Read the book: «Царь нигилистов - 8»

Глава первая

«Его имя: Феликс Эдмундович Дзержинский, — продолжал великий князь. — Оно вам, конечно, ничего не говорит. Но это человек, памятник которому первым снесёт восставший народ после победы демократической революции в конце двадцатого века».

Был четверг, 14 июля. Вечером Саша нашёл у себя на столе объёмистый пакет с запиской от папа́: «Ты интересовался этим делом. Смотри. Обрати внимание на записку Венцеля».

В пакете было постановление Сената по Иркутскому делу о нашумевшей дуэли. Документ был датирован 11 июля. Значит, папа́, как минимум, просмотрел.

В записке Иркутского губернатора Венцеля ничего неожиданного не было. Он утверждал, что ненависть к Беклемешеву и его окружению была вызвана их высоким уровнем образования, безупречной честностью и строгим исполнением служебных обязанностей — то есть теми качествами, которых у других чиновников не было.

Может и так, но их жертва Неклюдов ни происхождением, ни образованием от них принципиально не отличался. Однако общественное мнение было на его стороне.

С другой стороны, с общественным мнением всякое бывает.

Сроки Сенат всем скостил радикально. Самому Беклемешеву от 20 лет каторги — до трёх крепости, его секунданту Фёдору Анненкову, который вёл переговоры и, по слухам, разрядил пистолет Неклюдова — тоже от двадцати лет до шести месяцев.

По версии подсудимых, Анненков заменил пистолеты обоим дуэлянтам, поскольку заподозрил, что слабо заряжен наоборот пистолет Беклемишева.

Навязанному соперниками Неклюдову секунданту Молчанову с четырёх с половиной лет скостили до 6 месяцев. А приятелю Беклемишева — Гурьеву — с трёх лет каторги до трёх месяцев крепости.

При этом Сенат констатировал, что поединок прошёл по всем правилам, «без всякого изменнического против Неклюдова с чьей-либо стороны действия».

Заявление было несколько смелым, поскольку никаких дополнительных экспертиз не было, и эксгумаций никто не проводил — дело изучали по бумажкам.

По-хорошему, конечно, надо было провести. И даже имело смысл, учитывая Иркутский климат. Но было совершенно очевидно, что никто заморачиваться не будет. После Сената в заморочиться мог только папа́, а ему было явно не до того.

Саша не жаждал крови, зная по опыту, что и три месяца крепости — это не в Сочи съездить, но речь шла о человеческой жизни, и история была в общем некрасивой. Насколько вообще можно приравнивать дуэль к убийству?

В решении Сената была ещё одна интересная деталь.

Одновременно с утверждением приговоров для участников Сенат вынес отдельное определение: действия членов Иркутско-Верхоленского окружного суда надлежало «подвергнуть рассмотрению в Совете главного управления Восточной Сибири и предать суду за строгое решение и мнение». То есть судей, ранее приговоривших участников дуэли к каторге, сами сделали обвиняемыми.

В том числе советника губернского суда Ольдекопа, который остался при особом мнении по итогам губернского суда, пересмотревшего решение окружного и уже скостившего всем сроки.

Но судьи тоже бывают неправы, и суд над судьями — это не всегда нехорошо.

Саша изложил всё, что он об этом думает, в письме к Петрашевскому. Включая пассаж о том, что даже три месяца крепости — штука неприятная — «вам ли не знать».

И что, если судьи вынесли заведомо неправосудное решение, привлечь их за это к суду — тоже не есть плохо.

«Ваше милосердие достойно восхищения, Ваше Императорское Высочество, — отвечал Петрашевский, — однако, в данном случае неуместно и носит имя «попустительство». Я слишком хорошо изучил это дело.

Я направлял властям несколько прошений, где разбирал материалы следствия, указывал на фактические нестыковки и доказывал, что в ходе разбирательства были нарушены законные процедуры. Секундант Неклюдова получил незаряженный пистолет и были другие нарушения, которые исказили картину.

Неклюдову не дали пригласить секундантом своего друга, а навязали ему полузнакомого человека из окружения его соперника. Вопреки дуэльному кодексу во время поединка не присутствовал врач, который мог оказать первую помощь. В результате раненый около часа пролежал на морозе один. И вы, как человек, интересующийся медициной должны понимать, насколько это усугубило трагедию.

Власти знали о дуэли и ничего не предприняли, чтобы её предотвратить.

Так что в этом случае вообще речь идёт не о честной дуэли, а об организованном убийстве.

Следствие было достойным продолжением самой дуэли: свидетелей собирали вместе, а не допрашивали порознь, а некоторых заявителей вообще отказывались выслушивать, даже если они приходили сами.

Разбирательство и не могло быть честным, поскольку Беклемишев находился под покровительством властей.

А то определение Сената, о котором вы пишете — просто месть независимым судьям.

P.S. Прилагаю статью Львова в «Иркутских губернских ведомостях» с более широким взглядом на эту историю».

Номер 17 «Иркутских губернских ведомостей» был от 23 апреля 1859 г.

Львов был одним из фигурантов дела Петрашевского.

В статье говорилось о недопустимости дуэли как «варварского обычая» в современном цивилизованном обществе. А если нет ясных доказательств её честности, то это из разряда «самых гнусных убийств».

«Любезнейший Михаил Васильевич! — отвечал Саша. — Спасибо огромное за подробный ответ и интересный газетный номер!

Львова помню по материалам вашего дискуссионного клуба.

Под мнением о том, что дуэль есть варварский обычай, я подпишусь, но статья содержит опасную идею, которую я не приму никогда, ибо считать любую дуэль априори убийством, если не доказано иное — это отмена принципа презумпции невиновности.

Бремя доказывания всегда лежит на обвиняющей стороне. И это для меня «священная корова». Как бы ни были коварны дуэлянты, государство всё равно много сильнее, а значит подыскивать доказательства должен суд, а не подсудимые.

Ваши аргументы мне известны, поскольку они были изложены в «Колоколе».

Но ни в издании Александра Ивановича, ни в решении Сената я не увидел доказательств того, что пистолет Неклюдова был не заряжен. Возможно, эти доказательства существуют, возможно, их можно найти. Но для этого нужно возвращаться на этап следствия, что на данной стадии судопроизводства может сделать только мой отец.

Он не будет этим заниматься. Во-первых, потому, что решение Сената многих вполне устроило и кажется милосердным и справедливым. И, во-вторых, папа́ — только человек со своими ограничениями и по времени, и по силам. Сейчас это не главное.

Остальные ваши и Герцена аргументы справедливы, и их бы было достаточно для отмены приговора, но всё равно не для его ужесточения.

Если бы я обладал самодержавной властью, я бы, наверное, отменил приговор, приказал возобновить следствие и добился эксгумации тела и его тщательно исследования, чтобы получить точные ответы на ваши вопросы.

Однако я не обладаю никакой властью, не то, что самодержавной.

Весь мой ресурс — это некоторый авторитет в глазах государя, заработанный несколькими верными предсказаниями и рядом изобретений. Однако этот ресурс не столь уже велик и исчерпаем, я не хочу тратить его на вещи, которые представляются мне не столь глобальными.

Я не вижу в этом деле достойной цели для того, чтобы расходовать этот ресурс. Кто виноват мы и так знаем, и все суды всех инстанций с нами солидарны. Можно спорить о том, что делать.

Чего мы хотим добиться ужесточением наказания? Двадцатью годами каторги можно напугать до полусмерти и людей менее нежных, чем юные столичные аристократы. Я совершенно уверен, что они уже достаточно напуганы и только и твердят про себя: «Больше никогда!»

Они же не из упомянутого выше дискуссионного клуба, чтобы жертвовать собой ради высоких идей. Да и не было у них никакой высокой идеи.

В то, что они выйдут на свободу и тут же начнут плести заговор против очередного неприятного для них человека, я не верю ни на грош.

Тогда в чем смыл отправлять их на каторгу?

Запугать других потенциальных дуэлянтов? Во-первых, мне не нравится идея использовать одних людей для вразумления других. Человек — не средство. Во-вторых, это вообще плохо работает. Во Франции смертную казнь за дуэли ввели ещё при Людовике Тринадцатом, в 17-м веке. И никто её не отменял, но они дуэлируют до сих пор.

Менталитет нужно менять, а не запугивать. Вот когда дуэль будет восприниматься как варварство и глупость — тогда мы справимся. Но это долгий процесс.

Если бы речь шла о спасении человеческой жизни, я бы, наверное, пошёл ругаться с папа́. Но мы никого не спасаем. Ради спасения нарушить субботу — да, ради побивания камнями — не стоит!

Всегда ваш вел. кн. Александр Александрович.

P.S. Спасибо за увлекательную юридическую дискуссию».

Саша выдал Митьке деньги на извозчика, тот взял записку и отправился в Петербург на улицу 3-я рота Измайловского полка, дом 5. В доходный дом действительного статского советника Никифора Алексеевича Палибина.

* * *

Петрашевский прочитал письмо, написал ответ на ответ и дал прочитать другу.

— А ты не слишком резок? — спросил Достоевский. — Он всё-таки великий князь.

— Вот и посмотрим, чего он стоит.

— По-моему, он очень уравновешен и не хочет с тобой ссориться. Он тебя из ссылки вернул.

— Истина выше благодарности.

«Александр Александрович! — гласил ответ на ответ. — Были бы доказательства, если бы следствие исследовало труп. И вы это сами прекрасно понимаете! А как соотносится преследование судей с вашей священной презумпцией невиновности? Как можно говорить об их вине, пока нет доказательств?

А то, что они находились под нашим с Львовым влиянием — ни на чём не основанная клевета».

Митька подождал ответа, сел на извозчика и вернулся в Петергоф.

«Судей постараюсь прикрыть, если моё вмешательство понадобиться, — отвечал Саша. — В том, что к ним тоже применима презумпция невиновности, вы совершенно правы. В независимости судей я не сомневаюсь, ибо у вас нет рычагов влияния. А действовать убеждением не возбраняется никому».

«У кого были рычаги, — писал Петрашевский, — так это у Михаила Бакунина, родственника генерал-губернатора Муравьёва-Амурского, он не только во всем защищал своего патрона и его фаворита Беклемишева. Более того: он руку приложил к тому, чтобы дуэль состоялась.

Если Неклюдов откажется, он предлагал высечь его, и даже нашёл 15 человек, готовых дать подписку о уже состоявшемся сечении.

Правда ли, что вы и Бакунина пытались вернуть?

Стоит ли?»

«Михаил Александрович, конечно, человек, увлекающийся, — отвечал Саша. — Угроза выставить на городскую стену Сикстинскую мадонну — вполне в его духе. Но это не значит, что я передумал добиваться его возвращения. В Сибири он за инакомыслие, а не за подстрекательство к дуэли.

Было, конечно, ещё участие в восстании в Дрездене, но оно не имеет к нам отношения, да и трактовать можно по-разному, например, как защиту конституции.

Русские оппозиционеры всегда склонны собачиться друг с другом, а не с правительством. Ибо с правительством скучно и опасно.

Если я вас всех верну, и вы друг друга перестреляете, Долгорукову будет нечем заняться».

«Не меня упрекать в том, что я опасаюсь конфликтов с правительством», — возразил Петрашевский.

«Давайте к делу! — ответил Саша. — Часть вашего доклада по юридическому обоснованию распечатывания алтарей готова? Приходите на чай, посмотрим.

Надеюсь, не подерёмся, как Беклемишев с Неклюдовым».

«Во-первых, дуэль варварский обычай, — отвечал Петрашевский, — во-вторых, я не столь антипатриотичен, чтобы вызвать Александра Эгалите».

«Я и не сомневался, что моя принадлежность к не самой любимой вами фамилии вас не остановит.

Буду рад вас видеть 16 июля в восемь вечера.

Ваш Александр Эгалите».

Утром 16 июля с Петропавловки снова палили пушки, ибо у дяди Мишеля родилась дочь.

Саша узнал об этом сразу, как только проснулся. К десяти утра поехали в Михайловку поздравлять.

Дача Михаила Николаевича располагалась между Петергофом и Стрельной.

Дядя Костя тоже присутствовал. Роды, разумеется, принимал Земмельвейс.

Девочку назвали Анастасией. Саше дали её подержать.

«Анастасия Михайловна… Великая княгиня Анастасия Михайловна», — несколько раз повторил он про себя. Но ничего не вспомнил.

— Я не вижу её будущего, — наконец, признался он.

Дядя Мишель, кажется, был разочарован.

— А может оно и к лучшему, — заметил Саша. — Если бы её расстреляли или, скажем, сбросили в шахту, я бы знал.

— Сбросили в шахту? — переспросил дядя Миша.

— Да, и такое будет. Но не с нею. Возможно её не будет в России во время революции.

«Или она умрёт во младенчестве», — подумал он про себя.

— Станет красавицей, — сказал он вслух.

Новорожденная кузина была совершенно очаровательна.

Вечером Петрашевский пришёл не пустой. Из своего потёртого портфеля он извлёк рукопись страниц на 15.

— Всё готово, Александр Александрович, — прокомментировал он.

Саша пролистал. Писал Михаил Васильевич относительно разборчиво, хотя явно торопился, так что всё равно хотелось сделать печатный вариант.

Все цитаты из указов от Петра Алексеевича до Александра Павловича присутствовали. Аккуратно, дотошно, со ссылками на источники. Ничуть не хуже, чем в «Колоколе».

— Супер! — сказал Саша. — Это за три дня?

— Да, — усмехнулся гость. — И не только это.

— Что-то ещё? Выкладывайте!

— Я составил опись моей библиотеки. Здесь, конечно, не всё, только то, что помню я и смог вспомнить Фёдор Михайлович.

И Петрашевский извлёк на свет божий ещё одну рукопись раза в три толще первой. Она состояла исключительно из наименований сверху донизу страницы убористым почерком на четырёх языках.

— Постараюсь отбить, что не сожгли, — пообещал Саша.

И убрал список в ящик письменного стола.

— Вы не обидитесь, если я вам выдам 100 рублей премии за скорость?

— Эээ… нет.

Саша достал из ящика многострадальный кошелёк, побывавший в царских руках, и извлёк оттуда две бумажки.

— Двести, — удивился гость.

— Плюс аванс по зарплате, — объяснил Саша.

— Зарплате?

— Заработной плате. Очень не люблю слово «жалованье». Я вам ничего не жалую, вы просто работаете и получаете за это деньги.

Гость усмехнулся, но деньги взял.

— Спасибо!

Когда гость ушёл, Саша тоскливо посмотрел на пятнадцатистраничный доклад (надо как минимум, четыре экземпляра: дядя Костя, Никса, папа́, ну, и себе составить). А кто ещё умеет печатать с копиркой?

И списка конфискованных книг нужен ещё хотя бы экземпляр, ибо нести его надо в Третье отделение, а это та ещё чёрная дыра.

Он достал его из ящика и собирался быстренько пробежать глазами, но взгляд зацепился за Жорж Санд, Дидро и Вольтера.

Французские просветители у нас запрещены?

Нет, социалисты-утописты — это понятно. Но Вольтер, с которым Екатерина Алексеевна переписывалась!

Но дамские исторические романы!

И Саша сел за письмо к Константину Николаевичу.

«Милый дядя Костя!

У меня к тебе две просьбы.

Дело в том, что у меня на столе сейчас лежат два довольно интересных документа. Я хочу сделать их печатные копии. Поэтому вопрос: не одолжишь ли ты мне кого-то из твоих моряков, умеющих быстро печатать на машинке? Работу оплачу.

И вторая: нет ли у тебя полного списка действующих членов Государственного Совета? Мне бы очень пригодился.

Твой Саша».

И Митька полетел в Стрельну.

Спустя примерно час вернулся с ответом.

«Что ты затеял? — поинтересовался Константин Николаевич. — Я завтра в Петергофе. После литургии предлагаю поехать ко мне».

«Я как раз хотел рассказать тебе о том, что затеял, — ответил Саша. — Спасибо за приглашение. Приеду с документами и копиркой».

Ответ на последнюю записку был совсем кратким: «Копирка есть».

С утра светило солнце, было жарко, пахло скошенной травой с Александрийских газонов.

Литургию слушали в готической капелле Петергофа, а к двенадцати поехали в церковь Большого Петергофского дворца на молебен по случаю рождения Анастасии.

По окончании Саша сел в карету к Константину Николаевичу.

Документы были с собой.

Глава вторая

— Ну, показывай твои подмётные письма! — сказал дядя Костя, надевая круглые очёчки (совершенно такие же, как у Петрашевского).

— Подмётные письма через Госсовет не проводят, — заметил Саша, доставая из папки записку Михаила Васильевича. — И я авторства не скрываю. Хотя я, скорее, вдохновитель.

Константин Николаевич пробежал глазами первую страницу.

— Ты это хочешь через Государственный совет провести?

— Провести я хочу отмену указа о запечатывании алтарей староверов.

— Я понял. Петрашевский твой писал?

— Да. По-моему, великолепно!

— Похоже на то, что в «Колоколе».

— За три дня!

— Сколько ты ему платишь?

— Не проси, не отдам.

— А всё-таки?

— Двести пятьдесят. Плюс 100 рублей премия за скорость.

— Мда… Ты, видно, у твоих купцов многому научился…

— Обираю, да? На момент ареста у него был чин титулярного советника. Я предложил ему ставку титулярного советника. Он согласился. Что не так?

— Он-то титулярный советник, только ты — великий князь!

— Я не распоряжаюсь моими доходами великого князя, по сути, мои только доходы купца третьей гильдии, вот и плачу как купец третьей гильдии. Михаил Васильевич вообще сказал, что такую работу он бы делал для меня бесплатно, если бы ни крайняя нужда в деньгах.

— А ты пользуешься.

— У него есть коллега Львов. В Иркутске. Верни его. Думаю, что тоже недорого возьмёт. Чего зря деньги тратить?

— Тоже правовед?

— Нет, вроде. Неплохой журналист. Я читал его статью в «Иркутских губернских ведомостях». К чему его можно приспособить помимо журналистики, пока не знаю, но могу посмотреть материалы дела и у Петрашевского поспрашивать. Бывшему политзэку не так просто найти работу.

— Кому?

— Политзэку. Политическому заключённому.

— Меня и так Робеспьером кличут.

— Во-от! А говоришь, что недоплачиваю.

Когда они подъезжали ко дворцу в Стрельне, погода испортилась, на небе собрались тучи, собирался дождь. Финский залив вдали стал совершенно серым.

Кабинет Константина Николаевича был обставлен в стиле кают-компании: стены отделаны деревянными панелями, на них многочисленные географические карты, на комодах — модели парусников, на круглом столике — большой глобус, пол напоминает палубу корабля, а в центре — деревянная лестница к некому круглому архитектурному образованию, напоминающему кафедру епископа в готической церкви.

— У тебя там что капитанский мостик? — полюбопытствовал Саша.

— У меня там винтовая лестница в башенку, — объяснил дядя Костя, — ты её видел, когда мы подъезжали. Над ней флаг и ещё кое-что. Можно будет потом подняться, если хочешь. Полюбуемся Финским заливом.

— Хочу, — кивнул Саша. — Но сначала дело.

Навстречу им поднялся человек примерно одних лет с дядей Костей, но гладко выбритый, не то, что без бакенбард, но даже без усов. Он обладал крупным носом и довольно неправильными чертами лица, так что Саша подумал, что растительность на лице его бы украсила, скрыв недостатки.

Он глубоко поклонился.

— Ваши императорские высочества!

— Это мой секретарь Александр Васильевич Головнин, — представил дядя Костя. — Он сегодня всю ночь из-за тебя не спал.

— Рад познакомиться, — сдержанно улыбнулся Саша и слегка наклонил голову. — Список готов?

— Ты как всегда догадлив, — усмехнулся Константин Николаевич. — Готов твой список.

Они расположись на синем диване с деревянной спинкой, возле самого окна, откуда потянуло запахом дождя и моря.

— И ты садись, Головнин! — позволил дядя Костя.

Александр Васильевич скромненько пристроился на стульчике возле столика с глобусом.

— Давай твои цибули, — сказал Саше Константин Николаевич. — Ты говорил, что есть ещё одна.

Саша протянул ему опись библиотеки.

— Я обещал Михаилу Васильевичу посодействовать в возвращении того, что не сожгли.

— Это к Долгорукову.

— Понятно. Заодно и познакомлюсь, давно мечтал. Что за человек?

— Долгоруков… — проговорил дядя Костя. — Преданный… но не очень умный.

— В нашей ситуации — это не плохо, а очень плохо, — заметил Саша.

— Ты бы предпочёл умного начальника Третьего Отделения?

— Я не о себе беспокоюсь.

— Предполагаешь нашествие армии Орсини?

— Я не предполагаю, я знаю. В Польше уже началось.

— Ничего там ещё не началось. В Иркутске тоже случались подобные народные похороны. И ничего: тишь да гладь.

— Польша не Иркутск, — заметил Саша.

— В Сибири тоже народ… разный.

Константин Николаевич взглянул на секретаря и ловко перевёл разговор на другую тему.

— Головнин, ты бы рассказал моему племяннику, что за человека он нанял.

— Вы знакомы? — удивился Саша.

— Мы вместе учились, Ваше императорское Высочество, — кивнул Головнин.

— О! — усмехнулся Саша. — Положительно мы с дядей Костей питаем слабость к Александровскому лицею.

— Тогда он был ещё Царскосельским, Ваше императорское Высочество, — с извиняющейся улыбкой уточнил Головнин.

— Не суть! — сказал Саша. — Вы из одного выпуска?

— Да, — подтвердил секретарь. — Мы с Михаилом Васильевичем никогда не были близки, он вообще ни с кем близко не сходился, но был личностью примечательной.

— Ну, выкладывайте!

— Крайне эксцентричной, — уточнил Головнин. — Никогда не пил и не курил, однако нарочно курил в лицее, потому что было запрещено.

— Экое самопожертвование ради бунтарства! — усмехнулся Саша. — А при мне не курил, хотя все знают, что я не люблю. Почему интересно?

— Из уважения к Сен-Жюсту, — предположил Константин Николаевич.

— Александром Эгалите величает, — заметил Саша.

— Прямо в глаза?

— В переписке.

— А ты?

— Так и подписываюсь.

— Всё-таки ты меры не знаешь, — заметил дядя Костя. — Демократизм демократизмом, но не настолько же! Говорят, ты какому-то князю из пажей позволяешь себя «Сашей» называть?

— Кропоткину, — кивнул Саша. — Но только наедине, а то Гогель хватается за сердце, а мне жаль старика. Кропоткин из Рюриковичей кстати.

— Да, знаю я эту публику. Любят вспоминать, как их предки управляли называемой княжеством деревенькой, когда наши ещё не были даже графами.

— Ну и ладно, мне всё это местничество всё равно глубоко безразлично. Так чем ещё Михаил Васильевич себя проявил в лицее?

— Участием во всех лицейских мятежах, — вспомнил Головнин. — И главной в них ролью.

— Мне вы Пестеля и Адлерберга напоминаете, — заметил Саша. — Кто из вас был первым учеником, а кто вторым?

— Головнин был первым учеником, — улыбнулся дядя Костя, — окончил с золотой медалью.

— Но Петрашевский не был вторым, — уточнил Александр Васильевич.

— Последним? — спросил Саша. — Значит я ошибся с аналогией. Не Пестель и Адлерберг, а Горчаков и Пушкин.

— Он был довольно способным, — уточнил Головнин, — и оценки у него были весьма хорошие, но всё портило поведение. Так он был единственным, кого выпустили из лицея с чином четырнадцатого класса — коллежским регистратором. Обычно давали не ниже двенадцатого.

— А Александру Васильевичу дали коллежского секретаря, — заметил дядя Костя. — Десятый класс.

— Как, собственно, и Горчакову, — кивнул Саша. — Если я правильно помню.

— Александр Михайлович получил титулярного советника, — поправил Головнин. — Это девятый класс.

— То есть ещё на ступеньку выше? Круто!

— Ещё Петрашевский при выпуске произнёс речь при вручении дипломов. Он совершенно серьёзно благодарил начальство за попечение и призывал товарищей забыть школьные споры. Мы были изумлены, а администрация публично выразила сожаление о том, что не разглядела в нём высокие чувства. И только его друзья знали, что речь была фарсом и издевательством.

Саша хмыкнул.

— Отлично! Значит ещё умеет убедительно говорить, так что никто не видит подвоха. Любопытный талант. Обдумаю.

— А если он будет издеваться над тобой? — поинтересовался дядя Костя.

— А я не обидчивый.

— Как ты его терпишь?

— Да-а, нервы надо иметь крепкие. Но у меня есть… итак, резюме, по поводу моего юридического консультанта. Горчаков, конечно, стал министром, но Пушкин стал Пушкиным. Мне не нужно, чтобы у меня все ходили по струнке, мне надо чтобы мышей ловили. Его работой я доволен.

Головнин как раз просматривал записку Михаила Васильевича, переданную ему дядей Костей.

— Ну что? — спросил Константин Николаевич.

— Очень достойно, — заметил секретарь. — Ничего не могу сказать. Сколько нужно копий?

— А сколько членов Госсовета? — поинтересовался Саша.

— Государственного Совета, — поправил дядя Костя.

И вынул из ящика письменного стола довольно объёмистый документ, слава богу, машинописный. Но с ятями.

Саша пролистал и ужаснулся: в списке была шестьдесят одна фамилия.

— Но в законе 1810 года, насколько я помню, число членов Совета равно тридцати пяти.

— Вы совершенно правы, Ваше императорское Высочество, — сказал Головнин. — Но с тех пор прошло много времени.

— Понятно, — вздохнул Саша. — Должность пожизненная, а в каждый момент времени хочется внести сюда какого-нибудь прекрасного человека. Список в одном экземпляре?

— В двух, — сказал дядя Костя, — копирка же. И рукописный оригинал.

— Значит, могу портить, — сделал вывод Саша.

И вынул авторучку.

— Кстати, пишущая машинка берёт четыре копии, — заметил он. — Твои гардемарины-машинистки умеют копирку трижды прокладывать?

— Не-ет, но четвёртая копия, наверное, будет слепая.

— Хотя бы три, — сказал Саша. — Учитывая 61 экземпляр.

— Столько не нужно. Несколько человек в бессрочном отпуске, кто-то не ходит на заседания по болезни, и многие тебя никогда не поддержат.

— Мне нужны люди прогрессивные, либеральные хотя бы на уровне Екатерины Алексеевны, ибо мы с этим указом откатились на 100 лет назад. И желательно не слишком верующие.

— Я, наверное, с твоей точки зрения, слишком верующий, — заметил дядя Костя, — но я тебя поддержу.

— Отлично! — сказал Саша.

Константин Николаевич позвонил в колокольчик, явился лакей, которому были вручены обе Сашины «цибулы».

— Записка пока 12 копий, — приказал дядя Костя. — Опись — три. Пусть печатают.

— У тебя их сколько? Я имею в виду обученных сему трудному делу моряков?

— Двое пока.

— А зачем три описи?

— Одну себе оставлю.

— А! Ну, ок. Только двенадцать — это очевидное меньшинство.

— А ты знаешь, что государь может присоединиться к меньшинству, и его голос перевесит? — поинтересовался дядя Костя.

— Знаю, конечно, — кивнул Саша. — Но думаю, что папа́ будет психологически комфортнее присоединиться к большинству.

— «Психологически комфортнее», — повторил Константин Николаевич. — Да, наверное.

И Саша углубился в изучение списка Госсовета.

— Я знал, что до совершеннолетия ты не дотерпишь, — прокомментировал дядя Костя.

Документ начинался с членов императорской фамилии.

— Дядя Петер поддержит, — сказал Саша. — Мы с ним уже обсуждали.

И поставил плюсик рядом с именем принца Ольденбургского.

— Я, кстати, сегодня вечером собираюсь к ним на балет, — проинформировал Константин Николаевич. — Поедешь со мной? Под открытым небом.

И он с сомнением взглянул на дождь за окном.

— К Ольденбургским можно и под дождём, — сказал Саша. — Спасибо за приглашение.

И продолжил читать.

— Дядя Мишель? Что от него ждать?

— Скорее, нет, — покачал головой Константин Николаевич. — И твои с Петрашевским аргументы не для него. Ему нужны практические основания.

— Понятно. Напишу для него доклад об успехах старообрядческой промышленности, — пообещал Саша.

— Не совсем то. Военные успехи были бы лучше.

— Ладно обдумаю, — кивнул Саша.

И поставил минус с вопросиком.

— Дядя Низи?

— Нет, даже не рассчитывай.

— Странная позиция для любителя танцев.

— Так церковь — она же, как известно, для грешников.

Саша вздохнул и нарисовал большой длинный минус.

— Адлерберг?

— Рисуй минус.

— Гм… Второй ученик Пажеского корпуса должен быть умным человеком. А умный человек должен быть либералом.

Дядя Костя хмыкнул.

— Умный человек не обязательно отважен, — заметил Константин Николаевич. — Владимир Фёдорович крайне осторожен. В отличие от тебя.

— Анненков?

— Скорее, прогрессист. Переводил Вольтера. Но явно не высказывал мнение на сей счёт.

И Саша поставил плюс с вопросиком.

— Армфельт? Вообще не знаю, кто это.

— Защитник финских интересов. Никакие старообрядцы ему вовсе безразличны. Не знаю. Скорее всего, не придёт.

Саша записал краткую справку и поставил вопросик.

— Блудов?

— Вроде Адлерберга.

— Однако поклонник французского просвещения, — заметил Головнин.

Дядя Костя поморщился.

— У него это вроде любви к китайскому фарфору. Красиво, модно, но это не значит, что нужно верить в Конфуция.

И Саша поставил минус с вопросиком.

— Бахтин?

— Скорее наш, судя по позиции по реформам. Но точно не известно.

Так: плюс с вопросом.

Прошлись по ещё нескольким личностям, и оказались на букве «В». Пока результаты скорее удручали: меньше половины по самым оптимистическим оценкам.

— Врангель? –спросил Саша.

— Моряк, путешественник, бывший управляющий морским министерством, — сказал дядя Костя. — Старообрядцы все его сферы обязанностей, но я могу с ним поговорить.

— Отлично! — сказал Саша. — Значит, экземпляр для него. Гагарин?

— Павел Павлович? — уточнил дядя Костя. — Даже не надейся. Ретроград.

— Горчаков Пётр Дмитриевич? — с надеждой спросил Саша.

— Противник киселёвских реформ, — отрезал Константин Николаевич.

То есть противник улучшения положения крестьян даже в ограниченной интерпретации, осуществлённой при Николае Павловиче.

И Саша нарисовал минус.

Горчаковы в списки присутствовали в трёх экземплярах. Михаил Дмитриевич был наместником в Польше, и его явно не стоило ждать в Питере, а вот Александр Михайлович был тем самым бывшим однокашником Пушкина и министром иностранных дел.

— Скорее, да, — сказал Константин Николаевич. — Но, возможно, с оговорками. Он не столько либерал, сколько прагматик.

— Прагматик — уже неплохо, — заметил Саша и поставил плюсик с вопросиком.

И продолжил.

— Гофман?

Об этом деятеле Саша никогда раньше не слышал, но краткая характеристика от Головнина обнадёживала: лютеранин, сын лютеранского законоучителя, окончил философско-юридический факультет Санкт-Петербургского университета.

Но дядя Костя только покачал головой.

— Нет у него никакой позиции.

— Значит, я был неправ, когда решил, что все лютеране нас поддержат, ибо им пофиг на наши внутриправославные тёрки?

— Неправ, — усмехнулся дядя Костя. — Ты думаешь все исходят из своих взглядов? Есть ещё, знаешь, карьерные соображения, есть осторожность и есть угодничество.

— Не сомневаюсь, — кивнул Саша.

И нарисовал вопрос рядом с фамилией Гофман.

— Та-ак, — протянул Саша. — Долгоруков Василий Андреевич. Начальник Третьего отделения. Здесь, нам, видимо, ловить нечего?

— Чёрт его знает! Он — исполнитель, Саш. Сделает то, что прикажут. Ты же хотел познакомиться?

— И обязательно познакомлюсь.

И Саша поставил вопросик.

— Игнатьев, Павел Николаевич? Санкт-Петербургский генерал-губернатор.