Read the book: «Прочие»

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Всего по списку

Свидетельство о рождении у нас выдают в третьем окне, о смерти во втором, а брак регистрируют наверху, под люстрой, которую завхоз называет «наш хрусталь». Между вторым окном и люстрой тридцать четыре ступени. В первый год я их считала. Потом перестала, но цифра осталась, как остаётся номер маршрутки, на которой давно не ездишь.

Расстояние это придумала не я. Тамара Львовна, начальница, говорит: люди не должны пересекаться в коридоре. Те, кто выходит, не должны видеть тех, кто входит. Поэтому у нас две двери, разные часы приёма и Валентина Ивановна с термосом, которая умеет остановить человека одной ладонью. «Вам ещё рано», — говорит она жениху. «Вам уже можно», — говорит вдове. Ошибалась она за все годы два раза, и оба раза я была свидетелем.

Утро у меня начинается с Бориса Аркадьевича.

Он серый жако, ему тридцать шесть лет, и он старше моего брака, хотя брака уже нет. В семь десять, когда я ещё лежу с закрытыми глазами, он говорит из кухни, из-под пледа, голосом моего мужа:

— Мариш, ключи.

Голос с одышкой на последнем слоге, с лёгким нажимом на «ш». Олег двадцать лет говорил это в дверях, уходя на работу. Здесь он не прописан уже три года. Голос прописан.

Я встаю, снимаю с клетки плед, насыпаю зерно. Борис Аркадьевич смотрит на меня одним глазом, потом другим, и это не нежность. Он проверяет, на месте ли я.

— Ключи у меня, — говорю я. — Как и вчера.

Он молчит. Говорить два раза подряд одно и то же ниже его достоинства.

В автобусе я смотрю в окно и думаю про печать. Она лежит у нас в верхнем ящике, старая, с деревянной ручкой, и пережила две реформы и один ремонт. Ею ставят «Принято».

* * *

В девять ноль-ноль открывается второе окно.

Первой приходит женщина лет семидесяти пяти, в синем берете, с папкой, завязанной на бант. Нина Степановна. Муж умер в пятницу. По телефону я предлагала ей записаться через Госуслуги, она сказала, что запишется сама, с папкой. Она принесла всё: паспорт его, паспорт свой, свидетельство о браке с бурой лентой по краю. Медицинское свидетельство о смерти пришло к нам само, электронное, но она распечатала и его.

— Вы не торопитесь, — говорю я. — Садитесь.

— Я не тороплюсь. Я всю жизнь с папками, мне только дайте разложить.

Она раскладывает. Я проверяю по списку. В каждом деле есть то, что я называю «ловушкой одной буквы»: фамилия, написанная в медицинском свидетельстве через «и», а в паспорте через «ы». Система такое не ловит. Ловлю я. За восемнадцать лет я не пропустила ни одного, и это единственное, чем я здесь горжусь.

— Дата смерти двенадцатое, а в свидетельстве тринадцатое, — говорю я.

— Он умер ночью. Врач сказал: считайте по тому, что записал дежурный.

— Хорошо. По записи.

Нина Степановна кивает. Руки у неё на папке не дрожат. Дрожит бант.

В одиннадцать наверху начинается первая на сегодня регистрация. Я знаю это по Мендельсону. Ренат, который у нас ведёт церемонии и фотографирует всех подряд, запускает колонку ровно за минуту до выхода пары. Колонка стоит над вторым окном, потому что завхоз однажды сказал, что розетка там одна, и с тех пор никто не спорил.

Марш проходит сквозь потолок целиком, с трубами. Нина Степановна поднимает голову.

— Красиво, — говорит она.

— Простите. Это наверху.

— Нет, красиво. — Она смотрит на потолок. — Мы с Колей под него расписывались. В семьдесят первом. Он тогда ещё заикался, и в ЗАГСе сказал «да» с третьего раза. Регистраторша шёпотом подсказывала.

Я пишу в строке «Причина смерти» то, что написано в справке. Над нами человек двадцать хлопают в такт. Нина Степановна слушает и кивает в такт, мелко.

— Он любил Мендельсона. Говорил, что это единственная музыка, под которую человек идёт вперёд и не оглядывается.

Я не знаю, что на это ответить. Ставлю печать — она ложится на бумагу с обычным, чуть влажным звуком. Протягиваю ей свидетельство.

— Хорошо, что у вас тут так, — говорит Нина Степановна. — Я боялась, что тихо будет.

Она выходит, не пересекаясь ни с кем в коридоре. Валентина Ивановна провожает её до двери и ладонью останавливает идущего навстречу жениха.

* * *

После обеда приходит Диана.

Диане двадцать четыре. У неё длинные ногти разных цветов, и работает она у нас второй год, но по документам разбирается лучше, чем половина отдела. Она говорит «окей» и «давайте я посмотрю». Мне это иногда мешает, но чаще успокаивает.

— Марина Васильевна, — говорит она, — у меня квартальная сводка не сходится. На единицу.

Я беру её распечатку. Всю статистику у нас считает система, но сводку по-прежнему печатают, подписывают и сдают на бумаге. Систему за мои годы меняли три раза, форму ни разу: рождения, браки, разводы, смерти. Внизу итог, а под ним маленькая строка, которую никто не читает: «Всего по списку, в том числе». В скобках мелким шрифтом перечислено, что в этот итог входит.

— Покажите ваш подсчёт.

Диана протягивает листы. Рождений сто сорок три, браков девяносто восемь, разводов шестьдесят один, смертей двести одиннадцать. Складываю. Выходит пятьсот тринадцать. В итоговой строке стоит пятьсот четырнадцать.

— Окей, — говорит Диана. — Я проверила три раза.

— Я проверю четвёртый.

Я иду по реестру. Строка за строкой. Рождения: сходится. Браки: сходится. Разводы: мой собственный, того числа, которое я не люблю вспоминать, на месте. Смерти: двести одиннадцать, у каждой своя подпись и свой номер.

Лишнего человека нет. Лишняя единица есть.

— Это погрешность, — говорит Диана. — В пределах.

— У нас нет погрешности. У нас люди.

Диана смотрит на меня и не говорит «окей». Фраза вышла громче, чем я хотела. Другой фразы у меня на этот случай нет.

Иду к Тамаре Львовне. Она сидит под портретом начальства, который при каждом ремонте меняется на следующий, и пьёт чай из кружки с надписью «Лучшая тётя». Кружку подарила племянница, а надпись начальница считает вопросом, не требующим комментариев.

— Тамара Львовна, лишняя единица в итоге.

— Откуда?

— Не знаю.

— Значит, из «иного».

— У нас нет «иного».

— Марина, — говорит Тамара Львовна, и голос у неё становится мягкий, как перед тем, как она скажет «нет», — «иное» есть везде. Это то, что не влезло в графу. Запишите единицей в «иное» и сдавайте. Баланс есть баланс.

Слово «баланс» у нас не употребляется. Мне оно не нравится.

— А если там никого нет?

— Тогда никто и не пострадает, — говорит Тамара Львовна и возвращается к чаю.

Я иду к себе. Отодвигаю шариковую ручку, достаю чернильную, которой подписываю только то, что остаётся навсегда. Нахожу в форме графу «Иное». Раньше она всегда была пустой, и я думала, что её оставили для красоты, как лишнюю розетку.

Пишу: «1».

Итог сходится. Диана, увидев это, говорит «окей» и уходит красить ногти. Я остаюсь с чернильной ручкой в руке. Впервые за восемнадцать лет я записала то, чего нет в документах.

* * *

В половине шестого Валентина Ивановна садится ко мне с телефоном.

Телефон у неё большой, в чехле с кошкой. Раз в день она наливает из термоса чай в две крышки, надевает очки на цепочке и читает мне вслух отзывы о нас. Не с городского портала, там всё проверяют, а с карт, где мы значимся как «Отдел ЗАГС» с рейтингом 4,1 и где проверять некому. Так заведено. Когда я однажды спросила, почему мне, а не Диане, она ответила: «Вы одна не смеётесь вовремя».

— «Ренат красавчик, фото огонь, муж на всех не моргал, а на одном моргнул, и это самое лучшее. Пять звёзд. Галина».

— Хорошо.

— «Парковки нет. Одна звезда». И всё. Больше ничего не написал.

— У нас нет парковки.

— Вот человек и пишет.

Она листает пальцем, очки не поднимает.

— «Марш был громкий, мы в это время сдавали на смерть». А, это Нина Степановна, с внучкиного телефона, аватарка собака. Тут она передумала. «Предлагаю потише, но не убирать». Три звезды. Почему три?

— Чтобы не обидеть.

— «Нужен второй стул в зале ожидания. Вторая бабушка стоит». Пишет мама, в конце приписка: «Саша диктует, ему девять».

Я смеюсь. Негромко, но Валентина Ивановна кивает: вот.

— «Спасибо за свидетельство. Всё прошло быстро, а лучше бы медленно». Пять звёзд, без имени.

— Это не нам, — говорю я. — Это жизни.

— Вы бы так и написали.

Она листает дальше и перестаёт. Не сильно: так замолкает человек, который нашёл в кармане чужую перчатку.

— Вот новенькое. «Приняли. Спасибо». Без имени, без картинки. И звёзд нет.

— Как нет?

— Так нет. Там же поле обязательное, без звёзд не отправить. — Она поворачивает телефон ко мне. — И число завтрашнее.

Вместо оценки пустое место, а в углу, где дата, завтрашнее число. Больше ничего особенного: шрифт как у всех.

— Сбой, — говорю я.

— Сбой, — соглашается Валентина Ивановна. Гасит экран, допивает чай, крышка возвращается на термос с тихим щелчком. — Но вежливо.

Больше мы об этом не говорим.

* * *

Домой я добираюсь в восемь. Борис Аркадьевич встречает меня с жердочки.

— Мариш, ключи, — говорит он голосом Олега.

— Ключи у меня, — говорю я. — Ты спрашиваешь каждый вечер.

Я готовлю гречку, ем её стоя, мою тарелку. Телевизор не включаю. Через форточку слышно, как кто-то во дворе выбивает ковёр. В марте, по снегу, по привычке.

Одну вещь я заметила и до сих пор не знаю, что с ней делать. В форме, которую я сегодня подписала, нет места для подписи того, о ком идёт речь в «ином». Есть строка для печати, для фамилии принявшего, для даты. Для человека нет.

Я достаю из ящика кухонного стола старую записную книжку и записываю в неё: «Иное: 1». Потом зачёркиваю. Потом переписываю.

Борис Аркадьевич молчит.

Накрываю клетку пледом, как всегда в одиннадцать. Он любит, когда у него забирают свет, и терпеть не может, когда это делают поспешно. Стою рядом, держа край. Из-под ткани слышится возня, потом короткий скрип жердочки.

И голос, которого я не знаю. Старческий, ровный, с чуть заметным нажимом на «р». Не мой, не Олега, не мамин, не кого-то из соседей по площадке. Я знаю все голоса, которые бывали в этой квартире. Этого среди них нет.

— Я сам, — говорит он. — Я сам подам.

Я стою с краем пледа в руке. Потом медленно опускаю его до пола и выключаю свет.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Повторное свидетельство

«Брак зарегистрировали за четыре минуты. Мы ждали два месяца, чтобы стоять четыре минуты. Но красиво». Четыре звезды. Дмитрий.

«Девушка во втором окне попросила не плакать на бланк, он мокнет. Мы перестали. Спасибо». Пять звёзд. Лидия.

«Туалет не работает». Одна звезда. Без имени.

* * *

Олег звонит в семь двадцать, когда я ещё в халате. Я только что сняла с клетки плед. Телефон лежит на кухонном столе рядом, и я успеваю подумать, что Борис Аркадьевич не простит мне, если я возьму трубку при нём. Беру.

— Мариш, — говорит Олег. Настоящий. Голос тот же, только живой, с хрипотцой после сна. — Ты не видела мои ключи? От гаража.

— Они у тебя в куртке. В левом кармане.

Шуршание, пауза.

— Есть, — говорит Олег. — Спасибо. Ты как?

— Нормально.

— Как Борис?

На жердочке происходит движение. Борис Аркадьевич поворачивается к нам спиной. Он не дурак: понимает, что оригинал нашёлся, а копию отодвинули.

— Слушает тебя, — говорю я. — Обижается.

— Скажи ему, что я зайду.

— Не заходи.

— Мариш.

— Олег, у нас всё по документам, — говорю я и сама слышу, как это звучит.

Он кладёт трубку первым. Борис Аркадьевич не поворачивается ко мне до самого выхода из дома. Я насыпаю ему зерно, он не смотрит. Только когда я уже обуваюсь в прихожей, из кухни доносится «Мариш, ключи». Голосом Олега, но тише обычного. Просто чтобы я помнила, что он здесь.

* * *

Запись о смерти человека хранится вечно. Свидетельство о смерти можно потерять, сжечь, оставить в такси, а запись лежит там, куда её положили, и ждёт, когда о ней спросят. Но спрашивать имеют право не все. Это правило я знаю наизусть и повторяю по пять раз в неделю.

В десять сорок ко мне записана Зинаида Павловна.

Она приходит минута в минуту, в парадном кардигане, садится на стул и кладёт сумочку на колени, так чтобы между нами остался стол. На стол она сразу кладёт лист.

— Меня сын записал, — говорит она вместо приветствия. — Из Торонто, по интернету. Я бы сама не сумела. Вот протокол общего собрания. Дом тридцать четыре, подъезд первый. Я старшая.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Мне нужно повторное свидетельство о смерти.

— Чьё?

— Вереска Андрея Николаевича. Две тысячи девятого года, ноябрь.

Я набираю фамилию. Экран думает, как думает всегда, когда надо найти что-то старше пяти лет.

— Вы ему кем приходитесь? — спрашиваю я.

— Соседка.

— Тогда не могу.

— Девушка, — говорит Зинаида Павловна, и в слове «девушка» умещается всё, что она думает о моём стаже, — я старшая по подъезду.

— Это не статус для ЗАГСа.

— Должно быть.

— Повторное свидетельство о смерти выдают родственникам и наследникам, нотариусу по запросу или по решению суда. Соседям не выдают. Таков закон.

— У него никого не было. — Она говорит это ровно, как зачитывают пункт. — Ни детей, ни жены, ни племянника. Я искала. Три недели он лежал в квартире, и никто не хватился. А потом я подумала: должна же быть бумага, где написано, что он был.

Мне нечего ответить. Я знаю ответ, в нём три слова: «такой порядок вещей». Но в этом кабинете его не выговорить.

— Вы понимаете, что получается? — говорит Зинаида Павловна. — Человек был. Бумага есть. А выдать её некому.

— Зинаида Павловна, я могу сказать, есть ли запись.

— Так скажите.

Я смотрю в экран. Запись есть. Пятый стеллаж, бумажный том две тысячи девятого, оцифровано в семнадцатом году, подпись…

Подпись моя.

Я знаю свою подпись так же, как свой голос, но на экране она выглядит чужой: мелкая, с хвостом у «в». «М. В. Лопатина». Запись сделана шестнадцатого ноября. Заявитель: Вереск Андрей Николаевич. Способ подачи: лично.

Я читаю это ещё раз.

— Запись есть, — говорю я.

— Ну слава богу. — Зинаида Павловна выпрямляется. — А заявитель? Там указан заявитель?

Мне полагается сказать, что сведения о заявителе третьим лицам не сообщаются. Это пункт, который я не нарушала восемнадцать лет.

— Указан, — говорю я.

— Значит, кто-то пришёл.

Она берётся за сумочку, и пальцы у неё белеют. Ей семьдесят, у неё давление, она всю жизнь с протоколами.

— Кто-то пришёл, — говорю я.

Это правда. Я просто не уточняю, кто.

Зинаида Павловна встаёт, расправляет кардиган. У двери останавливается и оборачивается:

— Когда я ехала, думала, что вы откажете и будете правы. Но вы же посмотрели.

— Я обязана была посмотреть.

— Вот именно, — говорит она. — Многие и этого не делают.

Она выходит. В коридоре Валентина Ивановна ладонью останавливает идущего навстречу, и они расходятся без касания.

* * *

В обед телефон в кармане вибрирует четыре раза подряд. Это рабочий чат. Называется он «ЗАГС-ЮЗ. Общий», в нём одиннадцать человек, и половина из них умеет им пользоваться.

Тамара Львовна: ВСЕМ. По итогам квартала. Графа «Иное» заполняется ЛИЧНО ответственным. С подписью. Без подписи сводку не примут.

Диана: окей)

Ренат: а колонку можно потише? в отзывах просили

Тамара Львовна: Ренат. Колонка остаётся.

Ренат: понял

Валентина Ивановна: Кто взял мой термос.

Ренат: никто

Валентина Ивановна: Он стоит у вас на подоконнике, Ренат.

Тамара Львовна: Марина Васильевна, зайдите.

Я захожу. Тамара Львовна смотрит в экран, а не на меня, и пьёт чай из «Лучшей тёти».

— С сегодняшнего дня по «иному» у нас вы, — говорит она.

— Почему я?

— Потому что вы вписали единицу.

— Вы сами сказали вписать.

— Я сказала записать, — поправляет Тамара Львовна. — Вписали вы. Рука ваша, подпись ваша, пусть и дальше ваша.

— Это повышение?

— Нет, — отвечает она и переворачивает какую-то бумагу лицом вниз.

* * *

Я иду в архив.

Он у нас в подвале, и ключ от него хранится у Валентины Ивановны, а не у завхоза, потому что завхоз однажды потерял его на три года. Спускаемся мы вдвоём. Валентина Ивановна берёт термос: в подвале холодно, и чай, по её мнению, ещё никому не вредил.

Лестница пахнет влажным картоном и старой краской. Внизу горит одна лампа. Вдоль стен стеллажи до потолка, на корешках годы, написанные от руки. Девятый год на пятом. Я нахожу нужный том, кладу его на стол, на котором когда-то кто-то оставил кружок от чашки, и листаю.

— Вы что-то ищете? — спрашивает Валентина Ивановна.

— Запись.

— Это я вижу. А что?

Нахожу. Бумажный лист, жёлтый по краям, с печатью «Принято». Моя рука. Я пишу так же: чуть вправо, с хвостом у «в». Заявитель: Вереск А. Н. Подпись заявителя стоит внизу, ровная, без наклона, слова разделены пробелами шире, чем принято, как пишут люди, которых учили чистописанию.

Подпись есть, но я не помню этого человека.

За восемнадцать лет я не забыла ни одного. Не лица, а того, как они сидели, что приносили, как держали паспорт. Нина Степановна с бантом на папке тоже останется. А тут рука моя, печать моя, и ничего. Страницу вставили в мою жизнь так, что зазора не осталось.

Дата заявления: шестнадцатое ноября две тысячи девятого.

Я думаю о том, что сказала Зинаида Павловна у окна: три недели. Если его нашли по запаху в первых числах декабря, умер он в середине ноября. Я открываю в телефоне календарь и считаю по пальцам, хотя можно было и без них.

Запись о смерти Андрея Николаевича Вереска сделана за три недели до того, как его нашли.

Я смотрю в графу «Документ-основание». Там стоит только заявление. Медицинского свидетельства в деле нет, а без него запись не делают. Его выписывает врач, который видел тело. Тела тогда никто ещё не видел.

— Марина Васильевна, — говорит Валентина Ивановна, и в голосе нет вопроса. Только внимание.

— Всё в порядке, — говорю я.

— Они всегда в порядке, — говорит она. — Книги.

Я закрываю том и ставлю его на пятую полку, на место, из которого его вынули. Корешок «2009» встаёт между «2008» и «2010», не оставляя щели.

Наверху, в моём кабинете, стоит остывший чай. Я пью его, не чувствуя вкуса, смотрю в окно, на детскую площадку, где качается пустая качель. Потом открываю систему и ищу в ней человека, о котором только что узнала всё и ничего.

Карточка у него пустая. Ни родственников, ни адреса, ни места работы. Только мой почерк.

Борису Аркадьевичу я рассказываю об этом вечером, держа в руках край пледа. Не ожидая, что он ответит.

— Я сам, — отвечает он из-под ткани голосом, который я знаю уже второй день.