Read the book: «Sanctus Amor»

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Sanctus Amor

Посвящаю Сергею Ауслендеру

Она придет

Утро. Сегодня двадцатое сентября. Я сижу на балконе, курю и думаю.

Бог знает, о чем я думаю в этот час осенней меланхолической тишины. Может быть, даже я и не думаю, а просто прислушиваюсь, как колеблются мои чувства определенно мерным дневным ритмом, просто отдыхаю после ночи.

Я давно уже не люблю и пугаюсь ночей. Сон мой прерывист и тревожен. Проснешься. Один.

Смотришь в тьму, слушаешь, как глухо бьется сердце, и приходят безнадежные горькие мысли – об одиночестве, о старости, о смерти. Тогда уже ничему не веришь, и душа каменеет.

Так вот, я отдыхаю от ночи и бесцельно смотрю вокруг.

Далеко за деревьями высокая железнодорожная насыпь, а над ней узкой полоской бирюзовое небо.

Точно тянутся рядом две ленты – желтая и голубая.

Около меня пустая заколоченная дача. В том палисаднике тоже облетают деревья, а в клумбе острыми палками торчат высокие обломанные стебли георгин.

Над желтыми березами с надорванным криком проносятся вороны. Мимо балкона по дороге медленно ползет чей-то запоздалый воз. Высоко качается велосипед. На солнце ярко горят колесные спицы, а рядом с детской колясочкой, на самом краю телеги, примостилась маленькая черная собачка и смотрит вдумчиво.

Самовар совсем потух. Сегодня я не читал даже газет…

Выхожу на дорогу. Тихо. Только листья шуршат под ногами, да протяжно кричат вороны. Отхожу в сторону. Прячусь за кустами. Сажусь под березой и уютно прижимаюсь к широкому стволу. Как хорошо, что никто не видит моего лица!

Маленькие серые мошки с прозрачными крылышками ползают по рукам.

Скоро, скоро, может быть, завтра, многие из них умрут от первого утреннего мороза, и ветер понесет неизвестно куда их маленькие холодные трупы.

Думаю о них. О странно короткой жизни, черпающей силы из солнечного луча, о их покорной, молчаливой смерти и улыбаюсь черным движущимся точкам.

Свистящей змеей вдали проносится поезд.

Встаю на пригорок и долго машу платком. В чьих-нибудь глазах запечатлеется фигура одинокого человека с белым платком.

Кому-нибудь, может быть, приснится белый платок на золоте листьев – привет неизвестной души.

Проходит час или больше – не знаю. Золотые лучи льются с ненужной лаской.

Все равно – медленно иссохнет трава, на деревьях обнажатся острые черные сучья, и северный ветер, как поздняя жалоба истомленного сердца, со свистом понесется над полями.

Я проснулся сегодня поздно. Ночью слышал под окнами шепот и шелест листьев.

Кто приходил к моим окнам? Не женщина ли, которая напрасно ждала меня целый вечер? Или никого не было, и только осень шепталась с ночью о ряде праздников, что она думает устроить. Об иллюминациях из падающих звезд, о деревьях, для которых скорее нужно приготовить самые яркие прощальные наряды.

Не знаю, кто был под моими окнами, но я не спал и не тушил свечи.

Я не спал еще и потому, что к ночи всегда падаю духом и думаю о том, что нужно забыть.

Да, те, кого ждал, не пришли. Праздник не состоялся, и вот сердце онемело.

Третьего дня я убежал от одиночества и всю ночь просидел на платформе с гимназистом.

Его товарищи давно учатся, а он все здесь.

Молодая дама, которую он любил три месяца, уехала с мужем за границу.

Когда она стояла у окна вагона, в нарядном дорожном платье, с букетом роз и улыбалась знакомым, гимназист спрятался за бочками, что ждали товарного поезда, и плакал.

– Я на будущий год кончаю гимназию, – говорил он горько, – а в это утро плакал, как приготовишка.

Так вот мы сидели с гимназистом. Он с язвительной улыбкой говорил о своей разбитой жизни, а в станционном саду шумели березы, и по линии горели зеленые огни.

Боже мой, какая хорошая была эта ночь! Мне вспоминалось счастье и мои восемнадцать лет. В эту ночь я видел самый пленительный сон.

Сегодня я не мог обедать. Котлеты так и стыли до вечера.

К моим окнам пришел шарманщик и долго играл что-то знакомое, невыносимо грустное. Я уверен, что он играл не для меня.

Сначала думал о том пятачке, что, завернув в бумажку, я брошу через загородку, а потом забыл и замечтался сам.

Я слушал, и опять ко мне пришли ночные горестные мысли.

Думал о женщине, что придет вечером. О женщинах, которые приходят по вечерам в наши одинокие комнаты.

Вот наступает вечер, и они идут. Каждая со своей маленькой, нежной тайной.

Ни один из встречных не узнает, какой дар несет она сегодня.

Это будет известно только на рассвете, когда мужчина длинным взглядом проводит ее, уходящую.

Тогда в его глазах, как в раскрытой книге, можно будет прочесть – приходило это счастье или только его больная безжизненная тень.

Солнце заходит в тучи. Желто-ржавой полоской сквозит из-за деревьев холодная заря.

Надеваю пальто и поднимаю воротник.

Осенью темнеет быстро. Не успею выкурить двух папирос, как стемнеет совсем.

Скоро придет женщина. Моя душа покорно никнет. Я уже чувствую себя выхваченным из обычного строя чувств и начинаю лихорадочно дрожать.

Так всегда перед встречами с ней. Хочу их и знаю – не нужно.

Пальцы стынут от холода. Березы шуршащими листьями говорят со мной о счастье.

Оно проходило по этой дороге мимо них. Они не забыли.

Оказалось не то. Ко мне просто пришла не та женщина, которую я ждал, и праздник не состоялся. Это случается часто. Ждут одну, а приходит другая. Сначала не знаешь, а потом…

Вот она подходит к калитке. Идем на балкон, садимся на ступеньках.

– Я ждала тебя вчера, – говорит она с легким упреком. – Почему не пришел?

– А это не ты приходила к моим окнам ночью? – спрашиваю я.

– К твоим окнам? Ночью? – удивляется она. – Что за странные у тебя мысли? Зачем бы пришла я к твоим окнам? Вчера, ожидая тебя, я укладывала вещи – ведь завтра мы едем. А ночью вернулся муж.

Смотрю на нее. Маленькая. Закуталась в белый платок. Лицо спокойное. Так разговаривают жены на пятый год брачной жизни.

Ночь прильнула к деревьям. Березы молчат и думают что-то долгое, упорное, жестокое.

В груди у меня невеселая, странная легкость.

– Так, значит, это не ты приходила к моим окнам? – спрашиваю я, улыбаясь.

А вот та, другая, о которой я тоскую всегда, – она пришла бы. Кто знает, не простояла ли бы она там до утра… Правда, она побледнела бы за ночь, у ней не было бы твоих цветущих щек… Но как бы мы встретились утром!

– Что ты говоришь? – не понимает она. – Кого ищешь? Если ты ждешь кого-то еще, значит, ты не любишь меня. Или от одиночества и праздности у тебя такие безумные мысли?

О, какая у меня легкость в груди!

Мне тепло, я смеюсь, точно пьян я сегодня.

– Слушай, – говорю я просто, – это ошибка. Ты не та – вот и все. Она могла бы иметь твое лицо, твои прекрасные глаза, твой нежный, умный лоб, но пришла все же не она, а ты.

Вот ты в час свидания аккуратно укладываешь вещи, а после спокойно спишь рядом с твоим мужем в вашей семейной спальне… А у той, которую я жду, не будет ничего, кроме любви, потому что ее душа от века отдана мне.

Она встает со ступенек. Маленькая. В белом платке.

– Да, – говорит она, гордо выпрямляясь, – ведь это один из наших обычных разговоров.

– Я должна бросить мужа, должна думать о тебе и день и ночь, до рассвета страдать у твоих окон… Что должна я делать еще?

Но ты забываешь, что кроме любви есть еще жизнь.

Слово «жизнь» она произносит, как угрозу. Ходит по дорожке. Глаза у нее, наверно, острые, холодные…

А впрочем, какое дело мне до ее глаз! Подходит близко. Берет мои руки.

– Тобой завладело безумие, – говорит она грустно. – Опомнись! Разве есть на свете такая любовь!

Боже мой! Я смеюсь, я точно пьян. А березы все думают свое, злое, беспощадное, упорное.

– Ну, довольно, – говорю я просто. – Я только не знаю, почему мы расстаемся именно сегодня, а не полгода назад и не в первый час первой встречи. Видит Бог, не знаю.

– Что ж, прощай, – говорит она оскорбленно. – Даже из любви к тебе я не перестану быть собой.

Протягиваю руку. Смотрю в лицо еще раз, с последней надеждой.

Нет! Не та.

Опять ночь. Но мне не заснуть. Только плотней застегну пальто и останусь на балконе.

Некоторое время борюсь с тяжелым оцепенением. Я совсем обессилен этой встречей. Но мне хорошо.

Никто не смотрит в лицо, никто не язвит обидой, не называет «безумным».

Я опять могу думать о чем хочу неспешными волнами набегающих мыслей.

… Она, та, которую жду я всю жизнь, – она придет!.. В эту ночь где-то далеко или близко она томится по мне, никнет, как бледный стебель без солнца.

Она придет, и жизнь тихо озарится изнутри.

Каждое мое слово вызовет глубокий гармонический отзвук в ее поющей душе, и мне не нужно будет кричать, как с глухими.

Может быть, она совсем близко, и только дни между нашей встречей… Или она далеко, на севере… У нее смуглое, словно изваянное из камня лицо, а в глазах цветет любовь и синяя глубь суровых фиордов.

Она придет! Она придет, – говорю я, прижимая к груди холодные руки. И плачу.

Ночь с извечной печалью прильнула к земле и шепчет черными губами: придет!.. после смерти.

1904

Ложь

Кто ты? Я видел тебя два раза и не знаю, была ты или приснилась. Постой. Я вспоминаю. Мы стояли где-то наверху. Пахло влажной землей, над головами низко свешивались широкие вырезные листья. Непонятное и грубое шумело внизу. Белые столики рядами и отдельные у стен. Много чужих лиц. Я только сейчас их вспоминаю, а тогда мы не видали никого. Наклонились под листьями. Онемели. Близко.

Слышала, как у меня билось сердце? Светлым прозрачным вином наполнилось до краев и билось медленно, медленно – как перед смертью. Твое лицо у меня на плече. Чужое непонятно-прекрасное лицо. Волосы твои что-то пели, прикасаясь к щеке.

Что это? Откуда? «Не знаю… Это музыка». Слушаем бледные. Концы пальцев похолодели. «Где вы живете?»

Смятый белый листочек невинно прилег на отсыревший камень перил. От движенья карандаша протянулась тонкая незримая нить между двумя еще вчера далекими жизнями.

Напишете?

«Да».

Внизу фонарики. Белые, красные вздрагивают между ветвями. В прихожей шумно… Кто-то потерял калошу. Хлопают двери, врывается холодный белый пар. Бубенчики звенят у крыльца. Прощайте?..

«Нет, мы вместе».

Уже утро. Кто украл ночь? Будто не было ее. Только там под листьями чувствовали мы ее. Помнишь?

Не забыла, как ехали? Или это снилось под утро? – Светлое жемчужное небо, снег посинел. Белая скрипящая дорога. Бубенчики звенят точно вдали. Хочется лечь в мягкий синий снег. Широко открытыми глазами утонуть в светлеющем небе. Чтобы руки, твои поющие нежные руки, ласково легли на захолодевший лоб. Пусть, медленно изнемогая от радости, бьется сердце. Хочется тихой белой смерти под утренний звон колоколов.

У тебя печальные глаза. Кто ты? Почему ты так просто вошла в мою жизнь?

«Не надо спрашивать. Нужно покорно приближаться к любви. Мы так мало любим. Встречаемся и уходим, может быть, навсегда. Не хочется узнать, подойти; думаешь – успею. Посмотри мне в глаза. Вот так. Сегодня нас поцеловала судьба».

Едем почти молча. Держу твои руки. О чем-то простом и ясном рассказывают ласковые пальцы.

Зимний рассвет медленно преодолевает ночь. На мосту еще фонари горят, а сквозь высокие железные арки уже видны просветленные снежные дали.

Твое лицо бледно и серьезно. Тонкие серебряные лучи протянулись от него к сердцу.

И сердце бьется медленно-медленно, точно перед смертью.

Не помнишь, как мы расстались?.. У ворот дворник в мохнатой шубе – чудовище городских ночей. Где-то с острым звуком соскребают снег. Иду по белому пустынному двору. Была ты или только приснилась под утро?

День был длинен и грустен, о нем не стоит говорить.

Вечер. Я у тебя в незнакомой комнате. Морозной паутиной затянулось узкое окно.

Где-то далеко одинокий электрический фонарь. Тени пляшут на стекле.

Мы забыли, что это самая обыкновенная комната, с цифрой на дверях. Всем чужая. С постелью, где часто спят равнодушные приезжие люди. Самая обыкновенная комната – обои с цветочками, умывальник выкрашен желтой краской, на дверях номер – 139. На столе, на белой скатерти, тикают мои часы.

Сидим близко, тесно прижались. Медленно сливаются холодеющие губы. Хочется говорить шепотом.

– Ты отдалась бы мне радостно?

«Да».

– Ты ждала меня?

«Да».

– Ты моя?

«Да».

Постой. Тише. Слушай музыку. Вот звенящие волны отделяются от твоего тела. Рассказывают о тебе. Я знаю, ты близкая. Мы мало говорим, но посмотри, как свободно и легко ты прикоснулась к моему сердцу. Уедешь, а светлая солнечная полоса надолго протянется за тобой. Буду смотреть тебе вслед с тихой благодарностью.

Смотрим друг на друга строго, торжественно, точно даем большую клятву.

Уже поздно. Электрическая лампочка вспыхивает пронзительным светом. Поправляем белую сдернутую скатерть. Мы устали. Мы – как астры в тесной уборной после представления. Не хочется снимать пышных царственных мантий. А уже ждет опять знакомое платье, такое поношенное… Улыбаемся смущенно, грустно. Руки у меня дрожат. Опять оборвалась пуговица у пальто.

Последний раз смотрю на дверь – 139. Длинные, длинные ступени вниз…

У моих ворот тот же дворник в мохнатой шубе. Поднимаюсь по лестнице. Долго, долго снимаю пальто.

На столе остатки грустного ужина, потухший самовар. Жена сегодня не дождалась меня.

«Ты – вернулся?» – спрашивает она через стену.

Я не узнаю голоса. Но это она. Кто же еще! Все позади. Я вернулся! Сейчас, сейчас…

1907

Раб

I

Темнеет. На озере серые волны. Сосны почернели и шумят.

Я уезжаю. Уложил вещи, уплатил счета, порвались все нити, что 2 месяца связывали меня с маленькой летней комнатой. Через час пустая, холодная, она безжизненно затихнет до будущей весны.

Последний раз стою у окна, и туда, в шумящий мрак, горько улыбаюсь соснам, гранитам, бледному небу – голубоокой стране шлю печальную благодарность за отошедшие ясные дни.

Два месяца назад приехал я сюда, как беззаботный, летний гость. Тогда зацветала сирень, и на террасе чуть завивался нежно-зеленый, тонкий хмель.

Меня провожала жена. Усталая, грустная, в пыльном дорожном платье, она сидела на постели и с горьким упреком смотрела мне в глаза. Обижалась, что я хотел остаться без нее, не понимала радости уединения.

Когда мы прощались, в глазах ее стояли злые, упрямые слезы, а мне хотелось петь, смеяться, убежать от ее вагона прямо в шумящий незнакомый лес. Целовать там розовые стволы тоненьких сосен, забыться в душисто-зеленом мраке, не помнить, не думать, не знать ничего.

В маленьком домике над тихим озером нас поселилось четверо – два финна с бронзовыми лицами, знающие только свой непонятный и трудный язык, я и она, – та, которая ходит сейчас по пустынному берегу, ломая тонкие пальцы.

Мы познакомились вечером первого дня.

Бледным золотом горела сапфирная вода. Золотые искры сверкали в черных волосах. Грустное лицо тихо розовело в бархатно-теплых лучах.

– Вы одна здесь?

«Одна».

– Можно посидеть около вас, на этом камне?

«Можно».

Улыбнулась просто, ясно, как ребенок.

Погас золотой пожар, похолодела, побледнела вода, воздушным серебром засияла вдали. В молитвенно-строгой тиши наступила белая, северная ночь.

В старой лодке, плотно врезанной в остывший песок, сидели мы двое.

Я слушал нежный незнакомый голос, смотрел в непонятно дорогое лицо, и казалось мне, что ласковые свежие пальцы тихо касаются моего темного сердца, никогда не знавшего счастья.

Разве жизнь моя с той, что десять лет называлась моей женой, не была тяжелым подвигом, вечной тоской по ней, по незнакомой женщине с печальными глазами?

С тех пор прошло два месяца. Воплотилась мечта. После долгой муки мы нашли друг друга, мы были вместе, мы любили.

Я не помню, когда она приходила, я не знаю, как мы расставались, точно длилась одна бесконечная брачная ночь.

А маленькие серые конверты, надписанные ломающимся детским почерком, все с большим упорством ложились по утрам у моей – у нашей постели.

И вот около сложенных вещей стою я, как вор. Через час в опустелой комнате она останется одна.

Может быть, задыхаясь от слез, она упадет на наши холодные подушки и здесь, как труп, пролежит до утра. Может быть, останется у черного окна, и в шелестящий мрак, с упорным отчаянием, с немым проклятием вонзятся острые, блестящие зрачки.

Я буду далеко.

Завтра ночью, вся теплая и розовая от сна, маленькая женщина спрыгнет, ликуя, со своей одинокой постели и привычно страстным поцелуем разожмет мои немые холодные губы. Увижу знакомые стены, строгие ряды книг на высоких полках, мой забытый письменный стол. Вся жизнь моя вновь сожмется роковым безысходным кольцом, но я не захочу ничего, кроме этой комнаты, что покидаю… Знаю, все знаю!

Я бегаю от угла до угла, от утла до угла.

Закрываю глаза…

Блаженно-ясное лицо выступает из мрака.

– Ты со мной навсегда?

– Навсегда, – отвечаю я чуть слышно.

– Я знала, знала, мы не можем расстаться, – говорит она, улыбаясь.

– Мы не можем расстаться, – повторяю я тихо.

Маленькая женщина со смешным, полудетским лицом грубо встает между нами.

Десять лет я знаю это лицо, эти властные слабые руки. Во все минуты, когда я хотел быть собой, она приходила такая. Что-то привычно-теплое, сонное, качающее, как колыбель, волнами движется от нее ко мне и медленно омрачает сознание. Хочется лечь, задремать, странно жажду я ее покоя и тепла.

… Она медленно входит в комнату. Лицо у нее, в сумраке, белое, красивое, бездумное, как у мертвых. Стемнело совсем. За окнами черные сосны и мрак.

Сидим рядом на белой несмятой постели. У нас холодные, холодные руки. Я знаю, ей хочется плакать, дико и громко стонать, но говорит она просто, и голос ее ясен, как всегда.

– Поцелуй меня, – говорит она.

Свершается печальный и страшный обряд. В жуткий мрак, в глухую, безгрезную ночь увлекает покорное, страстное тело.

– Я твой, возьми мою жизнь, мою душу. Я твой навсегда.

Померкшие влажные глаза смотрят точно с далекого, тихого дна.

Мы двое рядом. За окнами высокие черные сосны и мрак.

Нужно решить все, сейчас, немедленно. Кажется, так просто с беззаботным смехом вскочить с этой страшной постели, вместе раскрыть уродливые чемоданы, выбросить книги, вещи, белье, раскидать их везде, сказать ей только одно, одно слово, – а потом – взять белый лист и беззаботной рукой убить маленькую женщину с ее ненужной десятилетней любовью.

Она встает, прямая, строгая, лицо у нее как белая каменная маска. Несколько мгновений смотрим друг на друга, мы – оба навсегда простившиеся с жизнью. Целую ее руки. В глазах моих, как в зрачках убийцы, навсегда запечатлеются дрожащие белые пальцы.

Вдоль темных заборов я еду, как вор. Сосны шумят, плещут сырые волны, камешки шуршат на берегу. Мне холодно, мне так холодно, точно вся грудь моя превратилась в кусок голубого прозрачного льда.

II

Ночь. Черные сосны качаются в мозгу.

Меня встречает жена.

В спальне две постели сдвинуты рядом. Так было десять лет назад, так будет всегда.

Сидим мы близко, раздетые, в белых рубашках. Мне стыдно моего полуголого тела. Хотелось бы быть здесь в застегнутом черном сюртуке, в высоких колющих воротниках. Смотрю на близко склоненную полную шею жены, и тусклый, белый туман застилает глаза.

Медленно, медленно сдавить пальцами упругую белую шею, долго смотреть в помертвевшие от ужаса глаза, потом бросить ее, обезумевшую, дико захохотать, закружиться по комнате в белой, короткой рубашке и все хохотать, хохотать…

Она придвигается ближе, круглые, голые руки легли мне на плечи, в глазах знакомый пьяный призыв.

«Я не видала тебя два месяца», – говорит она, значительно улыбаясь.

Маленькие руки грубо-привычным движением касаются тела. Ложимся мы близко. Полуголая, счастливая, торжествующая, она бесстыдно тянется ко мне.

С открытыми глазами я глухо падаю во тьму.

– Прости меня, ты знаешь, я твой,– шепчу я чуть слышно в немую, отошедшую даль.–  Я кук-ла, – говорю я жене.

Она не понимает и смеется последним бессмысленным смехом… Я кукла…

Черные сосны качаются в мозгу.

1906