Read the book: «Финтифлюшка для Сибирского Отшельника»

Глава

Пролог

-Я же сказал — НЕТ. Мой ответ не изменится, даже если ты тут спляшешь, — голос Стрельникова низкий, с хрипотцой, и в нём слышится плохо скрываемая насмешка. — И калитку за собой закрой.

Я не закрываю.

Я, наоборот, набравшись наглости, вхожу во двор.

Грязь тут же чавкает под ногами, окончательно уничтожая мои многострадальные туфли.

- Вы даже не знаете, что я хочу предложить! — я семеню за ним, стараясь не отставать.

Он широкими шагами направляется к крыльцу дома, оставляя на влажной земле глубокие следы резиновых сапог.

Вот бы и мне сейчас такие? Промелькивает в голове.

- А мне и не надо знать, — мужчина, наконец, останавливается и разворачивается.

Его взгляд скользит по мне сверху вниз, задерживаясь сначала на растрёпанных волосах, мокром подоле и грязных туфлях.

В его глазах нет ни капли узнавания, только холодное любопытство.

- Выглядишь как городская финтифлюшка, — констатирует он с убийственной прямотой. — Таким, как ты, здесь не место.

Я вспыхиваю.

Финтифлюшка? Серьёзно?

Я проделала путь в тысячи километров, тонула в грязи, промокла до нитки, а он? Он смеет меня судить? И обзывать какой-то финтифлюшкой!

- А вы выглядите как... как... таёжный медведь! — выпаливаю я первое, что приходит в голову.- Этот… Как его… Шатун!

***

Чтобы достичь своей цели, нужно выбрать правильного человечка. Того, кто готов свернуть горы или лечь костьми, но выполнить задачу. Пусть это будет даже хрупкая девушка, но у неё есть своя причина… и ради неё она готова на всё.

яков”

Глава 1

Екатерина Самсонова

- Всё вылезайте, дамочка… дальше я не проеду! Здесь только на вездеходе!— таксист цокает языком и смотрит на меня, не скрывая насмешки.- Может, передумаете? Здесь ещё километра два пешком? А вы «вона» как вырядились!

- Ну уж нет! Я что? Зря сюда тащилась через всю страну считай! Спасибо! Я пойду!

Я вручаю ему деньги наличкой, потому что водитель так запросил. Оказывается, сюда ещё не совсем все блага цивилизации добрались. А до ближайшего банка или терминала сотня километров.

И вот, открыв дверь, ещё несколько секунд, смотрю на землю.

Вернее, на грязь… тёмно-бурую жижу под колёсами машины.

А я… я в белых туфельках и платье.

Правильно таксист сказал, что я вырядилась. Но разве я знала, что здесь нет проезда? Почему-то мне никто об этом не сообщил? Да и в такой глухомани никогда не бывала! Я вообще не бывала в деревне никогда!

Аккуратно опускаю ножки, стараясь выбрать местечко посуше. Да куда там…

Везде слякоть после недавно прошедшего дождя.

- Ы-ы-ы… мои новые туфли за много баксов покрываются липкой грязью.

Таксист разворачивает машину и уезжает, оставив меня одну куковать посреди пустой дороги.

А мне ничего большего не остаётся делать, как топать вперёд к деревне. Вперёд и с песней, да?!

Делаю шаг… второй. Туфли увязают в грязи, и когда я поднимаю ногу, раздаётся такой отвратительный звук:— Чпок- чпок.

В общем чпокаю я дальше, проклиная ту минуту, когда решила надеться красиво и произвести на человека, за которым приехала, положительное впечатление. А собиралась я тщательно! Потратив часть первого гонорара на внешний вид.

Хотя не могу не заметить.

Запах, конечно, изумительный, дует лёгкий ветерок, пахнущий хвоей и сырой землёй. Такого запаха нет у нас в городе.

Однако как специально и ветерок вскоре усиливается и спустя какое-то время уже бьёт мне в лицо, пока я, спотыкаясь о корни, выкарабкивалась на узкую деревенскую улицу с просёлочной дороги.

А ещё… ещё собираются тучи и начинает моросить дождик. А он холодный зараза. Не тот тёплый майский дождик, к которому я привыкла. Этот другой — ледяной.

После московской суеты, стерильного воздуха, офиса и бесконечных пробок эта первозданная тишина кажется оглушительной.

Мои модные туфельки, абсолютно не предназначенные для сибирской распутицы, безжалостно заляпаны грязью, да и ноги по самые щиколотки тоже.

Может, снять их? Босиком, наверное, лучше будет?

Да… сейчас чувствую себя инородным телом, блестящей обёрткой, случайно обронённой в глухой, веками не менявшейся тайге.

- Эка… откуда тебя занесло-то, красавица? — слышится голос какого-то заросшего бородой старика, выглянувшего из-за ближайшего забора и прищурившего один, глаз.

- Стрельников? Здесь живёт?

- Угум! Есть такой! Прямо по улице шагай, милая! Крайний дом его как раз тута!

Да уж… говорок в этой глуши особый. Одни «вона» и «тута» чего стоят.

И правда дед выразился! Занесло меня попутным ветром и надеюсь скоро вынесет обратно. Ну хотя бы дождь прекратился и солнышко выглянуло.

А сюда я приехала по очень важному делу.

В моём клатче лежит конверт с предложением, от которого, по мнению босса, не отказываются. Вернуть в столицу Стрельникова! Моя главная задача!

Стрельникова… Легенду юриспруденции, гения защиты, который пять лет назад просто исчез, растворился в этом таёжном болоте.

Я не знала, что там произошло, и честно сказать, адвоката этого тоже вовсе не знала.

Да и в кампании работаю этой без малого неделю.

Зато сразу такое задание доверили.

Я понимаю… мне проверку устроили — на профпригодность.

«Мол поедь туда— не знаю куда, привези то— не знаю что»

И да… я ехала сюда с чёткой инструкцией — уговорить любой ценой.

Ещё немного и я оказываюсь у последнего в улице дома, обнесённого изгородью, и, понимаю, наверное, правильно пришла?

Дом ведь крайний? А вон та старая сараюшка не считается же? Или это тоже дом?

Ну что же…

Поправляю влажное платье и с грустью смотрю на туфельки.

Быстренько переговорю со стариком и обратно. Связь же здесь есть! Такси вызову!

Да я представляю себе сломленного старика, ностальгирующего по былой славе. Ну легенда же?!

Но реальность оказывается куда сложнее.

Подойдя к забору вплотную, заглядываю во двор.

-А...,— Первое, что вырывается из моего рта.

А где старик-то?! Легенда же? Легенде же положено быть почтенного возраста.

Может он в доме, тогда этот кто?

Этот кто-то стоит у чуть покосившегося забора ко мне спиной и рубит дрова.

И чего он их колошматит? Сырые же!

Я почему-то зависаю, немного любуясь им.

Движения мужчины скупые, точные, наполненные какой-то нереальной звериной силой.

Тяжёлый колун взлетает и падает с глухим, утробным стуком, раскалывая поленья с пугающей лёгкостью.

На мужчине нет ни рубашки, ни даже майки, одни рабочие штаны, чем-то заляпанные.

Зато… мускулы какие… м-м-м.

Когда-то давно я уже видела такие же мускулы.

Да… это не столичный денди в дорогом костюме, а настоящий таёжный отшельник.

- С-Стрельников? Это вы Стрельников? — Мой голос кажется сиплым и каким-то писклявым. Как же его там? Иван Михайлович, кажется?

Да… точно.

- Иван Михайлович?! - зову чуть громче, выглядывая из-за ограждения.

Услышав, мужчина оборачивается.

- Ива…- Имя застревает в горле колючим комком.

Удивление настолько острое, что я невольно приоткрываю рот, хватая холодный воздух.

Не может быть! К-а-а-к?

Я проделала путь в тысячи километров, пересекла несколько часовых поясов не ради этого человека. Я ехала за легендой.

А встретила призрак своего прошлого. Человека, с которым меня кое-что связывает.

А я и не знала его фамилию тогда…

Точно он! Сердце начинает бешено колотиться. Может, не узнает меня? Хоть бы не узнал.

Хотя… я-то его узнала же. Даже такого одичавшего в этой сибирской глуши и с бородой.

Стрельников замирает.

Колун зависает в воздухе.

Он медленно выпрямился, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба и оставляя на коже тёмную полосу.

Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользит по моему лицу.

- Что хотела?

- Извините… я из столицы,— продолжаю попытку поговорить.

Он же отбрасывает колун в сторону. Тот с глухим стуком падает на гору поленьев.

- Ясно… Сразу говорю — мой ответ «НЕТ».

Это было не просто слово. Это был приговор. Он произнёс его твёрдо, безапелляционно, даже не дав мне возможности открыть рот и начать заготовленную речь.

В его глазах нет ни тени сомнения или интереса. Только холодная сталь решимости человека, который сжёг все мосты и возвращаться не намерен.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Моя миссия провалилась, даже не начавшись.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что если я не привезу его в Москву, то не видать мне хорошей работы, стабильной зарплаты и прочих благ, да и это сущая мелочь в сравнении с моей главной целью.

Глава 2

Катя

Я всё ещё стою у калитки, вцепившись в клатч так, что костяшки пальцев побелели и начинают неметь.

Он меня не узнал.

Не узнал!

Это же шанс, крошечная лазейка, чтобы хоть как-то спасти ситуацию.

Я выдыхаю, стараясь унять дрожь в голосе, и нацепляю на лицо самую обаятельную из своих улыбок — ту самую, которая обычно обезоруживает даже самых суровых московских начальников.

Я умею быть милой, когда это надо. А сейчас крайне необходимо!

-Иван Михайлович, ну, дайте же мне хоть слово сказать! — мой голос звучит почти кокетливо, но внутри появляется такое отчаяние, что дышать трудно.

А ему реально всё равно, потому что он снова отвлекается на своё важное занятие.

Я делаю шаг вперёд, снова обдёргиваю мокрое платье, которое нещадно липнет к телу, и решительно толкаю калитку.

Она поддаётся с протяжным скрипом, словно сама тайга протестует против моего вторжения.

Стрельников даже не оборачивается. Он стоит ко мне спиной, уперев руки в бока, и смотрит на гору дров так, будто это его злейший враг. Его плечи напряжены, а вся поза выражает крайнюю степень раздражения.

-Я же сказал — НЕТ. Мой ответ не изменится, даже если ты тут спляшешь прямо сейчас, — его голос низкий, с хрипотцой, и в нём слышится плохо скрываемая насмешка. — И калитку за собой закрой.

Я не закрываю. Нет!

Я, наоборот набравшись наглости, вхожу во двор. Грязь тут же чавкает под ногами, окончательно уничтожая мои многострадальные туфли.

- Вы даже не знаете, что я хочу предложить! — я семеню за ним, стараясь не отставать. Он широкими шагами направляется к крыльцу дома, оставляя на влажной земле глубокие следы резиновых сапог.

Вот бы и мне сейчас такие? Промелькивает в голове.

- А мне и не надо знать, — он, наконец, останавливается и разворачивается ко мне.

Его взгляд скользит по мне снизу вверх, задерживаясь на грязных туфлях, мокром подоле и растрёпанных волосах. В его глазах нет ни капли узнавания, только холодное любопытство натуралиста, увидевшего редкий, но совершенно бесполезный вид бабочки.

- Выглядишь как городская финтифлюшка, — констатирует он с убийственной прямотой. — Таким, как ты, здесь не место. Поняла?

Я вспыхиваю.

Финтифлюшка? Серьёзно?

Я проделала путь в тысячи километров, тонула в грязи, промокла до нитки, а он? Он стоит тут полуголый и смеет меня судить? Ну какая я ему финтифлюшка.

Слово-то какое ещё подобрал? Сам он… финтифлюшка!

- А вы выглядите как... как... таёжный медведь! — выпаливаю я первое, что приходит в голову.- Этот… Как его… Шатун!

Он запрокидывает голову и громко, раскатисто от души смеётся.

Этот смех совсем не похож на тот, что я помню из той единственной ночи пять лет назад.

Тогда он был другим — более мягким, что ли... беззаботным. Сейчас же это смех человека, который давно отвык от веселья и теперь удивляется сам себе.

- Медведь? — он вытирает выступившую от смеха слезу. — Ну спасибо, красавица. Хоть не лось.

Я пользуюсь моментом его внезапного веселья и делаю ещё один шаг вперёд.

- Иван Михайлович, послушайте! Это очень выгодное предложение! Мой босс...

Но мужчина резко обрывает меня одним движением руки, словно отмахивается от назойливой мухи.

- Мне плевать на твоего босса. И на тебя тоже плевать. Я пять лет назад всё для себя решил. Я здесь живу. Я здесь счастлив. И дальше буду счастлив, когда ты уберёшься с моего двора.

Он разворачивается на пятках и начинает подниматься по скрипучим деревянным ступеням крыльца.

- Да постойте же вы! — я бросаюсь за ним, забыв про грязь, и поскальзываюсь, едва не шмякнувшись и с трудом удерживая равновесие.

Он уже у двери. Одной рукой берётся за ручку, другой — за косяк, преграждая мне путь своим мощным телом.

- Всё, аудиенция окончена, — говорит он тоном, не терпящим возражений. — Иди по своим делам. Вон там тропинка ведёт на дорогу.

Я упираюсь взглядом в его голую спину.

Мышцы под загорелой кожей перекатываются при каждом движении. Он сильный. Невероятно сильный физически и такой же несгибаемый внутри.

Но я не могу уйти с пустыми руками. Моя карьера висит на волоске. Моё будущее! И не только моё…

Я делаю глубокий вдох, собирая остатки смелости в кулак.

- А если не уйду? — я говорю тихо, но упрямо.

Стрельников замирает на пороге. Наверное, таких назойливых особ ещё не встречал?

Он медленно поворачивает голову и смотрит на меня через плечо. В его взгляде читается смесь усталости и... интерес? Нет, скорее на досаду похоже.

-Тогда я тебя внесу в дом и запру в чулане с пауками и мышами до утра, чтобы ты подумала о своём поведении, — спокойно произносит он. — А потом всё равно выставлю за ворота.

С этими словами он открывает дверь и скрывается в тёмном проёме дома, оставляя меня стоять на крыльце.

Пауками и мышами? Он что, серьёзно? Да я боюсь Мышей! Но…

Я смотрю ему вслед несколько секунд, а затем... тоже делаю шаг через порог и попадаю на веранду.

Внутри пахнет деревом, дымом и чем-то неуловимо мужским.

В ней царит полумрак после яркого уличного света. Я стою в сенях, чувствуя себя абсолютно лишней здесь со своим модным клатчем и грязными туфлями. И правда … я здесь как финтифлюшка.

- Иван Михайлович?- зову еще раз.

Из глубины дома доносится его голос:

- Я же сказал: нет!

Маша – стопроцентная городская фифа. Фифа фифой, но такие как Рысаков на дороге не валяются. Подумав, Мария принимает кардинальное решение и отправляется в …

Приходите, узнаем куда!

Глава 3

Катя

Боже… дай мне сил, пожалуйста?

Я стою в сенях, вдыхая густой, терпкий запах. Здесь пахнет не просто деревом и дымом, и ещё какой-то полынью, что ли…, а ещё самой жизнью, которая течёт своим чередом совсем иначе, чем в столице. Жизнью первозданной или первобытной.

Этот аромат — смесь смолы, остывшей печи и сугубо мужского, что принадлежит только ему.

Я крепче сжимаю клатч. Надо непременно показать ему документ от босса.

Там такой гонорар… Любой согласится. Деньги никому не лишние!

- Иван Михайлович?

Из глубины дома снова доносится его голос, и в нём явно угадывается раздражение.

-Я же сказал НЕТ!

Да что же он затеял? Нет и нет…

Мой взгляд падает на ноги.

Белые туфли, ещё недавно предмет гордости и символ статуса, теперь представляют собой жалкое зрелище.

Они покрыты толстым слоем бурой грязи, которая уже начала подсыхать комьями. Тащить эту грязь на чистые, наверное, выскобленные до желтизны половицы — верх неуважения.

Это будет последней каплей. Тогда он точно меня выкинет, прочь, не дав, и пискнуть!

Я аккуратно, стараясь не издать ни звука, наклоняюсь.

Пальцы нащупывают скользкую, холодную кожу каблука. С тихим, почти неслышным чпоком, я вытаскиваю одну ногу. Затем вторую.

Осторожно ставлю туфли на резиновый коврик у порога. Они выглядят здесь абсолютно инородно.

Мои грязные туфельки тридцать пятого размера и рядом его огромные сапоги. Почему-то это зрелище заставляет слегка усмехнуться.

Делаю шаг вперёд. Босые ступни касаются гладких, ледяных досок пола.

Холод пробирает до костей, заставляя кожу покрыться мурашками. Это хоть немного, но отрезвляет.

Я здесь не на подиуме.

Я в логове зверя.

Собрав всю свою волю в кулак, выдыхаю и делаю ещё один шаг, переступая порог в жилую часть дома.

Это одна большая комната.

Просторная, с высоким потолком и светлыми окнами.

Слева — русская печь, занимающая чуть ли не четверть пространства. Справа — самодельный деревянный стол и пара лавок.

В дальнем углу — что-то вроде кровати, застеленной тёмно-синим с белыми полосками одеялом. И посреди всего этого — он.

Прям каменный век какой-то! Даже в деревне уже давно так не живут! А он? Он словно специально стал каким-то отшельником? Зачем? Что могло сподвигнуть некогда успешного адвоката приехать в Сибирскую глушь и остаться здесь?

Стрельцов стоит у окна, скрестив руки на груди. Он уже успел натянуть старую, выцветшую футболку цвета хаки, но это не делает его менее внушительным.

Он медленно оборачивается и смотрит на меня не с яростью, а с каким-то усталым недоумением, будто я — неразрешимая для него математическая задача.

- Ты что, оглохла? — его голос звучит уже чуть тише, но от этого не менее твёрдо.

Я смотрю ему прямо в глаза.

В них нет ни капли тепла.

Но я думаю вовсе о другом.

Я думаю о маленькой девочке в московской клинике. А ещё о профессоре Шильникове с его золотыми руками и гениальным умом.

О том, что только этот упрямый медведь может помочь профессору, и тогда Шильников спасёт мою Настю. О том, что от моего успеха зависит не только моя карьера, но и жизнь дочери.

Уговорю, — даю я себе безмолвную клятву. — Чего бы это ни стоило. Хоть на колени встану.

-Я не уйду, Иван Михайлович, — мой голос звучит на удивление ровно. — Вы можете запереть меня в чулане с пауками и мышами.

При упоминании пауков его бровь едва заметно дёргается.

- Ты боишься их? — в его тоне проскальзывает что-то похожее на интерес.

-Да… боюсь до ужаса, — честно признаю́сь я.

-Тогда тем более уходи.

Я качаю головой и делаю ещё один шаг по холодным половицам.

-Не могу. Выслушайте меня. Пожалуйста. Это не про деньги и не про славу. Это... это вопрос жизни и смерти.

Он молчит.

Просто смотрит на меня тяжёлым, давящим взглядом. В этом молчании больше смысла, чем в любых словах. Он взвешивает: выставить меня силой немедленно или всё-таки дать мне шанс надоесть ему до смерти своей болтовнёй.

Я пользуюсь этой паузой.

- Пять минут. Дайте мне всего пять минут вашего времени. Если после этого вы скажете нет — я уйду. Обещаю.

Стрельников долго смотрит на меня, и в его глазах я вижу внутреннюю борьбу.

Он не хочет меня слушать — я понимаю. Он хочет тишины и покоя. Но что-то в моих словах — то ли отчаяние в голосе, то ли упоминание о жизни и смерти — заставляет его едва заметно кивнуть.

- Пять минут, финтифлюшка, — наконец произносит он, указывая рукой на лавку у стола. — Садись. И говори по делу.

Я медленно опускаюсь на жёсткую деревянную лавку. Пальцы, сжимающие клатч, побелели. Пять минут. Всего пять минут, чтобы достучаться до этого каменного истукана.

Я выдыхаю, набираю в грудь побольше воздуха и начинаю говорить, стараясь из всех сил, чтобы голос не дрожал.

- Дело не в деньгах, Иван Михайлович. Хотя мой босс предлагает сумму, от которой у вас глаза на лоб полезут. Дело в человеке. В профессоре Шильникове.

Стрельцов издаёт короткий, сухой смешок, похожий на карканье ворона.

-Докторишка? Мне должно быть дело до какого-то доктора? Пусть он хоть трижды свят медицины. Мне глубоко плевать.

-Он не просто доктор! — я подаюсь вперёд, и мой голос словно булькает от отчаяния. — Он гений! Лучший детский кардиохирург в стране! Но его подставили. Подбросили запрещённые вещества или что-то в этом духе, я не знаю деталей... Теперь он под следствием. Ему запрещено оперировать. Его лицензия висит на волоске.

Я вижу, как его лицо каменеет ещё больше, если это вообще возможно. Он смотрит в окно, на тайгу, словно там интереснее, чем слушать мою сбивчивую речь.

- И что? — его тон ледяной. — Мне до него какое дело? Пусть твой докторишка сам разгребает свои проблемы. Я здесь живу своей жизнью. Прошлое осталось в прошлом. Будущего в Москве я не вижу! А к докторишкам у меня особая неприязнь!

- Вы не понимаете! — я почти срываюсь на крик. Слёзы начинают щипать глаза, но я моргаю, загоняя их обратно.

Нельзя ведь плакать. Нельзя показывать слабость перед этим медведем. — Его хотят посадить! А пока он под следствием, он не может оперировать! А он должен! Должен спасать жизни…

- Мне нет дела до каких-то там драм, — отрезает Стрельников, поворачиваясь ко мне спиной и делая вид, что разговор окончен.

Паника захлёстывает меня с головой. Я не могу уйти ни с чем. Я, конечно, могу вернуться и сказать боссу, что Стрельников отказался. Но… я не могу подвести мою Настю.

-Подождите! — я вскакиваю с лавки так резко, что сумочка падает на пол.

Наклоняюсь за ним и поднимаю трясущимися руками. — Вот! Смотрите! Смотрите же!

Дрожащими пальцами я рву молнию на сумке. Конверт с контрактом должен быть здесь... Он должен быть... Я дёргаю застрявший язычок с силой.

Клатч, наконец, поддаётся.

Я запускаю руку внутрь, нащупываю плотную бумагу конверта и дёргаюсь его на себя. Но вместе с конвертом из сумки вылетает и фотография.

Она плавно планирует на деревянный пол и ложится изображением вверх прямо у ног адвоката.

На фото — моя Настя.

Моя девочка улыбается, она ещё здорова… вернее её страшный диагноз ещё никак не проявил себя.

Она улыбается так широко и счастливо, как умеют улыбаться только дети, не знающие о боли и предательстве.

В комнате повисает оглушительная тишина. Я замираю, боясь поднять глаза. Я слышу только стук собственного сердца и этот жуткий момент истины.

Он молчит.

Долго молчит.

А я просто закрываю глаза.

Затем слышу шорох. Медленный звук шагов по половицам. Стрельников наклоняется и поднимает фотографию с пола.

- Кто это? — его голос звучит иначе. В нём больше нет насмешки или холода. В нём... интерес?

Я открываю глаза и смотрю на него.

Стрельников внимательно смотрит на снимок.

- Это моя дочь, — шепчу я, чувствуя, как предательская слеза всё-таки скатывается по щеке. — Её зовут Настя. И только профессор Шильников может её спасти.

Глава 4

Катя

Стрельников долго смотрит на фотографию.

Так долго, что я успеваю сосчитать все трещинки на тёмных, выскобленных досках пола.

Э-м-м-м…

Возможно, он излишне напряжён? Или мне просто кажется? В полумраке дома, где единственным источником света служит на данный момент окно, всё кажется нереальным.

Может быть, всё это не со мной происходит?

А потом губы мужчины трогает усмешка. Не злая, не насмешливая, а какая-то... горькая, что ли.

Словно он увидел призрака из прошлого, о котором очень хотел забыть.

- Присядь-ка, финтифлюшка, — его голос звучит глухо, будто говорит через силу. Стрельников делает шаг ко мне и протягивает фотографию.

Я беру её, боясь коснуться его руки.

Но все же наши пальцы на мгновение соприкасаются, и меня словно током бьёт.

Я отдёргиваю руку и судорожно прижимаю снимок к груди, как величайшую драгоценность.

- Твоя дочь? — спрашивает мужчина, не сводя с меня тяжёлого, изучающего взгляда.

- Да! — выдыхаю я с надеждой, — Её зовут Настя. И только профессор Шильников может её спасти. Вы поможете мне? Вы же можете! Вы можете заставить его взяться за операцию! Вы можете всё! Будьте его адвокатом?

Стрельников отворачивается и медленно идёт обратно к окну.

Я смотрю ему вслед.

Его спина напряжена так, что под тканью футболки проступают рельефные мышцы. Он стоит там, глядя на тайгу, и молчит.

Слишком долго молчит.

- Нет, — наконец произносит он, и это слово немного отрезвляет.

Моё сердце замирает. Я сжимаюсь, готовясь к тому, что сейчас он просто укажет мне на дверь. Выставит как помеху его тихому существованию среди тайги.

Но он не указывает.

- Наверное... нет, — добавляет он тише, словно споря сам с собой.

И вот эта неуверенность, это слово — «наверное» вдруг даёт мне крошечный лучик надежды.

Я бесшумно сглатываю, боясь спугнуть этот момент.

Стрельников поворачивает голову и смотрит на меня через плечо. В его взгляде больше нет той ледяной стены.

Там сочувствие? Или всё же я ошибаюсь?

- Послушай, — говорит он уже мягче, но всё также твёрдо. — Уже темнеет, скоро будет ночь. А Тайга не любит чужаков по ночам. Ты можешь остаться.

Я моргаю, не веря своим ушам.

-Остаться? — переспрашиваю я шёпотом.- Серьёзно? Здесь?

Мужчина кивает, снова отворачиваясь к окну.

-Да. Переночуешь здесь. В доме тепло, я печь натоплю. Тебе нужно отмыться. У меня есть хорошая баня. А завтра утром я тебя провожу до дороги.

Это несогласие помочь.

Это даже не обещание подумать. Но это уже не категоричное нет. Это шанс. Маленький, призрачный шанс провести с ним ещё немного времени и найти те самые слова, которые смогут достучаться до его ледяного сердца.

Я, не моргая, смотрю на его широкую спину, на то, как последние лучи солнца золотят его тёмные волосы. Он же стоит неподвижно, как скала.

- Хорошо... — тихо соглашаюсь я, чувствуя, как от облегчения подкашиваются ноги. — Я останусь.

Стрельников едва заметно кивает, принимая мой ответ, но так и не поворачивается лицом.

Он стоит так ещё несколько долгих, тягучих минут.

Я почти не дышу, боясь нарушить хрупкое перемирие, которое установилось между нами. Наконец, он тяжело вздыхает, словно принимая какое-то непростое решение.

- Сиди пока здесь, — бросает, направляясь к двери в сени. Его тон снова становится ворчливым, привычным. — И найди что-нибудь подходя! Не в мокром же платье будешь сидеть.

Стрельников на секунду останавливается у старого платяного шкафа, и рывком открывает скрипучую дверцу.

-На верхней полке возьми. Там, должно быть... старое.

С этими словами он выходит, оставляя меня одну в гнетущей тишине дома.

Я выдыхаю, только когда за ним закрывается дверь.

Ноги сами несут меня к шкафу. Руки дрожат от нетерпения и странного волнения.

Я открываю дверцу, и в нос ударяет запах мужского дорогого одеколона.

Я шарю рукой по верхней полке, поднявшись на носочки — там какие-то мягкие ткани.

Мои пальцы натыкаются на что-то гладкое.

Я тяну и вытаскиваю это что-то на свет.

Это « Старое» рубашка. Огромная мужская рубаха цвета морской волны. Явно это дорогая вещь из другой жизни. Из жизни столичного адвоката.

Что же, выбирать не приходится. Это лучше, чем мёрзнуть в мокром шёлке.

Я стягиваю с себя прилипшее к телу заляпанное платье, оставаясь в одном нижнем белье и опасаясь, чтоб мужчина не вошёл в этот момент, и быстро надеваю рубашку.

Широкая, как платье, и подол доходит мне до середины бедра. Рукава пришлось закатать в три раза.

Я смотрю на своё отражение в тёмном оконном стекле. Выгляжу я нелепо, как подросток, надевший папину одежду.

Но зато тепло и сухо.

Ругаю себя последними словами. Какая же я дура!

Приехала сюда, вырядилась как на приём, думала произвести впечатление деловое и приятное?

На кого? На человека, который пять лет живёт в тайге и колет дрова топором?

Глупая, самонадеянная финтифлюшка.

Иван всё не возвращается.

Я сижу на лавке, обхватив колени руками, и просто смотрю в окно на сгущающиеся сумерки. В голове крутится лишь одна мысль.

Как его уговорить? Что ему сказать? Может, дело не в деньгах и не в профессоре? Может, нужно копнуть глубже? Найти ту причину, по которой он сбежал сюда? Явно ведь не просто так!

Звук открывающейся двери заставляет меня вздрогнуть.

Стрельников входит, держа в руках стопку чего-то белого и пару огромных резиновых сапог.

- Баня натоплена, — сообщает он будничным тоном, кладя вещи на стол. — Можешь смывать с себя грязь. Держи — всё новое.

Он протягивает мне полотенце и те самые сапоги. Они такие большие, что я, наверное, утону в них.

- А поменьше нет? — робко спрашиваю я, заглядывая в бездонную резиновую глубину.

- Ты издеваешься? — хмыкает он. — Или ты хочешь босиком по грязи до бани прыгать? Надевай. Это ненадолго.

- Хорошо, спасибо.

Я впихиваю ноги в сапоги. Они огромные и неуклюжие, но ногам внутри неожиданно тепло и мягко.

-Идём за мной, — командует он и первым выходит из дома.