Read the book: «Зеркало Сварога»

Дар Сварога

В те времена, когда боги ещё ступали по земле босыми ногами, а люди не умели отличить правду от вымысла, жила богиня Лада, дочь самого Сварога. Мир тогда был груб и звонок: пахло дымом очагов, сыромятной кожей и свежей щепой. Люди носили некрашеный лён и дублёные шкуры, не зная ни меди, ни стекла. Отец её был великим кузнецом, тем, что ковал громы и звёзды в своей небесной кузнице, где вместо углей горели зарницы, а мехами служили ветра.И вот однажды, видя, как дочь его печалится, глядя в тёмную воду лесного озера, сетуя на быстротечность девичьей красы, Сварог нахмурил косматые брови. Он отложил щипцы, коими держал раскалённое солнце, вытер руки о кожаный передник, прожжённый искрами, и сказал:— Ты плачешь, дитя, над тем, что уходит, как вода сквозь пальцы? Разве я не Сварог? Разве не мне подвластна сама вечность?И ударил он молотом по небесной наковальне с такой силой, что эхо прокатилось по всем девяти мирам, а у людей в очагах взметнулось пламя. Выковал он ей зеркало.Не из бронзы, что была тогда в цене у вождей, и не из хрупкого стекла, которого ещё не знали. То был полированный диск из металла, не знавшего ржавчины, с тёмным отливом, словно в глубине его застыло северное сияние. Обод его был гладок, как лёд на зимней реке, и тяжёл, как воинская гривна. Сварог вдохнул в него не душу, но свойство: всякая женщина, владеющая зеркалом, обретала в глазах мужчин неотразимое очарование, а вместе с ним — власть, ибо мужчина, очарованный, теряет разум, а потерявший разум — отдаёт кошелёк и корону.Лада приняла дар, прижала холодный металл к груди, к расшитому красными нитями сарафану, и улыбнулась, но улыбка её была тревожной.— Отец, — спросила она, проведя пальцем по тёмной глади, — а не опасен ли твой дар? В нём словно спит зверь.Сварог усмехнулся в седую бороду, заплетённую в косицы, и ответил:— У дара есть цена, и цена эта взымается с тех, кто не умеет ценить дары богов. Ибо старый бог знал людскую природу. Он знал, что нет ничего опаснее дара, который достался слишком легко. И он вложил в металл два закона.В кузнице повисла тишина, нарушаемая лишь шипением остывающего железа.Первый: мужчина, взглянувший в зеркало по своей воле, теряет разум. Ибо мужской взгляд алчен, а жадность искажает отражение. Мужчина видит в тёмном диске не себя, а свою гибель, но принимает её за триумф. Второй: всякий — будь то мужчина или женщина, — кто возьмёт зеркало, не поняв его истинной ценности, и отвергнет его с пренебрежением, будет проклят. Мужчина потеряет жизнь и род свой, женщина же потеряет то, что дороже ей собственной жизни — детей своих и продолжение рода, — но сама останется жить, чтобы испить чашу горя до дна. Ибо нет для женщины кары страшнее, чем пережить своё потомство.Лада слушала молча, и лишь пальцы её, унизанные чудесными серебряными кольцами, теребили край шерстяного плата. Она спрятала зеркало в дубовый ларец, окованный железом, и унесла в свой терем, где окна были затянуты бычьим пузырём, а на лавках лежали медвежьи шкуры. Больше она ни о чём не спрашивала, но в ту ночь ей снились вороны, кружащие над пустой колыбелью.

Глава 2. Последняя жрица

Но шли века. Языческие дубравы вырубались, капища сжигались дотла, идолы, вытесанные из священных дубов, свергались в реки, чтобы плыть вниз по течению, как утопленники. Новая вера шла по Руси с крестом и мечом, и старые боги отступали в леса, в глушь, в молчание, как отступают перед пожаром звери. Капище, где хранилось зеркало Лады, был разорён в одну из тех ночей, когда небо на востоке алеет не зарёй, а заревом. Служительницы бежали, унося святыни, — кто в болота, кто в скиты, кто в безвестность.

Последняя жрица, старуха по имени Всемила, укрылась в лесной землянке, вырытой на склоне оврага, где даже днём царил полумрак, а воздух был сырым и тяжёлым от запаха прелых листьев. Стены её жилища были обмазаны глиной, смешанной с рубленой соломой, крыша поросла мхом, а дверь — простая, из горбыля, — держалась на сыромятных петлях. Внутри, у печи-каменки, сложенной из дикого камня, сушились пучки трав, на полке стояла глиняная посуда с отбитыми краями, а на деревянном колышке висел старый кожух, изъеденный молью. Всемила знала, что ей недолго осталось. И знала, что зеркало не должно погибнуть от рук невежд, которые разобьют его как языческую мерзость или переплавят как простой металл, не увидев в тёмной глади ни звёзд, ни северного сияния. Она решила спасти святыню, отдав её в милостивые руки.

— Ты безумна, — сказала ей единственная оставшаяся в живых пртслужница, молодая ещё женщина с испуганными глазами, кутавшаяся в рваный плат. — Княгиня Ирина — христианка. Она носит крест, а не обереги. Её муж возводит храмы богу, который не терпит иных богов. Она прикажет сжечь тебя на костре, а зеркало разбить о камень.

Всемила, сидевшая на низкой скамье у очага, не подняла глаз. Её пальцы, сухие и узловатые, как корни старой сосны, поглаживали ларец, окованный потемневшим железом.

— Ты не знаешь её, — ответила она тихо, и голос её был похож на шорох сухого камыша. — Я слышала о ней от странников, которым нет дела до веры. Её настоящее имя Ингигерда, она дочь конунга, а в её землях и доныне приносят жертвы старым богам, не спрашивая позволения у попов. Она умна и дальновидна. При ней терем полон людей разных вер, и язычников не жгут на площадях, а тихо увещевают. Она не фанатичка. И она женщина. А женщина, владеющая зеркалом, получает власть, от которой не откажется ни одна коронованная голова.

Послушница хотела возразить, но промолчала. Она махнула рукой и вышла в ночь, оставив Всемилу одну.

Княгиня Ирина остановилась. Она была высока, статна, одета в византийское платье из тяжёлого шёлка цвета спелой вишни, расшитое золотыми нитями по подолу и рукавам. Голову покрывал парчовый убрус, спускавшийся до плеч, на груди поверх платья висел золотой крест, усыпанный мелкими самоцветами, но в ушах блестели серьги с подвесками-лунницами — дань северной крови. Лицо её, ещё не тронутое глубокими морщинами, было спокойным, но в серых глазах, доставшихся от отца-конунга, читался холодный, цепкий ум.

— Встань, — произнесла она по-славянски, но с лёгким шведским выговором, растягивая гласные. — Здесь не место для коленопреклонения. Говори, чего просишь.

Всемила поднялась, приоткрыла холщовую сумку так, чтобы княги увидела ларец и почувствовала магию зеркала.

— Возьми, — прошептала она, и голос её дрогнул, как натянутая тетива. — Это зеркало богини Лады, сделано самим Сварогом в его небесной кузнице. Христиане зовут нас бесами, но ты знаешь: в старой вере была правда. Зеркало даёт женщине красоту в глазах мужчин и власть над их душами. Оно требует служения, но и одаривает щедро. Возьми его, княгиня. И никогда не отдавай его тем, кто не поймёт его ценности. Ибо проклятие настигнет невежд — и мужчину, и женщину. Мужчина потеряет жизнь и род свой, а женщина... — Всемила запнулась, и по её щеке скатилась слеза, — женщина потеряет детей своих и останется жить, чтобы испить чашу горя до дна.

Она замолчала и опустила глаза вниз, ожидая. Княгиня на мгновение вскинула бровь от удивления. Потом протянула руку, унизанную перстнями, и приняла ларец. Он был тяжёл, словно в нём лежал не диск металла, а кусок вечной тьмы.

— Ты смела, старуха, — сказала Ирина негромко. — И, может быть, безумна. Но я не боюсь ни старых богов, ни их даров. В моих жилах течёт кровь викингов и славянских волхвов. Я знаю, что старые боги не исчезают — они уходят в тень и ждут. — Она помолчала, глядя на ларец, затем перевела взгляд на жрицу. — Это великий дар, и ты получишь кров и еду до конца своих дней. А зеркало останется у меня.

Она повернулась и пошла к терему, прижимая ларец к груди, словно боялась, что его вырвут из рук. Всемила ещё долго стояла, глядя ей вслед, и губы её шептали древнюю молитву благодарение , которую уже не слышал никто.

Той же ночью княгиня Ирина приказала принести в её опочивальню ларец. Она сидела на ложе, застеленном собольими шкурами, в одной сорочке из тонкого батиста, распустив волосы по плечам. Ирина открыла крышку. Внутри, на подстилке из роскошного бархата, лежало зеркало. Тёмный полированный диск, казалось, впитывал свет свечей, а в его глубине медленно переливалось что-то, похожее на северное сияние — зелёные и лиловые сполохи. Княгиня долго смотрела в него, не поднося к лицу. Потом подняла, взглянула на своё отражение — и улыбнулась.

— Сварог, — прошептала она по-шведски, — благодарю тебя за за подарок. Ингигерда верила, что зеркало попало к ней не случайно.

Она бережно положила зеркало обратно, закрыла ларец и спрятала его под изголовье, рядом с крестом и охотничьим ножом, который всегда держала при себе. Где-то в лесах, в землянке на склоне оврага, старая Всемила, засыпая у остывающей печи, впервые за многие месяцы улыбнулась. Ей снились вороны, кружащие над пустой колыбелью, но она не знала, для кого этот сон.

.

.

: