Read the book: «Письма к козьему богу. Ковчег»

Христиане всегда собираются ради благих целей, отмечали гонимые ими язычники в четвертом веке, но все и всегда кончается у них преступлениями, а чаще всего – убийством…

Предисловие

Жил на Земле человек большой силы духа, сохранивший веру в Бога с далеких пятидесятых и много за это претерпевший. Будучи гонимым, не имея шансов устроиться на работу, в летние месяцы пас стадо коз и коров. Говорят, он читал наизусть им молитвы, что потешало весь поселок. Пламень веры, горевший в душе этого человека, не смогли сокрыть даже леса и поля. После войны, невзирая на слежку, молодые люди собирались для тайной молитвы по ночам. За несколько минут до облавы юродивый, бывший с ними, сказал трем собравшимся верующим, что ждет каждого из них. Тебе тюрьма, тебе сума, а тебе жена сказал он Николаю Павловичу. А парень думал монахом стать или в тюрьму идти за веру или еще чего хуже. Тут стук в дверь. Милиция на пороге. Слова юродивого исполнились в точности. Женился через год. Дети родились, сын и дочка. Так юродивый своим предсказанием разрушил планы юноши стать монахом, вымолил счастье в браке и спас ему жизнь. Я еще застал их ходившими в храм. Они были как один человек.

В девяностых неоднократно отказывался от рукоположения в сан священника, считая себя хуже всех. Об этом все вскоре забыли. Вместо него в новый храм шла череда молодых ребят, ничего не видевших в жизни и кроивших все на свой лад, пока их не выгоняли возмущенные старушки.

С того часа злой рок не отступал от вновь открытого храма в разваливающемся скобяном магазине на окраине ткацкого поселка. В церкви, куда нас забросила война, все словно спотыкались о груды битых черепков, раня, царапая и толкая друг друга. Нестроения, обиды, искушения, тающий на глазах жиденький ряд прихожанок, алтарь из пенопласта, размазанный толстым слоем бронзовой краски, текущие ведрами воды потолки были постоянными атрибутами церкви Преображения Господня в 2014 году. Просфоры подавала батюшке, как бы это деликатнее выразиться, коллега по цеху Марии Магдалины. Она же их и пекла. После первых опусов падшей женщины из храма десятками стали уходить люди.

– Вы знаете, кто там печет просфоры? А какую жизнь она вела? – спросили меня в магазине-крохе под названием «Тапочка».

– Знаю. – ответствовал трем женщинам, поедавших меня глазами: чего он нам скажет? – Я еще хуже.

Ответ сразил наповал. На меня поглядели так, как не глядели никогда в жизни. Если этот еще хуже ее, то нам там делать нечего! Людская молва еще плотнее окутала горемычный приход. Покаяние не товар, ценника на него в «Тапочке» не было. Фабричные стараются держать марку перед соседями, все из себя, хоть ты лопни. А я им сказку под названием «хорошая церковь» с размаху об пол. Разбитых иллюзий здесь не прощают.

На пару со старожилом храма мне пришлось подменять там разбежавшихся чтецов и пономаря лет семь. Таких приходов хоть отбавляй на просторах матушки-Руси. Не в состоянии служить постоянно, они редко появлялись на службах, платя мне ненавистью за новые, по их мнению, порядки. Понимая, что все имеет под собой причину и прах церковной жизни скрывает под собой какую-то загадку, стал собирать все, что еще можно было собрать. Но ничего не выходило. Череда сбежавших и почивших батюшек только сбивала с толку. Дело было явно не в них. Чем дальше я оставался на бедствующем приходе, тем отчаяннее становилось наше положение. И только ангел смерти, забравший жизнь глубокого старика, в молодости прозванного Козьим богом, приоткрыл дверь в тайну этих бедствий.

Схиархимандрит Зосима (Сокур), Никольское 17. 08. 1998

– Служи Богу в деревне. – монах встал со своего кресла.

Меняясь в лице от нестерпимой боли, дошел к стопке картонных ящиков в углу, и стал рыться в одном из них.

– Я вот Ему всю жизнь прослужил в деревне и не жалею. Здесь мне спокойнее.

С этими словами он подал мне тоненькую книжку «Рассказы сельских священников» Саратов, 1996 год. С обложки на меня глянула бедная церковь с амбарным замком на дверях. Обвалившаяся штукатурка, вороны над крышей, стрельчатые окна, покосившаяся ограда, бескрайние заброшенные поля. Мать, только увидела ту книгу, в рев. Ее не проведешь. Спустя шестнадцать лет «подарок» приведет меня на страницы той книги. Прозорливый батюшка никогда ничего просто так не дарил и не говорил. Он дал мне понять, что рано или поздно Бог отпустит меня обратно в Россию. На тот случай, если я останусь жив в Украине.¹ Ожидая приема под его настежь открытым окном, услышал в телефонной трубке голос моего духовника. Приказным тоном тот отчитывал схимника.

– Не говорите ему ничего лишнего. Он не должен ничего знать!

Как всегда, Зосима юродствовал и говорил загадками. Служить? Кем, когда ты не рукоположен даже во чтеца? Это был новый этап: восемь лет чистки подсвечников в Никольском кафедральном соборе обернулись травлей и клеветой, апогеем которой стала криминальная история от близкого круга лиц благочинного Мариуполя, продолжающаяся и поныне.

Беженцы, 2014 год. На приходе козьего бога

Из-за двух войн, войны православного священника со своим духовным чадом и начавшимся донбасским ужасом, 10 сентября нам пришлось тайком покинуть Мариуполь. Кроме как Лобова, где 20 августа 2014 года умер мой дядюшка, ехать нам было некуда. Мы вернулись в Россию, но и близко не нашли той веселой полуголодной страны, которую я оставил девятнадцать лет назад. Полицейский околоток стал нашим домом. Возвращаться было поздно. В Мариуполе меня ждала неизлечимая диарея и голодная смерть от обезвоживания к концу года. Взрывов минометов, автоматных очередей и смерчей «Градов» мой больной кишечник выдержать не мог. В субботу, убедившись с вечера, что в местной церкви не служат всенощной года три, поехали в Яму, близлежащий городок с ткацкими традициями. Служил епископ. Не видел его девятнадцать лет. Четырнадцатое – новолетие. На отпусте подошел к нему. Он узнал меня.

– Хорошо, что уехали оттуда, – сказал владыка.

Спросил, смогу ли работать? Подумав, ответил: да. Но, вернувшись в Лобово, пожалел. Действие обезболивающих заканчивалось, тело возвращалось к разрушенному состоянию. На исповеди я посетовал монаху, что вернулся в собор спустя девятнадцать лет и никого здесь не застал, ни духовника, ни знакомых монахов. Только владыку Нифонта. Вообще ни одного знакомого лица. Одни новоприбывшие.

– Но Бог-то остался! – возразил мне тот.

На следующее воскресенье мы все-таки воспользовались зазыванием моей бывшей коллеги, Нинели Францевны, и снова пришли в сельский храм. За год до этого Марина, моя ученица, подготовила меня к приходу в такую церковь. Они с мужем уехали из Мариуполя и купили в селе дом, сто километров к югу от Киева.

– Олег Степанович, я вся разваливаюсь. Здесь служат только по утрам в воскресенье. В девять. В субботу все делают свои дела и до церкви никому нет дела, – жаловалась она мне. – Это ужас какой-то. Мне некуда пойти, сижу целый день с детьми и за плитой.

Служили в Лобово поздно. Часы² начинали читать в девять. Вышли мы оттуда вареные и больные около первого часа дня. Ни о какой благодати, которая есть в любом православном храме, речи не шло. И это на Рождество Богородицы. Остальных все устраивало, после отпуста³ выходили довольные. Были на службе! Поговорили, узнали, что у кого нового и восвояси. Гул на часах после «Святая святым» стоял невообразимый. И никто этого не замечал, священник не останавливал службу и не увещевал прихожанок. Он служил, не обращая на них никакого внимания. «Отслужить и забыть» эти слова я услышу от него через три года. А тогда мы только начали знакомиться с этим принципом служения. Благодати воскресной службы, так хорошо знакомой нам, здесь не было.

Вдобавок ко всему священник не говорил проповедей. Он просто брал в руки церковный календарь и читал проповедь дня московского священника (Сысоева). Такое в сердце не останется. Не запомнится. Не принесет пришедшему за помощью духовную пользу. Хор только назывался хором. Кроме женщины по имени Зоя, все остальные на клиросе были случайные люди. Они издавали мычанье вместо пения, пытаясь подпевать ей в такт. Выходило ужасно. Словно пели под огромным ватным одеялом.

– Ну почему вы все так тянете вниз? Кто вас такому учил? Надо брать выше! – пыталась исправить положение регент.

Да я еще не знал особенностей минных полей этого клироса. И узнал слишком поздно. Один из них, Ярослав, был новоприбывшим. Это означало крайнюю обидчивость и полную духовную слепоту. Ходил он в храм всего ничего и пел вместе с Зоей. Любое замечание, неосторожное слово, мина щелкает – ты враг навек.

Таких как Зоя в церкви называют «нотниками» – могут петь по нотам. В следующий раз мы столкнемся с ней на Воздвиженье. Утром праздника мы узнали, что вечером все же была служба, причем никто и ничего не объявлял.

– Как-то собрались, – говорила всем довольная Зоя.

Спрашиваю:

– И во сколько начали служить?

– Где-то тридцать пять минут пятого, – ответила она.

Это означало, что к службе никто не готовился, все произошло спонтанно (а начало вечерней в четыре ровно). И, как позже узнал, репетиций церковного хора тоже никто не проводил. Пришли, дверь отперли, книги открыли и службу прочитали. Нас накрыла обида.

– Неужто нельзя было позвонить соседке, она бы сказала.

Ответа мы не получили. До беженцев «оттуда» никому не было дела. В следующее воскресенье мы вновь поехали на службу в Яму. Там пел хор и явственно ощущалась благодать Божия. Я привык хотя бы шесть-восемь раз в неделю посещать службу, но в поселке идти было некуда. Только в воскресенье. И напоминало все это беззаботную чайную, где большая половина лишилась страха Божия, а остальная никогда его не имела. Дефицит служб быстро дал о себе знать. Тело стало разваливаться, а боли только усилились. Порой они были нестерпимыми. Мои крики вызывали у соседей ужас. И меня быстро записали в сумасшедшие.

Поэтому я сказал матери:

– Надо идти в этот храм. Посмотреть, что из этого выйдет.

На той литургии кто-то из старших заметил, кажется просвирня, что я легко подпеваю хору. Тут же донесли настоятелю отцу Михаилу и он позвал меня на клирос. Но я отказался. Тогда Зоя сама пришла ко мне и потянув за руку, привела к остальным. Я запомнил, какие сильные у ней руки. Это было начало.

На отпусте меня заставили читать благодарственные молитвы по причащению. Увидев, что выходит неплохо, оставили на клиросе. С благословением петь на службах. Я сильно удивился. Потому что видел – на это воли Божьей нет. Меня «благословили» против Бога, нисколько не стыдясь этого. Погибнет туда ему дорога. Главное, чтобы нам было легче.

Все это я рассказал на исповеди отцу Петру, а в ответ:

– Помогите священнику.

И ни звука больше. Еще одно неискреннее, странно выглядевшее «благословение». Я удивился. Оказалось, игумен Петр хорошо знал настоятеля Спаса Преображенского храма поселка Лобова по вызовам в дисциплинарную комиссию. Через месяц сказал о своих сомнениях на исповеди иеромонаху Прокопию. Ему я доверял за его доброту.

– Давай пой. Ничего, что службу не знаешь. Научишься. Вот тебе мое благословение.

Так я получил три одинаковых благословения от трех разных батюшек. Обычно эти «благословения» ослепляют как фотовспышка. Человек ничего не видит и успокаивается: «Батюшка благословил»! Поразмысли и спроси себя: «Что за этим стоит? К чему они приведут»? Если вместо ответа пелена, жди.

Спустя много лет, опозоренный и дважды изгнанный с клироса, я задумался: «А как надо было поступить»? И пелена словно спала с моих глаз. Я увидел, что нужно было сделать, чтобы не искупаться в том кипятке. Приехали мы в поселок тринадцатого сентября 2014-го, в субботу, пришли вечером к храму, службы нет. Иди и расспроси сторожил, в чем тут дело и утром скажи все епископу после службы. Он бы вмиг сделал бледный вид благочинному и настоятелю за то, что в храме несколько лет нет всенощной. И имел бы я их. Не было бы никакого «клироса». Но, измученные войной, мы меньше всего ждали подвоха в сельском храме. Нам и в голову не могло прийти, что приехали мы не на родину матери, а в очередную зловонную ямищу, которую нарыл мне мой духовник и спрятал за новыми декорациями.

Пришлось впрягаться в совершенно новое для меня дело. Чем дальше я втягивался в церковные службы, тем больше искушений стало падать мне на голову. Первыми лукавый мобилизовал собак, мирно лежащих на дороге к церкви. От моего «пения» и чтения на клиросе псы потеряли покой. Они стали бросаться, словно никогда до этого меня не видели. Окружали кольцом и пытались вцепиться. Вынимаешь крест и начинаешь читать молитвы, но это не помогает быстро, время идет и ты переходишь в крик и срываешь голос. А дальше с больным горлом после собачьего ужаса идешь на службу.

У местных жителей мои действия вызвали только раздражение. Даже ненависть.

– Чего размахался, – увидев крест в моей руке, зашипел старый дед.

Зоя однажды принесла на службу фонарик.

– От собак. Разбегаются. Электронным магазином заказала.

Поглядел и понял. Она мучилась от того же, пока не купила легковушку. А меня собаки не оставили в покое. На первое мая 2015 года одна немилая бестия порвала мне штанину и прокусила коленку. До матери дело не дошло. Она завизжала так, что сука ее не тронула. Измученный собаками, написал заявление в полицию. Но оно не помогло. Надо мной просто смеялись, прислав отписку их райисполкома Ямы. Потешались до невозможности. Эти нападения будут усиливаться временами, когда службы, уборку и топку печи в храме полностью переложат на меня одного.

В двадцатом без колбасы стало лучше не выходить. Когда ее брал, собаки словно испарялись или не обращали на меня никакого внимания. Перед Троицей пришлось всю неделю убирать в храме. В запарке забыл ключи от дома, мать ушла в магазин. Развернулся и побежал за ней. Тут-то и началось. Белая собака кинулась на меня, как будто знала – я без «колбасного оружия». Полчаса она меня гоняла. Не помог ни хозяин с молотком, ни дети. Она вырывалась и снова бросалась на меня. Домой я пришел охрипший, с сорванным голосом, а на утро родительская поминальная суббота. Служба в один голос. Молитвы при таком попущении не помогают.

Но собаки были только верхом айсберга. Я не мог привыкнуть к «чайным службам» (большинство старух пили чай перед походом в храм, а вдруг не вернемся), поэтому упросил священника начинать пораньше. Один раз мне пошли навстречу, но дальше это вызвало всеобщее раздражение. Приехал из Украины и свои порядки наводит! Не понравилось. Все хотели спать, а не вставать на час раньше. Это было только начало. Я спросил Нинель Францевну, как было до этого священника.

– Все было строго. Приходили к восьми.

– А вечером?

– В четыре?

– Всегда?

– Ну конечно!

– Значит, это только при отце Михаиле началось?

– Да, он не любит рано вставать, – неохотно пояснила Нинель Францевна.

– И ездить дважды за неделю в Лобово, – подытожил я.

– Но, Олег, он же говорит нам, что дома вечером все вычитывает.

– Это отговорки, чтобы только не служить вечером в храме. Мы то с чем остались? Без вечерней. А нет вечерней, утром не будет прихожан, потому что благодать в пустых храмах не обитает.

Устало поглядел на нее. Говорить им всем что-либо было бесполезно. Село: огород, коза, куры, дети. Все, что им было нужно, это требы по воскресеньям за себя и детей. А идти еще и вечером на службу. Кто пойдет? Суббота помывочный день! Епархия далеко, Бог еще дальше, а мочалка ждет тебя.

Весной Зоя все чаще и чаще стала пропускать службы. Ей категорически нельзя было напрягать голос. Она ждала ребенка. Пришлось как-то выкручиваться, если хочешь всенощную. Я не знал церковной службы и не мог ее составлять, поэтому пришлось искать альтернативу служебным книгам. Помог мой ученик Виталий. Он пару раз принес ноутбук со скачанной в Интернете и кем-то заранее составленной службой. На сайте «Последования.ру» «http://posledovanie.ru/posledovaniya/posledovaniya-2015/» я и нашел то, что мне нужно. Только одна неудобь – пришлось таскать с собой ноутбук. С этого и началась война сельского прихода за право жить как им вздумается. Нинель Францевна и остальные из десятки все видели, но вида не подавали Их это не напрягало. Всем было интересно, как меня будут убивать и как я буду сучить ножками при этом. Мне и в голову не приходило, что в этом крошечном храме есть настоящая Хозяйка, держащая в узде не только храм, но и весь поселок. Хватка у бывшей продавщицы была железная.

Пройдет пять лет и все придется делать одному. Второй день, третью службу подряд я читаю, пою, выношу свечку и подаю кадило совершенно один. Еще убираю, ношу воду и дрова, топлю никуда не годную печь и стою за прилавком, пока кто-нибудь не сменит меня. За пять лет война против одного превратилась в войну принципа – уходи с нашей территории. Ополчились всего-то трое: просвирня Фотиния, регент Зоя и чтец Ярослав. Загонная охота по принципу: ждать, пока от служб в одиночку не сорвется. А там мы тут как тут. Или мы хозяева этих развалин или никто. Подговорим последнего чтеца, Валеру: сиди дома. Одному ему долго не продержаться. Если мы тут загибались, пока не отдали бесам всенощную, то должен же и он когда-нибудь загнуться.

Завтра день Святого Духа. Посмотрим, кто придет проверить, издох я или нет? И точно. Валера позвонил настоятелю. Сказал, что на Троицкую субботу вызвали на работу. Лесничество на Троицу не работало. А его как след простыл. Уехал на велосипеде в Зименки. Вместо него утром под видом покупателя литургийных услуг, ладана и свечек зашел пономарь этого храма, Вадим. На тот момент я еще был не раскурочен полностью, доносить было не о чем и он быстро ушел. А старушка Зоя, посмотрев ему вслед, выдала кое-что из старой песни про все православные храмы.

– Эта церковь нечистая!

Я остановился и поглядел на нее: так зачем ты в нее ходишь?.

– Вот, тут лет двадцать тому служили два молодых попа. И прямо в церкви они поимели молодую бабу. Вдвоем. А она пошла и всем тут же доложила.

Он неожиданности немею. Но равнодушным голосом спрашиваю.

– Монахи или белые?

– Белые, – уточняет увечная Наталья.

Было видно, что грязь эта была им приятна. Грязью жил весь этот поселок, он валялся в ней и питался ею. Копание в чужом белье было основным развлечением местных жителей. Я остановился. Что-то мне говорили о двух попах, которых милиция из храма силой выгоняла. Одного принудительно вывезли во Владимирскую область, про второго уже не помню. Он еще всем угрожал и кулаками махал. И это помнили. Смотрите, вот они какие, попы! И церковь их такая же! Посмотрел на собирательницу грязи.

Уж чем тут можно гордиться? Что соблазнили молодых священников? Это очень вдохновило тогда всех. Мы не грязь, а вот они точно грязь! Попы срамные! Это была победа Лобова, которая не забывалась спустя десятилетия. Главное в том, что местные смогли найти причину, чтобы обойти такую церковь третьей дорогой. Эта была первая. Поглядел на Зою. Старуха из категории «вредных». Но удержался.

– Когда я сюда приехал, мой дядюшка сказал: не ляпни чего-нибудь – всех дохлых собак повесят на тебя одного. Этого здесь только и ждут.

Разочарованный смех ушлой старухи прервал перезвон. Приехал батюшка, дальше толком узнать ничего не удалось. Через день, измученный службами, пришел к казначейше, пожилой и доброй женщине. Отдаю чек за влажные салфетки, спрашиваю, это правда?

– Еще какая правда! Они так накуролесили, что люди их чуть не убили. С кулаками на них бросались.

– И когда это было?

– Ой, давно. Сейчас вспомню. Они моего внука крестили. Он девяносто третьего, а крестили в четыре. Значит, в девяносто седьмом.

– А имена не помните?

– Нет, давно все было.

Службы в храме кончились до субботы. Вокруг трава вымахала по колено и выше, бабкам старым до туалета не добраться. Спрашиваю казначея, была ли косилка у храма?

– А как же. Мы деньги собирали на нее. Но куда она делась, не знаю.

Звоню батюшке. Спрашиваю, где косилка?

– Да они купили тогда суперкитайскую косилку…

– И? Где она сейчас?

Пауза. Священник думает, что ответить.

– Она давным-давно поломалась.

– А нельзя ли ее починить?

– Ну, ее продали на запчасти.

– Кто?

– Вроде как я продал. Да у меня же своя косилка есть. Заплатите мне две тысячи и я вам за день все выкошу.

Отвечаю бессовестному служителю:

– Батюшка, у меня денег нет. Надо идти голоса собирать, чтобы казначей деньги дала на это. А в прошлом году все выкосили за полторы. Так что погодите. Я до субботы все узнаю.

Кладу трубку. Священник присвоил себе косилку. И не жалея, загнал ее в хлам, затем продал. Купил новую на церковные же деньги и теперь требует с храма деньги за то, чтобы выкосить траву на своем же приходе, в своей же церкви, у которой он украл не только косилку, но и многое-многое другое, служа Господу Богу в Преображенском храме двенадцатый год. От всего услышанного в голове начинает плавится свинец. Одних приучали к разврату в храме, другие все тащили и сейчас тащат последнее. Прошло минут сорок. Снова звонит батюшка. Просит отслужить заказную литургию о здравии.

– Да я еще от понедельника не очухался.

И тут пошел Достоевский… Голос в трубке стал ломаться, дрожать, то падать до низких октав, то свистеть фальцетом… Вот она, настоящая матушка-Русь.

– Ну, не знаю, уж как ты сможешь… Может, как-нибудь отслужим, или позже. А насчет покосить, там столько работы. Это не меньше двух тысяч, не меньше, уж точно…

Голос в трубке замолчал. Просить, кроме меня было не у кого и я просто сказал.

– Лучше всего отслужить на Луку, в четверг. Вы скажите Нинели Францевне, чтобы сказала или написала всем, что будет служба святителю. Отслужим. А я позвоню Тамаре и она может кому-то скажет, чтобы люди были.

И сделав паузу, продолжил.

– Батюшка, я с вас ни шоколадок, ни конфет, ни денег никогда не беру, а вот вы берете. За все. Так хоть раз покосите траву для церкви бесплатно. Это же ваша церковь, ваш приход. Неужто за все и всегда приходу вам платить?

Понимая, что сейчас никто кроме меня не поможет положить ему в карман две тысячи за заказную службу, священник сдался.⁴

– Ладно, хорошо, но только на следующей неделе.

– Да, после Всех святых. Там будет посвободнее. – и положил трубку.

Наутро нас с матерью старухой порвал на части очередной кухонный скандал. Нервы и обиды за службу святителю Луке, архиепископу Крымскому. И за службу Святому Духу было тоже самое. Только во вторник. Со швырянием кастрюль, опрокинутым на штанину кипятком, моими воплями, проклятиями и матом «о всех и за вся». Терзания не оставили нас и в обед. Редко кому и в голову придет такое, но бесам приходит.

Так, с вытрясенной наизнанку душой, не выспавшийся, с болью в глазу и позвоночнике утром поползешь открывать храм. Про который все время хочется сказать: «Был храм, превратили в хлам, теперь срам». А батюшка, похоже меня обманул, деньги взял за заказную, мне и спасибо не сказал, а трава пусть растет!

Восемнадцатого июня в пустом храме замироточила икона Всех святых в земле Российской просиявших. Я понял это, когда к ней прикладывался. Всю неделю храм был в состоянии уборки. Ходил каждый день и тер полы от воска и грязи по квадратикам, не пропуская ничего. И в перерывах делал работу что полегче: иконы готовил к празднику, оттер и ее до блеска. На другой день она вся была липкая. Похоже на выделения лимонника, но без запаха. Сначала я подумал: «Мухи засидели, вот и липкая». Но столько мух не было. Автоматически взял салфетку и вытер ее насухо. «Правило» отца Александра из Мариуполя.

– Замироточила икона? Стереть и никому не говорить! – ответил мне батюшка.

И он был прав. Нас ждут скорби. Перед вторжением Гитлера в Россию мироточили полторы тысячи икон. Десятки миллионов погибших.

К лету пятнадцатого я втянулся в вечерние субботние службы по компьютеру, а в воскресенье приходил еще Валера. Он был в этом храме с самого начала и литургию мог пропеть и Апостол вычитать. Но постепенно и он впрягся в вечерние службы, если не был болен или не лежал в больнице. Жил он тогда на инвалидную пенсию, хотя был старше меня всего на два года. «Компьютерные» чтения ему не нравились. Он видел в этом что-то противное православию, не предусмотренное уставной службой. Но я не знал, что делать. Меня никто и никогда ничему не учил. Что услышал на службе, что показала Зоя или Валера, еще Виталий, мой бывший ученик и все. Вечером приходило очень мало людей, священник не хотел ехать вечером. Недовольство росло. Фотиния, пекшая просфоры, видная и холеная женщина лет шестидесяти, тем летом просто меня вымела веником.

– А ну, уматывайте в свою Украину! Приехали сюда свои порядки наводить. Без вас тут разберемся. Кыш, – и обдала меня песком. – А ну отойди… В вашей Украине бардак кромешный и нам его понавезли. Давай отсюда!

Вначале я ничего не понял. До этого она нас не трогала. Виной всему было мое заявление, отправленное в Украину 24. 04. 2015. Но ни священник ни прихожане не сказали против и слова. Они молчали, словно чего-то боялись. Больше всего было обидно за маму. Все знали, что она местная, из Ямы, а выросла в десяти километрах по прямой от Лобова, но никто из русских не подал за нее голос. Подавленные произошедшем, мы едва живые поплелись домой. Вела Фотиния себя так, словно в церкви была главная. Это было нетрудно – священник поражал всех своей мягкостью, уступчивостью и незлобием.

– Батюшка у нас незлобивый, – подвела итог служению отца Михаила моя знакомая. – Это в нем главное.

Мы не воспринимали Фотинию всерьез. Потому как раньше такого в храмах никогда не видели. Но здесь без просвирни ничего не обходилось. Включая и нередкие застолья. Когда мы приехали в Лобово, она первая собрала нам сумку продуктов получше. Мы не знали, как поступить. Подумав, что если не возьмем, обидим женщину, подняли ее с пола и понесли. А через полгода, увидев что власть из ее рук ускользает в направлении возобновления уставных служб, где места нет ее указаниям, просто вымела нас из храма.

Но всенощная⁵ осталась. Помог случай. В мае ткацкая фабрика поселка встала. Арендатор разорился, а нового не было. Никто не хотел вкладывать деньги в убыточную отрасль. Шел третий месяц, как люди не получали ни копейки. А получали они точно копейки: от семи до десяти тысяч чистыми, мужчины чуть больше. В июне измученные люди решили перекрыть трассу. Видя это, говорю настоятелю:

– Надо что-то делать. Если фабрика встанет окончательно, то начнется мародерство. Тогда о требах забудьте. У людей не будет ни копейки, у вас и свечки никто не купит. Это же Лобово, третье место в области по убийствам в 1992 году держало.

– На трассе молебен служить не буду. Я к ним не пойду, меня никто не звал. Позовут, другое дело.

Он ответил мне так, как всегда отвечают священники. Протестанты идут, правоверные зовут в ислам, православные ждут, когда за ними придут.

– И не надо. Служите всенощную, не пропуская ни одной субботы. Служите без ропота и тогда увидите, что произойдет.

– Ладно, – нехотя согласился священник.

Веры моим словам у него не было. Прошло два месяца. Фабрику взял в аренду новый арендатор. Пошли заказы. Люди получили первую получку по-новому.

– Семнадцать девятьсот, – услышал я в автобусе разговор двух женщин между собой. – Нам тут давно так не платили. Деньги дома стали оставаться. Не вериться, что такое может быть, – все удивлялись ткачихи.

Но никому из них в голову не приходило, что дело сдвинулось с мертвой точки благодаря никому ненужной вечерней службы в храме. И когда я заикнулся техничке в «Магните», что люди стали получать стабильно больше благодаря священнику, который возобновил службы в храме по вечерам, от меня тут же отвернулись.

Благодаря вечерним службам этот бедный сельский храм стал нам небезразличным. Убитый потолок с водяными разводами, куски мусора, торчащие из вентиляции, печка-буржуйка, сваренная из листов железа, алтарь, сотворенный из пенопласта и залитый обильно бронзовой краской, бумажные иконы и деревянные лавки вдоль стены… Что может быть печальнее вида нищего Спасова храма Преображения Господня? Только Сам Бог, гонимый людьми.

Особой благодати в храме не чувствовалось. Но однажды, придя с воскресной службы полностью разбитым и лежа на таком же диване, почувствовал, что в запертом храме кто-то есть. В алтаре был Сущий. Он пришел в храм, когда никого не было. Ни священника, ни прихожан. Я почувствовал Его. Встреча с Ним для человека закончилась бы смертью. Потому как от Него в нас нет ровным счетом ничего. Он Отец жизни. Жизнодавец. А в наших телах гниют полностью мертвые души. Мы даже не подозреваем, что, будучи живы телами, полностью мертвы душами. И когда наши тела умирают, то даже капли жизни в наших душах нет. Мы дети «рода сего», и идем к себе подобным, вниз, во тьму, где Бога, дающего жизнь всему, нет. Мы сами себя такими делаем, отрывая себя от жизни во Христе. От ощущения чего-то невероятного стало не по себе. Встал с дивана и подошел к окну. На меня глядела жестяная маковка с таким же сизо-серым крестом наверху. И чувство, что минутой ранее в этих развалинах побывал Бог.

В начале октября священник предупредил меня, что на Покров может чуть-чуть задержаться. Но вечером обязательно будет служба. Едет в Питер покупать себе третью машину. И откуда у него деньги, думаю я? Спрашиваю.

– А деньги?

– Кредит взял, тридцать тысяч, – ответил мне отец Михаил.

– На это машину не купишь. Только развалину.

– У меня еще есть, —ответил мне довольный батюшка, сел в машину и уехал.

Было воскресенье одиннадцатого октября 2015 года, а служба праздника со вторника на среду. Что можно купить в Питере за два дня с учетом дороги? Ничего. Во вторник мы все собрались на службу, а настоятеля нет. Прошло с полчаса, звоню ему. Долго не берет трубку, наконец поднял.

– Отец Михаил, когда вы приедете? В храм человек десять пришло, ждут службы. Что мне им сказать?

– Я в пути, сейчас буду. Служба будет.

Но «сейчас» не наступило ни через час, ни на утро следующего дня. Утром он заспанным голосом Жени Лукашина из «Иронии судьбы» поведал мне, что служить не в состоянии. Очень хочется спать. Может, часов в десять, или, лучше в одиннадцать отслужит.

Не выдержав, я взорвался.

– Какие одиннадцать, батюшка. Литургия должна закончиться не позднее полудня. Вы не сможете отслужить ее за час. Старухи второй день приходят, с лавок уже падают, службу ждут. На них лица нет. Они говорят, что Матерь Божья от них, видно, отвернулась, раз службы второй день нет. Сказали бы людям заранее, что не можете, кто бы вас осудил. Мы бы все или в Зименки или в Покровский храм поехали, там престол. А вы у людей две службы забрали. Спите, батюшка, – и бросил трубку.

Такого маразма я не ожидал. На Украине за такие дела гонят вон. Владыка Ириней Днепропетровский так одного молодого и наглого попа сельского за то, что не служил в воскресенье и повесил на дверь амбарный замок, лишил сана. И все мольбы его отца благочинного были напрасны. Сана лишают и за меньшее.

– Сука ты *ба*ная, падла ты проклятая! Будь ты проклят Самим Богом Саваофом навек. Будь ты проклят, – выйдя их храма, все повторял я одно и тоже. – Будь ты, сука конченная, проклята вовек! Тварь ты последняя.

Ори не ори, кляни не кляни, а службы Божьей Матери все равно не вернешь. Тогда я в первый раз захотел написать владыке о всех проделках настоятеля. Но когда сказал об этом возмущенным старушкам, вмиг наступила тишина. Поддержки в их глазах не было. Молчок. С ним никто не хотел связываться.

Местные ревнители благочестия так гордятся собой, куражатся, истории пишут своего несусветного величия и благородства, а на деле обливают кипятком настоящие, живые руки Богородицы, когда та посещает обители в России, плюют ей в лицо, таскают за волосы и гонят из храма на ее же праздник. Уличным девкам почтения больше. Но пойди об этом скажи. Тебя разорвут на куски, поскольку чтут только Ее изображения, но не Ее Саму. И всегда прикрываются Главным Аргументом – «это единичный случай»!

В субботу как ни в чем не бывало на «новом» японце к храму подкатил настоятель. Поглядел на его обнову и ахнул! Куда у человека глаза глядели? Правосторонний руль, возраст лет надцать пять, движок забит грязью и хрипит на низких высотах. Хлам.

– Сколько отдали?

– Сто тридцать.

– Не жалеете, что купили такую убитую рухлядь?

– Да… – отец Михаил замер, не зная что и сказать.

Пауза. Здесь так не принято – заискивающие улыбочки, поздравления с обновкой. Стоит, растерянная улыбка тает на его лице.

– У сына нет машины. Я для начала ему купил. Пусть ездит.

– А, это совсем другое дело. Он ее быстро угробит, – развернулся и пошел в храм.

Или она его, подумал я. Прошло полгода. Сын попал в ДТП, машина всмятку. Его девушка стала неподвижной на всю оставшуюся жизнь. Перелом позвоночника, корсет с цепями и ортопедическая кровать. Еще троим или двоим досталось порядком. Искалечило и их. А сам ничего. Ему дали полтора года колонии общего режима. Сын священника отправился мотать срок на кичу. Но и это не все. Выглядело все это довольно странно. Машину освятили, благословили и на тебе.

– Ты что, ничего не знаешь? – взялись просвещать меня прихожане. – Все дело в деньгах – они не его.

– А чьи?

– А, да ты и впрямь ничего не знаешь. Слушай: ему странник с рюкзаком дал и на храм и на помин души. Больше ста тысяч в том рюкзаке носил. Сказал, тут на все хватит. А он эти деньги взял себе, любимому. Да еще как-то умудрился снять со счета покойного шесть или семь пенсий. А могила его сейчас почти не видна. Скоро с землей сравняется.

– Где она?

– Да здесь, в Лобово.

Тут я все понял. Вместо воли покойного часть средств отдать на благоустройство храма, тот все присвоил себе. И был наказан за это своим собственным сыном. А мне все выкладывали и выкладывали.

– Да еще побежал в банк, взял кредит в тридцать тысяч и купил себе машину. Не понравилась, отдал сыну, а сын ее раскурочил. Ужас! Так мы тут и живем. Он все в карман себе кладет и из храма все тащит себе домой. Вон, погляди, какой потолок, весь течет, того и гляди, на головы нам рухнет. А в Зименках отец Владимир уже третий ремонт делает.

Так умный актив храма восстанавливал меня против того, кто ему был не по зубам. Несколько раз просвирня буквально грызла священника за нежелание ремонтировать церковь, потом Таисия из церковной десятки. Тот парировал как мог, но ничего не делал, забирал из кассы все деньги и домой. Актив возмущался, мне рассказывали все новые и новые истории растаскивания храма, и я потихоньку проникался ненавистью к ненасытной алчности как таковой.

Вот и вся простая арифметика церковной бухгалтерии – три десятка старух кормят здоровенного дядьку-попа и всю его дружную семью. Но прокормить не могут. В ход шли требы, которые отец Михаил отбирал у своих коллег. Он частенько отпевал на чужих территориях, освящал дома, соборовал. Так делают только непорядочные священники. Его вызывал владыка, предупреждал, прорабатывал благочинный, но на все батюшка отвечал:

– Отпевал и буду отпевать. Мне семью кормить надо.

Из-за этого приход периодически трясло. Священник внезапно мог объявить, что литургия начнется в семь утра, а часы и того раньше. На утро было много недовольных. Пришли к половине девятого, а уже причащают. Но ему все эти обиды были безразличны – главное успеть заработать до того, как священник чужого прихода убедится, что его просто-напросто обокрал брат во Христе. Иногда ему отдавали отпевания знакомые батюшки. Они не передвигали службы и не колотили своих прихожан по воскресеньям. Зная, что отцу Михаилу все по барабану, они кидали ему кость стоимостью в две пятьсот, а сами служили по строго установленному времени. Им дороже были люди, регулярно ходившие в церковь. А отец Михаил уже в половине десятого ехал отпевать.

За все время нашего прозябания на своей исторической родине мы чаще всего сталкивались с непомерной скупостью, наглостью и просто патологической жадностью. Местные больше всего на свете хотят заполучить как можно больше денег. Деньги сводят с ума людей, живущих рядом с нами и смотрящих на нас как пустое место. Поэтому я не сильно верил, что священнику дали больше ста тысяч налом. И что он вместо ремонта церкви взял все себе. Но люди упорно твердили мне; он присвоил дар Богу, поэтому его сын покалечил людей, угробил машину, купленную на деньги странника и сел в тюрьму. Не верил этому только один чтец Валера.

Прошло три года и я сам спросил батюшку об этом.

– Да, он дал мне деньги, – подтвердил мне священник.

– На ремонт крыши?

– Нет. Просто на помин души.

– Так на помин души или на храм дал вам живой человек?

– На храм, – нехотя признался отец Михаил.

– А вы купили машину и отдали сыну?

– А чего тут такого? Он что, пешком должен ходить? У меня и жены своя и у него должна быть своя.

Больше спрашивать было не о чем. От всего, что мы видели в храме, голова шла кругом. Но это было только начало. Как только сыну вынесли приговор, все, что было заработано храмом во время церковных служб, стало уходить на зону. Чтобы того не трогали авторитеты, родителям приходилось везти продукты и откупные. Чем дальше, тем печальнее становились священник и его матушка. Постепенно все, что раньше покупал священник для храма, стал покупать сам храм на свои же деньги, то есть на милостыню из пожертвований, что опускали в церковный ящик и клали на поднос. О ремонте речи идти больше не могло. Храм не мог накопить такие суммы. А все, что смогли найти и выпросить у случайных меценатов, переходило в руки своего же батюшки.

Так он вырыл с пономарем Вадимом колодец за пятьдесят тысяч, настолько мелкий, что в нем плескалась грунтовая вода, мутная и зимой и летом. А недостающее бетонное кольцо бросили под стеной. В него я клал дрова, чтобы те не мокли. Зимой колодец чаще всего промерзал так, что лед пробить было невозможно. Схватив ведра поутру, крайние бежали на общий колодец. Над храмом издевались даже маляры, требуя за покраску фасада несусветные суммы. А получив «аванс», бросали все наполовину. За все местные или батюшка требовали у прихода деньги. Сделать для храма за так что-либо не хотел никто, кроме единиц из числа верующих старушек.

Вдобавок ко всему строгой отчетности инвентаря, купленного для храма, никогда не велось и все дорогостоящие инструменты рано или поздно «испарялись» с полок подсобки. Я застал только пустые коробки. Признаваться в «приватизации» имущества церкви никто не хотел. Лицо священника в моменты обнаружения мною очередной пустой упаковки делалось недовольным, неопределенная улыбочка быстро гасла и его ответы всегда были одни и те же.

– А, это…

Заезжие, точно! И куда они все подевались?

Скандалы, скандалы…

В апреле 2015 года наши мытарства в России достигли своего апогея и я отправил письмо на имя министра МВД Украины о травли меня семьей Маковских в Мариуполе. Текст письма в книге «MARIUPOL. Слезы на ветру. Книга-реквием».⁶

Книгу, приложенную к письму, русской почтой послать не удалось. Диск не взяли. Запрет на все виды электронных носителей. Только бумажные материалы. Самое главное, что заказчик травли является внуком последнего царя и прислуги из города ткачих Ямы, я написать побоялся. Меня охватил дикий страх. И это было главной моей ошибкой. Надо было описать все. Двенадцать листов заявления стали моим смертным приговором: в мае у меня стала высыхать левая почка, в ней нашли диффузии и кисты. Спас меня святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Я читал много месяцев подряд его акафист. Заявление не достигло своей цели. Предприниматели, замешанные в травле, нашли способ умастить мариупольскую полицию. И два моих летних заявления были отклонены, как и первое.

Понимая, что ждет меня, возвратись я в Мариуполь, написал обо всех проделках мариупольского благочинного Его Святейшеству Патриарху Кириллу (текст в книге «MARIUPOL. Слезы на ветру. Книга-реквием»). Реакция последовала незамедлительно, как только мое письмо достигло цели. Патриархия не имеет обычая отвечать не то что простолюдинам, но и священникам РПЦ МП. Их жестоко наказывают за обращение через голову местного архиерея. Но мне «ответили». В конце июля меня первый раз сбивали на пешеходном переходе. Спортивная машина красного цвета лишь зацепила мою дорожную сумку, потащив меня за собой. Чудом остался жив.

Второго октября 2015 года я отправил письмо в Следственный Комитет РФ на имя Бастрыкина о необходимости провести сравнительные исследования биологических проб последней царской семьи и протоиерея Николая Маковского, сыновей его брата и сестры Мелании. Поскольку дело касается канонизированного царя, СК РФ незамедлительно отправил копию Святейшему. Письмо стало ответом на широко освещавшееся в прессе анонсирование возобновления следственных мероприятий по убийству царской семьи. Было решено вскрыть гробницу отца последнего царя и взять биологические пробы для второго этапа генных исследований. Назрела необходимость сравнения вновь найденных костных остатков на дороге в Коптяках (предполагаемые останки дочери и сына царя, Марии Николаевны и Алексея Николаевича Романовых) и их близких родственников. Текст письма господину Бастрыкину в книге «MARIUPOL. Слезы на ветру. Книга-реквием» сайт Литрес.

Официального ответа из СК РФ я не получил до сих пор, а не неофициальный нам вручили на Фому неверующего. Девятнадцатого октября нас с мамой второй раз сбивала машина на перекрестке Лежневской-Диановых в городе Иваново. Время семь двадцать пять. Идем на регулируемый переход Зеленый свет. Пора переходить широченную дорогу. Мы уже вступили на «зебру». Как краем глаза отмечаю – пятнадцать метров от нас машина. Несется на бешеной скорости. Мама ничего не видит. Бежит навстречу смерти. Молча выхватываю ее и рывком ставлю на бордюр. Прошло меньше секунды и на том месте, где должны были быть мы – смерть.

Авто равняется с нами. С водителем происходит мгновенная перемена. Он несся словно под гипнозом и вдруг, очнувшись, видит – под колесами никого. Как это никого? На скорости больше ста выворачивает руль, раздается громкий и одновременно глухой звук удара. Двое пешеходов (мужчина и женщина) на зебре мгновенно взлетают вверх. Перед нашими глазами на высоте двух с половиной метров происходит демонстрация двух летящих тел. Они падают в трех метрах от столкновения.

Одно тело легло под бордюр. Смотрю: признаков жизни в хрупкой женщине нет. Одежда второго человека попала в колесо машины. Сумки, пакеты повторно в воздухе, под колесами. Тело волочится машиной. Страшный балласт гасит сумасшедшую скорость.

Машина по инерции резко разворачивается и врезается в столб на переходе, напоследок переехав тело мужчины. Разбивается стекло подсветки. Невидимый палач снимает свои руки с гонщика ивановских проспектов. Через несколько секунд к водителю подходит девушка и что-то с укором выговаривает ему.⁷

Схватив мать под руку, тащу ее по переходу. Мы бежим, регистратор стоящей машины снимает нас и часть трагедии. Вечером все выложат в Интернет. Третья жертва прыгает на одной ноге возле разбитой машины – у женщины бампером раздроблена стопа. Нас хорошо видно. Мою сумку с цветными картинками, маму в синем плаще и платке.

Стоим на противоположной стороне улицы возле остановки. Отчаянно завизжала женщина. Собирается кучка. Большинство смотрит на трупы абсолютно спокойно. Никто ничего не говорит. Вообще не издают ни звука. Царит безмолвие. Смерть прошлась по ивановской улице, забрала двух и ушла в Мариуполь. Мама плачет. От ужаса вседозволенности. Ей жалко беззащитных людей.

Подходит троллейбус. Едем в противотуберкулезный диспансер имени Стоюнина. Проходит минуты три и к месту катастрофы мчится пожарная (МЧС). Как это так? А скорая? Полиция? Они-то где? И вдруг доходит. Гонки кончились. Едут смыть кровь. Чтобы поменьше пялились, недовольство проявляли.

– Ну и твари, – говорю матери. – Они едут скорее смыть следы. Как будто ничего и не было.

Спустя три месяца история с наездом повторится. Воистину, патологическая злоба у моего духовника. На Серафима Саровского, 15 января 2016 года вышел из дома купить хлеба. На обратном пути вижу. Ниже лобовской школы навстречу мне на хорошей скорости спускается легковушка. Daewoo Lanos седан темно-бутылочного цвета. Дорога узкая. Кругом сугробы. Прошла поворот. Вдруг на прямой ее без каких-либо видимых причин стало заносить и выбросило в снег. Машина потеряла управление и стала крутиться вокруг своей оси. До меня метров пять. Еще чуть-чуть и я труп.

От ужаса пячусь в сугроб. Машина замерла. Выхожу навстречу и крещу ее крестом. Через пару секунд мажор пришел в себя, завел мотор и бежать. Разворачивается так, чтобы не было видно номера и несется в строну клуба. Все как 19 октября в Иваново. Решил поиграть бампером, имитируя занос. Один удар и смерть.

Но все началось на секунду раньше, чем хотел этого водитель. Маневр сложный. Нужно вовремя отпустить руль и жать на газ. Получается бумеранг на раскатанном снеге. Пришлось срочно ретироваться, чтобы не было видно лица и номера. Третья попытка убрать за полгода. Спасло меня благословение владыки, взятое днем раньше. Но только сейчас, вспоминая его лицо, понимаю, что он был в курсе. Да и машина украинской сборки много о чем говорит. Приехал из Украины, значит и пуля тебе будет украинская. Это как англичане топили аргентинский крейсер в 1982 году слепой торпедой восемнадцатого года.

В ноябре ни с того ни с сего отстранили от ведения дела по убийству царской семьи полковника юстиции В. Н. Соловьева. Причиной могло стать и мое письмо о необходимости прекратить нужный только Московской Патриархии постановочный спектакль о подтверждении подлинности останков после проведения все новых и новых генетических экспертиз.

Это стало началом новых веяний и подводных течений на приходе. Вдобавок ко всему с возвращением на службу Зои и Ярослава в храме накалилась обстановка. Вернулись они нехотя. Словно им кто-то приказал вернуться. А увидев, что вся служба грамотно составлена воркутинским священником и читается на ноутбуке, пришли в ярость. С каждым днем их злоба только росла. Ведь в храме и без них прекрасно обходились. Зои не было места во главе клироса. Читали и пели воскресные службы мы вдвоем с Валерой. И нам не платили, как платили Зое. А получалось почти тоже самое.

В следующую субботу (Харитона Исповедника, память 11 октября) Зоя перешла в наступление. Она вызвала из алтаря священника и грубой форме начала выдвигать претензии. Затем схватила Минеи и показала второй вариант службы, мол надо читать именно его, а не службу Харитону. У меня челюсть отвалилась. Наглая женщина бесстыдно опоздала на службу, пришла после шестопсалмия⁸ и потребовала читать службу преподобным Кириллу и Марии. Она знала, что делает. На сайте Последования.ру выкладывается только первый вариант воскресной службы. Второго на ноутбуке нет, службу по Октоиху и Минеям⁹ я составлять не умею, значит ноутбук выкидывается вместе со мной. Священник отслуживший треть службы, легко ей уступил. Он даже не спросил ее, почему она опоздала на сорок минут? Ему было совершенно безразлично, как меня будут убивать на этот раз, кто, что и как прочитают на клиросе, лишь бы ему было спокойно и хорошо.

К декабрю обстановка накалилась. Я приходил на клирос. Если не было Зои, читал на ноутбуке службу. Если же была Зоя, то весь текст читал Ярослав. Нам с Валерой почти ничего не перепадало. Мы просто сидели и подпевали ей ее партии. Зоя знала, как унизить.

После того наезда 19 октября мы с мамой еще долгое время были не в себе. У нас обоих подскочило давление. Дальше воспалились корни зуба. Пришлось удалять. Понимая, что ждать нечего, попросил помолиться отца Петра. Даю ему пятьдесят евро. Кажется, я их разменял на рубли. Игумен «помолился». Удалили варварски. Началось кровотечение. Старшая, увидев, чем все кончилось, начала ругать молодого врача. Но было поздно. Кость воспалилась. Две недели толком ничего не ел и не спал.

– У вас разорвана челюстная мышца, разломано костное дно, повреждена зубная перегородка и начинается воспаление кости, – подвела итог работе стоматолога по молитвам священника зубной врач в Лобово.

Зоя все видела, знала и, воспользовавшись моим беспомощным состоянием, решила навсегда от меня избавиться. К этому времени я узнал более или менее подробно ее историю. Мне и в голову не могло прийти, что передо мною настоящая манатейная монахиня. Фотиния выболтала мне, что в монастыре она соблазнила монаха, девственника, увела его из монастыря, родила от него ребенка и отобрала у него квартиру (не думаю, что мне говорили правду). Далее первый муж якобы выгнал ее раздетую, без денег на улицу и она приехала в Россию. Доехать помог ей кавказец. Это уже со слов Зои. И что первый муж был поляк с Западной Украины и ненавидел русских. И ее заодно. И что он забрал ее первого ребенка, сына и воспитал его в ненависти к России. И теперь ее сын воюет против русских в Правом секторе.¹⁰ Но было ли это правдой, я не знаю. Нас стравливали и в ход шло буквально все.

Дальше снова пошли браки. Второй ее муж служил в церкви Петра и Павла в Ясакино. Зоя жаловалась на него, что сильно пил. Развод. Купила дом в Лобово и стала жить с третьим мужем. Родила от него двух девочек. Мать шестерых (пятерых?) детей, замужняя вторым или даже третьим браком и манатейная монахиня одновременно. И все мужья ее живы и здоровы. По последнему мужу Столярова. Может, из-за такой жизни Зоя так часто говорила о своих могущественных связях. В синодальном отделе МП у ней был «свой человек». Но имя не называла. Сразу глохла.

– Хорошо знаю жену Даниила Сысоева, Юлию (Юлия Михайловна Брыкина), она мне подружка, подарила мне вышиванку, – говорила Зоя.

Я удивился. Откуда она все это успела в свои тридцать с хвостиком?

– И она снова замужем, Юлия, – добавила Зоя.

– Замужем? – не поверил своим ушам. – Она же вдова священника. Ей только раз можно замуж выходить, как и вдовому батюшке. Все.

– Женщине надо больше, чем мужчине, – парировала Зоя.

Вечером в Интернете нашел три сайта, которые написали о повторном браке попадьи. Одна статья называлась «Мой муж был женат на церкви» или как-то так. Я пишу о тех, кто упал и не может или не хочет вставать. То есть об отступивших от обетов. Их называют отступниками. И они незримо находятся под епитимией (наказанием) до тех пор, пока не вернутся в монастырь. Архимандрит Наум (Байбародин) как-то при мне проклинал ушедшего из Лавры монаха. От пожилой монахини архимандрит услышал, что тот вернулся и ждет его слова возле главных ворот лавры в свитере и джинсах. У меня волосы встали дыбом от тех безудержных проклятий. О таком в нынешних панегириках по великому старцу ни слова. Неужто и меня это ждет, только и подумал я? И навсегда передумал идти в монахи, увидев изнанку монашеского подвига.

Я частично поверил в Зоины ужастики только после того, как мельком на ее телефоне увидел совсем еще юною девушку, полностью облаченную в мантию. От неожиданности замер.

– И это точно ты? Глазам не верю.

– Я. Ошибки молодости, – смеясь, ответила мне Зоя.

– И как твое имя при пострижении?

– Марина.

Однажды краем глаз заметил у нее огоньки на волосах сбоку. Обычно там и отрезают две крошечные пряди волос. Чем думали монахи в те далекие девяностые, постригая еще ребенка? Ничем. Они просто обманывали несчастных людей, заманивая их в трудовое рабство, а затем выжимали из них все и до конца, обещая за это «венец в загробной жизни» или еще какую-нибудь канфетку. Эпоха тотальной вербовки девяностых хранит в себе имена тысяч загубленных душ.

Двенадцатого декабря 2015 года, вечерня. Зои и Ярослава нет. Начинаем без них. Третью неделю жутко болит десна после удаленного зуба. Дней десять я толком не спал. Проходит минут пятнадцать и появляется эта парочка. Оба мрачнее тучи. Без всякого перехода Зоя с брезгливостью спрашивает.

– Чья эта служба на ноутбуке?

Отвечаю.

– Священника из Воркуты.

– Где это видно? Откуда это можно узнать? Это искажение православия. Ересь, а не служба. Недопустимо читать службу по ноутбуку. Где священник? Подойдите сюда, пожалуйста, отец Михаил! Кто ему разрешил издеваться над богослужением? Вы?

Я раздавлен. Не знаю, чем возразить ей. Ведь модем, по которому я выхожу в Интернет, остался дома. А без Интернета на сайт Последования.ру не войти. Но я точно помню, что владелец сайта батюшка. И составляет службы он по благословению владыки. И все это есть на его миссионерском сайте Сибири и Дальнего Востока. Этот сайт спасение для тех, кто делает первые шаги на клиросе без чьей-либо помощи и поддержки.

Выходит священник. Настоятель бледнеет, а Зоя-Марина в очередной раз привычно останавливает службу в храме. Показывает на ноутбук.

– В православном храме это (нажимает на «это») недопустимо. Служба должна читаться по книгам. Минеям и Октоиху. Почему Вы не остановили это?

Я уже не помню дальше, что и о чем они говорили между собой. Помню лишь, что земля ушла из под моих ног, я открыл свой черный грязный рот и проклял сбежавшую из монастыря вредную монашку.

– Чтоб ты и твои дети все до одного были прокляты. Ты гонишь меня из храма, мою мать… Нас такие же, как ты, выгнали из дома и лишили права жить в своей квартире. Будь ты проклята вовек. И твои дети. Не дай Бог, что случиться с моей матерью, тебе не будет жизни ни здесь ни там. Будешь гнить в аду за свое бесчестье. Будь ты проклята! Нелюдь, приехала из Украины, украинка из Дружковки, а нас, русских гонишь из русского храма. Будь ты проклята навек.

Как только я сорвался, моя мать начала плакать. Ей стало плохо. Сердце. Через два месяца ей поставят предынфарктное состояние и начнут «лечить». Я еще раз проклял Зою, когда она вышла с клироса. И ее детей. Навек и навсегда. Проклятие проигравшего. Я не смог найти, чем ответить на ее наглость, ложь и клевету. Она шла напролом и выиграла. Так будь ты проклята за свое бесчестье! За то, что растоптала службы священника РПЦ МП из Воркуты, опозорила его и тех, кто ими пользовался, десяток благословений трех батюшек и настоятеля храма читать и петь на клиросе. Та не выдержала и заплакала. «Невинная» жертва самодура из Мариуполя.

– За что ты нас гонишь? – спросил я ее вдогонку.

– Это не мои руки, – ответила на ходу заплаканная женщина.

Значит, спектакль кем-то был заказан и, разумеется, оплачен. Вечером и утром моя мать умоляла меня ехать в собор и никогда больше в этот храм не приходить. Пришлось вставать в половине шестого и ехать в Яму. Дорога стоила больше двухсот рублей туда обратно. Надолго нас не хватит, только и подумал я. Наши деньги, собранные за пятнадцать лет в Украине, таяли на глазах. Мы стали изгнанниками в изгнании и больше года проездили в Воскресенский собор. Там не было никаких искушений. Стой, сиди, слушай службу и молись.

Удивительно, но, как только я вылетел из церкви, воспаленная десна стала стремительно заживать и зажила за неделю.

– Началась грануляция, кость ровная, краснота спала, – удовлетворенно отметила стоматолог Зинаида Васильевна. – С понедельника больше не приходите. У вас все заживет без турунд.

Последняя фраза Зои не давала мне покоя. Что-то, давно забытое, стояло за ней. Время шло. В новой обстановке мы постепенно пришли в себя и я вспомнил. В конце мая Зоя пришла в храм с заплаканными глазами. После службы я стоял у входа и ждал мать. Выходит Фотиния. Она тоже кого-то ждет. Открывается дверь. Выходит Зоя и говорит Фотинии.

– Дети снова не прошли медкомиссию в летний лагерь. Говорят, ваша девочка болезненна. Ей не выдержать лагерного режима. Своим и нашим без всяких комиссий. Просто бумаги подписывают и по анализам отправляют. А мы чужие. Не знаю, что и делать. Хоть в ЦРБ к главному врачу на прием поезжай.

– Не волнуйся, я в понедельник пойду туда. Мне надо, заодно и это сделаю.

Увидев меня, замолчали, перешли на шепот. Вышла мама и мы пошли домой. Стало ясно, Зоя просто отработала долг Фотинии. Ты мне я тебе. По-другому здесь не проживешь. В провинции за путевки идет настоящая война. Дело может доходить до кулаков с мордобоем. Поэтому у просвирни в Лобово везде были свои, десятилетиями отлаживаемые, связи. А в больнице тем более. И моя инвалидность могла провалиться благодаря ее непринужденному щебетанью. И как впоследствии оказалось, ее руки дошли и до полиции. Везде нужны свои люди.

В первых числах января семнадцатого года отсутствие финансов вернуло нас на приход, с которого нас изгнали. В Спасо-Преображенском храме нашему возвращению были не рады. Зоя сразу закатила истерику и сказала:

– Или я или он.

Ярослав надулся, Фотиния замерла, Валера нас просто не заметил. И это при том, что читал я за них три службы подряд. Пропускать службы для регента и ее чтеца было делом обычным. Новый год, понимаете ли, кому эти службы нужны. Настоятель платил Зое всего двести пятьдесят за приход. А Снегурочка получала от деда Мороза совсем другие фантики. Нарубив новогоднего бабла, они пришли только на Рождество и окаменели. Этот *** вернулся!

Стычки, вспышки слева, вспышки справа следовали одна за другой. Зоя то требовала удалить меня, то не приходила вовсе. На третью службу она просто остановила литургию после первого антифона (псалма), оделась и ушла домой. Я сидел на скамейке запасных и не высовывался. Ярослав тоже засобирался домой. Валеры не было. Священник белый как смерть вышел из алтаря. Его буквально трясло. Служба была сорвана.

Под общее недовольство и гул я подошел к Ярику и попросил его не уходить только Бога ради. Вдвоем мы легко пропели всю литургию до отпуста. Мне было жалко священника, об которого вытерла свои ножки регент и старушек, многим из которых было далеко за восемьдесят.

Сдаем не глядя 2017 год

В феврале я на пять дней поехал в Питер к блаженной Ксении Петербургской. Просить ее помощи выбраться из этого ада. Вдобавок ко всему замучил цистит, предтеча куда более страшной урологии – аденомы, врачи и лекарства не помогали, я чудом доехал до вокзала. Не выдержав всего, что увидел в Питере, а там, как и в Лобово, во многих церквях перестали поминать Патриарха, написал письмо в Патриархию. Из текста письма.

«Двадцать пятого февраля (на Иверскую) пришел в храм на службу поселка Лобово. Священник возбужден, говорит клиру – Валерию (Фамилию не знаю) и Виталию Зенькову: «Владыка (епископ Ямской Давид Монашевич готовит указ по епархии о непоминовении на службе Патриарха Кирилла». В этот день и священник и клир вместо Патриарха Кирилла поминали .... кого бы Вы думали? Низложенного Патриарха Иринея Иерусалимского. Это было просто дико. Вместо Патриарха, законно избранного и никем (собором) не низложенного, поминали «мученика за веру, в клетке томящегося и борца против зажигалок в кувыклиии». Это слова батюшки Михаила.

Сколько мы ходим в этот храм, слышим только одно: «Кирилл предал православие, целовал руку папе, теперь он ему раб, он католик, и его митрополит Иларион католик, тот носит облачение католического кардинала» и все в таком духе. Мы устали от такого безумия.

Когда мы пришли в храм в 2014, всенощная не служилась, только литургия. Священник пояснил: «Народ вечером не хочет идти, я дома по благословению владыки все вычитываю».

Когда отец Михаил в первый раз перестал поминать Его Святейшество, в конце службы возникла пустота. Нечто подобное я испытал в ДК «Искра» Мариуполя, где собиралась по воскресеньям протестантская община. Я зашел погреться, ждал автобус из парка. у друга скоропостижно умерла мама. Воздух в зале был наполнен не благодатью православной церкви, а мельчайшими осколками битого стекла. Они висели в воздухе и ими же люди дышали все время «службы». После физической смерти оно станет реальным и осязаемым, и вдох-выдох будет вызывать острую боль. Стекло будет резать легкие. И вот тоже самое произошло на православном приходе. Благодати больше не было. Она ушла. Потому как безосновательно перестали поминать главу Церкви Русской.

После второй такой службы я плюнул на себя и возможные последствия, сел за ноутбук и написал письмо церковным властям. Из-за того, что произошло после службы. Отцу настоятелю вдруг стало плохо в алтаре. Спустя полчаса после причастия оно все оказалось на полу.

– Отец Михаил вышел из алтаря весь белый. Сказал, что ему было очень плохо, он чуть не умер и его вырвало, – рассказала мне через неделю Нинель Францевна.

Плохо было всем. Но никто не понимал причины. Нет поминания Патриарха как главы церкви, значит не будет и благодати. Служба мгновенно превращается в безблагодатное сборище. И рыгать будем и вешаться пойдем, внезапно заболев раком или еще какой неизлечимой хворью. Если это не остановить и не покаяться, то придет конец церковной жизни. Зосима (Сокур) в своем завещании, обращаясь ко всем нам, говорил: «Строго держитесь Русской Православной Церкви и Святейшего Патриарха Московского и всея Руси». А здесь, в России, это не ценят. Патриарх это корень земли Русской, без него церковное дерево засохнет. Бесплотной смоковницей будет».

Начался Великий пост. В конце марта в храм приехал благочинный отец Василий. Он деликатно обрисовал обстановку, не упомянув виновника «торжеств» и напомнил, что Патриарх глава церкви и он должен поминаться на службе. Затем священники и Зоя уединились в столовой.

Пока я не появился на приходе, всем было наплевать, что творит настоятель, как служит или не служит вовсе Зоя, а она могла запросто проспать всенощную и великого праздника. Ждут, ждут, а ее все нет. Идут к ней домой, а Зоя спит. Будят, та ничего не помнит, с трудом встает, собирается и идет на «службу». Главное было в том, что отец Михаил мог уплачивать епархии ежегодный налог, так называемую десятину, которую в церкви платят все: приходы, монастыри, епархии. Не платит, а только собирает одно лицо – Московская Патриархия. Сумма, которую платит за отца Михаила предпринимательница из Ярославля, составляет шестьдесят восемь тысяч рублей. Он же платил счета за отопление газом и иногда счета за электричество. Иначе мы просто сидели бы в холоде и топили два-три раза в неделю прожорливую буржуйку, которая плохо греет, но съедает чудовищные порции дров. Дай Боже здоровья и спасения этому человеку.

Зою предупредили. что если она не перестанет лгать и брыкаться, пусть ищет другое место. Никто плакать не будет. Священнику сказали следующее: «Или поминать Патриарха или за штат». Запретят в служении, пока не одумается.

– Что мне делать? – спросил он меня после отъезда благочинного.

– Поминать Патриарха.

И гражданин РСФСР Михаил Спиридонов, как он сам себя называет, принялся поминать Патриарха Кирилла, правда, с явной неохотой и дрожью в голосе. Спустя три недели Валеру, поминавшего Иерусалимского Патриарха Илию, свезли в сумасшедший дом. Надолго. Когда за ним приехала скорая, фельдшер спросил чтеца возрастом в пятьдесят пять лет, сколько ему? Тот ответил:

– Один год.

Он пролежал на Союзной (психиатрическое отделение с закрытым режимом, фактическая тюрьма) с конца апреля до начала зимы и только предынфарктное состояние спасло его от дальнейшего лечения «распада личности». А мне вновь пришлось петь и читать одному. Зоя и Ярослав прибегли к своей обычной тактике – они словно испарились, решив взять меня измором. Один долго не продержится. Или выматерится во время службы или кого обидит, словом, сорвется. Ждать им пришлось больше года.

Корень зла крылся, конечно, не в отказе от поминания Патриарха во время богослужений, а в болезни настоятеля. Имя ей доверчивость прелести. Он жадно пил из всех гнилых потоков, что изрыгал на Московскую патриархию и простофиль Интернет. «Третий Рим» и ему подобные сайты пришлись по душе недоучившемуся семинаристу. После двух лет заочного сидения в бурсе отец Михаил ушел на приход. Теория закончилась, перешел к практике.

– Те москвичи, которые взяли карту москвича, чипированы. Они уже несвободны в своих действиях, потому что они уже приняли образ печати антихриста и их можно везде отследить.

– Если вы возьмете биометрический электронный паспорт, то во время съемок на фотографию вам на лоб поставят печать сатаны, чип, это полная погибель души и тела. В это время изменяются мозговые оболочки и человек превращается в зомби. Поэтому принимать электронные паспорта ни в коем случае нельзя. В них уже стоят три шестерки и вы не сможете даже перекреститься.

– Батюшка, у меня есть электронный паспорт, дома лежит, и ничего, я хожу в церковь и крещусь, – возразила ему с клироса Зоя.

– Э, это не те паспорта. Их только сейчас начали выдавать, – невозмутимо парирует батюшка.

Потоки ужаса время от времени лились на доверчивых бабушек. Пророчества шестилетнего мальчика, монаха-схимника с горы Афон и еще Бог весть кого. После таких откровений выходили они с перекошенными лицами и глазами, полными болью. Они понимали, что батюшка приболел и взять с него нечего.

– Антихрист придет в 2021 году, а в 2027 уйдет. Запас сухих продуктов в доме должен составлять сорок пять дней.

– А потом чего? – не выдержав, спросил я его.

– А потом все. Конец света, – не моргнув глазом отвечал батюшка.

Его невозможно было остановить. Сейчас 2023 год, где тот «антихрист»? Российскую Федерацию отец настоятель не признавал, это лжегосударство, говорит он, так и ходил с советским паспортом. В Интернете есть статья с таким же провокационным названием. Путина убили в 2008 году, это двойник. Его просто показывают, а он не правит, говорил мне в машине батюшка. И для пущей важности добавил, что ему это по секрету фээсбэшник сказал. Я помалкивал, это было извращение моих слов о приемнике Ельцина в 1991 году совсем другому человеку.

– Специально смоделированный лазерно-радиоэлектронный луч производит изменение волновой структуры ДНК человека с внесением в саму ДНК человека тех самых слов из печати антихриста. Слова отступления от Господа прописываются в человеческую ДНК. Вот почему спасение невозможно уже при жизни. Сама печать вносится лазером на руку и на лоб, а изменение ДНК клеток перестраивают все клетки ДНК организма с введением в каждую клетку организма слов печати. Ошибаются те христиане, думая, что только через чип принимается начертание. С любой электронной картой в руках, проходя через турникеты, кассы магазинов, оборудованных лазерно-электронным лучом, возможно нанесение начертания. Задумайтесь о том, какие карты готовят нам власти мирового правительства, – вещал с амвона вместо проповеди отец Михаил.¹¹

Были еще сообщения батюшки о чуде-мальчике Славике Крашенинникове, об откровениях «афонского старца Гавриила», отца Элпидия, греческого иеромонаха. Всех этих тошнотворцев после исследования отвергло не только русское, но и вселенское православие. А вот проповеди дня, какие священник должен говорить в храме, отец Михаил составить сам не мог. Однажды, не выдержав пустоты после литургии, попросил его благословения и иногда сам готовил и говорил проповеди. Но по большому счету они никому не были нужны. Народ их просто не воспринимал. Тогда я стал читать жития святых дня и пояснял им некоторые важные моменты службы, что они означают. Проскомидия, литургия оглашенных, верных. Азы православия за десять минут до причастия.

Но и меня не раз заносило. Горе нам от языка нашего. Мой словарный запас был засорен вульгаризмами и это портило весь мой ликбез. Чувствовалось, что в храме нет настоящего священника, который бы душу положил за свою грубую и неграмотную паству и свою церковь, которая разваливалась прямо на глазах. С крыши лились потоки воды, с потолка летела штукатурка, в алтаре и летом и зимой пол был влажный и местами с плесенью. Но настоятеля это вообще не волновало. Зато старушка из актива, Таисия, узнала, что на счету церкви было больше трехсот тысяч и вдруг они просто исчезли. Антихрист украл. Она ездила в налоговую и ей показали документы. Черным по белому. Триста тысяч. Их бы хватило на капитальный ремонт крыши, но настоятель молчал. Молчал и актив, желавший жить спокойно.

– Ах, оставьте нас. Мы только на бумаге, – сказала одна из них.

Денег не было. И обворованная церковь продолжала стоять, все больше и больше ветшая и приходя в полную негодность. Видно, настоятель не только на словах готовился к приходу антихриста. Запасался впрок чем мог. Дело все-таки серьезное. Продержаться до второго пришествия и сразу в очередь за венцом.

Весной из храма на несколько месяцев уехал на заработки пономарь Вадим. И мне пришлось еще и пономарить. Пол в алтаре без окон был не достелен до конца. Треть алтаря оставалась с каменным настилом 1911 года. Утром на Радоницу батюшка послал меня вылить воду из термоса в рукомойник. Я ни разу в том углу не был и не знал, что пол внезапно обрывается. Полет, опухшая подвернутая нога, нечеловеческая боль. Я понял, что мне здесь ждет. Просто так в алтаре никто не падает. Мое падение развеселило священника и он вновь остался в алтаре один. Вообще, странная психика у батюшки. Любое горе, несчастье чаще всего вызывали не сострадание, а улыбку или даже смех настоятеля. Мы так и не смогли привыкнуть к этому. Это ненормально. Может, у него была справка? Но потом я понял: это одна из форм жестокости души. Ее неразвитость. Он веселился от души при виде человеческого горя. Смеялся он и во время евхаристии, смеялся на Страстную. Смеялся на великие праздники, на всенощных. Малейший повод и батюшка заливается счастливым смехом. Видимо, Голгофа оболганного плотника его вполне устраивала.

В апреле мы получили вид на жительство. Это означало, что мама получит русскую пенсию вместо украинской. Правда, в урезанном виде. Минимальную. Десятого июля она уехала в Мариуполь с надеждой продать нашу квартиру в двадцати пяти километрах от линии фронта. А я отправился к психологу. Он стоял в обходном листе для получения инвалидности. Нам не на что было жить и я решил попытать счастья – получить пенсию из-за больного позвоночника и опухоли в височной области, которые не давали мне возможности сидеть больше двух часов, не говоря уже о тяжелой физической работе. Все службы в храме я читал сидя. Стоять сил у меня не было лет двадцать. Но вслед за настоятелем очередь поиздеваться надо мной наступила и для врачей.

Яма, желтый дом, Театральная 21, финал

На Театральную можно было идти только после церковной службы в соборе. Остался один в Лобово. Мама уехала в Мариуполь продавать квартиру. Теперь все сам. Двое суток почти не спали, собирались, как бы чего не забыть. На душе непередаваемо тяжело. Словно похороны. Таким я и вошел к молодой женщине в маленький кабинет.

– Подождите в коридоре. Я вас вызову.

Жду. Наконец, дверь открывается.

– Входите. Присаживайтесь.

Называю себя и собираюсь подать амбулаторные карты (их три), но врач останавливает.

– Не доставайте. Просто расскажите о себе, что с вами.

Первое, что говорю: провожал маму в дорогу, пришел измученным и уставшим. Но врач делает вид, что мои слова к делу не относятся. Рассказываю где учился, сказал, что тогда стал верующим, описал свои болезни, лечение антибиотиками и последовавший дисбактериоз, который в России считается следствием заболеваний, а не самостоятельным диагнозом. Говорю, что спасает только церковь. Не она, давно был бы мертв. Врач удивленно смотрит на меня.

– Вы грамотный человек и ходите в церковь? Это только для темных старушек и недалеких людей. Полный обман самого себя, – врач смотрит на меня, как на душевнобольного.

Молчу. Говорю дальше о последствиях лечения простатита антибиотиками, многолетнем голоде, сколько лечусь, о диспансерном наблюдении, о полной неудаче всех видов лечения под наблюдением двух опытных врачей. О том, что превратился в развалину. Психолог поднимает на меня глаза.

– У вас налицо психосоматическое расстройство. Вы описываете психосоматику. Если вас лечат двадцать лет и не могут вылечить, значит вы психически больной. Вам делали колоноскопию?

– Нет. Делали анализ на бактериальные посевы.

– Это совсем не то.

Собираюсь показать.

– Нет, не нужно. Это не то. Посмотрите на себя, вы как будто в вакууме. Вы меня не слышите. Вы весь в себе. Это симптомы психического заболевания.

От неожиданности заключений становится холодно. Словно получив чей-то приказ, врач начала планомерно давить и размазывать сидящего напротив человека. Неужто это все мое? А врач продолжает.

– Вам нужен опытный психоневролог. Ищите. Я поясню вам. Мне помогла методика создания положительного мышления Луизы Хей. С ее помощью можно выкарабкаться из очень серьезных заболеваний. Создание позитива через самовнушение достигается аффирмацией. Это неточный перевод с английского, учитывайте это.

Перебиваю.

– Я все это проходил на других авторах. Ничего оно не даст.

Врач обиженно смотрит на меня. Ее диагноз стремительно подтверждается.

– У меня были ужасные проблемы. Я готовилась два месяца к очень тяжелой операции по ее методикам. И я справилась. Мне удалили матку. Правда, кусочек оставили.

– Слава Богу, – отвечаю ей.

– Давайте, я запишу название, – отмечая свою полную бесправность в этом кабинете, говорю ей.

Она встает и достает из шкафа книгу: Луиза Л. Хей. Исцели себя сам. 2003 год. Беру ее в руки, листаю, записываю название. Увидев, что цель достигнута, я совершенно раздавлен, начинаются тесты. Но и они перебиваются все время психологом.

– Вам может помочь психоанализ Зигмунда Фрейда.

Отвечаю.

– Это лжеученый. В научном мире давно доказана ошибочность его теории. Она не подтверждена психиатрической практикой.

Смотрю, дама белеет. А я продолжаю. Рассказываю, как писал дипломную и натолкнулся на его книгу «Тотемизм и табу». Полный бред, ошиканный научным сообществом.

Она принимается защищать отца психоанализа и тогда я совершаю роковую ошибку.

– Вы что, еврейка?

– А причем это здесь?

– Он еврей. Был очень честолюбив. Навязывал всем свои правила игры.

Это причинило женщине боль. Я попал в одного из ее предков, о котором в России лучше помалкивать. Теперь мне пощады не будет. Она снова проехалась по верующим. И тогда я рассказываю, как во время службы у меня сошли бородавки на пальцах. Много бородавок.

– Это самовнушение, – ледяным тоном отрезает врач.

Самовнушение по книжке Лизы Хей истина, остальное мусор из откровений психов. Тесты все время чередуются перебранкой. Она начинает расспрашивать меня, почему я ушел с одной из работ?

– Благословение священника, – отвечаю.

В очередной раз врач замирает. Новый симптом.

– Это безумие, отдавать право решать и выбирать непонятно кому.

Снова тесты. За ними следуют расспросы. Рассказываю, что в юности занимался прогнозированием. Спрашивает, что это такое? И какой из него прок? И тут я совершаю вторую роковую ошибку. В дурдоме рассказываю о том, как по десяти моим пунктам умные дяди в Кремле нашли Путина.

Все. В ее глазах промелькнуло тоже самое, что увидел отец сказочной Белль, Морис, в глазах санитара желтого дома из мюзикла «Красавица и чудовище». На моих глазах Яма переплюнула Голливуд и установила новый мировой рекорд социалистического абсурда.

Говорю, это реальность, не вымысел больного разума. Из-за своего альтруизма потерял единственного ребенка. Выкидыш.

На мгновение врач перестает ловить меня и спрашивает.

– Вы жили с женщиной?

– С той? Да. Полтора года. Гражданская жена. После выкидыша разошлись.

– Почему?

– Мы были вдвоем по ее инициативе. Я не очень хотел. Если ребенка не доносила, значит ждать больше нечего. У нее больше никогда не было детей.

Наконец, «тесты» заканчиваются.

– Результаты узнаете завтра в четвертом кабинете у врача Морозова.

Столкнувшись с тем, что все верующие для психолога неизлечимые психи, из кабинета выхожу в шоке. Неприятие, агрессия. Ни на один мой вопрос женщина не ответила. Мгновенно закрывалась и окатывала ледяным молчанием. Она словно из СССР. Ищет, выявляет тестами, подлавливает провокационными вопросами. На утро снова иду на второй этаж Театральной, 21.

Морозов внимательно читает заключение психолога. Отрывается, удивленно смотрит на меня.

– Психолог выявил нарушение мышления. Вы не справились с тестами. У вас серьезные проблемы.

Месть начинает обретать проверенные очертания. Плохо сколоченные декорации Российской Федерации тают на моих глазах. Из мутных вод психиатрии на поверхность поднимается живой и невредимый барак-призрак СССР.

Объясняю причину выводов. В руках держу иерусалимский крест. Его замечает Морозов. Удивленно спрашивает.

– Что это у вас такое?

Объясняю.

– И для чего он вам?

– Если боль в суставах, приложишь, делается легче. И вот это тоже помогает.

Достаю Матренины высушенные цветочки и ее крест.

– Это мне прислала из Покровского монастыря игуменья свое благословение. Действует точно так.

– Погодите, я вынужден позвать заведующую.

Ошарашенный Морозов выходит, а я остаюсь с плотненькой медсестрой. Делается страшно. Точно, это чей-то заказ. Нетрудно догадаться, чей. Главврача Фрамугиной и ее старшей медсестры плюс обиженные моими жалобами полицейские.

Проходит минута, возвращается Морозов. Продолжает читать. Наконец, входит миниатюрная сухонькая женщина лет семидесяти. Он представляет ее.

– Найденова Зоя Николаевна. Заведующая отделением, – и отдает заключение.

Она погружается в чтение. Но долго читать ей не пришлось.

– Скажите, что нашла психолог?

– Откуда такое нетерпение? Вы не даете мне прочитать.

Терплю минуты три и снова пытаюсь объяснить, в чем, собственно дело.

– В чем? – отрывает глаза от заключения врач.

– Она обиделась на меня из-за Зигмунда Фрейда, – начинаю в энный раз описывать роковые баталии.

– А почему вы назвали нашего психолога еврейкой?

– Она сторонница психоанализа и его поклонница.

– Ну и что?

– Я и спросил, не еврейка ли она? А потом, она навязывает книгу Луизы Хей, говорит, что та ей помогла. Но причем тут я? Показываю ей свои руки, говорю: вот, стоял на службе в храме и внезапно бородавки на пальцах сошли. Я и писать не мог, так они мешали. А она мне в ответ: самовнушение. Да вот и сегодня, зашел в церковь, положил поклон Николаю Угоднику. На улице звоню матери, та в Харькове, поговорили. Смотрю на счетчик, денег с меня за межгород никто не взял. Разве это не чудо? И почему она так плохо относится к верующим?

Оба врача смотрят на меня как на полностью умалишенного. Нет Его, нет никакого Бога! Есть спятившие и этот один из них!

– Почему вы так много говорите? В нашей стране много не говорят.

Ага. Вот уже и врагов ищем. Что дальше? Заведующая отрывается от заключения и протягивает мне мои листики с заданиями.

– У вас нарушена работа мышления. Вы не смогли выделить лишний предмет на этом рисунке.

Показывает.

– Вы назвали лишним предметом книгу, а лишний кошелек.

Смотрю на этот абсурд. На рисунке четыре предмета: чемодан, кейс, книга, кошелек. Все четыре объединяет родовое понятие «вещи». Если бы из кошелька были видны деньги (средство платежа), то и дураку понятно – лишние деньги, но раз денег нет, мышление нарушено.

– Исходя из того, что мы здесь услышали и вашего тестирования, необходимо решать в срочном порядке вопрос о вашей госпитализации. Выявленные нарушения не позволяют вам нормально жить и вы можете представлять угрозу для самого себя, а в дальнейшем можете создать угрозу для общества.

Не веря собственным ушам, прошу.

– Пожалуйста, не ломайте мне жизнь.

В ответ заведующая спрашивает.

– С кем вы живете? Женаты?

– Нет. Живу с мамой, но десятого перед самыми тестами она уехала в Украину.

– Как уехала? – недовольно переспрашивает врач. – А другие родственники у вас есть?

– Близких нет, только дальние и они со мной не живут.

– Что это за безобразие. Когда она вернется?

– Не раньше сентября.

– Значит так. В пятницу мы назначаем вам врачебную комиссию во втором кабинете.

– Что вы делаете? Я служил в армии, работал на таможне, в ИТК. В школе, наконец. На учете у психиатра никогда не состоял. Никто никаких нарушений у меня не находил.

– Это было раньше. Сейчас необходимо решить, что с вами делать. У вас сложный вопрос. Тем более, что вы претендуете на инвалидность. Приходите к девяти в пятницу. До свидания.

Встаю, собираю свои документы. Про меня тут же забыли. Морозов спрашивает заведующую, что делать с тем-то и тем-то. Их необходимо срочно класть на принудительное лечение, а они два месяца как в бегах. Дома нет. Соседи, родственники ничего не знают.

– Оформлять заявление на розыск через полицию? С принудительным приводом. Или подождать?

Последнее, что слышу, закрывая дверь.

– А Кузнецову выдать разрешение на работу или отложить?

Выходит, я не один здесь такой. Диагнозы «много говорил», «верует в несуществующего Бога» ставятся, словно на календаре шестьдесят восьмой. Вдобавок их заинтересовала моя глазная болезнь. Четыре диагноза по одному глазу. И то, как левый глаз откатывается в сторону. Вид словно ты точно прибецнутый.

– Как вы попали в армию с такими глазами? Вы же говорили, вас должны были прооперировать и отсрочку давали? – спрашивает меня Найденова.

– Пошел в военкомат, просился семь раз. Очень хотел служить. Все пачки обследований и заключение офтальмологического отделения порвал капитан в военкомате, сказал: иди служи и молчи, иначе меня ждет трибунал.

На мгновение в кабинете наступила тишина.

– Ха-ха-ха! Да вы и впрямь ненормальный. Только дурак будет проситься в армию! – вытаращив свои глаза, зло отпарировала мой ответ психиатр.

В кабинете все как по указке засмеялись услужливым смехом. Дурак! Мы столько на этих справках заработали, как и всякий в советской психиатрии, а этот в армию! Ну недаром его попросили наказать. Такой уровень патриотизма местной психиатрии запоминается надолго.

Выхожу на улицу. Ноги ватные. На третий год в Стране Закрытых Дверей открылась одна. В желтый дом.

Иду в прокуратуру. Пишу заявление. Дальше в церковь. Навстречу староста Миша. Спрашиваю, как найти владыку и отдать ему прошение.

– Лучше всего ничего не пишите, а поезжайте в Ясакино. Он завтра служит на престольном празднике. Там ему все и скажете.

Домой приезжаю мертвый. Залезаю в Интернет. В какой ужас я попал. Нашел Закон РФ от 02. 07. 1992 N 3185–1 (ред. от 03. 07. 2016) «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании».

Статья 29. Основания для госпитализации в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, в недобровольном порядке (в ред. Федерального закона от 25. 11. 2013 N 317-ФЗ)

Лицо, страдающее психическим расстройством, может быть госпитализировано в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, без его согласия либо без согласия одного из родителей или иного законного представителя до постановления судьи, если его психиатрическое обследование или лечение возможны только в стационарных условиях, а психическое расстройство является тяжелым и обусловливает: (в ред. Федерального закона от 25.11.2013 N 317-ФЗ)

а) его непосредственную опасность для себя или окружающих, или

б) его беспомощность, то есть неспособность самостоятельно удовлетворять основные жизненные потребности, или

в) существенный вред его здоровью вследствие ухудшения психического состояния, если лицо будет оставлено без психиатрической помощи.¹²

Остатки волос встают дыбом. Вдобавок ко всему в Законе нет определения, что является «психическим заболеванием». Если бы было, то диспозиция статьи была бы совершенно другой. Можно сажать по этой шикарной статейке кого угодно и главное, на сколько угодно. Кроме Президента, судей и депутатов Государственной Думы. Ищу хоть кого-нибудь, кто мне может помочь. Нахожу сайт Независимой психиатрической ассоциации России. Пишу им.¹³ И уже на ночь глядя пишу от руки прошение владыке.

Утром еду в Ясакино. Двенадцатое июля, Петра и Павла. С правой стороны от меня рака и икона какого-то святого. Подхожу ближе. Ничего не понимаю. В метре от меня в буквальном смысле этого слова стоит Столп Святости. Обычно у раки святых ничего нет. Покой, благодать по всему храму, а здесь все наоборот. В храме свое, а здесь, у раки, свое. Окунувшись в это состояние, стою неподвижно с минуту. Ничего такого до этого дня я не испытывал. Напротив меня стоит Живая Святость. Реальная, осязаемая.

От удивления стал спрашивать бабушек, кто покоится? Отвечают: святой мученик Авксентий Калашников (1891–1922), один из четырех, убитых 15 марта 1922 года у стен Воскресенского собора. Прошу его заступничества, ставлю свечку, прикладываюсь к мощам и внезапно слышу: «Ты написал правду»! Понимаю, что он говорит об ткачихе Анастасии и ее поездки в Тобольск.

Святость рабочего фабрики, дважды женатого, так мало прожившего, настолько реально ощущается, что меня начинает трясти ужас от его всеведения. Он-то двадцать лет за книгами не сидел, по архивам запросы не писал, Маковских в глаза не видел, а знает больше моего. Дохожу до иконки, прикладываюсь, снова прошу его ходатайства у престола Божьего, в ответ слышу: «Это все развеется как дым»!

После того, что я узнал об Анастасии, семерка мучеников для меня мало что значила. Тем более, что тел их, кроме тела Калашникова, не нашли. Значит, провести хотя бы формальное освидетельствование не удалось. Чудес не было. Не толпятся возле их иконы люди, не просят у них помощи, потому как никакой помощи те никому и никогда не оказали. Описание помощи в житейских нуждах близкой родне не в счет. В Сербии, которая восьмое столетие кряду истекает кровью за свое стояние, а не лежание в вере, всего канонизировано меньше пятидесяти человек, а в России только за период с 1990 по 2012-й больше тысячи шестисот. Православные поместные церкви смотрят на это как на плохо скрытое безумие. Лучше недожать, чем пережать.

После причастия на отпусте крест подает владыка. Набираюсь смелости, протягиваю прошение. Говорю, кто я и прошу вмешательства в мою ситуацию. Объясняю: идет просто преследование психиатрическими методами верующих РПЦ МП. Привожу пример. Валерия Елина, чтеца Спасо-Преображенского храма, за полгода лечения в этом заведении превратили в полного калеку. Это все происходит сейчас. В январе он еще был совершенно нормальным. Но после трех курсов «лечения» на вопрос: «Сколько ему лет»? ответил: «Один год». Из-за этого в храме остался единственный чтец и он перед вами. Но и до меня добрались. Хотят отправить на принудительное лечение. А в церкви читать некому.

Владыка молча берет прошение. Ответа не жду. Жду молитв архипастыря. В пятницу четырнадцатого снова иду в желтый дом через собор. Рассказываю все старосте Мише, тот в ответ.

– Церковь не будет вмешиваться. У них свои дела. Мы отделены от государства. Единственное, что может владыка, это помолиться.

– Он помолился.

Ощущение, что за меня молятся, молятся на пределе сил, не оставляет меня. В соборе крещусь, падаю на колени, ставлю свечки святым угодникам. Последняя икона царевны-мученицы Марии Николаевны и ее семьи. Прошу молитв и иду на театральные мытарства. Как вдруг мне в спину ударили слова, слышанные от нее раз в жизни. Перед пожизненным в Мариуполе. От неожиданности оборачиваюсь. Такое бывает только в кино, но не в реальности. Может, меня и вправду надо срочно лечить? От живого сострадания Марии Николаевны? Иду в дурдом, а из головы не выходят ее слова.

Вызывают. Морозова нет, вместо него заведующая отделением и ее заместитель. На минуту входит Журавлев. По его глазам понял: старого врача заставили переписать бумаги двухгодичной давности заново. Чтобы не выделялся собственным мнением. С присутствующими что-то произошло. Врачи стали более приветливые, даже улыбаются. Меня уже никто и никуда не кладет. Прокурор вмешался? Владыка помолился? Все вместе взятое?

Но и от своего врачи не отступают – в моем мышлении выявлены глубокие нарушения. Я их не слушаю, на прямые вопросы не отвечаю – разве это нормально? Поэтому мы не можем допустить вас к работе в школе.

– Детей мы вам портить не дадим, – злым голосом выпаливает Найденова.

Возражаю.

– Посмотрите на мои ногти. Они растут местами, местами стерты до мяса, трескаются. Болезни двадцать лет. Дисбактериоз не дает возможности кишечнику производить витамины группы В, поэтому… И начинаю им читать лекцию о последствиях для позвоночника, суставов и, самое главное, работы мозга. Тот не получает глюкозу в достаточном количестве, потому что пища усваивается от силы на треть и поэтому такая память и мышление. Человек при полном холодильнике фактически голодает девятнадцать лет.

– Это к делу не относится, – врачи, увидев и услышав правду о моих реалиях, мгновенно глохнут.

– И что, вы будете класть меня в отделение?

– Что вы, без вашего на то согласия вас никто не будет лечить, – миниатюрная заведующая деликатно улыбается.

Это как же вас горячим чайком угостили, глядя на женщин, думаю я.

– Вопрос в следующем, Олег Степанович, – в разговор вступает завотделением на Союзной. – Что мы должны писать для МСЭ? Исходя из ваших тестов? Оставить все как есть? Что вы скажете?

– А если я пройду их еще раз? Старые тесты можно будет удалить?

– Нет, ни в коем случае. Это документ, который выявил у вас нарушения мышления.

– А вы учтете результат второго теста.

– Обязательно.

– Хорошо, я согласен их пройти еще раз. Только у другого психолога.

Врачи довольны. Я еще не знаю, что меня ждет.

– Ну конечно. Минутку, мы вызовем Рябову, она у нас старший психолог, выясним, если у ней в ближайшие дни окошко.

Приходит, по-моему, испуганная чем-то женщина, смотрит на нас. Ее спрашивают о времени, может ли она поработать со мной в среду?

– Да, – отвечает та.

– Значит, Олег Степанович, в девять утра скажите в регистратуре, вас проведут. До свидания.

Выхожу на улицу. То, что владыка помолился, несомненно. Хотя бы не на койке, и ладно. Захожу в церковь Ильи пророка, ставлю свечки и рассказываю все женщинам в свечном.

– Мы слышали, как они относятся к верующим. На службу не выпускают, нательные кресты снимают. Если не хочешь, снимают насильно. Диагнозы ставят такие, что впору за голову хвататься. И потом их практически не снять, а работать как? А жить с этим?

Услышав о практике местных психиатров, холодею. То, что меня ждало, напоминало карцер семидесятых. А на возражения ответят: снимаем все металлические предметы из-за возможности удушения во время лечения. И что ты им в ответ скажешь? Среда, девятнадцатое июля, снова желтый дом. На тестах я просидел два часа. При мне зашла одна пациентка, с ней врач отработал пятнадцать минут. Это удивило. Терзали одного меня. Тесты я прошел много лучше, чем первые. Может, поэтому, а может, оттого, что ей спустили заранее утвержденный сценарий, врач предложил.

– На компьютере сможете поработать? У вас очки с собой?

– Нет, но я и без очков могу, только потом глаза сильно режет.

Объясняет суть задания. Клавиша «влево» нет, клавиша «вправо» да. Ответите на все вопросы, скажете. Соглашаюсь, подсаживаюсь к компьютеру и вскоре понимаю, что это только видимость тестов. Передо мной 372 вопроса детектора лжи. Двумя годами ранее Журавлев проверил правдивость моих слов иглотерапией, но Рябова современнее – проверяет компьютером. Этот фээсбэшный тест обмануть практически невозможно.

Время идет. Наконец, даю последний ответ. Разворачиваюсь к женщине, спрашиваю.

– Можно узнать результаты?

– А зачем вам? Все узнаете на комиссии. Они вам скажут.

Полная бесконтрольность психиатрической службы в России страшит и удивляет одновременно. Нет ни диктофонов, ни видеокамер. Ничего нет, кроме желания отомстить чужими руками. Готовится очередная подлянка. Сейчас все подменят, как им выгодно и кричи потом, что ты не псих. Тебе никто не поверит.

Через три недели врач Фрамугина вышла из отпуска. Прихожу к ней на прием. В карточке есть все мои анализы и заключения, кроме психиатра, психолога и МРТ проломанной головы. Она прекрасно знает, почему нет заключения психолога, но делает вид, что так и надо. Мою группу при явной инвалидности она погубила вчистую. Отомстила за право моей матери оставаться в очереди на бесплатное УЗИ. Спрашиваю, стоит ли с этим дальше идти по инстанциям? Она листает и по ходу дела комментирует.

– Здесь угол наклона маловат, здесь не диагноз, а только подозрение на него, дисбактериоз выявлен, но он не считается заболеванием. Баллов маловато. Вы не пройдете. Все вернут.

Мне становится ясно. Со мной просто рассчитались за право не молчать в молчащей стране. А заключение психолога я смог получить через год после двух заявлений (одно районному прокурору). К сожалению, на тот момент самое главное во всем этом так я и не увидел. Лишь через пять лет фамилию психолога я прочитал на двери в местном УФМС «капитан Корешов». И только тут до меня дошло – это семейный подряд. Они, Корешовы муж и жена. А капитан Корешов подчиненный начальника УФМС и, понятное дело, все как-то случайно затянулось в тугую петлю на моей шее.

На Преображение Господня, престольный праздник, в храм как простая прихожанка пришла регент. Я дочитал часы, Зоя сидит на скамейке. Подхожу к ней и глазам не верю – какая она красивая. Но красота, манящая и притягивающая к ней, шла изнутри ее. Тысячи церковных служб, прочитанные ей в храме, светились изнутри ее дивным светом. Целую ей руку и зову на клирос. Зоя ни в какую. Прошу у ней прощения за все и снова зову петь. С третьей попытки Зоя вернулась к своим обязанностям. Престольный праздник без единого певца не престол, а бедствие. Людей просто жалко. А ту неземную красоту Зои, виденную всего раз, помню до сих пор.

Угарный газ

Осенью ни с чем в Лобово вернулась мать. В Москве она ходила к блаженной Матроне, просила помощи в продаже квартиры.

– Продашь, – как бы сквозь зубы процедила святая.

Эта интонация предопределила весь ход продажи. Неудачный. За три недели до нее ходил к Матроне и я.

– Твоей матери уезжать, тебе оставаться и ждать.

Это ожидание началось в девяносто четвертом и длится до сих пор. Только сейчас, спустя пять лет после того визита к блаженной, мне стал понятен смысл ее слов. Покупатели давали очень мало. Квартиры в прифронтовом городе скупали пачками дельцы, бесцеремонно наживаясь на чужом горе. А в храме забарахлил газовый котел. Люди стали жаловаться на головные боли после службы. Зоя тоже. Бегала, причитала и просила батюшку что-то сделать с газовым котлом только Фотиния. Она первой почувствовала беду.

И она пришла, когда ее совсем не ждали. На Рождество Христово 2018 года угарным газом отравилось больше тридцати человек, в том числе и матушка Елена, ее внучки. Моя мама почувствовала себя совсем плохо только на улице. Я держал ее, чтобы та не упала, а ее рвало белой пеной, похожей на взбитый яичный белок. Я впервые увидел массовое отравление людей угарным газом и вначале подумал, что это просто нападение бесов. Одних старух выкручивало, другие засыпали от отравления, у третьих было плохо с сердцем, четвертые говорили о нестерпимой головной боли. Кто-то шевелил руками, двигался. Одна женщина все повторяла полушепотом.

– Мне очень плохо!

Открыли двери, но было поздно. Скорая приехала спустя час, их задержали в Центральном, потом в Зименках. Они метались между пятью старушками и не знали, что с ними делать. Самых тяжелых, Нину Пушкареву, певицу Надежду Григорьевну Касаткину (Дину), свезли в ЦРБ. В разные отделения. У Нины в семье медики. Ее лечили в реанимации.

Дину подержали в коридоре терапии несколько дней и выписали домой. «Здорова». Ветхая старушка восьмидесяти восьми лет вскоре умерла. На Сретение 2018 года, а семнадцатого похоронили. Запись в книге умерших под № 105. Диагноз поставили фиктивный. Ее убил угарный газ и жестокость священника, видевшего все и даже не пошевелившегося что-либо предпринять. Самое удивительное произойдет через год. Бог вспомнит о несчастной Дине и заберет в этот же день родную мать священника. Ее похоронят семнадцатого. Тогда никому не пришло в голову связать эти два грустные события воедино.

Третья, Маринина Галина Михайловна, сама медик, от госпитализации отказалась. Она знала, как лечат в ЦРБ. Дома муж, врач-терапевт. Он выхаживал ее, как мог. Она сильно сдала, но осталась жива. Через полтора года ее разобьет жестокий инсульт и раба Божья Галина окончательно превратится в тень. А все началось с угарного газа на Рождество.

Теперь я думаю, что священник этот в рубашке родился. Ему и на этот раз все сошло с рук. Ни штрафа, ни протокола о возбуждении уголовного дела об отравлении угарным газом по халатности. Христиане все вытерпели и простили. Никто не подал на него. Восьмого после службы в храм приехала даже не аварийная, а просто газовая служба. Ее рискнула вызвать все та же Фотиния, хотя должен был это сделать настоятель храма. Они стали измерять уровень угарного газа в столовой, а стрелку зашкалило на конце. Уровень отравы в воздухе в десятки раз превышал все допустимые нормы.

– Смерть в столовой, смерть! – закричал газовщик.

Газ вначале перекрыли, а затем церковь полностью отключили от газовой трубы, вбив в нее деревянный жбан. Составили протокол о наличии угарного газа в воздухе, копию отдали батюшке и уехали. Я долго не мог понять, чьих же это рук дело? Пока летом двадцатого не стал разыскивать статьи и вырезки о кодовой болезни отца Михаила и не натолкнулся на старые квитанции, брошенные в пакет для мусора. Там было много чего, но отдельно лежало несколько квитанций об уплате трубочисту за чистку газовой и печной вентиляции. Газовщики раз в год предлагали такие услуги. Такса пятьсот рулей. Я насчитал четыре квитанции по годам, но после 2010 года от услуг профессионального трубочиста отказались. Трубу, не вентиляцию, стал чистить свой в доску Вадим. Деньги теперь платили ему. Без квитанций. А вскоре под предлогом гнезда в трубе и он отказался. Деньги ведь ему уже никто не платил. Через пару лет в забитой копотью вентиляции и печной трубе стала расти обратная тяга. И через три-четыре года мы все сходили на тот свет поздоровкаться с ангельской улыбочкой батюшки-пофигиста: «Здравствуйте»! Что значит пятьсот рублей в кармане священника РПЦ МП, а не трубочиста? Теперь мы все своим здоровьем знаем – смерть!

Сын сидит в тюрьме, деньги все прямиком уходят на зону – кормить актив. Поэтому ни через неделю, ни через месяц, ни весной новый газовый котел так и не появился. Храм вымерз за неделю. Топить постоянно было некому, да и дров не хватило бы до весны. Топили только перед службой и во время служб. Ледяная сырость, плюс восемь и обострение цистита с простатитом. В ход пошли самые сильные антибиотики на тысячи рублей. Последние мамины копейки украинской пенсии таяли на глазах. Настал мой черед калечиться в ледяной и промерзшей церкви. Тепло в моем углу наступало только к концу воскресной службы. Вначале мне дали хорошие валенки из поминальных вещей. Но не успел я оглянуться, как та, которая мне их подала, забрала их и отдала Пичугину. Тот незамедлительно пропил презент на точке. Теперь многие так и приходили, к концу – исповедаться и причаститься. Чего морозиться.

Письма на ветер

В апреле восемнадцатого я собрал все биологические материала по внебрачной связи императора Александра III и княгини Марии Элимовны Мещерской (три пакетика волос их потомков в четвертом поколении) и отправил их в СК РФ на имя Соловьева Владимира Николаевича, полковника юстиции, возглавлявшего до ноября 2015 года комиссию по расследованию убийства царской семьи.

И каково было мое удивление, когда в конце июня Владимир Николаевич позвонил мне сам. У него был вопрос ко мне.

– У вас еще есть остались биологические материалы по потомкам Романовых?

Я понял, что это не его вопрос и он позвонил мне скорее вынужденно. Следственный Комитет интересовало, будет ли еще утечка куда-либо подобных образцов или нет (в независимые от Москвы и Патриархии лаборатории). Поколебавшись мгновение, ответил правду, иначе дальше разговора не вышло бы.

– Да, еще есть.

– Знаете, вам на них надо в суд подавать (Маковских), мы ведь не будем делать генетическую экспертизу. Это не в рамках открытого дела. И вы можете сами отправить на экспертизу в Москву имеющиеся у вас образцы. Они имеют образцы по Александру III, но вам придется оплатить все работы.

Дальше речь зашла о юридических аспектах забора крови протоиерея Маковского. Его консультация закончилась на оптимистической ноте. Через суд можно добиться решения этой проблемы.

Из восьми минут разговора с Соловьевым я понял, что он признал верными мои выводы по внебрачным детям двух последних императоров, изложенных в письме. А так же то, что в СК успели сделать первичную генетическую экспертизу волос. И они совпали с генами Александра III. Иначе он просто не позвонил бы. Таких море пруди. И он же проговорился: не я один так мыкаюсь. Есть несколько схожих запросов от внебрачных потомков последнего императора. Но в официальной генетической экспертизе им всем отказано. Как и мне. И добавил.

– Я не у дел.

Время шло. По Романовым и их потомкам у меня ничего не выходило. Россия засекретила весь ход следствия, а Украина в этом участия не принимала. Единственная лаборатория в Москве общаться со мной по поводу экспертиз отказалась. Я не мог найти деньги на анализы биологических образцов родственников императора Александра III и тогда я сам позвонил следователю Соловьеву (октябрь 2018).

К этому времени с Владимиром Николаевичем произошла разительная перемена. Голос дрожал, видимо до этого полковник просто не сталкивался с карающей мощью российского православия. И со слежкой вплотную ФСБ. Он был в ужасе от моего звонка и только повторял, что ничем мне помочь не может. Прошу прощения, кладу трубку. Неужто за полгода можно так поломать человека?

В сентябре неожиданно приехала сестра и племянница. У них новости. Олег нашел дешевую однокомнатную квартиру на окраине Ярославля. Называется жилой массив «Яблоневый посад». Миллион семьсот с отделкой. Денег нет и они сказали:

– Все! Нам нужны деньги. Эту квартиру в Лобово мы выставляем на продажу в Интернете. Вам придется выезжать.

Они приняли решение со временем переехать всей семьей в Ярославль. Там лучше. В октябре пришли первые покупатели. Скоро мы к ним привыкнем.

Козий Бог

Двадцать третьего октября умер прихожанин церкви Николай Павлович, он же Козий Бог. Глубоко верующего человека прозвали так за работу пастухом в летние месяцы. Верующего человека нигде не брали на работу. Пришлось идти пасти коз и коров. Мне тоже самое в Лобово предлагали. Прожил он долгую жизнь. Почти девяносто лет. Его многие просили помолиться и он никому не отказывал. Я не просил. Мы были чужие ему.

На службах Николай Павлович всегда сидел рядом с Меланьей, монашкой, основательницей этого храма. Она пекла просфоры до Фотинии и несла на выходах свечку. Их комичный вид вызывал у меня улыбку. Один, внешне боголепный старец, другая в мантии, а дальше не знает, что и делать с той самой мантией. Это было так далеко от истинного спасения, что я не воспринимал их всерьез. Но двоица была окружена неземным почетом и уважением. В глазах прихожан они были праведниками. О них все и всегда говорили только хорошее. Их никто не гнал, не клеветал на них и не ставил палки в колеса. Брани с духами или следов ее я не видел. Они жили в обычных искушениях и скорбях, которые говорили о полном отсутствии настоящего подвига христианской души. Правда, Мелания несла немалые скорби от детей и родственников, помогая всем и молясь за них. Жила в уже поделенном доме в одной комнате. Вскоре у нее найдут рак горла и она умрет годом ранее старца.

Меланию я не хоронил. Ходила мама. Сказала, что церковь была полна народу. Многие пришли проститься с этой простой и очень доброй женщиной. Насчет Мелании я точно заблуждался. Однажды Бог показал мне ее. Подходит она ко мне рано утром и говорит.

– Разменяй мне пятьсот рублей. На кассе ни копейки.

– У меня не будет, – мямлю, зная, что в кармане всего двести пятьдесят рублей. Все деньги, что были дома.

– А ну, смотри хорошенько, – пронзительный взгляд Мелании словно обыскал меня и уже нашел ей нужное.

Нехотя лезу в карман. И достаю пятьсот рублей бумажками по сто. Глазам не веря, пересчитываю их. Никаких двести пятьдесят. Пять по сто. Молча отдаю ей деньги. Мелания смотрит на меня с укоризной. Чего ты врешь! После того случая я по-другому посмотрел на нее. Она спасалась в простоте души, по-детски серьезно неся свой крест. И она донесла его. На одну из ее годин я на мгновение увидел монахиню. Мелания стояла на солее. Поглядел на икону Сергия Радонежского, тот ответил: «Она спаслась»! От неожиданности похолодел, а та тут же исчезла. Было еще одно. Когда нас с матерью первый раз выгнали, душа монашка пришла в храм. Она ходила по пустой церкви, озиралась, прислушивалась, словно искала кого-то. После смерти я забрел на ее могилку. Крест, фотография. И вдруг меня прорвало. Я взревел на весь погост: «Христос воскреси из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробах живот даровав»! Трижды. Орал я с такой невероятной радостью и веселием, какое, видно, и стяжала эта простая русская женщина.

Когда умер «старчик» я не пошевелился. Без микроскопа было видно, что он не стяжал царства небесного, в которое так стремился, а видеть крах многострадальной жизни после впадения в прелесть было больно. Как духовную гибель многих. Некоторых за доброту души, отзывчивость и помощь старикам и старухам я буквально умолял идти в церковь.

– Бог вам все простит. У вас столько добрых дел. Идите в храм.

Не один из них в храм не пришел. Боялись насмешек. Но по смерти Николая Бог приказал мне идти на отпевание. А я ноль реакции. Он был для меня чужим. Бог вновь потребовал с иконы, чтобы я шел на отпевание. Почувствовав, что вот-вот получу по голове, собрался и пришел. В храме два дня его вычитывали благодарные Зоя и Ярослав. Он молился за них и за детей Зои. Спросил Ярика, как прошла вычитка псалтыри? По глазам вижу – не гладко. А тот и говорит.

– Вчера вечером читали. Вдруг такой грохот, что-то упало. Зоя так испугалась.

– Просто бес мстил вам за вычитку.

Но сам удивился. Вид Зои был измученный. Подошел к гробу и все понял. Лицо Николая Павловича застыло в неописуемом ужасе. Волосы были всклочены и только местами прибраны и зачесаны. Судя по всему, ему впервые пришлось столкнуться лицом к лицу с теми, кто заказывал и подогревал его молитвенные подвиги ради Бога и ближних всю жизнь. С теми, кто постепенно превратил его в одного из прельщенных бесами «подвижника благочестия». Новопреставленный никогда до этого не видел масок и гримас демонов, их скотской кожи, рыжей шерсти, мертвенно-злобных глаз! А если его еще и таскали за волосы, били и тянули за собой трехметровые мурины, то все, конец! Проблемы спереди и сзади.

Поздновато вы, батенька, в себя пришли, наклоняясь для последнего лобзания, говорю ему. Я был разочарован, увидев бедствие, какое и предполагал увидеть. Началось отпевание. Молча прохожу на клирос, раздеваюсь и становлюсь рядом с Зоей. Ту покривило, но выгнать при всех она меня не решилась. Посмотрим, что покажет отпевание.

Оно было тяжелым. Зоя старалась как могла. Пела проникновенно. С опозданием приехал Виталий. Тот тоже был благодарен почившему. Он очень любил верующего мальчика и помог молитвой ему выучиться или, как здесь говорят, «выйти в люди». Инженер на фабрике. Выбился.

Отпевание по полному чину закончилось. Подхожу к настоятелю. Смотрю вопросительно. Ну? Что?

– Легко? Нет?

По виду батюшки вижу, что нет. Тот опускает голову и мотает головой. Тяжелое отпевание. Тяжело и нам. Подходит дочь. Сует мне в руку тысячу. Это первый человек, который мне что-то здесь дает за «пение».

– Спасибо. Возьмите. Хорошо пели.

– Нет, нет. Отдайте Зое, у ней четверо детей.

Тон мгновенно меняется с просительного на ледяной.

– Я ей уже дала.

Хотел снова возразить, но тут я увидел его. Новопреставленного Николая. Он стоял на солее и смотрел на нас, ожидая исхода сражения. Возьмет? Не возьмет? Вид у него был как шестидесятилетнего, не побитый. Он был спокоен, но глаза выражали крайнюю заинтересованность в исходе дела.

– А, – говорю я ему вслух. – Только теперь меня увидели. Только теперь я вам понадобился. В помянник мой проситесь. А при жизни вы меня не замечали. Хорошо. Я беру вас к себе на год. Но только на год.

И с этими словами беру деньги у удивленной женщины. Деньги мне крайне нужны на цистон. Три упаковки стоят тысячу с лишком. Денег взять неоткуда. У меня в почках нашли массу крупного песка. Второй год мы кипятим воду в кастрюльке для борща. Пьем плохую известковую местную воду. Нет денег на чайник. Отчаявшись скопить денег на него, просили подержанный у всех, кого знали. Но никто не дал. В итоге песок. Лекарство индусов не помогло. Через год в почках будут уже настоящие камни с песком. Поэтому я беру деньги.

– Я буду поминать его год, – говорю женщине. – Ваш отец стоял здесь и просил этого.

За те мгновения успел хорошо рассмотреть его. Но почему он был одет как интернированный солдат? Словно в дисциплинарный батальон попал. Без ремня, пагонов, шевронов. Только гимнастерка, галифе и солдатские сапоги. Похоже на то, что смерть каждого из нас расставит по своим местам. Отверженность. Вот что выражал его посмертный вид. Прожить со Христом в душе, промучится за Него большую часть жизни и даже не младший офицер. Матрона Московская носит генеральский мундир, усыпанный орденами. Слепая стала небесным генералом. Для меня это было загадкой. Поэтому я решил год поминать его с тем, чтобы Бог смиловался и открыл причину такой странной отверженности. Я даже не представлял, как близок к разгадке всех ужасов, происходивших на приходе.