Read the book: «Заревый, 15»

Глава 1. Сухарь

Москва начинается не с Кремля. Она начинается с окраин, с дворов, где качели скрипят громче, чем машины на МКАДе, где бабушки на лавочках зорче любой камеры видеонаблюдения, а жизнь течёт медленнее, чем в пробке на Третьем кольце.

В пять утра на улице не было ни души. Только дворник с метлой. А у мониторов мы — люди, которые видят всё, но никто не видит их. Я смотрела в монитор на этого дворника и думала: «Интересно, а он вообще в курсе, что мы на него смотрим?».

К восьми утра район окончательно проснулся, и мониторы заполнились привычной суетой. Моя смена заканчивалась как обычно — с кофе, который остыл быстрее, чем я его заварила. Мониторы показывали единственный пейзаж: серое небо, серый асфальт, серые панельные дома Медведкова. По улицам текли пешеходы и машины. Где-то на остановке женщина ждала автобус, где-то у ларька стоял мужик и пытался вспомнить, зачем он вышел из дома. Всё было как обычно.

В офисе видеонаблюдения на Заревом у нас было пять постов, по два оператора на каждом. На постах по десять мониторов видеонаблюдения и отдельный пост экстренной связи с микрофоном. Ещё была комната отдыха с телевизором, диваном и мягкими креслами. Мы называли её «светёлка». Была комната для приёма пищи с крохотным столом на 3 человека, где мы обедали по очереди. В левом крыле была серверная, кабинет специалиста по гражданской обороне и чрезвычайным ситуациям, душевая, а за стеной — ЖЭК. В конце коридора была курилка, где вечно пропадала мужская половина смены.

После бессонной ночи кто-то клевал носом над клавиатурой, кто-то тупо листал журнал, а кто-то включил старенькое радио и тихонечко слушал утренние новости. Только мы с Ксюшей Мамаевой перебрасывались редкими фразами, остальные молчали, уткнувшись в свои дела. Обычное утро после ночной смены в центре мониторинга.

— Скука смертная, — вздохнула моя напарница. Она сидела за соседним столом и вязала носок, прикрывая его раскрытым журналом учёта вызовов. — Хоть бы кто позвонил, что ли.

— Не каркай, — улыбнулась я, делая глоток остывшего кофе и закусывая чёрствым сухариком. — Утро на дворе, кто в такое время звонит?

Сухарик был твёрдым, но я уже привыкла — за неимением лучшего перекуса он шёл отлично. Я откусила ещё кусочек и положила остаток на салфетку.

Телефоны теперь были у всех, но наши неравнодушные сограждане всё равно настойчиво звонили в эти оранжевые ящики с огромными буквами SOS. Их ещё в начале нулевых понавешали по всей Москве — городская программа безопасности, чтобы любой мог нажать кнопку и вызвать помощь. Мы как раз и были тем самым локальным центром мониторинга и экстренной связи по району Медведково, куда эти самые звонки стекались. По будням в оранжевые ящики звонили редко. Основной трафик шёл по ночам и в выходные: пьяные, потерявшие ключи, бабушки с аллергией на голубей, подростки, проверяющие, работает ли ящик, и те, кому просто не с кем поговорить. Днём район жил своей спокойной, скучной жизнью, а мы были просто наблюдателями. За 800 рублей в смену.

Для меня, студентки юрфака, подрабатывающей здесь по ночам и в выходные, это были неплохие деньги. Не то чтобы я жила на них, но на проезд и обеды хватало. А главное — я видела то, чего не видел никто из моих однокурсников. Пока они заучивали теорию государства и права, я наблюдала за практикой в прямом эфире. Пока они мечтали стать адвокатами, я уже знала: самые запутанные дела начинаются с фразы «Заревый, 15, слушаю».

Ксюша довязала четвёртый ряд и уже собралась что-то сказать, как вдруг в коридоре раздался топот. Быстрые шаги, переходящие в бег. Я даже не успела повернуть голову, как в проёме показался Никита — наш техник из серверной, у которого лицо было белее, чем листы в журнале регистрации.

— Он идёт! — выпалил он. — Сухарь! Я видел в камеру наружного наблюдения — он из машины вышел!

Вот так и живёшь: спишь, пьёшь кофе, смотришь в мониторы, и вдруг в твою жизнь входит Пётр Павлович Суходолов. Есть люди, которые приходят в этот мир, чтобы делать его лучше, а есть он. Он приходил в наш офис на Заревом, 15, чтобы делать мир суше, чище и безрадостнее.

Пока по коридору разносилась весть о его приближении, женщины постарше торопливо доставали пудреницы и пытались стереть с заспанных лиц следы ночной смены. Мужчины тупо чесали затылки. А мы с Ксюшей замерли за мониторами, сложив руки, как первоклассницы перед строгим учителем.

Ксюша заметно побледнела. Вязание исчезло под её столом с такой скоростью, что я не успела заметить, куда она его дела. Журнал учёта вызовов захлопнулся и открылся ровно на той странице, где полагалось. По другим постам пробежал нервный шорох. Все операторы притихли и впились глазами в мониторы с такой ложной сосредоточенностью, будто именно сейчас решалась судьба района.

Я машинально смахнула рукавом со стола все крошки. В следующую секунду я уже пожалела о содеянном, потому что на пол посыпалась такая россыпь, которую не заметил бы только слепой. Я попыталась сунуть кружку под стол, но она предательски звякнула о ножку, и я спрятала её за монитором. Оглядев пост, я с ужасом поняла: на столе остался надкусанный сухарик. Времени прятать его не было. Я схватила его со стола и запихнула в рот.

В то же мгновение дверь без стука распахнулась. Он зашёл не как человек, а как инспекция. Я впервые видела его так близко, хотя слышала о нём уже месяц. Его остроносый силуэт вырезался на фоне длинного коридора, как циркуль для вычерчивания чужих проступков. Нос — такой, которым можно было измерить глубину и тяжесть любого преступления. Он не здоровался — он внюхивался в воздух, сканируя пространство. За спиной у него всегда была папка, которая, казалось, росла прямо из позвоночника. В народе его называли Сухарь. Потому что он был сухой, как ломоть чёрствого хлеба. Причём во всех смыслах. Костюм на нём сидел так, будто был сшит из инструкции по технике безопасности. И этот взгляд — рентгеновский, проходил сквозь столы, мониторы и наши бедные души, выискивая самые смертные грехи.

Он даже не поздоровался. Просто остановился посреди пятого поста, окинул нас взглядом и сухо спросил:

— Кто старший по смене?

Ксюша побледнела. Её ранимая душа ушла в пятки — она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Я поняла: надо спасать ситуацию, пока она не рухнула окончательно. Чувствуя, как сухарь царапает нёбо, я скованно подняла руку, как в школе:

— Я.

Он посмотрел на меня поверх очков и уточнил с такой интонацией, будто мы находились не в центре мониторинга, а в камере предварительного заключения:

— Фамилия?

— Тихомирова, — вымолвила я. Получилось что-то вроде «Тихомивва» — звук утонул в сухаре, размокшем на языке.

И тут я испуганно засомневалась — моя ли это вообще фамилия? Вдруг я всё перепутала, назвала чужую, и сейчас в документах буду значиться никак иначе, как какая-нибудь Пахомова или Тихонова. А настоящую фамилию вообще вспомню только через год.

Суходолов нахмурился.

— Что? Тараканова? — переспросил он с ледяным прищуром.

Воспользовавшись заминкой, я успела проглотить остатки сухарика и повторить фамилию чётко:

— Тихомирова.

Он записал. Медленно, аккуратно, как записывают в протокол.

— Суходолов Пётр Павлович, — представился он, хотя все и так знали. — Плановая проверка соблюдения регламента. Все журналы учёта и график дежурств на стол, личные шкафы открыть.

К слову сказать, когда приходил Суходолов, на постах наступал настоящий комендантский час — никто не смел высунуть носа со своего места, все сидели тихо, как в камере перед проверкой. Казалось, ещё немного — и операторы врастут в кресла, став неотъемлемой частью своего поста в точности как пираты Карибского моря. Добро пожаловать на Заревый, 15. Часть команды – часть корабля.

Ксюша дрожащими руками протянула журнал учёта вызовов проверяющему. Суходолов взял его с осторожностью сапёра, но прежде, чем раскрыть, поднял на неё глаза:

— Фамилия?

— Мамаева, — еле слышно ответила она.

Суходолов записал фамилию следующего «подозреваемого». Потом медленно пролистал журнал учёта вызовов от корки до корки, наклонился, и, выпучив глаза, уставился на последнюю страницу.