотечественников всегда ценили как пленников и рабочую силу. Ведь они не жертвовали собой понапрасну; среди людей нашего народа не распространён добровольный уход, и карезийцы редко отваживались на убийство своих надзирателей или даже мучителей. Ведь если плохо сейчас, то, покончив со всем по собственному желанию, пришлось бы обречь себя на муки ещё более страшные.

Согласно нашей вере, все существа, наделённые разумом, священны — имеют божественную природу, а потому любое убийство есть высшее зло. Все они, даже имперцы, — дети Создателя, который ждёт их возвращения в своём сияющем чертоге. Ждёт, чтобы разделить с чадами вечность, мудрость и блаженство от понимания всего сущего — знания ответов на все вопросы. Но чтобы воссоединиться с отцом, каждый должен пройти свою дорогу судьбы, приобрести опыт, что позволит говорить с Создателем, созерцать Его, слышать и понимать всё, чем Он готов поделиться.

И пройти путь нужно до самого конца. В представлении карезийцев, после смерти нас встречала солнцеликая Маат — первая из созданий. Она определяла, честно ли была прожита отведённая жизнь, и, если нет, отправляла вновь прибывшего обратно. Решая к тому же, насколько тяжёлую судьбу он должен принять теперь.

Эта вера была негасимым маяком на пути каждого карезийца. Она помогала справиться с любыми трудностями, наделяла нас упорством в труде, жаждой жизни и умением довольствоваться малым, находить улыбку солнцеликой Маат в любой беде. Ведь только пройдя дорогу до самого конца, можно было воссоединиться с теми, кого любил за все свои жизни, узреть своего Создателя и наконец обрести покой.

— Значит, таков мой путь? — прошептала я, не то вопрошая пустоту, не то утверждаясь в своей правоте.

Я могу выжить. Но даже если это случится, мне уже не жить среди своих. Ведь останусь девушкой не только без семьи, но и без чести.

Никто не поверит, что я продолжила следовать пути, потому что рядом не будет ни одного карезийца, который смог бы это подтвердить, поставив на кон свою жизнь. Сироту, пожилую женщину или даже вдову могут вновь принять в семью, назвав своей сестрой, тёткой, дочерью или женой, даже если она была изнасилована, изранена и покалечена. Но не ту, что побывала в плену.

Свобода — обязательное условие чистоты. А доказать, что ты оставался свободным духом, не воспринял тлетворную веру других, тем более имперцев, не участвовал в их ритуалах и не возносил хвалу их богам, может только тот, кто, как и ты, следует пути и готов поручиться собственным воссоединением с Создателем.

Выжив, я стану отшельницей — только так можно будет пройти дорогу до конца. Ни одна карезийская семья уже не сможет меня принять, а значит, придётся научиться жить иначе. В одиночестве, без опоры, без племени и рода.

На Нарвиби вместе со мной работали и такие девушки: за их духовную чистоту некому было поручиться, и они жили с осознанием отсутствия будущего. Будь Карезия по-прежнему свободной, они могли бы присоединиться к общине серых плакальщиц и жить в сестринстве, продолжая свой путь. Но пока нам оставалось только молиться о том, чтобы Корпус Кри отстоял у имперцев звёздную систему Нарвиби. Там карезийцы со временем сумели бы отстроить своё поселение и восстановить хоть часть того, что имели на родной планете.

Как знать, быть может, война закончится, и сами имперцы выделят остаткам карезийской нации место в своём мире, среди бесчисленных завоёванных планет. Позволят продолжить следовать пути, и тогда я смогу присоединиться к вновь созданной общине серых плакальщиц. Жить пусть и не в семье, но в сестринстве, обретя опору и место, где найду покой в ожидании суда Маат и встречи с Создателем.

А значит, нужно жить.

Он, мой господин, велел выбрать себе имя, чтобы оно что-то значило для меня. И пусть брать его самой запрещено, это необходимо, чтобы продолжить путь, а значит, перед солнцеликой я буду чиста.

Азанет — принадлежащая Создателю, и только Ему.

Да, это не просто имя. Это протест. Ведь имперец думает, будто я принадлежу ему, но в самом деле всё вовсе не так, и я скажу это ему в лицо! А потом он и сам всякий раз будет обращаться ко мне так, признавая, что не имеет на меня никаких прав!

Я улыбнулась и внезапно почувствовала прилив бодрости и душевных сил. Встала и подошла к большому зеркалу у стены, запотевшему от пара, клубившегося в душевой. Провела по влажной глади рукой, открыв своё отражение, — оттуда на меня смотрели всё те же красивые зелёные глаза, но теперь в них не было страха. Это улыбка Маат озарила моё лицо, открыв истинный путь и подарив уверенность в будущем.

За стеной послышался шелест отворившейся двери и чьи-то быстрые шаги — от неожиданности меня пронзил электрический разряд. Я спешно схватила с полки полотенце и едва успела скрыть наготу, как дверь душевой отъехала, явив из клубов пара силуэт незнакомца.

4. Чёрное знамя Империи

Это был мужчина невысокого роста — чуть выше меня. Лысый и уже немолодой, он к тому же был весьма нехорош собой. Несмотря на тонкость черт, выражение его заострённого лица отталкивало. Мне он напомнил богомола — большие блёклые глаза, маленькие поджатые губы и очень узкий острый нос.

«Парсианец», — догадалась я.

Парсей был одной из первых звёздных систем, оказавшихся на пути зарождающейся Империи, — они сдались практически без боя. Их правители примкнули бы к имперцам и сами, но тем в ту пору ещё не нужны были союзники. Первый Император требовал полного подчинения, ведь согласно созданной философии весь обозримый мир и так принадлежал ему, просто пока не знал об этом.

Парсианцы умело воспользовались своим положением, а также несовершенством тогдашних имперских законов. Они заняли наилучшую роль из возможных — стали верными подданными Императора, пусть и не по крови, но по духу. В их преданности и правда сомневаться не приходилось. Однако по своей сути они больше походили на рыб-прилипал, что живут на телах крупных морских обитателей, защищая их от паразитов, но не имея иной цели, кроме собственного благополучия.

Представители этой нации нередко занимали высокие посты, но в основном выполняли роли функционеров на местах, причём в делах, никак не касавшихся военных или стратегических сил Империи. Иначе говоря, служили секретарями, поверенными и дворецкими. Большая часть парсианцев была вовлечена в систему торговых отношений между частями необъятного государства, единицы становились врачами, учителями, техниками.

— Меня зовут Коук, я префиарий командующего До Готта. Вы закончили с процедурами? — холодно протараторил он неприятным шелестящим голосом, таким, будто чья-то рука непрерывно сдавливала ему горло во время разговора. — Я должен осмотреть вас и приступить к обучению. Ну же.

Мужчина шагнул в мою сторону и, схватив за плечо, впрочем, не желая сделать больно, вытолкнул в жилую часть каюты.

Я растерянно огляделась по сторонам. Кроме нас здесь были ещё двое — седая женщина и девушка не старше пятнадцати лет. Обе были одеты в бледно-голубые робы, перехваченные широким чёрным поясом, а волосы их были коротко острижены и зафиксированы каким-то блестящим составом. Обе смотрели в пол прямо перед собой, слегка склонившись.

— О… обучение? — переспросила я.

— Да, о-бу-че-ни-е, — как дурочке, по слогам повторил префиарий. — Для начала позвольте поздравить вас с назначением. Поверьте, это просто удивительно, до каких высот вы смогли подняться, иначе как чудом ваше спасение с Нарвиби не назовёшь! Впрочем, благодарите генетику. В вашей семье было много рыжих?

— Нет… — Женщины, до того отстранённо глядевшие в пол, ловкими движениями стащили с меня полотенце. Едва я успела охнуть от неожиданности и прикрыть наготу руками, как на меня уже надели платье с пуговицами на спине, наподобие прежнего, но теперь ярко-алого цвета. — Я ничего не понимаю.

— Всё верно, для того и нужно обучение, — устало вздохнул парсианец. — Люди — глупые существа, скажи им «молчи, не спрашивай ничего» — обязательно начнут делать обратное. Обучение затем и требуется, чтобы ты всё поняла и даже не смела мучить господина глупыми вопросами.

— Значит, я могу спросить у вас всё, что хочу знать? — робко осведомилась я. Женщины тем временем занялись моими непослушными рыжими волосами.

— Всё так, и не только. Ну, давай же, спрашивай, пока у нас есть время.

— Хорошо… я не понимаю слов. Он и вы говорите со мной на моём языке, но эти слова…

— Во-первых, не он, а господин, или командующий До Готт, или просто командующий, если господин не разрешит тебе обращаться к нему как-то иначе. Во-вторых, какие именно слова тебе непонятны?

— Многие… цифия! Что это значит?

— Думаю, в вашем языке для этого более всего подходит слово «наложница», но оно неправильное, поэтому мы его и не используем. Язык, на котором говорят в этой части галактики, вообще очень скуден на понятия, поэтому в скором времени мы и займёмся изучением общеимперской речи. Что ж, цифия — это не просто наложница.

Он откашлялся в кулак, заложил руки за спину и начал расхаживать, явно готовясь сказать мне немало.

— Видишь ли, создание семьи не для тех граждан Империи, которые настолько верны нашим идеалам, что готовы отдать за них жизнь, вовсе не в метафорическом смысле. Но у всех есть потребности. И если солдаты могут удовлетворить их в увольнении, воспользовавшись услугами специально обученных женщин, то для представителей воинской элиты это бывает сопряжено с некоторыми трудностями.

Посмотрев на меня и дождавшись кивка, он продолжил.

— Безопасность лидеров — один из столпов мощи Империи. Капитан, командующий даже самым маленьким батальоном, не должен думать ни о чём другом, кроме своего долга. Но, как я уже заметил, человеческая природа слаба. Когда мудрые советники Императора озадачились этим вопросом, была придумана своеобразная «должность» при военных чинах определённых рангов. Цифия может быть выбрана из любых народностей и наций, если она была проверена и одобрена в соответствии с протоколом. Другими словами, безопасна.

Явно не привыкший вести такие долгие разговоры, он снова откашлялся.

— Такая женщина получает в Империи статус ниже гражданского, но всё же располагает определёнными правами. Например, твоей жизнью теперь может распоряжаться только полномочный имперский совет — ну и твой господин. Твоя жизнь приобрела ценность в глазах Империи — радуйся этому, женщина! Кроме того, тебе будет предоставлено полное обеспечение, и ты даже сможешь получить некоторое образование. Иными словами, сможешь делать всё, что позволит тебе твой господин.

— И… я смогу идти, куда захочу?

Коук сипло рассмеялся, обнажив верхний ряд мелких кривоватых зубов.

— А куда ты можешь захотеть пойти здесь? Ну, конечно же нет. Кому взбредёт в голову выпустить карезийку на военном крейсере, не глупи. Да и зачем тебе это, твоё место там, где твой долг. Возле этой кровати, — добавил он, расплывшись в ехидной улыбке.

Я промолчала, постаравшись скрыть от жеманного парсианца, как всё натянулось у меня внутри от его слов.

— Префиарий — что это значит?

— Ах, знай своего врага в лицо, да? Только я тебе вовсе не враг, а даже наоборот — единственный друг, потому что именно я буду заботиться о тебе до тех самых пор… а, впрочем, вопрос не о том, — оборвал он свой ход мыслей и, откашлявшись, продолжил: — Я что-то вроде доверенного лица. Одновременно сведущ в важных делах господина и слежу за тем, чтобы он ни в чём не нуждался. Пожалуй, правильнее всего меня можно было бы назвать его правой рукой во всём, что не касается непосредственно служебного долга.

Женщины тем временем уже закончили с причёской, сотворив у меня на голове что-то из локонов и кос. Выудив откуда-то странные маленькие приспособления, они принялись причудливым образом обрабатывать мне ногти на руках и ногах.

— Долга? Убийства людей и разорения мирных населённых планет?

Совершенно внезапная и оттого ещё более оглушительная пощёчина обрушилась на мою правую щёку. Не ожидавшие нападения служанки бросились в разные стороны, спрятавшись за кровать и стол, а я, вконец оглушённая, поднесла руку к лицу.

Удар Коука рассёк мне губу, вероятно, из-за тяжёлого перстня с большим красным камнем, который он теперь поправил на своей руке.

— А вот и первый урок. Стоит ли закрепить пройденное теорией, или вам и так понятно, что подобные речи более недопустимы? Даже наедине с собой, — добавил он, угрожающе приблизившись.

Парсианец взял моё лицо за подбородок и немного развернул, чтобы рассмотреть порез.

— Мне очень жаль, будет заживать не меньше двух дней. Придётся извиниться перед господином. Разумеется, он будет недоволен! Видите, на какие жертвы я готов идти, чтобы позаботиться о вас. Не злоупотребляйте впредь моим доверием. Иначе будет плохо и вам, и мне. Так, на чём мы остановились?

Шок от удара прошёл, и его место заняла сильная ноющая боль не только в щеке, но и в челюсти. Я провела языком по внешней стороне дёсен — солоноватый вкус свидетельствовал, что префиарий бил с вполне серьёзным намерением причинить как можно больше боли.

— Понтий? Господин… упоминал понтия, — сказала я, помедлив и начиная ощущать, как опухает щека.

— Понтий — это наставник, человек, который взял под опеку способного ученика и воспитал из него достойного воина Империи. Понтием командующего До Готта является Корифей Мон Атто.

— Мон Атто… — повторила я. Глаза мои вдруг расширились — я знала это имя, в этой части света его нельзя было не знать!

— Да, я предполагал такую реакцию. Это тот самый Корифей Мон Атто, наместник Тонской звёздной системы и нынешний владетель Нарвиби, твоей бывшей родины, и ещё двадцати двух обитаемых планет.

— Командующий До Готт…

Коук хитро улыбнулся и по-отечески отвёл рыжую прядь от моего лица, будто невзначай вновь коснувшись набухающего болезненного синяка. Разумеется, не случайно.

— Ну вот. Теперь ты и начинаешь понимать.

Я отбросила его руку в сторону и отпрянула, чувствуя, как холодный страх поднимается по венам. Как наполняет лёгкие, мешая сделать вдох, чтобы озвучить жуткую догадку:

— До Готт — это он? Это… о, Маат… это он — Чёрное Знамя Империи? — Кровь ударила мне в виски и оглушительно зашумела в ушах, так что я непременно упала бы, если бы стояла в тот миг, а рядом не суетились служанки, обрабатывавшие огрубевшие от тяжёлой работы руки.

— Так вот как вы прозвали нашего господина? Весьма помпезно… по-варварски, надо сказать. Ну что ж, вероятно, правильный ответ — да, — произнёс префиарий, совершенно не скрывая гордости.

Чёрное Знамя было не столько именем конкретного человека, сколько именованием космического корабля. О том, кто управляет самым смертоносным и «прославленным» крейсером в этой части звёздной системы, никто доподлинно не знал.

Корабль был не больше других того же ранга в составе Имперской Армады и Содружества, но отличался особым цветом обшивки, по слухам, сделанной не из стандартного, а из какого-то редкого сплава редкоземельных металлов. Под действием солнечных лучей, при снятом силовом поле, она казалась всепоглощающе чёрной, непроницаемой. Появление Чёрного Знамени в составе наступления всегда губительно сказывалось на боевом духе обороны, потому что об этом корабле, как и о том, кто им управляет, ходили самые страшные слухи.

Корабль-призрак, вестник тысячи тысяч смертей. Многие самозваные очевидцы боёв с участием Чёрного Знамени утверждали, что он принадлежит группе наёмников-людоедов, которым Империя платит золотом и человеческими жизнями.

Как бы то ни было, ни один бой с участием чёрного крейсера ещё не закончился поражением. Была ли то только его заслуга или нет — судить сложно, но шестилетняя оборона Нарвиби и трёх её лун, успешно проводимая хорошо подготовленным и вооружённым Корпусом Кри, оказалась прорвана именно при участии того корабля, на котором я сейчас находилась.

Но вовсе не эта новость оглушила меня, а осознание того, кому я теперь должна служить.

Внезапно мысль о покорном следовании своему пути превратилась из печально-светлой в горькую и давящую. Быть может, я не совсем верно поняла замысел Создателя, и Он послал меня к этому убийце детей и разрушителю жизней с совсем иной целью? Ведь будь у меня возможность сразить самое сердце зла — Императора, — я не колебалась бы и пожертвовала собой. Даже если бы Маат навсегда закрыла для меня после этого путь к Создателю.

Бесконечное колесо перерождений, боли и смертей для одной — ради того, чтобы принести мир во все части галактики. Слишком много мыслей в одночасье зароилось в моей голове.

5. Рыжая на удачу!

Когда служанки закончили приводить меня в порядок, Коук удовлетворённо хмыкнул и набрал какую-то комбинацию на своём широком наручном браслете. Спустя несколько минут в проёме, вновь расступившемся в стене комнаты, появился знакомый мне мужчина — это был тот самый человек в белой форме, которого я увидела первым среди всех моих новых знакомых. Ту встречу нельзя было назвать приятной. Увидев его вновь, я инстинктивно вскочила на ноги и отошла к противоположной стене.

Префиарий удивился моему поведению, противно хохотнул, сказав что-то мужчине в белом. Тот кивнул, поставил на кровать небольшой серый чемоданчик с красным орлом, сжимающим кольцо, и жестом указал мне вернуться к кровати.

— Что? Чего он хочет от меня?

Коук закатил глаза, всё было в самом деле очевидно без слов, но ответил вполне терпеливо.

— Это доктор Дитт, главный судовой врач. Ты же не боишься врачей? Ему просто нужно тебя осмотреть.

Для того чтобы понять, что отказаться от новой встречи с доктором Диттом вряд ли получится, вовсе не нужно было быть семи пядей во лбу. Потому я недоверчиво, но всё же вернулась на своё место.

Следуя указаниям человека в белой форме, я поочерёдно открыла рот, подняла руки и покрутила головой, дав осмотреть уши и затылок. Мужчина слегка дотронулся до моей распухшей щеки и внимательно рассмотрел ссадину на губе. После чего что-то спросил у префиария. Тот ответил уже на карезском:

— Нет. У нас с ней возникло некоторое… недопонимание.

Доктор Дитт неодобрительно сощурился, но ничего не сказал. Только достал из чемоданчика белую продолговатую коробочку размером с мизинец и протянул мне на ладони со словами:

— Мазь. Ушибы и царапины мазать. Бери — пригодится вся. — Голос его через маску звучал приглушённо. Интересно, что он прячет под ней, изуродованное лицо или только садистскую ухмылку? — Ложись на кровать вся, согни ноги в коленях.

— Что? — Я сделала вид, что не расслышала, но на самом деле мне просто хотелось убедиться в том, что я услышала всё правильно.

— Что слышала, — возмутился парсианец, кажется, ему окончательно надоело возиться с глупой цифией своего господина, и он начал терять терпение. — Доктор должен осмотреть тебя после дефлорации.

— Дефлорации…

Мужчины переглянулись, а я покраснела, прекрасно поняв, о чём они и чего от меня хотят.

«Следовать пути никогда не бывает легко. Наоборот, если ты переживаешь сложности и лишения, если с тобой происходит то, что заставляет тебя страдать физически или морально, — значит, ты идёшь в верном направлении. Значит, ты на своём месте». Так говорил мой отец. И как же хорошо, что его здесь нет. Что он не станет свидетелем того, как низко я пала и на что мне приходится идти для того, чтобы вернуться к Создателю и к ним, своим любимым и близким. Интересно, сколько моих жизней в этом мире должно было оборваться ранее, чтобы в этой мне суждено было претерпеть столь много горя.

Я подобрала подол своего длинного платья и, забравшись на кровать с ногами, закрыла глаза. Меня мутило от одной мысли, что этот человек в белом будет трогать меня там, а остромордый парсианец будет при всём при том на это глядеть.

Я не видела, но слышала, как доктор Дитт выложил из ящика какие-то медицинские приспособления. Вздрогнула, когда его холодная рука в перчатке дотронулась до внутренней стороны бедра.

— Шире ноги.

Послушно расставив ступни, я стиснула зубы и ещё сильнее зажмурилась, ожидая боли. Почувствовала только холод руки доктора — соприкосновение нежной, ещё воспалённой плоти с его мягкой резиновой перчаткой. Затем что-то ещё более холодное и очень тонкое проникло в меня. Я содрогнулась всем телом. Сжалась каждой своей мышцей, зажмурилась до появления белых мушек перед глазами. Лежала и мысленно следовала за движением этого предмета внутри себя. А он проникал всё глубже. Это ощущение обостряло чувство тревоги, которое вот-вот могло перерасти в панику — что они делали с ней? Зачем это всё?

— Расслабишься — будет проще и быстро. Я посмотрю, на этом всё, — холодно сказал доктор в своей странной манере.

«Ну конечно, ведь так просто расслабиться, когда двое имперцев ищут что-то у тебя под юбкой!» — раздражённо подумала я, но всё же попыталась последовать совету.

Всё закончилось неожиданно — Дитт вытащил холодное устройство быстрым движением, оставив внутри моего лона ощущение этого липкого холода. Затем так же быстро сложил всё извлечённое из чемоданчика обратно.

— Цикл рассчитан верно. Я отметил график посещений. Следите за гигиеной?

— С этим проблем не было, — расплылся в улыбке префиарий.

— Хорошо. С карези никогда не работал. Было много женщин арагос, когда работал на Тевтонге 9. Зачем таких выбирать в цифии? Странный вкус у командующего. А подчинённые, знаете, всегда стремятся угодить — берут то же самое. Будут ещё карези?

— Нет, по крайней мере не теперь. Когда всё уже было кончено, группа Кри проникла на Мауин 1… вы разве не видели вспышку? — удивился Коук.

— Нет. Было много раненых, не покидал медотсек до вашего вызова.

— Что ж, тем лучше. Командующего Ха Надда больше нет. Уцелевшие штурмовики из его части получили право на полную зачистку. Остались только те, кого взяли в плен в первую очередь и успели доставить на корабли. Среди них карези всего одна. — Мужчина пожал плечами и добавил, как само собой разумеющееся: — У командующего Ха Надда служило много наёмников, это не истинные имперцы. Горячая кровь требует выхода, и Совет это понимает, а иногда и поощряет, как теперь.

— Повезло ей. Рыжая на удачу — андар матрэй… — пожал плечами доктор Дитт и направился к выходу.

— Андар Матрэй, — отозвался в ответ префиарий и обернулся к своей подопечной.

Я сидела на кровати, застывшим взглядом уставившись в стену, в которой была спрятана дверь, до побеления костяшек пальцев вцепившись в собственные колени.

Они убили всех?

***

Ну разумеется, он не просто так затеял этот разговор именно на карезском при мне. Префиарий хотел, чтобы я услышала его. Хотел ещё раз ткнуть меня носом в то, что я избранная и должна это ценить!

Пять тысяч моих соотечественников! Почти пять тысяч нашли убежище под защитой Корпуса Кри, и что же… всех их больше нет? Это немыслимо!

А что, если в самом деле не уже нет, а скоро не будет? Что если всё это ещё не произошло, а прямо сейчас происходит на пылающей Нарвиби?

Я ходила из угла в угол комнаты, до боли прикусывая травмированную губу и заламывая руки, силясь привести в покой мысли. Но этого было слишком мало — щемящая боль теснила сердце в груди и туго скручивала узел где-то пониже желудка. Меня тошнило, мне хотелось плакать, потом бить кого-нибудь со всей силы, пока жизнь не покинет его тело. Хорошо бы этим кем-то оказался Коук, который час или более назад, удовлетворённый произведённым эффектом, молча удалился из комнаты вместе со служанками. Или нет… какой прок от смерти Коука — смерть командующего До Готта принесла бы больше пользы. Смерть Чёрного Знамени во имя всех невинных жизней, что он отнял!

— Только послушай себя, как ты можешь такое говорить… — сама себе прошептала я и опустилась на колени прямо посреди комнаты, закрыв руками глаза, полные горячих слёз.

Все разумные существа, даже те, что не следуют пути, — дети Создателя. Для каждого из них у Него есть план. Нельзя просто так отнять жизнь, если от этого не зависит твоя собственная и выбора нет… даже у такого человека, как он, даже у такого, как Корифей Мон Атто, и… Император.

Следовать пути тяжело, но вера — единственный маяк во тьме, что сгустилась сегодня в небе над Нарвиби. Ведь все, кто погибнет, если то был их истинный путь, отправятся прямо к Создателю, беспрепятственно минуя врата солнцеликой Маат.

Но облегчение от этих мыслей не наступило.

Быть может, потому, что мне хотелось вовсе не облегчения, а мести? Настоящей, кровавой, такой, которой сейчас следуют те выжившие наёмники, которые зачищают Нарвиби?

В комнате раздался знакомый шелест гидропривода, и стенные панели разъехались в стороны. Прежде чем увидеть вошедшего, я сквозь пелену заплаканных глаз успела разглядеть ярко освещённый коридор и двух вооружённых людей в конце него.

Я не ожидала, что, появись он передо мной вновь, испытаю настолько сильное чувство ненависти. Меня бросило в жар, при том что руки и ноги мои наоборот онемели.

Я боялась его и ненавидела в тот момент так ярко и душно, что будь у меня нож в руке или хоть что-то, кинулась бы на него, не задумываясь о пути и всём том, во что верила всю свою недолгую жизнь.

6. Осталось только поверить

Он вошёл, как и прежде, не замечая меня — привычную часть обстановки. Но споткнулся о мой решительный взгляд, остановивший его в дверях.

Должно быть, он знал этот взгляд, непременно знал! Сотни, а то и тысячи раз видел его в глазах тех пленников, чьи родственники остались на захваченных планетах — расстрелянных его людьми, по его приказу.

Командующий До Готт внимательно посмотрел на меня — заплаканную, сжимающую кулаки, стоящую перед ним на коленях в центре его комнаты на его корабле. Кивнул каким-то своим мыслям и сделал то, чего я могла бы ожидать меньше всего.

Усмехнулся.

Не зло и не издевательски, а весело. Сложно было вообще представить, что этот человек способен улыбнуться, особенно в нынешней ситуации!

Это озадачило меня настолько, что былая решимость пошла прахом. Я медленно встала, провожая взглядом смеющегося мужчину, который дошёл до стола и рухнул в кресло, устало прикрыв глаза.

— Знаешь такую поговорку: «глупцы боятся своих желаний, а мудрецы их никому не озвучивают»?

Я промолчала, ожидая продолжения.

— Нет, не знаешь? А, неважно… кто там разберёт, чему вас, карезийцев, ещё жизнь не учит. — Он замолчал и сосредоточенно посмотрел мне прямо в глаза. Жёстко, испытующе, как делал при первой встрече, но взгляд я не отвела. — Удивительно! И что же этот старый мозоль с тобой такого сделал? Опять молчишь? — спросил он, понизив тон, и подался вперёд.

Сердце в моей груди сжалось и забилось быстрее, а руки похолодели — вернулся страх. Но не парализующий, а скорее настораживающий, как у дичи, почуявшей на себе взгляд хищного зверя.

Без предупреждения он сорвался с кресла, как с низкого старта. Но и я, почувствовав его намерение, устремилась к единственной преграде, которая смогла бы меня защитить, — двери в душевую. Всё произошло мгновенно, и шансов у меня не было, как не было бы и в любом другом пространстве. Ведь командующий был намного выше меня, больше и несравнимо сильнее.

Мужчина молниеносно преодолел расстояние до душевой, опередив меня, не успевшую даже увидеть его манёвр и кинуться в другую сторону. Перехватив поперёк талии, он легко подтолкнул меня к стене, завёл руку за спину и прижал собой так, что я перестала доставать ногами до пола. Хуже того — теперь еле могла дышать.

— Отпусти! — хрипло выдохнула я, хватая ртом воздух. Он немного ослабил напор. Совсем чуть-чуть, чтобы я смогла дышать, но не двигаться.

Его лицо было совсем рядом, я чувствовала дыхание — оно обжигало мой затылок и шею ниже. Секунду помедлив, он опустил лицо в мои густые рыжие волосы и глубоко втянул воздух, улавливая запах.

— Так что же изменилось? — Этот его низкий, мягкий голос отдался внутри меня, затронув каждую мышцу и косточку, потонув где-то внизу живота и вызвав то странное ощущение маленьких электрических разрядов под кожей. — Утром ты боялась даже посмотреть на меня, не то что сказать что-то против. А теперь играешь? Где же ты настоящая?

— Отпусти и узнаешь! — выкрикнула я угрожающе и едва не высвободила прижатую к спине руку. Он совершенно не ожидал, что я ко всему прочему посмею сопротивляться.

— Вот как?! — сказал имперец и крепче сжал моё запястье, так что я застонала от боли. Этот звук что-то изменил в его дыхании — оно стало чаще и тяжелее. Мужчина прижался ко мне ближе, чтобы наклониться к самому уху, и я почувствовала, как его твёрдая плоть упёрлась мне чуть ниже спины. — Это было бы интересно. Отпустить тебя и посмотреть.

— Ты… — Внезапно меня снова захлестнули чувства. Он держал меня прижатой к стене так, что не шевельнуться и не вдохнуть полной грудью. Крепко и больно, его горячее тяжёлое дыхание обжигало меня, а сам он был волен делать со мной всё, что хотел. Прямо сейчас, в то время как на планете под нами происходит настоящий геноцид моего народа. И я ничего не могла сделать, кроме как сдаться. — Да как же ты можешь? — выкрикнула я, захлебнувшись слезами, и обмякла, перестав сопротивляться.

Смена настроения озадачила командующего. Он отстранился от рыдающей девушки и, немного погодя, высвободил мою руку. Аккуратно отпустил, развернув к себе лицом. Мужчина держал меня за сотрясающиеся в беззвучном рыдании плечи и просто смотрел. На то, как я беспомощно скрыла в ладонях лицо. На то, как опустила голову, не в силах больше держать её прямо и смотреть ему в глаза.

— Коук рассказал про Мауин 1. — Он озвучил свои мысли, а я дёрнулась в ответ, высвободила плечи и просто опустилась вниз, к его ногам. Командующий не пытался меня остановить. Постоял ещё немного, глядя на свою цифию сверху вниз, и отошёл. Вернулся с бокалом, до половины наполненным золотисто-жёлтой жидкостью. — Пей. — Скомандовал он, протянув мне бокал, но я только сильнее прижала ладони к лицу. — Я сказал — пей! — повторил он громче и совсем другим тоном. От его интонации и злости, прозвучавшей в ней, я испуганно отшатнулась. Это была настоящая угроза, за которой, я была уверена, могло последовать всё что угодно.

Отчаянно икая, я взяла из рук мужчины бокал и приложила к губам — их обожгло чем-то едким, а в нос ударил терпкий сладковатый аромат. Прежде я не пробовала алкоголя, но это определённо был какой-то его вид. Я попыталась оттолкнуть бокал, но мужчина приподнял его дно, не позволив. «Пей до дна», — сказал он всё тем же приказным тоном. И я выпила.

А затем командующий сделал нечто совершенно странное, воспользовавшись моим замешательством после целого бокала, — наклонился надо мной и неожиданно поднял, ловко подхватив. Мужчина сделал это так быстро, что я даже не успела сказать «нет» или оказать хоть какое-то сопротивление. А когда наконец поняла, что случилось, было уже поздно.

Золотистая терпкая жидкость расслабила почти мгновенно — жаркое тепло медленно распространялось по всем меридианам моего тела, лишая желания сопротивляться. А его и так почти не осталось из-за всего, что произошло в этот бесконечный день.

Я отвернулась от имперца, старалась не смотреть. Но нельзя было не ощущать силу его рук, прижимавших меня к твёрдому торсу. Было странно… странно отвратительно… и странно приятно. Находясь так близко к нему снова, я почувствовала, как что-то тяжелеет внизу живота, томно тянет — как тогда, когда он склонился надо мной утром, когда проник в меня пальцами и не только.

От командующего имперским флотом пахло чем-то древесным и тёплым. Так же, но сильнее пахла его кожа, когда он поднимался и опускался надо мной, вызывая это тянущее чувство внизу живота. Такое же, но намного ярче — готовое взорваться в следующую же секунду и разнести по венам разряд маленьких электрических искр или шипучих пузырьков.

Я почувствовала, что До Готт смотрит на меня, и открыла глаза. Мужчина держал меня на руках возле кровати и пристально рассматривал.

Сейчас я была полностью в его руках, в его власти и не смогла бы сопротивляться. Да и не стала бы.

Он аккуратно опустил меня на кровать, лёг рядом на бок, близко, почти вплотную.

— Пожалуйста. — Прошептала я, не увидев, а ощутив, как его рука скользнула к бедру и двинулась выше и выше, под тонкое красное платье. Я посмотрела на мужчину снизу вверх — тёмные глаза До Готта казались совсем чёрными из-за расширившихся от возбуждения зрачков.

— Тебе нужно забыть. — Сказал он, всё же убрав руку. — Тебе пора понять, что ты уже не с ними.

Мужчина приподнялся и сел в постели возле моих ног. Его верхняя одежда состояла из широких, по-военному скроенных брюк и плотной куртки на заклёпках с высоким воротником-стойкой.

Он начал сверху, медленно расстёгивая ремни и заклёпки одну за другой. Мне оставалось только смотреть, как кролику на пассы питона, усиливающего хватку.

— Я знаю, карезийцы верят в священный путь к Создателю, в предопределённость жизни. Но откуда тебе знать, что тебе не предопределено именно это? Выжить, несмотря ни на что, и занять место в числе прочих слуг империи. Здесь. Рядом со мной.

До Готт скинул с себя чёрную куртку и одним движением стянул через голову чёрную же майку, оказавшуюся под ней. Широкоплечий, подтянутый… за нечастыми полосами старых шрамов выделялись чётко очерченные крепкие бицепсы, мускулы груди и пресса. Как я вообще могла подумать, что смогу хоть сдвинуть его с места или оказать какое-то сопротивление?

Одним движением он подтянул меня к себе, оказавшись меж ног, и нежно провёл руками вверх по внешним сторонам бёдер. От колен и выше, завернув к попе, чтобы нежно сжать в руках ягодицы и придвинуться ко мне ещё ближе.

— Тебе не нужно решать. Ты уже решила сегодня утром, тебе осталось в это просто поверить. — Сказал он тише, склонившись к моему животу и поднявшись к груди. Он пытался что-то ощутить, рассмотреть или ожидал разрешения, чтобы прикоснуться к моему телу губами. В этот момент вибрации от его глубокого голоса достигли предельной концентрации. Внутри меня натянулась какая-то тонкая струна, которая вот-вот должна была разорваться, наполнив всё вокруг своим звоном. И я подалась вперёд, следуя этому велению собственного тела. Двигаясь в такт, мужчина жадно обхватил мою талию ладонями и поцеловал в солнечное сплетение.

Что-то произошло с нами обоими — движения мужчины стали более резкими и скорыми. Он собрал красное платье на моих бёдрах и потянул его вверх, чтобы обнажить груди с затвердевшими чувствительными сосками, — прильнуть к ним жадно и горячо.

Почувствовав его губы на своей коже, я сладко застонала и подалась вперёд, желая получить ещё больше этого сладкого яда. Голова немного кружилась от спиртного, но это не притупляло ощущения, а делало меня более открытой его настойчивым движениям. Позволяло забыть то, что я забывать не должна, но…

Охваченная возбуждением, я и не заметила, как он стянул с меня платье, а с себя брюки, и остался со мной один на один, совершенно без каких-либо преград. Его рука скользнула ниже, и он провёл жёсткими, сильными пальцами по нежным лепесткам моих губ, ощутив выступившую на них влагу, — это распалило его ещё больше.

Мужчина завёл свою руку за мою спину, чтобы схватить за рыжую копну волос и немного отвести назад голову, освободив доступ к грациозной белой шее. Он жадно впился губами в гладкий бархат моей кожи, а я в ответ подалась вперёд, позволив приподнять себя и… Я совсем не ожидала этого — усадить прямо на себя. Он вошёл в меня туго, но быстро, скользко, не как в первый раз. Было больно, но ещё более сладко. Он дал мне секунду прийти в себя, прежде чем опустил руки на мои бёдра, чтобы направить движения в ритме, который нам обоим обещал принести наслаждение.

Это было что-то возмутительно неправильное. Сумасшедшее.

Двигаясь вперёд и назад под надзором его крепких напряжённых рук, я поймала затуманенный взгляд До Готта и запустила руки в густые чёрные волосы. От этого он издал низкий протяжный стон и сильно направил меня к себе. Поняв, что до сих пор он вошёл не до конца, я едва не вскрикнула от внезапной резкой боли, пронзившей всё моё лоно. Но любовник уже изменил своё положение, подхватив меня руками под ягодицы и направив вверх и снова вниз, опять и опять.

Это было не быстро, но сладкая истома постепенно заполнила низ моего живота взамен резкой боли от его полного погружения в меня. В этот момент я поняла, что хочу повторить этот внезапный взрыв внутри, который сразу после сделал ощущение острее и ярче.

Склонившись к нему, я нежно укусила его за мочку уха и ниже, туда, где на шее выступала пульсирующая от напряжения яремная вена.

— Я хочу… ещё раз. — Прошептала я, почувствовав, как моментально отреагировало его тело — дрожью и новой волной возбуждения, сделавшей его внутри меня жёстче и толще.

В ответ на мои слова мужчина повалил меня на простыни, не покидая лоно целиком. Крепко притянув меня к себе одной рукой, второй зафиксировал оба моих запястья над головой и вошёл глубже, но не стал делать этого сразу. Толчками, постепенно, он увеличивал напор, причиняя невыносимое удовольствие — боли больше не было, но теперь я ощущала его всего, как и хотела. Он заполнял меня, как пустое пространство, которое всё это время жаждало именно этого.

Отзываясь на его движения, я ощутила какое-то невероятное единение. Чувство бесконечной близости, цельности — мы слились в одно, ощущая в этот момент абсолютно то же самое.

Тёплая волна за волной приливала к низу наших животов, заставляя искриться гормоны в крови, а сердца пропускать удары в томном предвкушении разрядки. Мы оба почувствовали это — приближение момента — и увеличили темп.

Он входил в меня снова и снова, целиком, до самого упора, до натяжения мышц и истощения собственных сил, снова и… это было ярко и желанно, как глоток холодной воды в очень жаркий день. Я достигла пика первой, а затем и он излился в меня и повалился рядом, совершенно без сил. Но вместо того чтобы уйти сразу, как в прошлый раз, притянул меня к себе, настойчиво заключив в объятия.

7. Его глазами

Рыжие волосы каскадом разметались по жемчужно-серому атласу. На светлой ткани они смотрелись ещё контрастнее, ярче. Я никогда прежде не видел такого оттенка. Обычно рыжеволосые имеют более светлый тон, отчего выглядят блёкло. Но её цвет был насыщенным, тёмным, особенным.

Да, женщины красят волосы, должно быть, и не в такой цвет, но это всегда видно — фальшь и притворство отвратительны по своей сути. Непринятие себя, на мой взгляд, уродовало ещё больше, чем отсутствие естественной красоты.

Но она была красива. Как же она была красива!

Я подхватил с подушки её локон и расправил на ладони.

Откуда пошло это суеверие, что рыжие приносят удачу? Вероятнее всего, как и другие женщины, они являются неисчерпаемым источником проблем. Взять хоть её — чуть больше суток на корабле, а я только и занимался тем, что решал связанные с ней вопросы. Конечно же нет. Но забот стало определённо больше.

Сложнее всего было не принять подарок, а решить, как себя с ним вести.

«Подчинение требует чётких, простых указаний и обрисовки явных границ. Лидер должен поставить себя высоко и убедиться в том, что правила поведения и субординации были усвоены, прежде чем приступить к руководству». Только так можно добиться от человека исполнения обязанностей.

И всё же, как выяснилось позже, это хорошо работало с подчинёнными на службе, но совершенно не годилось для постели. Потому что, как бы я ни пытался убедить себя в обратном, в спальне мне нужны были эмоции, а не ещё один солдат, беспрекословно следующий приказам.

В этом были свои преимущества и недостатки.

Покупать наслаждение проще… но секс с ней был совсем не похож на то, что я испытывал раньше. К привычному коктейлю удовольствия добавилась новая специя — обладание. Она была моей, и больше никто не имел на неё прав. И это так заводило, что, посетив её утром, я не мог дождаться окончания дел, чтобы вернуться в свою каюту.

Может, и прав был господин Мон Атто, настояв на своём и, несмотря на все мои отговорки, распорядившись о поиске подходящей женщины.

«Все мы люди, и только потом командиры и подчинённые. Для мужчины нет лучшей разрядки, чем постель с согревшей его женщиной. Ну а если нет такой, начинаешь искать иной способ выпустить пар. Смотри, командующий, однажды можно ведь и до смерти забить кого-то за не по форме застёгнутый ремень».

И всё же я до последнего отказывался от назначения мне цифии. Содержание женщины на боевом корабле — лишняя трата времени и сил, думал я.

Во-первых — размещение. Нет, разумеется, как командующий я занимал целый сектор, фактически состоящий из пяти кают. Но, как человек, непривыкший к роскоши, едва приняв назначение, отказался от этой привилегии в пользу практичности, разместив в просторном отсеке ближний круг офицеров.

Во-вторых — ответственность. Поскольку цифии находятся в непосредственной близости к своему владетелю, за все её действия отвечает тоже он. Что, если вспомнить историю с Каэрой, принадлежавшей командующему Са Ваггу, может иметь весьма плачевные последствия.

Женщина, совершившая едва ли не самое дерзкое и почти удавшееся покушение на Императора, не просто разрушила карьеру Са Вагга. Она привела к краху всю его семью, включая младших братьев и даже племянников.

Мне удалось избежать наделения этой привилегией после победы на Марионе и даже после битвы за станцию Кеплер-12! Я ушёл бы от неудобного вопроса и теперь, если бы господин Мон Атто не уговорил меня «по крайней мере взглянуть на то, от чего я отказываюсь».

Подарком была хрупкая, тонкая девушка с копной волос невероятного цвета. Её длинные ресницы были очерчены чётко и слегка подрагивали, пока их обладательница находилась в искусственном сне. Яркие аккуратные губы, которые выглядели по-детски невинно из-за того, что верхняя была слегка больше нижней, мягкая линия подбородка и высокие скулы. Она лежала обнажённой на металлическом столе, и мне сказали, что если я не приму положительное решение, то её придётся утилизировать, потому что карезийка не представляет фактической ценности.

Я почти отказался, но вдруг сам с удивлением осознал, что сомневаюсь.

«Если ты сомневаешься в своём выборе, значит, ты на самом деле уже выбрал» — так, кажется, звучит та пословица.

И это действительно было так.

Сразу после, когда прошло наваждение, я подумал, что зря поддался уговорам, что просто согласился под действием момента. Ведь благодаря моей стратегии только что пал рубеж сопротивления, который объединённая коалиция империи и содружества не могла переступить без малого шесть лет!

Я принимал поздравления. Корифей Мон Атто сказал, что лично расскажет Императору об успехах своего ученика, и велел по крайней мере ознакомиться с подарком. Сказал, что после такой крупной победы командующий его ранга просто обязан взять себе трофей на удачу.

Это было тяжело.

Нет, управлять людьми достаточно просто, если они к этому готовы, тем более с моим талантом к манипулированию и тонким чутьём. Но передо мной была запуганная чужеземка, не имеющая ни малейшего понятия о порядках Империи.

Да и я сам был в растерянности, потому что не знал, что хотел получить. Впервые не знал, что делать!

Её можно было сломать, это было проще всего — использовать по назначению, так делают многие. Но какой бы тогда с неё был прок? Таких девушек я покупал на одну ночь, когда представлялась возможность, — нелюбопытных, покладистых, молчаливых. Во время секса лучше не смотреть на них — пропадает всякое желание. Они либо молчат, отстранённо глядя вдаль, либо, что ещё хуже, изображают страсть, которой нет. А я ненавидел фальшь больше всего. Она была первой в моём списке самых отвратительных вещей.

Став такой, она бы очень быстро перестала меня интересовать. Но избавиться от цифии не так-то просто, ведь эта «должность» фактически дарит наложницам гражданские права, пусть и временные. Это делается для того, чтобы у неаккуратных господ была возможность официально признать нажитых от цифий детей.

Для того чтобы избавиться от опостылевшей женщины, пришлось бы лично доставить её в Верховный совет, а затем передать в специальный отдел. Тому, только убедившись, что она не выдала посторонним никаких важных секретов, оставалось бы поставить вопрос о её ликвидации. Верховный совет, разумеется, принял бы положительное решение и отменил дарованные ей права. Но всё это тянулось бы и тянулось, причиняя всем уйму неудобств.

И всё же в ней было что-то такое, что заставляло меня хотеть большего. Рыжий цвет волос, такой редкий среди людей в наше время? Естественная, не испорченная новомодными улучшениями красота? Беззащитность туземки, обречённой на смерть без моей помощи?

Об этом я мог подумать и после. Главным было то, что она была мне интересна и, что уж там, вызывала желание своей хрупкой складной фигурой, редкой гармоничной красотой.

Тогда я решил вести себя с цифией так же, как и с любым другим подчинённым. Ну почти. Это сделало её испуганной и покладистой. Слишком покладистой. Беря её в первый раз, я не мог отделаться от мысли, что с тем же успехом мог не разговаривать с ней вовсе, а просто приставить нож к горлу. До тех самых пор, пока она не запустила руки в мои волосы и не притянула к себе. Это был важный момент — в одно мгновение я несколько раз изменил своё решение: с того, чтобы грубо осадить её и запретить прикасаться к себе, до того, чтобы позволить ей больше.

Я понял, что мне хочется, чтобы она так делала, чтобы не боялась меня, а возможно, даже и могла дать отпор. Мысль об этом завела меня и одновременно озадачила. По всему получалось, что я хотел, чтобы наложница желала меня как любовника, а не просто исполняла долг. Но ведь чувства — это не то, чему пристойно быть между цифией и её господином.

На будничный вопрос префиария о том, доволен ли я рыжеволосой карезийкой, я без задней мысли ответил, что будь она ещё более покладистой, я перепутал бы её со стулом или спинкой кровати. И этот услужливый идиот не придумал ничего более уместного, чем рассказать девочке о том, какой финал был избран Императором для её планеты.

Несомненно, справляться с женской истерикой было вовсе не так интересно, как лишать эту карезийку девственности, но всё получилось как нельзя лучше. И секс в этот раз был намного занимательней.

Воспоминание о недавней близости подняло во мне волну возбуждения. Обнажённые изгибы её тела будоражили воображение, и я подумал, что ещё не брал девушку сзади. Что было бы неплохо разбудить её прямо сейчас и наверстать упущенное, тем более я был к этому уже совершенно готов.

Карезийка спала крепко, положив одну руку себе на грудь. Её тонкие длинные пальцы едва касались одного из маленьких круглых ореолов. Рот приоткрыт, длинные ресницы тревожно подрагивают. Я не мог вспомнить, как давно позволял себе отвлечься на что-то столь же прекрасное, и решил не будить её. К тому же, вероятнее всего, девушка слишком устала, чтобы снова подарить мне не только физическую, но и эмоциональную разрядку.

«Для этого ещё будет время… много времени. А физическую разрядку можно получить и в тренировочном зале».

Я поднялся с постели аккуратно, чтобы не разбудить её, и, собрав по каюте разбросанные вещи, оделся, рассматривая обнажённое тело на своей постели.

Пожалуй, подарок понтия всё же пришёлся мне по вкусу, и пора было перестать это отрицать, хотя бы перед самим собой.

8. Галлская Фурия

За пределами Танатоса-4, известного в этой части галактики и под другим названием — Чёрное Знамя Империи, неторопливо вращалась Нарвиби. С такого расстояния не было видно каких-либо изменений в её ландшафте: горящих поселений, разрушенных городов или тел, которые теперь щедро устилали все дороги к местам высадки имперского десанта.

Жёлто-зелёная планета с подземными океанами и реками очень скоро будет очищена и передана в управление Содружеству. Оно наладит производство полезных материалов и продукции, добычу ископаемых. Заселит Нарвиби и в конце концов сотрёт какие-либо следы той гуманитарной катастрофы, что разразилась здесь несколько дней назад.

Я толком не спал уже больше двух суток, но чувствовал себя удивительно бодро и, более того, пребывал в отличном расположении духа. Это замечали и подчинённые. По крайней мере мне так казалось, когда я ловил на себе «другие взгляды» старпома, офицеров и даже низшего воинского состава. Хотя дело скорее было в том, что все они уже слышали последние новости: командующий наконец обзавёлся тем, что по рангу было положено получить ещё восемь лет назад.

На корабле сложно оставить что-то в тайне, если об этом предварительно не позаботиться. О чём я не распорядился и теперь немного сожалел. Хотя… тем лучше — нарочитая секретность только привлекла бы лишнее внимание к делам, которые точно больше никого на этом корабле не касались.

И всё же я испытывал некоторое смущение от своего нового положения. Как человек, выросший в бедности и строжайшей дисциплине, я не почитал роскошь и особые привилегии. Знал, что по сути они лишь излишества и больше мешают сосредоточиться на своём долге, нежели способствуют чему-то благому. А содержание собственной цифии — определённо было роскошью, совершенно недоступной более чем девяноста пяти процентам личного состава моего корабля.

Я рано осиротел. Мой отец погиб при подавлении восстания в столице Империи, на Аргемоне Кемрийском, когда оппозиция власти Императора в последний раз рискнула поднять голову.

До Готт старший был обычным солдатом и просто не успел достичь чего-то значимого. Всего за несколько недель до восстания он закончил курсы лётной подготовки. А одновременно с празднованием первого дня взрослой жизни окольцевал свою любимую женщину. И, надо такому случиться, плодотворно провёл первую же брачную ночь.

Через девять месяцев родился я, унаследовавший всё, что было у моего отца, — имя, честь и многочисленные долги за обучение и проживание в столице. Вернуть их он должен был, поступив на службу.

Моя мать, оставшаяся без мужа с маленьким ребёнком на руках, в городе без единого родного лица и гроша в кармане, не смогла справиться с горем. В годовщину смерти отца она выкинулась с моста перед Имперской Лётной Академией, попросив ни о чём не подозревающего прохожего помочь ей и пару минут присмотреть за ребёнком.

Тем прохожим оказался молодой философ и будущий дипломат Корифей Мон Атто. Он очень близко к сердцу воспринял произошедшее и пожелал проследить за судьбой подкинутого ему младенца.

А судьба моя была... насыщенной на события.

Я обнаружил свои недюжинные способности, как только вошёл в ум. Рос в хорошем столичном приюте для детей военных, где воспитанию мальчиков уделялось особое внимание. Очевидный талант к пилотированию у меня обнаружился очень рано. И как только я дорос до гашетки истребителя, меня отправили в Имперскую Лётную Академию, чтобы я смог пройти по пути своего отца.

Окончив её на три года раньше срока, я столкнулся с теми, кто давно меня ждал, — с кредиторами. За годы моего взросления они взвинтили проценты по просроченным кредитам моих родителей просто до небес. От меня потребовали справедливой уплаты долга. И я по наивности даже не подумал о том, что предъявленные мне драконовские проценты можно было уменьшить. И даже оттянуть выплату долга ещё на несколько, а то и десяток лет.

Для меня, юноши, окрылённого мечтой о том, чтобы в служении родине увековечить имя трагически погибшего отца, выплатить долг за обучение было обязательным условием дани памяти родителю. Потому я беспрекословно согласился на предложенный кредиторами способ рассчитаться с долгами разом — принял трёхлетний наёмнический контракт на работу в Поясе Галла.

От этого места старались держаться подальше даже прожжённые вояки, несмотря на внушительную оплату, которую сулили компании, добывавшие там рутений. И дело было далеко не в удалённости того места от благ цивилизации!

Рутений — благородный, ценный металл платиновой группы. Он крайне необходим для создания высокотехнологичных элементов самых разных устройств. На чёрном рынке он ценится очень высоко, потому что добыть его трудно. А все сколько-нибудь богатые рудники и по сей день принадлежат Империи и облагаются немалым налогом.

Пояс Галла буквально кишел любителями лёгкой поживы. Рутения там добывали много, а из-за удалённости от опорных баз Империи защищали добытое из рук вон плохо. Не исправляли ситуацию и постоянные карательные экспедиции, проводимые различными имперскими министерствами.

Блуждающие охотники, базгулы, повстанцы из Корпуса Кри, караванщики и просто ловцы удачи из большого космоса — все жаждали урвать свой кусок этого страшно прибыльного пирога. И необходимость в наёмниках в Поясе Галла не ослабевала никогда.

Туда-то и отправился шестнадцатилетний выпускник Имперской Лётной Академии, пилот первого класса — то есть я.

Боевые вылеты начались с первого же дежурства. Сказать, что меня спасло чудо, наверное, было бы не совсем верно, потому что чудом там и не пахло. Едва не потеряв боевую машину после первой стычки с бандитами — по неопытности и чрезмерной самоуверенности, — я понял свою ошибку и сменил тактику на более осторожную и вдумчивую. Применяя на деле освоенную науку и не переставая учиться в процессе, я очень скоро получил прозвище «Галлская Фурия». За способность появляться там, где меня не ждали, и истреблять всех захваченных в цель охотников до чужого рутения.

Моя карьера, несмотря на юный возраст, стремительно пошла на взлёт. Всего год потребовался, чтобы стать командиром звена лёгких истребителей класса «Жнец» — лучшего, что было тогда на вооружении имперского флота, а значит, и добытчиков в Поясе Галла. Но вместе с новым званием и последовавшими за ним дерзкими вылазками, от которых у налётчиков кровь стыла в жилах, росла и цена за мою голову.

Живым или мёртвым меня хотели видеть распятым на носу своих кораблей и повстанцы из Кри, и караванщики, и даже людоеды-базгулы. А им вообще не свойственно было вступать с другими расами в какой бы то ни было контакт.

Скорее юношеский максимализм на тот момент уже семнадцатилетнего меня, а вовсе не ошибка в расчётах, привёл к тому, что я был взят в плен человеком, не имеющим никакого понятия о воинской чести.

Авель Мэй — караванщик, «свободный торговец», а на деле просто космический пират. За его голову в Империи и Содружестве также сулили немало денег. Он подловил меня на честолюбии. На чрезмерном перфекционизме, из-за которого я и обрёл кровавую популярность: я уничтожал все корабли, посмевшие покуситься на собственность честных добытчиков.

Обманными манёврами, пожертвовав несколькими кораблями и беспилотниками, Авель Мэй выманил меня, оставив далеко позади подкрепление, и отключил двигатели моего звездолёта направленным магнитным импульсом. Времени бездействия двигателя моей боевой машины как раз хватило пирату, чтобы пленить корабль и отбуксировать его в собственный звёздный док.

Каково же было удивление команды Мэя, когда спустя несколько часов штурма им удалось захватить легендарную Галлскую Фурию — юношу, у которого едва начал пробиваться пушок над верхней губой.

Несмотря на все понесённые потери, Авель Мэй всё же продал меня, а не расквитался сам. С аукциона, тому, кто пожелал уплатить самую высокую цену.

Базгулам.

Их предводитель Азгулад Бессмертный пожелал съесть те части врага, которые, по его мнению, должны были принести ему благословение Богов и увеличить и без того немалую силу. А именно — мозг, сердце, печень и половые органы. Но чтобы перечисленные части напитались силой и принесли результат, их нужно было хорошо подготовить.

Для этого лучше всего подходили пытки.

На протяжении недель, число которых я даже теперь не смог бы определить с точностью, меня испытывали на прочность всеми возможными способами. Резали, били, морили голодом и жаждой, применяли электричество, огонь, воду и холод, ожидая, когда же я сдамся. Когда паду духом и соглашусь на всё, лишь бы прекратить страдания.

В память о тех днях у меня осталось много шрамов, но памятнее всех тот, что над самым сердцем.

Приняв как данность, что он встретил достойного, сильного врага, Азгулад Бессмертный велел прекратить пытки и готовить всё к ритуальному пиру. «Разделка туши» начиналась с самого, по мнению базгулов, вкусного и зрелищного — извлечения живого сердца.

В центральном помещении его главного корабля, который благодаря антуражу можно было бы смело назвать тронным залом, стоял огромный, с головы до пят украшенный неразборчивыми татуировками Бессмертный. Он не торопясь принялся за разделку Фурии. Наслаждался — шутил и измывался надо мной под довольное улюлюканье сородичей. Отрезал кожу на груди по лоскутку, отделял мышцы от сухожилий по кусочку и бросал их на скворчащую сковороду перед самым моим носом.

Ощущая тошнотворно-сладкий запах собственной жареной плоти, чувствуя, как жизнь покидает тело вместе с затуманенным болью сознанием, я жалел только об одном. О том, что сделал слишком мало для того, чтобы воздать должное своему отцу. Недостаточно для того, чтобы его имя осталось в веках, а смерть моих родителей оказалась не напрасной.

***

Корифей Мон Атто потерял со мной всякую связь, когда я, выпустившись из Академии, не прибыл по месту для вступления в Корпус Крыльев Империи. Он не прекращал попыток найти меня, хотя про себя уже отчаялся. Принял как данность, что талантливый сирота изменил своему решению посвятить жизнь служению родине.

Но однажды кто-то из его знакомых в Совете рассказал ему как байку историю о молодом наёмном пилоте. Тот за короткий срок вогнал в хтонический ужас расхитителей рутения в Поясе Галла. Эта история, по его словам, зажгла не искру, а целый факел надежды в его сердце.

К тому моменту, когда он доподлинно установил моё имя и идентификационные данные, я уже был захвачен в плен пиратом Мэйем.

Корифей Мон Атто, состоявший в те времена членом Верховного Совета Империи, имел достаточно власти, чтобы, надавив где следует, снарядить целый экспедиционный корпус отборных воинов для моего поиска и освобождения.

И он успел спасти меня буквально в последний момент.

Сам я не помнил штурма, а также последующих нескольких недель, которые потребовались на то, чтобы измождённый и изувеченный я смог просто открыть глаза и попросить воды. На память о тех событиях, помимо страшных кошмаров о бесконечных пытках, которые иногда всё ещё являлись мне во сне, осталось множество шрамов. А ещё — бесконечное отвращение к базгулам и очень ценная наука. Наука о том, что на поле боя в самом деле нет никаких правил. И что неверно оценивать себя, так же опасно, как давать неправильную оценку противнику.