Read the book: «Белый Яр: замок и корона»

Глава 1

В закрытом фургоне было темно, тесно и почти нечем дышать. Двое мужчин удерживали Элизу на дощатом полу за плечи и предплечья — без лишней грубости, но так цепко, что она не могла ни приподняться, ни повернуть голову. На замёрзших выбоинах окованные колёса с грохотом били по камню, кузов глухо вздрагивал, а снаружи доносились только короткие выкрики возницы да скрип полозьев встречных саней.

Сначала, ещё не вполне осознав произошедшее, Элиза пыталась считать повороты. Вылетев со двора за кофейней, фургон резко свернул вправо, затем почти сразу влево, прогрохотал по ровному участку и пошёл под уклон. Так спускались переулки от Казначейской площади к старым складам у канала, но там пересекались десятки узких проездов, и в темноте определить, каким именно её увозят, оказалось невозможно.

Ехали недолго — не больше четверти часа. Затем копыта гулко застучали под сводом крытого проезда, фургон остановился, и позади с тяжёлым лязгом закрылись ворота. Снаружи откинули засов и распахнули створки. Внутрь упала полоса тусклого дневного света.

— Выходите, миледи, — произнёс ровный мужской голос. — Здесь пересядем.

Плотный платок с лица сдёрнули перед самым выходом. Элиза судорожно втянула морозный воздух, закашлялась от ещё стоявшего в горле едкого дыма и, щурясь, посмотрела по сторонам.

Фургон стоял посреди тесного каменного двора, со всех сторон замкнутого глухими складскими стенами без вывесок. У противоположной стены дожидалась большая дорожная карета на высоких колёсах, запряжённая четвёркой рослых лошадей, а рядом держали под уздцы ещё трёх верховых коней. Ни случайных прохожих, ни работников во дворе не было — только шестеро вооружённых мужчин в одинаковых серых дорожных плащах без гербов и нашивок.

Когда Элизу вели к распахнутой дверце кареты, она заметила, что люди во дворе почти не переговариваются: знаками показали вознице на ворота, молча проверили упряжь, ни разу не назвав друг друга по имени.

У самой подножки Элиза упёрлась ладонью в косяк и обернулась к старшему — высокому сухощавому мужчине лет сорока с ничем не примечательным лицом. Голос после дыма слушался плохо, а пальцы на холодном железе поручня мелко дрожали, но она заставила себя заговорить твёрдо:

— Вы понимаете, что делаете? Я леди Элиза Вальд. Мой муж — майор Рейнар Вальд из Главного штаба. В Палате мер осталась записка с местом и временем моей встречи. В два часа её передадут дежурному адъютанту. Вы и от города далеко не отъедете, когда вас начнут искать.

Старший выслушал её без тени раздражения или спешки.

— Нам известно ваше имя, леди Вальд, — ответил он. — И положение вашего супруга нам тоже известно. Прошу в карету. На улице мороз, а дорога предстоит долгая.

— Чего вы от меня хотите? Если это из-за трибунала или бумаг комиссии, то все документы уже переданы герцогу Бауэру. Вы ничего этим не добьётесь, только подведёте себя под военный суд!

— Нам не поручали вести переговоры, миледи, — тем же ровным тоном произнёс мужчина. — Нам велено доставить вас в сохранности. Садитесь, пожалуйста, сами. У меня строгий приказ обходиться с вами бережно, и мне бы не хотелось применять силу.

Стоявший рядом конвоир молча шагнул ближе, перекрывая отход. Элиза посмотрела на запертые ворота, на шестерых вооружённых мужчин и, зябко передёрнув плечами в лёгком городском полупальто, поднялась по ступеньке внутрь кареты.

Кузов оказался просторным и заранее подготовленным к долгому зимнему пути. Сиденья были устланы овчинными полостями, пол закрывал толстый слой войлока, а окна наглухо затянули плотными кожаными щитками на ремнях — не оставили ни единой щели, в которую можно было бы разглядеть улицу.

Напротив сели двое: сам старший и немолодой широкоплечий мужчина с сединой на висках. Дверца захлопнулась, снаружи дважды щёлкнул ключ в замке, и карета сразу тронулась с места.

— У вас на щеке копоть от дымника, миледи, — негромко сказал седоватый сопровождающий, доставая из дорожной сумки чистый полотняный платок и флягу с водой. — Возьмите. И руки лучше спрятать под мех, пока внутри не согреется воздух.

Элиза с опаской посмотрела на протянутый платок, потом на его спокойное, почти участливое лицо.

— Жив ли мой гвардеец? — глухо спросила она.

— Когда мы уходили, был жив, — ответил старший, глядя прямо перед собой. — Его уже наверняка нашли люди из кофейни.

Элиза помнила оба удара и то, как Гаррет рухнул у стены. Ей хотелось поверить хотя бы этому ответу, но она не знала, говорит ли похититель правду. Она взяла платок и отёрла щёку, всё ещё прислушиваясь: вдруг старший добавит что-нибудь ещё. Но он молчал.

— Если в дороге понадобится вода, тёплая накидка или остановка — скажите мне, миледи, — добавил седоватый, убирая флягу. Сумку он оставил открытой у своих ног.

Из города они выехали пугающе быстро. Карета лишь однажды сбавила ход — под колёсами прогрохотал настил моста, снаружи послышался короткий окрик караульного и спокойный ответ возницы. Дверцу никто не открывал. Возможно, они успели миновать заставу прежде, чем весть о похищении дошла до Главного штаба. Или у возницы имелись бумаги, не вызывавшие у стражи вопросов. Элиза так и не узнала, что именно позволило им беспрепятственно проехать.

Первые несколько часов Элиза сидела прямо, вцепившись пальцами в край сиденья и прислушиваясь к каждому звуку за кожаными щитками. Она всё ещё была уверена, что это не может продлиться долго. В два часа Лукас должен был отправить пакет в штаб. Если Гаррет очнулся, он уже описал нападавших. Рейнар поднимет на ноги и досмотровую службу, и столичный гарнизон.

При каждом замедлении хода на подъёмах или разъездах у неё перехватывало дыхание — казалось, сейчас снаружи раздастся топот конного отряда, прозвучит команда остановиться и дверцу распахнут. Но карета снова набирала ход, колёса ровно стучали по накатанной дороге, а двое мужчин напротив сидели молча и неподвижно, не обмениваясь между собой ни словом.

Когда за дверным притвором погас дневной свет и седоватый конвоир зажёг маленький фонарь за слюдяным окошком, Элиза попыталась взять себя в руки и сосредоточиться на дороге. Если погоня задерживалась, ей нужно было хотя бы примерно понять, в какую сторону её везут.

Она снова принялась считать время и вспоминать перемены пути. Занятие хотя бы позволяло отвлечься от ожидания: пока она восстанавливала дорогу, не так мучительно было слушать каждый окрик снаружи. Первые два часа после заставы карета катилась по ровному каменному мощению — такие казённые тракты расходились от столицы на север к Нордфолку, на запад к Чёрному Плёсу и на юг. Затем мостовая сменилась твёрдым зимником. Ещё через час колёса долго грохотали по доскам широкого моста, после чего карета круто повернула влево, дорога пошла на подъём, и лошади перешли на шаг.

Ночью сделали первую остановку. Карета свернула с тракта, проехала сквозь ворота и остановилась. Старший вышел первым, негромко переговорил с кем-то во дворе и через минуту открыл дверцу.

— Полчаса на смену упряжки, миледи. Можете выйти умыться и поесть в тепле.

Он помолчал секунду, глядя на неё сверху вниз, и предупредил тем же ровным, деловым тоном:

— На дворе есть посторонние. Не пытайтесь подавать знаки или заговаривать с ними. Вам это не поможет, а людям принесёт лишние неприятности. Если нарушите условие — дальше поедем без выходов из кареты.

Элиза спустилась по обледенелой подножке на заснеженный двор. Ноги после многочасового сидения затекли и плохо слушались, а ночной мороз сразу пробрал до костей сквозь тонкую шерсть платья. Седоватый сопровождающий тут же накинул ей на плечи тяжёлый суконный плащ на овчине.

Это был небольшой постоялый двор у лесной развилки — низкий бревенчатый дом, конюшня и навес, под которым стояли двое гружёных саней. Ни вывески, ни дорожного указателя у ворот не было. В глубине двора возле распряжённых подвод возились двое возчиков в тулупах, а на крыльцо как раз вышел работник с фонарём.

Когда Элизу вели к дверям дома, один из обозников обернулся на скрип снега и с любопытством посмотрел на женщину в сопровождении вооружённых людей. Элиза инстинктивно замедлила шаг, повернув к нему голову, и уже набрала в грудь воздуха, чтобы крикнуть или хотя бы спросить, что это за место, — но не успела произнести ни звука.

Седоватый конвоир мгновенно шагнул сбоку, плотно заслонив её плечом от чужого взгляда, а старший мягко, но ощутимо перехватил её выше локтя и ввёл в сени. Одновременно двое других сопровождающих во дворе неспешно двинулись к саням обозников, останавливаясь в двух шагах от возчиков и не сводя с них тяжёлых, внимательных взглядов.

В маленькой боковой горнице, куда привели Элизу, на столе горела свеча, стояли кувшин с тёплой водой, миска горячего бульона, ломоть хлеба и деревянная ложка. Ножа не положили. Старший встал у самой двери, а седоватый остался у окна, выходившего во двор.

Через несколько минут в горницу заглянула немолодая женщина в тёмном переднике — молча поставила на край стола кружку горячего взвара и, даже не поднимая глаз на приезжих, торопливо попятилась к выходу. Элиза смотрела, как женщина сутулится и прячет руки под передник. Потом перевела взгляд на старшего у притолоки и вспомнила его предупреждение у кареты: «Людям это принесёт лишние неприятности». От страха за незнакомую хозяйку вдруг затошнило.

Эти люди везли её бережно, потому что таков был приказ. Но если она сейчас закричит и втянет в дело эту безоружную женщину или тех двух возчиков во дворе, на них приказ о бережном обращении не распространится. Кто помешает им расправиться со свидетелями на глухом постоялом дворе? Элиза уже видела, как они обошлись с Гарретом. Проверять, что эти люди позволят себе с безоружными, она не решилась.

Элиза опустила голову и молча сжала ладонями горячую глиняную кружку, не смея поднять глаз, пока за хозяйкой не закрылась дверь. Мысль о том, что одно её неосторожное слово могло стоить жизни случайному человеку, напугала её куда сильнее, чем собственные замёрзшие руки и запертая карета.

Через полчаса они снова выехали на дорогу. Элиза ещё пыталась следить за поворотами, но после остановки почти перестала различать, где кончается один подъём и начинается другой.

На рассвете второго дня экипаж свернул на глухую лесную мызу. Здесь их ждали только сменные лошади и молчаливые конюхи; посторонних не было. Карету оставили во дворе, а Элизу с двумя сопровождающими пересадили в закрытый возок на широких полозьях.

После этого маршрут начали намеренно путать. Сани то выходили на укатанный зимник, то часами петляли по лесным просекам, где еловые лапы с сухим шорохом скребли по кожаной обшивке, то переправлялись по льду через реки и снова меняли направление на развилках. На стоянках лошадей перепрягали в пустых дворах, а конвоиры в её присутствии обходились короткими командами без единого названия. К исходу второго дня Элиза с горечью призналась себе, что счёт времени и поворотов потерял всякий смысл: она больше не знала, везут ли её на запад, на север или в горные провинции.

К вечеру старший пересел на облучок к вознице, и внутри возка напротив неё остался один седоватый сопровождающий. Он по-прежнему держался с ней предупредительно и мягко. Когда сани сильно тряхнуло на замёрзшей колее и Элиза, не удержавшись, ударилась плечом о перегородку, он придержал её за локоть, не давая сползти с сиденья, помог сесть удобнее и поправил сбившуюся меховую полость.

— Потерпите, миледи, — негромко сказал он. — Здесь старая лесовозная дорога, за подъёмом пойдёт ровнее.

Уже ночью, в кромешной темноте, они остановились на каком-то постоялом дворе. Элиза не разглядела вывеску и даже не поняла, сколько вокруг построек. Зато ей наконец удалось оставить знак — она придумала это ещё полдня назад и с тех пор ждала случая. Пока сопровождающие отвлеклись, отцепила маленькую жемчужную серёжку и уронила её в снег перед входом. Надежда была слабой: украшение могли не заметить или подобрать и унести. Но если сюда придут люди Рейнара, у них останется хоть какое-то подтверждение, что её везли этой дорогой.

Комнатка была крошечной, постель — грязной и затхлой, но жаловаться Элиза не стала. Она легла поверх одеяла, укрывшись дорожным плащом, и прижала ладонь к уху, где ещё недавно была серёжка. Впервые за эти дни ей удалось что-то сделать незаметно от конвоя. Оставались вторая серьга, кольцо… Если получится, она оставит и их. Рейнар должен найти её след. Она представляла, как он держит на ладони маленькую жемчужину, и не позволяла себе думать, что украшение так и останется лежать под снегом.

За ночь она так и не сомкнула глаз. Ранним утром, когда в дверь постучали, сразу вышла, молча съела горячий завтрак из плохо вымытой миски и поднялась в возок, не приняв протянутой руки. Седой ничего не сказал. Он сел напротив, дождался, пока захлопнут дверцу, и убрал дорожную сумку под сиденье. Возок тронулся.

Когда они отъехали от постоялого двора, седой протянул Элизе раскрытую ладонь. На ней лежала маленькая жемчужная серёжка.

— Прошу вас, миледи. Вы обронили.

Он терпеливо ждал, пока она дрожащими пальцами подберёт серёжку, затем откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Ни упрёка, ни угрозы. Элиза стиснула украшение в кулаке: всё это время он знал, на что она надеется, и позволил ей надеяться до самого утра.

Она смотрела на его спокойное лицо, уже не пытаясь сдержать слёзы. Именно к нему она всё ещё надеялась обратиться: из всех шестерых он один замечал, что ей холодно и страшно. Теперь Элиза не знала, было ли это сочувствием или ещё одной частью службы.

— Зачем… Зачем меня везут так далеко? — тихо спросила она, пытаясь совладать с голосом. — Вы ведь видите, я ни в чём перед вами не виновата. Всего несколько дней назад я вышла замуж, мой муж сейчас места себе не находит. Скажите хотя бы одно: меня везут на обмен? Что им от меня нужно?

Мужчина посмотрел на неё с неподдельным, почти отеческим сочувствием, но покачал головой.

— Не тревожьте себе душу догадками, миледи. Никто вам зла не причинит. Нам строжайше велено довезти вас живой и здоровой, чтобы вы в пути не замёрзли и ни в чём не нуждались.

— Но кто отдал этот приказ? — Элиза подалась вперёд, цепляясь за его мягкий тон. — Вы же нормальный человек, не разбойник с большой дороги. Неужели вам совсем не жаль женщину, которую схватили посреди бела дня? Помогите мне хотя бы дать знать мужу, что я жива! Вам не придётся даже называть своего имени — просто оставьте записку на следующем постоялом дворе, и я клянусь, никто никогда не узнает, от кого она пришла…

Выражение его лица не изменилось — оно осталось всё таким же мягким, спокойным и совершенно непроницаемым.

— На следующих стоянках посторонних уже не будет, миледи, — ровно ответил он. — И записок я брать не стану. Не тратьте напрасно силы на уговоры: я на службе и чужих поручений не исполняю. А вот то, что вы едите кое-как и всё ещё сидите в холодных городских туфлях, — это непорядок. На привале я достану из вьюка тёплые валяные сапоги и сухую шаль. Зимой в наших местах шутить с морозом нельзя.

Элиза откинулась к стенке возка, всё ещё зажимая серёжку в ладони. Этот человек без напоминаний менял остывший камень у её ног, подавал воду, собирался достать ей тёплые сапоги. И он же отнял у неё единственную надежду оставить след. Теперь она понимала: его можно попросить о лишнем одеяле, но нельзя уговорить хотя бы на минуту перестать быть тюремщиком. Собственного имени он так и не назвал.

Следующие дни слились в тягучий, изматывающий полумрак. Ожидание скорой погони постепенно сменилось глухой злостью — и на похитителей, и на собственную беспечность в кофейне, — а затем пришёл холодный страх. Спасителей не было. Сани уходили всё дальше в какие-то безлюдные заснеженные края, воздух становился суше и морознее, а затяжные подъёмы говорили о том, что дорога забирается в предгорья. Как Рейнару узнать, куда свернул этот возок? Она сама давно потеряла дорогу, хотя проделала весь путь вместе с похитителями. Элиза подчинялась, ела и выходила из возка по чужому разрешению, а надежда на скорое спасение таяла с каждой остановкой.

На одной из коротких стоянок Элиза поняла, что едва держится на ногах. От бессонницы, слёз и постоянного напряжения кружилась голова; пришлось ухватиться за дверцу, прежде чем ступить на подножку. Она испугалась: если так пойдёт дальше, скоро ей и для ходьбы понадобится чужая помощь. Путешествие затягивалось, а впереди ждала встреча с человеком, который всё это затеял. Что бы ни случилось при встрече, ей потребуются силы.

С тех пор она старалась беречь силы. Перестала плакать, стала просить остановок, когда уставала, съедала свою порцию горячей еды на стоянках и старалась дремать в дороге, кутаясь в овчинный плащ.

В те редкие минуты, когда ей разрешали выходить, она видела, что горы становятся всё ближе. В дороге прошло уже больше недели, когда возок начал долгий, крутой подъём. На остановке Элиза увидела, как в упряжку добавили лошадей; верховые спешились и дальше шли рядом по узкому каменистому карнизу. На обдуваемых ветром участках под полозьями вместо снега скрежетал голый камень. Подъём с остановками занял около суток. Потом путь стал положе, а ещё через день, когда снега на дороге почти не осталось, её снова пересадили в карету.

Элиза услышала, что молчаливые до этого момента мужчины начали тихо переговариваться, а затем где-то впереди глухо ударил колокол, которому тут же ответил рожок.

Экипаж остановился. Где-то неподалёку послышались ещё голоса, тяжёлый скрип ворот и лязг поднимаемой решётки. Колёса загрохотали под сводом длинного каменного проезда. За воротами карета ещё немного проехала по двору и наконец остановилась.

Дверцу открыли. Седоватый конвоир вышел, отступил на шаг, подавая ей руку.

— Приехали, миледи. Выходите осторожнее, ступенька обмёрзла.

Элиза ступила на расчищенный камень и выпрямилась, стараясь за несколько секунд запомнить всё, что попадёт в поле зрения. Они находились на просторном дворе большой каменной крепости. Сгущались зимние сумерки, вдоль стен в железных кольцах горели факелы. С одной стороны прямо за зубчатой стеной поднимался отвесный скальный склон, поросший редким сосняком.

Позади темнела арка ворот с опущенной решёткой и надвратной башней, где виднелись часовые с арбалетами. На каменном щите над проездом был изображён золочёный олень; такой же знак повторялся у входа в главный корпус. Элиза не помнила этого герба ни среди столичных, ни среди северных родов. Впрочем, в геральдике она разбиралась плохо и теперь жалела, что прежде не уделяла ей внимания.

По правую руку тянулись конюшни, сараи и кузница. По левую — длинная приземистая постройка с широкими закопчёнными трубами, откуда валил пар и доносился стук перекатываемых бочек; очевидно, там размещались кухня и складские погреба. Впереди возвышался трёхэтажный главный замок из тёмно-серого камня с крытым переходом к угловой башне.

— Прошу за мной, миледи, — сказал старший, указывая на боковой вход в жилое крыло.

Элиза молча пошла следом, считая ступени и повороты: невысокое каменное крыльцо, сводчатый коридор первого этажа, винтовая лестница на второй этаж и узкий боковой переход с тремя обитыми железом дверями.

У самой дальней двери стояли двое стражников с оружием. Один из них поднял тяжёлый наружный засов и толкнул створку внутрь.

— Проходите, миледи. — Старший остановился на пороге. — Это ваша комната. Воду и ужин скоро принесут, служанка поможет вам с дороги.

Элиза шагнула через порог и обернулась.

— Когда мне объяснят, по чьему приказу я здесь?

— Когда хозяин сочтёт нужным, — ровно ответил старший. — Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Снаружи глухо опустился в скобы железный брус и дважды повернулся ключ в замке.

Комната оказалась тёплой, чистой и скупо обставленной: высокая каменная печь, топку которой обслуживали снаружи из коридора, широкая кровать под шерстяным пологом, стол, два стула, сундук и умывальный столик с кувшином. Единственное узкое окно в глубокой стенной нише было забрано частой кованой решёткой; внизу виднелась заснеженная часть внутреннего двора.

Возле умывальника, опустив глаза в пол и стиснув пальцами край чистого передника, стояла молодая русоволосая служанка. Убедившись, что на двери изнутри нет ни единой щеколды, Элиза сняла дорожную шаль, положила её на стул и посмотрела на девушку.

— Как тебя зовут?

— Нора, госпожа, — ответила служанка, вздрогнув, и несмело подняла взгляд.

— Чья это крепость, Нора? И где мы находимся?

Девушка тут же испуганно покосилась на дверь и заговорила тихо, почти скороговоркой:

— Мне не велено отвечать на такие вопросы, госпожа. Приказано только подать вам воды, прибрать постель и принести ужин. А если станете расспрашивать о хозяине или о замке — велено сразу сказать страже и уходить.

Элиза посмотрела на её побелевшие пальцы и промолчала. Настаивать сейчас было бесполезно — напуганная служанка просто уйдёт, а за дверью останутся двое молчаливых караульных.

— Хорошо, — тихо сказала Элиза, садясь на стул у стола. — Тогда просто налей воды умыться, Нора. Я очень устала с дороги.

Глава 2

Первая ночь на новом месте не принесла облегчения. В дороге Элизу ещё поддерживало само движение — покачивание возка, смена лошадей, надежда на то, что на следующем разъезде или перевале произойдёт хоть что-то, за что можно зацепиться. Здесь же вокруг сомкнулась глухая, неподвижная тишина каменного мешка.

Ужин, который Нора принесла на деревянном подносе, остался почти нетронутым. Девушка бесшумно убрала посуду, поправила свечи, ещё раз присела у порога и выскользнула за дверь. Снаружи тут же лязгнул засов.

Оставшись одна, Элиза потушила свечу, легла под тяжёлое шерстяное одеяло, не раздеваясь, и впервые за последние дни дала волю слезам. Она плакала долго и беззвучно, уткнувшись лицом в жёсткую подушку, чтобы ни один всхлип не донёсся до караульных в коридоре. В темноте всё казалось ещё безнадёжнее, чем при свете: между ней и Вальтерградом теперь лежали сотни вёрст, горный перевал и чужие стены с незнакомым золочёным оленем над воротами. Рейнар даже не знал, в какой стороне королевства её искать.

Заснуть удалось лишь под утро, но сон оказался чутким и рваным. Каждый раз, когда в коридоре раздавались тяжёлые шаги сменяющейся стражи или глухой стук древка алебарды о каменный пол, Элиза вздрагивала и садилась на постели с колотящимся сердцем.

Так потянулись первые дни. Нора приходила несколько раз в день. Она исправно приносила горячую воду для умывания, меняла полотенца, вытирала пыль со стола и подавала еду. Кормили Элизу на удивление хорошо: густые мясные похлёбки, запечённая птица, свежий пшеничный хлеб, тушёные овощи и горячий травяной отвар. Однако мясо всякий раз подавали уже нарезанным на мелкие куски, а из приборов приносили только деревянную или оловянную ложку.

Во второй день Нора открыла окованный сундук у стены. Внутри обнаружились три простых, но добротных шерстяных платья тёмно-синего и серого цветов, тёплые чулки, сорочки из мягкого полотна и пара домашних кожаных туфель без каблуков. Всё оказалось почти впору — вещи явно подбирали заранее под её невысокий рост и тонкую фигуру.

— Откуда это, Нора? — спросила Элиза, перебирая плотную ткань. — Здесь знали, что меня привезут?

Служанка, аккуратно развешивавшая платье у печи, тут же опустила глаза в пол.

— Я не знаю, госпожа. Мне выдали узел в бельевой и велели положить в ларь.

О чём бы Элиза ни заводила речь — далеко ли отсюда до ближайшего города, давно ли стоят морозы, много ли людей в замке, — ответ был один и тот же. Нора либо виновато молчала, кусая губы, либо торопливо заканчивала уборку и стучала в дверь, чтобы её выпустили.

К третьему дню стены спальни начали давить так, что у Элизы разболелась голова. Неизвестность изматывала хуже прямых угроз: её ни о чём не спрашивали, ни в чём не обвиняли и словно вообще забыли о её существовании.

Когда утром Нора принесла завтрак, Элиза не села к столу, а встала прямо перед девушкой.

— Передай управляющему замка или старшему охраны, что я требую встречи, — твёрдо сказала она. — Мне нужны бумага и чернила, чтобы написать мужу, и хотя бы полчаса прогулки на свежем воздухе. Я не преступница, чтобы держать меня взаперти без объяснений.

Нора испуганно мигнула, но кивнула:

— Я передам сотнику, госпожа.

Ответ она принесла в полдень, вместе с обедом.

— Сотник сказал, что хозяина сейчас нет в крепости, — тихо проговорила девушка, не поднимая взгляда от подноса. — До его возвращения ни чернил, ни прогулок не положено. И принимать вас некому.

Элиза шагнула к двери, пока её ещё не успели захлопнуть снаружи. В проёме стоял рослый стражник в кожаном колете, придерживая тяжёлую дубовую створку за железное кольцо.

— Позовите коменданта крепости, — потребовала Элиза, останавливаясь на пороге. — Меня держат здесь незаконно. Если ваш хозяин в отъезде, у него должен быть заместитель.

Караульный посмотрел на неё сверху вниз — спокойно, без злости, но и без малейшего почтения к её столичным титулам.

— Отойдите от порога в комнату, госпожа, — ровно произнёс он. — Мне не велено с вами разговаривать.

— Вы хотя бы понимаете…

— Три шага назад, госпожа. Иначе мне придётся закрыть дверь силой.

Он не повысил голоса, но его свободная рука легла на древко алебарды. Элиза встретилась с его безучастным взглядом и медленно отступила к столу. Дверь захлопнулась, железный брус со стуком опустился в скобы.

Она постояла посреди комнаты и медленно опустилась на стул. В дороге ещё можно было думать, что всё переменится, когда они доберутся до места: ей объяснят, чего хотят, позволят написать Рейнару, хотя бы выслушают. Теперь она получила ответ. Ни тёплая комната, ни чистые сорочки не давали ей права даже постоять на пороге. Оставалось ждать человека, который решал, когда ей можно выйти и с кем говорить.

Следующие два дня прошли в тяжёлом оцепенении. Элиза подолгу стояла у узкого зарешёченного окна, глядя, как внизу, на расчищенном углу хозяйственного двора, работники носят воду от колодца и катят бочки к дверям кухни. Иногда со стороны ворот доносился скрип полозьев или короткий звук рожка — в крепость кто-то приезжал и уезжал, но в её крыле по-прежнему царила мёртвая тишина.

На шестое утро, умываясь над медным тазом, Элиза взглянула на своё отражение в небольшом круглом зеркальце, висевшем в деревянной раме над умывальником, и не сразу узнала собственное лицо. Бледная кожа, тёмные круги под глазами от недосыпа, запавшие скулы, небрежно скрученная на затылке коса. Отсюда, из зеркала, на неё смотрела та самая измученная, растерянная баронесса Вейр, в чьём теле Марина Воронова когда-то очнулась в разорённом Белом Яре.

Элиза медленно вытерла лицо полотенцем и положила его на край столика. Тот, кто организовал похищение в центре Вальтерграда, держал наготове сменные экипажи на протяжении полутора недель пути и спрятал её за горным перевалом, сделал это не ради того, чтобы она просто сидела в спальне. Рано или поздно хозяин этого замка вернётся и вызовет её для разговора. Возможно, ей специально дали неделю полной тишины, рассчитывая, что одиночество и страх сделают её мягче и сговорчивее.

Одной этой мысли хватило, чтобы захотелось умыться ещё раз и расплести сбившуюся косу. Она не знала, о чём пойдёт разговор, но не хотела встретить его после очередной бессонной ночи, едва соображая от усталости.

С этого дня Элиза установила для себя распорядок. Утром она заставляла себя до конца съедать завтрак, затем полчаса расхаживала по комнате от окна к двери, разминая мышцы, и тщательно приводила себя в порядок. Попросила у Норы костяной гребень, долго расчёсывала густые тёмно-каштановые волосы и аккуратно укладывала их тугим венцом вокруг головы. Выбрала из сундука самое строгое тёмно-синее шерстяное платье с закрытым воротом и каждый вечер аккуратно расправляла его на спинке стула.

Она больше не требовала у охраны невозможного и не пугала Нору расспросами о замке. Вместо этого она мысленно перебирала все известные ей нити столичного дела, пытаясь вычислить человека, которому могли принадлежать и эта горная твердыня, и герб с золочёным оленем, и власть, заставляющая людей служить ему с такой пугающей преданностью.

За ней пришли на восьмой день после прибытия. Около полудня за дверью послышались шаги сразу нескольких человек. Засов подняли в непривычное время, и в комнату вошла Нора — бледная и явно встревоженная.

— Госпожа, — тихо сказала она, поправляя на ходу передник. — Его светлость вернулся в замок. Велено проводить вас к нему.

Элиза поднялась со стула. От волнения перехватило дыхание. Она заставила себя вдохнуть, расправила плечи и пригладила юбку.

— Хорошо. Идём.

В коридоре её ждали двое стражников. На этот раз на площадке второго этажа они повернули не вниз к лестнице, а направо — через отпертую кованую решётку в главную часть замка.

Здесь обстановка резко отличалась от сурового бокового крыла. По каменным плитам шла плотная ковровая дорожка, глушившая шаги, в высоких простенках между окнами висели старые гобелены со сценами горной охоты и щиты с тем же золочёным оленем, а в бронзовых настенных бра горели толстые восковые свечи.

Стражники остановились перед высокой двустворчатой дверью тёмного дуба. Старший коротко постучал, приоткрыл одну створку и жестом предложил Элизе войти, оставшись снаружи.

Это был просторный угловой кабинет с двумя высокими стрельчатыми окнами, выходившими на заснеженный горный склон. В широком камине ровно потрескивали берёзовые поленья, вдоль стен поднимались полки с книгами в кожаных переплётах, а посреди комнаты стоял массивный письменный стол и несколько глубоких кресел.

Мужчина, стоявший у окна спиной к двери, неторопливо обернулся. На вид ему было около пятидесяти: высокий, статный, в простом камзоле из дорогого тёмного сукна, без орденов и шитья. Волосы с проседью на висках были аккуратно зачёсаны назад, короткая бородка подчёркивала резко очерченный подбородок. Элиза на мгновение замерла у порога: он кого-то ей напоминал. Она всмотрелась, пытаясь поймать это сходство, но так и не поняла, какая черта показалась знакомой.

— Проходите, леди Элиза, — произнёс хозяин замка негромким, глубоким голосом и указал на кресло возле камина. — Прошу вас, садитесь. Надеюсь, дорога через перевал не слишком подорвала ваше здоровье. Мне доложили, что вы благополучно добрались неделю назад, но неотложные дела не позволили мне вернуться и принять вас раньше.

Элиза медленно подошла к камину, но садиться не спешила, глядя ему прямо в лицо.

— Вы называете вооружённое нападение и перевозку в запертом возке «дорогой», ваша светлость? — ровно спросила она. — Меня едва не задушили дымом, убили или покалечили моего охранника и больше недели везли под замком, не удосужившись даже назвать имя человека, по чьему приказу это сделано.

Хозяин замка слегка наклонил голову, словно принимая упрёк, и сам опустился в кресло напротив, положив руки на резные подлокотники.

— Меня зовут Домиан, — спокойно ответил он. — И я приношу вам свои искренние извинения за те неудобства, которые вам пришлось перенести в пути. Поверьте, если бы существовал способ пригласить вас сюда без шума и без участия охраны Главного штаба, я бы непременно им воспользовался. Что же касается вашего гвардейца, мне доложили, что он остался жив. Мои люди не мясники. Надеюсь, он скоро вернётся в строй.

Элиза медленно села на край кресла, сложив руки на коленях.

— Зачем я здесь, милорд?

Домиан помолчал несколько секунд, спокойно и чуть снисходительно разглядывая её, словно размышляя, достойна ли она ответа.

— Затем, что ваши наниматели, леди Элиза, за последние полгода потеряли чувство меры, — негромко и очень буднично заговорил он. — Дом Вальдов всегда отличался упрямством, но этой зимой маркиза Беатрис, Юлиан и ваш «супруг» зашли слишком далеко. Они вмешались в дела моих давних союзников, разрушили несколько весьма важных начинаний и устроили в столице показательное судилище, поставив под удар людей, чьими усилиями мы действовали в провинциях.

— Вы говорите о тех, кто морил голодом пограничные гарнизоны и наживался на гнилой муке? — не выдержав, холодно уточнила Элиза.

Домиан чуть заметно усмехнулся — без всякого раздражения, как улыбаются наивному ребёнку, повторяющему чужие взрослые слова.

— Я говорю о большой государственной политике, дитя моё, в которой, увы, редко обходится без издержек. Вальды решили использовать провиантскую проверку, чтобы расчистить себе дорогу у трона и свести старые счёты. А вас — молодую вдову из разорённого северного баронства — очень ловко выставили впереди себя как удобное знамя. Согласитесь, ход Беатрис был хорош: прикрыться нищей провинциальной баронессой, которая якобы сама раскопала столичные злоупотребления. Все смотрели на вас, обсуждали ваши выходки, жалели её сына. Кто всерьёз искал за этим расчёт? Даже свадьбу приняли за очередную блажь Рейнара. Признаю, маркиза умело воспользовалась чужой доверчивостью.

Кровь резко бросилась Элизе в лицо. Её пальцы невольно сжались на ткани юбки. Захотелось осадить этого холёного вельможу, сказать ему прямо в глаза, что ни Беатрис, ни Юлиан не имели ни малейшего отношения к её расчётам, что это она сама выявила подложные ведомости Бранта, сама разработала сухие пайки и систему пломбировки, а Рейнар поначалу даже пытался усадить будущую жену дома!

Она уже открыла рот, чтобы возразить, но остановилась. Домиан говорил без тени сомнения. Похоже, он и впрямь не допускал, что молодая вдова из захолустного Белого Яра могла сама разобраться в подложных ведомостях. Ревизия, трибунал, орден Королевского Сокола, свадьба в соборе — всё это для него было замыслом дома Вальдов. Элизе оставалось повторять выученное и ставить подписи там, где ей укажут.

Доказывать обратное означало бы собственными руками лишить себя единственного преимущества. Сейчас перед ним сидела испуганная женщина, которую, по его мнению, использовали чужие люди. Стоило убедить его, что проверки затеяла она сама, — и он увидит в ней врага, способного снова ему навредить. Элиза с трудом разжала пальцы на юбке. Он уже предложил ей роль. Следовало понять, чего он от этой роли ждёт, и не выдать себя первым же возражением.

Она опустила глаза, чтобы он не заметил злости, и ссутулилась.

— Я ни в чьи игры не просилась, ваша светлость, — тихо, с надтреснутой дрожью в голосе произнесла она, глядя в пол. — Когда я ехала в Вальтерград, мне сказали, что нужно просто ходить по складам и амбарам и повторять, что прикажут… Я всю жизнь только и хотела, что вытащить своё поместье из долгов и спокойно жить в Белом Яре.

Домиан удовлетворённо кивнул — именно такой реакции он и ждал.

— Я вас прекрасно понимаю, моя дорогая, — мягко сказал он. — От таких предложений не отказываются. Думаю, они вам угрожали? Ну конечно! Должно быть, вам пришлось нелегко в их доме.

— Вы даже не представляете насколько, — прошептала Элиза, нервно теребя край рукава — точь-в-точь как делала пугливая Нора у двери. — В столице меня вообще никто ни о чём не спрашивал. Мне приносили готовые таблицы, указывали, где поставить подпись, а перед заседаниями комиссии и трибуналом леди Беатрис часами заставляла меня заучивать наизусть каждое слово, которое я должна была произнести перед судьями и королём… Даже в день свадьбы она проверяла каждый мой шаг. Я просто боялась им перечить.

Она подняла на него глаза. Притворяться напуганной не приходилось: от его решения зависело, вернётся ли она к Рейнару. Важно было только не дать ему понять, чего именно она боится.

— Прошу вас, милорд… Я не буду создавать вам никаких проблем. Я сделаю всё, что вы прикажете, только не причиняйте мне вреда.

Взгляд Домиана заметно потеплел. Напряжённая складка между его бровями разгладилась.

— Успокойтесь, леди Элиза. Я же сказал: я не воюю с женщинами, тем более с теми, кто участвует в игре не по собственному желанию. Теперь, когда вы находитесь под моей защитой, Вальдам придётся стать сговорчивее. Брак заключён при короле, и просто отмахнуться от судьбы молодой супруги они не смогут. К тому же теперь у них нет вашей подписи под актами военной приёмки. Придётся искать другого уполномоченного и объясняться с государем. Пока они этим заняты, мы сможем действовать. А им придётся хотя бы изображать скорбь и поиски. Правда, по донесениям, поиски они уже прекратили. Жаль…

При этих словах глаза Элизы наполнились слезами. Она понимала, что Домиан может лгать, но говорил он так буднично, словно сообщал о погоде. Рейнар перестал искать её? Она не хотела верить — и всё же не смогла удержаться от этой мысли. Домиан подался вперёд, оперевшись локтями о подлокотники кресла.

— Скажите мне только одно, дитя моё. О чём говорили в доме Вальдов в последние дни? Какие ещё бумаги торговых домов или судовладельцев Чёрного Плёса ваш муж и герцог Бауэр собирались вынести на рассмотрение Совета?

Элиза сглотнула, стараясь собраться. Приходилось слушать вопрос, хотя в голове всё ещё звучали его слова о прекращённых поисках.

— Со мной почти не разговаривали, ваша светлость. Когда я возвращалась домой, то учила речи, которые давала мне Беатрис, — сказала она, виновато разведя руками. — Рейнар всегда говорил, что всё это — не женского ума дело. После свадьбы меня вообще отправили в старую мастерскую Палаты мер разбираться с весовыми гирями для провинциальных ярмарок. Единственное, что я слышала за завтраком, — что Бауэр спорит со старшими офицерами о назначении нового начальника тыловых путей вместо генерала Броке, а маркиза злилась, что мы приносим бумаги к столу… Больше мне ничего не доверяли.

Она замолчала, стараясь смотреть на него с надеждой и робостью. Домиан несколько секунд изучал её, затем откинулся на спинку кресла и вздохнул. Элиза боялась пошевелиться: пусть сам достроит привычную ему картину. Вальды пожертвовали прежними связями ради новой игры, женили сына на удобной провинциалке и дали ей вес в столице. Без их поддержки кто стал бы слушать разорённую баронессу? А после венчания в присутствии короля и публичного награждения ей открылись любые двери. Домиан, видимо, считал себя одним из немногих, кто сумел разглядеть за её успехом чужой расчёт. Оставалось надеяться, что желание оказаться правым перевесит подозрительность.

— Что ж, это вполне в духе Рейнара и его матушки, — с лёгкой усмешкой заметил Домиан. — Вальды подлецы. Не огорчайтесь, леди Элиза. Возможно, ваше вынужденное путешествие сюда окажется для вас даже спасительным — по крайней мере, здесь вам ничего не грозит, если вы будете разумны.

Он поднялся с кресла, давая понять, что беседа окончена. Элиза тоже торопливо встала, опустив глаза.

— Пока мы не уладим разногласия с вашим супружником и столичными предателями, вы погостите у меня, — произнёс Домиан спокойным, покровительственным тоном. — Я распоряжусь, чтобы вам предоставили книги из библиотеки и всё необходимое для спокойного досуга. А когда наши дела в Вальтерграде завершатся и Вальды поймут свою ошибку, вы сможете без всяких препятствий вернуться в своё северное поместье. Надеюсь, вы будете вести себя хорошо и не заставите меня прибегать к ненужной строгости.

— Конечно, ваша светлость. Я всё поняла, — тихо ответила Элиза, приседая в поклоне. — Я не доставлю вам беспокойства. Благодарю вас.

Когда за ней закрылись двери кабинета, Элиза пошла обратно по ковровой дорожке под присмотром двух стражников. Держать голову опущенной было нетрудно: после разговора её трясло, и она боялась, что это заметят. Теперь у врага появились имя и лицо. Он был влиятелен, богат и достаточно осторожен, чтобы спрятать её так далеко от столицы. Но в одном, возможно, ошибся — так же, как до него Крелл и Брант. Счёл её безобидной. Пока это заблуждение давало ей время, и она не могла позволить себе разрушить его из-за обиды.

Глава 3

Обещание Домиана исполнили в тот же вечер. Перед ужином в комнату вместе с Норой вошёл пожилой слуга, молча сложил на край стола стопку книг в потёртых кожаных переплётах и передал служанке плетёную корзинку.

Едва за мужчиной закрылась дверь и лязгнул засов, Элиза подошла к столу. В корзинке оказались мотки светлой шерсти, костяные спицы, пяльцы с начатым полотном, маленькие рукодельные ножнички с закруглёнными концами и несколько деревянных шпилек для волос.

Книги были старыми и совершенно безобидными: сборник южных баллад, описание садовых деревьев и цветов, том церковных поучений и старинная хроника первых королей Вальтерии, обрывавшаяся за двести лет до нынешнего времени. Элиза перебрала тома ещё раз. Ни местных карт, ни записей о провинциальных родах и гербах — ничего, что помогло бы узнать, где она находится.

Элиза пролистала страницы у свечи, проверяя, нет ли на титульных листах владельческих пометок или библиотечных печатей. Пусто — верхние углы форзацев, где обычно ставили родовой знак или подпись прежнего хозяина, были аккуратно срезаны.

— Нора, — негромко позвала Элиза, поворачиваясь к девушке, поправлявшей постель. — Его светлость сказал, что мне дадут всё необходимое для досуга. Попроси у управляющего несколько листов чистой бумаги и чернильницу с пером. Я хотела бы делать выписки из книги по садоводству — у меня дома в Белом Яре большой яблоневый сад.

Нора замерла с взбитой подушкой в руках и виновато опустила глаза.

— Не дадут, госпожа. Когда мне выдавали корзинку, старший строго-настрого наказал: ни бумаги, ни перьев, ни карандашей в комнату не носить. Даже угольки из печной жаровни брать не велено.

Элиза медленно закрыла книгу.

— А что говорят про мой отъезд? Его светлость обмолвился, что я смогу вернуться домой, когда они договорятся со столицей.

— Про то я не ведаю, госпожа, — тихо ответила служанка. — Наше дело маленькое, нам господских сроков не докладывают.

Элиза не стала продолжать. Ответ был исчерпывающим: ей позволили читать старые стихи и вязать чулки, чтобы скрасить время в четырёх стенах, но любая возможность оставить письменный след по-прежнему пресекалась.

Ночью, глядя в тёмный потолок, Элиза снова и снова вспоминала слова Домиана: «По донесениям, поиски они уже прекратили». Неужели Рейнар мог махнуть на неё рукой, когда после свадьбы прошло едва три недели? Она знала, что не мог, и всё равно лежала без сна. Возможно, розыск направили по ложному следу. Или война разгорелась так, что Рейнара отправили в действующую армию. А может, ей просто солгали. Элиза перебирала объяснения, от которых становилось то немного легче, то ещё страшнее, и ни одно не могла проверить.

Утром за Элизой снова пришли двое стражников и отвели её в знакомый угловой кабинет. На этот раз Домиан сидел прямо за письменным столом. Перед ним лежал чистый лист плотной сероватой бумаги без водяных знаков, стояли простая глиняная чернильница и гусиное перо.

— Доброе утро, леди Элиза, — произнёс он, указывая на стул напротив себя. — Надеюсь, книги пришлись вам по вкусу. Сегодня у вас есть возможность оказать услугу и себе, и мне.

У Элизы внутри всё сжалось, но она покорно села на предложенный стул.

— Какую услугу, ваша светлость? Я постараюсь сделать всё, что потребуется.

— Мы-то с вами знаем, что майор Вальд отличается завидным упрямством. — В голосе Домиана скользнула холодная досада. — Я прекрасно понимаю, что привязанности к вам он не испытывает. Но со свадьбой его поздравлял сам король. Получив письмо от жены, он будет обязан хотя бы выслушать посланника. Не сможет же он объявить всему свету, что ваша судьба его больше не интересует.

Элиза опустила взгляд на столешницу, чтобы Домиан не заметил, как дрогнули её ресницы.

— Что я должна сделать? — тихо спросила она.

— Написать ему короткое письмо. — Домиан подвинул к ней лист и перо. — Вашу руку он, полагаю, узнает. Напишите, что вы живы, здоровы, находитесь в полной безопасности и с вами обращаются достойно. Попросите его не предпринимать опрометчивых шагов и выполнить условия подателя письма.

Элиза взяла перо. Пальцы слегка подрагивали от волнения. Если письмо повезёт посланник и вручит его Рейнару или его людям, появится хоть какая-то зацепка. Рейнар годами вёл расследования в Северном округе. Возможно, сумеет выяснить, откуда доставили пакет, или проследить обратный путь вестового. Домиан наверняка об этом подумал, но Элиза всё равно ухватилась за надежду. А если ей удастся добавить в письмо хоть одну подробность дороги, искать станет легче.

Она обмакнула перо в чернила и вывела первую строку:

«Дорогой Рейнар. Пишу тебе сама, чтобы ты не верил дурным слухам. Я жива и здорова, со мной обращаются хорошо. Здесь тепло и спокойно, хотя дальняя дорога через перевал меня очень утомила…»

Дописать фразу она не успела. Домиан протянул руку через стол и накрыл ладонью нижнюю часть листа. Перо замерло над его пальцами.

— Это лишнее, дитя моё, — мягко, но непреклонно сказал он, прочитав написанное вверх ногами. — Ваш супруг не нуждается в дорожных заметках о перевалах.

Он забрал начатый лист и бросил его прямо в огонь камина. Бумага вспыхнула и почернела по краям. Домиан положил перед Элизой новый лист.

— Теперь пишите только то, что я говорю. Слово в слово, без лишних подробностей. Если вы ещё раз попробуете проявить ненужную находчивость, мы обойдёмся без письма, а вашему мужу отправят лишь ваше обручальное кольцо. Полагаю, вы понимаете, как именно он это истолкует.

В камине тихо треснуло полено. Элиза посмотрела на спокойное лицо Домиана и поняла, что второй попытки не будет.

— Простите, ваша светлость, — глухо произнесла она, опуская голову. — Я не хотела ничего дурного… просто думала, что так выйдет жалостливее. Диктуйте.

Домиан помедлил, глядя на неё, затем кивнул и начал диктовать. Элиза послушно вывела несколько коротких строк: что жива, ни в чём не терпит нужды, просит его не предпринимать опрометчивых шагов, которые могут навредить ей самой, и выслушать условия подателя письма. Внизу поставила подпись: «Элиза Вальд».

Она старалась, чтобы почерк оставался ровным и твёрдым, без клякс и дрожащих линий. Пусть Рейнар узнает её руку и поймёт хотя бы одно: она жива и способна сама держать перо. Больше она ничего не смогла ему сообщить. Вся надежда теперь была на человека, который доставит письмо.

Домиан внимательно перечитал текст, посыпал чернила сухим песком из медной песочницы и, оставшись доволен, убрал лист в кожаную папку, не запечатывая его при ней.

— Вот и славно, — кивнул он. — Видите, как легко ладить, когда каждый понимает свою выгоду. И ещё одно: поскольку вы ведёте себя благоразумно, я разрешу сотнику выводить вас раз в неделю на прогулку по двору. Сидеть всю зиму в комнате вредно для здоровья.

Вернувшись к себе, Элиза впервые за эти дни почувствовала прилив живой надежды. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на заснеженные крыши хозяйственного двора.

Она мысленно считала дни. Верховой гонец без тяжёлого возка, если не станет петлять по лесным просекам, мог бы добраться до столицы за неделю. Ещё день-два — чтобы письмо попало к Рейнару. Потом нужно время на дорогу сюда… Она понимала, что посланник может передать пакет через чужие руки, а Рейнару ещё придётся установить, где её держат. И всё же возвращалась к одному сроку: две-три недели. К тому времени должно хоть что-нибудь измениться. Теперь ей было чего ждать.

Первую прогулку ей разрешили через три дня после написания письма. Утром Нора принесла тёплый овчинный плащ и валяные сапоги, а в коридоре её ждали двое стражников.

— Полчаса, госпожа, — коротко предупредил старший из них, когда они спустились по винтовой лестнице.

После почти двух недель взаперти морозный горный воздух обжёг лицо. От яркого света, отражавшегося от чистого снега на крышах и скалах, с непривычки заслезились глаза.

Элиза шла медленно, глубоко дыша и стараясь смотреть по сторонам без явной суеты, чтобы не дать охране повода увести её раньше времени. При дневном свете крепость выглядела ещё массивнее, чем в вечерних сумерках. С трёх сторон её окружали высокие зубчатые стены из тёмно-серого камня, а с четвёртой — там, где возвышался главный корпус, — кладка переходила прямо в отвесный гранитный склон горы.

Большую часть нижнего пространства занимала хозяйственная половина. Возле длинного приземистого строения с тремя широкими трубами шла обычная утренняя работа: двое парней в грубых фартуках кололи дрова под навесом, работница выливала бадью мыльной воды в каменный жёлоб водостока, а из широких дверей кухни выходили поварята с корзинами мёрзлой капусты и мешками крупы, которые поднимали из глубокого подвального входа по соседству. Значит, основные продуктовые кладовые находились прямо под кухонным корпусом.

Дойдя до поворота расчищенной дорожки, Элиза оказалась неподалёку от главных ворот. Тяжёлые створки сейчас были приоткрыты, пропуская внутрь гружённые сеном сани, а под поднятой решёткой в глубине сводчатого проезда виднелись край внешней дороги и дверь караульного помещения. Солдат вокруг было немало.

Элиза замедлила шаг, стараясь разглядеть, сколько человек дежурит у воротного подъёмника и куда уходит спуск за башней. Она задержалась всего на несколько секунд, но шедший справа стражник тут же выдвинулся вперёд и заслонил ей ворота. Второй коротко указал на дорожку.

— Поворачивайте обратно к корпусу, госпожа. У ворот стоять не положено.

Элиза без споров развернулась и пошла назад вдоль стены. Спорить из-за лишней минуты у ворот не имело смысла: устройство двора она уже рассмотрела, а лишиться единственной в неделю прогулки было бы непростительной ошибкой.

Через два дня после этого во дворе с самого утра начались сборы. Стоя у своего окна на втором этаже, Элиза видела, как из конюшен вывели десяток оседланных коней и запрягли большие дорожные сани. Вооружённые всадники в тёплых плащах выстроились у главного крыльца. Вскоре из дверей вышел сам Домиан в дорожной шубе, сопровождаемый комендантом, отдал несколько коротких распоряжений и сел в сани. Протрубил рожок, и выезд направился к воротам.

С отъездом Домиана жизнь в крепости вошла в привычное русло. Для Элизы потянулись недели ожидания. Она отмечала дни крошечными засечками на деревянной шпильке, перебирала их пальцем по вечерам и каждый раз пересчитывала. Прошла неделя, затем вторая и третья — тот срок, за который она надеялась дождаться хоть какой-нибудь вести.

Каждый раз, когда снизу доносился звук рожка у ворот или во двор въезжали редкие обозы с дровами и припасами, Элиза откладывала шитьё и подходила к окну, надеясь увидеть чужих всадников или услышать шум у ворот. Но во дворе спокойно разгружали сани, караульные так же мерно сменялись у её двери, а ни из столицы, ни от самого Домиана не приходило никаких известий.

К концу шестой недели надежда снова стала таять. Все расчётные сроки для гонца давно вышли. Почему ничего не происходит? Неужели письмо вообще не отправляли, а весь разговор в кабинете был устроен только для того, чтобы проверить её послушание? Или посланник передал письмо через третьи руки так осторожно, что люди Рейнара не сумели проследить обратную цепочку?