Read the book: «Запах теней»

Николай Зуев

Запах теней

Вступление

И почему она решила, что на этот раз всё получится? Да, что на неё нашло? Такая уверенность в себе в некоторых случаях может быть губительной – во всяком случае, сейчас именно так и вышло. Не в первый раз, конечно: подобных ситуаций, если этот термин «ситуация» вообще можно применить к обстоятельствам такого рода, было много, около двух или трёх десятков (ей так хотелось верить). Но, как и прежде, где-то глубоко внутри теплилась надежда, что уж на этот раз обязательно получится.

И, всё же, почему она так решила? Почему? И вообще, неужели это стоило того? Десятки ни в чём не повинных судеб, которым пришлось стать невольными пленниками случая, в один короткий миг отчаяния и слабости того же случая лишились самого дорогого: жизни. Стоило это того? Не ей решать, ровно так же, как не ей судить? Тогда кому? У кого находится этот злосчастный скипетр власти, которому она просто на всего не в состоянии сопротивляться? Кто правит миром, и, в конце концов, кто правит ей? Кто же, чёрт возьми? Вот и ответ: наряду с извечностью «кто же это» вполне приемлемое «стоило ли это того» обретает смысл.

Может быть, конечно, она не вправе принимать такие решения, граничащие между жизнью и смертью, но кто же тогда решил за неё? Кто и когда решил, что её существование (столь жалкое и бессмысленное) будет именно тем, что оно из себя и представляет: жалким, ничтожным и лишённым всякого смысла? Кто же? И кто сможет ответить ей на вопрос всей её жизни, долгой мучительной жизни с отнятым чувством собственности? Будто создатель, однажды, проявив непростительную халатность в нелёгком труде творения, забыл добавить эликсир духовной ценности, превратив своё дитя в «ничто». Ни вспышка в небесах, ни миг в пространстве и времени, и даже ни букашка, ищущая приют в кучке свежего дерьма, а просто на всего «ничто». Ни имени, ни значения, ни смысла, ни принадлежности самой себе. Словно брошенная вещь, правда, уже и та к всеобщей благосклонности небес, имеет значение «вещь», она была, имелась, наличествовала, пребывала и одновременно отсутствовала. В этом мире не было места для неё.

И помимо желчного ощущения одиночества оставалась одна единственная проблема: «Почему же он забыл про неё? Она ему не нужна? Творец не желает знать её?» Ответ слишком прост и для неё он ОДИН: «может быть он вообще и не знает о тебе – слишком много в этом мире вопросов без ответов».

Смешная жестокая правда заключалась в том, что только сейчас (весьма неподходящее и безумное мгновение) её посетила, вдруг, странная и, в то же время, гениальная, как ей показалось, мысль: «Нужно быть тем, кем являешься на самом деле. И неужто ты так и не поняла, дурочка, это же испытание! Так сказать, проверка, с которой ты не можешь справиться, в силу своего упрямства и внутренней несостоятельности, в силу своей противоестественной любви к людям».

Довод подходящий, вот только всё очень тривиально, и от этой наивной простоты возникает миллион ненужных и чертовски навязчивых вопросов. Как быть тем, кем явился на свет, если ты не знаешь и никогда не знал, кто ты на самом деле? Как? Самое страшное, что впереди в ближайшие этак десятки, а может и сотни лет, никаких перспектив на просветление. Ужас, да и только!

И всё-таки она приняла во внимание эту идею, и какой бы туманной ни была эта мысль, сейчас она казалась самой верной. В её крайне невыгодном положении нужно лишь ощутить пульс единой вселенной и, наконец, вдохнуть смысл намеченного существования. Всё очень просто: возьми и прими положение вещей, как дар, и стань тем, кем на самом деле явилась на свет. Ведь просто же?

Просто. Только есть один маленький вопросик, который булькал в закипающем котелке помутневшего сознания: Кто она? Те, чьи души она ломала, словно печенье, чьё существование имеет хоть какой-то, пусть и относительный, ограниченный жёсткими рамками скудного окружения, смысл, хотя бы знают, кем явились на этот свет. А она? Кто она? Вопрос, который будет мучить её очень-очень долго, на протяжении веков, и на который она так и не найдёт ответ. И что же это за дар такой, который в одну секунду обернулся проклятием?

Не смотря на все эти «против», идея принять собственное «я» и всё же покорится, наконец, судьбе, не показалась ей слишком опрометчивой, напротив – теперь гениальность приобрела имя. Теперь она узнает всё, и будет всё по-другому. Она уверена в этом, и никто её не переубедит, не посмеет и… даже чуточку… потому что никто и не знает о её существовании.

Смешно?! Ведь совершенно никто не знает, что во вселенной существует вот такая путешественница, этакая «попрыгунья». Прыг-да-скок, ещё один прыжок. И пусть она совершенно ничего не знает о себе, это небеда – достаточно того, что она вообще есть. Разве не прекрасно, что она может дышать (пусть и таким образом), может видеть очарования этот мира, может слышать звуки опоясывающего великолепия, может любить…?

Любить? В данной ситуации весьма затруднительно утверждать, настолько же сложно и судить. Навряд ли ей знакомо это чувство, во всяком случае, в привычном проявлении человеческих отношений, и … её поступки подтверждают совсем обратное. Что она натворила за этот месяц – страшно себе представить, её фантазии не было предела совершенства. Понимала ли она, что те, кем она пользовалась в тот момент, и чью жизнь с такой лёгкостью прервала, вероятно, могли испытать боль? Задумывалась ли она об этом? Нет и нет. Не задумывалась, и даже в мыслях не было, поскольку те, в чьём жерле каждый раз ей приходилось быть, всегда в подобных случаях теряли способность воспринимать мир – они уходили прочь, и невозмутимый сон абсолютного беспамятства обступал их разум. Она не предполагала и не знала, что им довелось испытать нечто пострашнее, чем боль – к ним пришла пустота. Бездушный вакуум безразличия, страха и больше ничего. В какой-то миг, они становились заложниками той же участи, что и у неё, менялись местами и делили судьбу на двоих.

Она не думала об их судьбе – её волновала личная. Собственно сейчас был тот случай, когда ей в очередной раз вздумалось позаботиться о себе. И почему она решила, что на этот раз всё получится? Ведь прежде с избытком той же уверенности, все её попытки приводили к неминуемому провалу, обнажая глупость и чрезмерную самоуверенность «попрыгуньи». Почему же сейчас удастся? Да, потому что примерно двенадцатый или тринадцатый раз назад было нечто, о чём её нутро не в состоянии забыть. Тогда, на очень недолгий миг она смогла стать собой (во всяком случае, ей так показалось), её душа обрела материальную составляющую вселенной и, будто бабочка, воспарила к всевидящему оку создателя. Но перед этим она помнит, как воспарила к небесам и камнем устремилась вниз, как раздался треск рвущейся в клочья кожи, и разлетелось тело несчастной девушки, дремлющей в пучине собственного сознания, как лопнули тонкие нити, связывающие её сущность с властью всевидящего, и атмосферой свободы заполонило грудь. И в этот сладкий миг к ней, наконец, пришла твёрдая уверенность в правоте собственных действий.

Ну, конечно же, ты выбрала правильный путь! Она почувствовала лёгкость и внутреннее умиротворение, все сомнения улетучились вон, горькое отчаяние никчёмности вытолкнуло ощущение бесконечного счастья! «Неужели она обрела покой?» – возникли тогда мысли. Слишком долго в мирских бескрайностях её мучил вопрос собственного значения, слишком много страданий бессмысленного существования принёс ей этот свет, слишком долго она не принадлежала себе. Она даже не могла себя убить! Многочисленные попытки наложить на себя руки кончались провалом и, как следствие, очередным «прыжком». Попрыгунья, чёрт возьми!

Но, тогда всё было по-другому, по-особенному! Когда тело девушки размазалось о морщины скал, она ощутила небывалую лёгкость и тут же вскочила. Ухватившись за небывалые доселе чувства, ей захотелось побежать, и она сделала это. Секунды незабываемого счастья и ни с чем несравнимого ощущения свободы, завершились провалом. Ей не удалось убежать от судьбы, от собственного «я» – «прыжок» догнал и, как было не раз и не два, а десятки-сотни, бесцеремонно и небрежно швырнул её в объятия пространства вселенной. Тот миг она не забудет никогда – ради него она и продолжила адский рейд истребления чужих судеб.

Есть ещё одна причина, которая вынуждала её поступать так, а не иначе: понятие «забыть» обрело особый смысл. Обуянная страхом потери собственной памяти, «забыть» стало врагом номер один. Никто не знал и не узнает, что после, так сказать, очередного закономерного поселения, спустя всего пару-тройку дней её память стиралась начисто. Она забывала, кем на самом деле являлась (хотя и этого не знала до сих пор), и становилась частью чужой жизни, чужой судьбы. Мир принимал её в свои объятия, лекарством человеческого бытия глушил болезнь, которой ровно через год суждено было вылезти наружу, будто червь. «Прыжок», который, точно по расписанию, настигал в один и тот же день, возвращал её сознание назад к жестокой реальности, и напоминал о горечи внутренней сущности.

Не хотелось ей терять память вновь и уж тем более не хотелось терять возможность обрести собственное маленькое счастье, освободиться от оков судьбы, убежать от злого рока и воспарить к небесам. Вот вам и причины, отчасти крайне глупые, причины, по которым она унесла десятки жизней ни в чём не повинных девочек. Хотелось верить, что именно в этот раз всё получится, и она, наконец, обретёт смысл существования или, на худой конец, умрёт.

Но, увы! Ни в этот, ни в прошлый, ни в какой-либо другой не вышло. Она совершила самоубийство (не загадывала, в какой по счёту раз – их было много) в ожидании чуда, но судьба-злодейка уже решила не отпускать её – она должна жить, она нужна ей, её значение за пределами понимания, она существует, и этого вполне достаточно.

Может быть, именно поэтому сейчас, лёжа в луже чужой крови, в распластанном теле, перерезанном металлическими дисками поезда, ей и пришла столь гениальная мысль. Нужно просто быть самой собой! Так просто и гениально! Собой! И не нужно никаких лишних вопросов! Зачем вмешиваться в ход времени, когда не имеешь власти над ним?! И, правда, зачем?

«Я люблю людей» – прошептала она, – «я люблю тебя вселенная».

Она решила, что никогда больше не совершит подобного и не отнимет чужую жизнь, с щедрой руки подданную ей свыше. Никогда и ни за что, и пусть ей не будет покоя от настойчивых вопросов, лишённых ответов, она пройдёт свой путь, пройдёт до конца.

Сумрак погрузил её в свои объятия, и, не подозревая, что её путь – бесконечность, устремился вперёд туда, где её никто не ждёт.

«Я люблю тебя мама, я люблю тебя вселенная» – заключила она, и «прыжок» потянул её за собой.

Часть 1

Глава 1. Знаки

У природы есть такой период, когда всё живое просыпается, с новыми силами бросается в круговорот случайных и неслучайных событий, вступает в очередной жизненный цикл. Мы привыкли воспринимать это явление природы как пробуждение (во всяком случае, большинство из нас).

Но спала ли на самом деле природа? Быть может, это всего лишь нужный отдых во время бодрствования? Отдых, столь необходимый для рывка, для того, чтобы набраться сил и существовать дальше, жить дальше. Очень может быть.

Никому из нас людей думать об этом нет необходимости, да и не хочется вовсе. Все привыкли воспринимать окружающий мир таким, какой он есть. Так сказать, в постоянном облике и вполне предсказуемой форме – обыкновенным. Всё происходит само собой в обычных условиях и, конечно же, привычном порядке. Зима, затем – весна, лето, а дальше – всем известно. В общем, всё как обычно.

Обычно – заразное и неприятное слово, глубоко и содержательно характеризующее жизнь практически любого человека. Состояние, которое так щедро преподносит и неприметно навязывает нам существующий уклад. Ловушка под названием «человеческая жизнь».

Но, вопреки обыкновению, приятно осознавать, что природе наплевать на законы человеческого бытия. Естество совершенной натуры – прелестное чудо. Она и есть чудо. К сожалению, для нас, чересчур уж любопытных приверженцев бессмысленного прогресса (хотя, на эту тему можно поспорить), она превратилась в обыкновенное чудо. Обыкновенное.

И когда, вдруг, наступил тот час, который навсегда превратил «чудо» в «обыкновенное чудо»?

У этого заурядного явления в такой же простой и предсказуемый период наступает славная пора. Всё вокруг просыпается, приходит новый рассвет жизни, по крайней мере, многие привыкли так полагать. Весна.

Сегодня в самый привычный момент, подоспел апрель, самый грязный и самый унылый месяц в году, во всяком случае, в Уральском регионе – точно. Спросите любого живущего здесь, какой месяц сопровождается обилием мусора, грязи вокруг, когда невозможно пройти и десяти метров, чтобы не наступить на собачьи мины, и вам ответят: «Конечно, это апрель». Поднявшись утром, умываетесь, чистите зубы, приводите себя в порядок, и за чашкой ароматного чая или кофе (каждому своё) зажигается новый день. Для «обыкновенного чуда» славный промежуток между «поднявшись» и «чашкой кофе» и есть апрель. Но, всё же, каким бы месяц отвратительным не был, именно в эту пору в воздухе ощущается запах жизни, аромат новых, пусть даже маленьких, побед и увлечений; бесстрашных стремлений и идей. Этим апрель и прекрасен.

Для всех этот месяц разный, для каждого свой. Идёт кругом голова и всё как в таинственной сказке – кажется, тебя ждёт впереди, что-то новое радостное такое желанное и приятное, нужно только дождаться, а затем хватать, радоваться и любить. В общем, все хотят счастья, и многие испытывают или с нетерпением ждут своё счастье именно весной. Другие же (таких не мало) прибывают в унынии: тоска съедает их сердца и разум, скука не отпускает ни на минуту, поглощая оставшиеся после долгой зимы частички жизненных сил. Вот он какой: прекрасный окрыляющий и беспощадный эксцентричный апрель!

Природа просыпается, и её частичка (может самая удачная, а может – и нет), называемая человечеством, в предвкушении будущих изменений по-новому открывает глаза. За чашечкой горячего бодрящего напитка загорается новый день. Новый свет.

Прислонив голову на не совсем чистое окно, Дима дремал в маршрутке, впрочем, как и другие пассажиры. Автобус совершал по три остановки в течение десяти-пятнадцати минут – вполне достаточно, чтобы каждый присутствующий невольно умудрился, так сказать, попробовал вздремнуть пару секунд. Капелька сна – спасательный круг в океане полного безразличия и равнодушия ко всему, словно занавес, прикрывающий депрессивное состояние. Такая картина спящих приблизительно напоминала пассажиров автобусного рейса «Владивосток-Москва», если такой рейс существует, конечно. Усталые от холодных белил русской зимы, кислые мины на тёмно-сером фоне по-прежнему спящего, но уже приоткрывшего один глаз, окружения. Не сон это вовсе, просто апатия.

Что тут говорить? Весна. Вот и Дмитрий старался не уступать никому в состязании по скорости сна – кто больше поспит.

Сегодняшнее утро для молодого человека началось несколько необычно – банальным не назовёшь. Он проснулся с непривычным чувством внутри, новыми ощущениями, которые в простонародии кличут очень просто «головная боль». Но вся странность состояла в том, что на протяжении всей жизни мигрень всячески обходила его стороной, а сейчас появилась, чем потрясла до глубины рассудка, весьма некстати (всё когда-нибудь происходит в первый раз). Даже после бурных вечеринок в компании друзей или коллег так называемый похмельный синдром отсутствовал в списке утренних принадлежностей, а в это весеннее утро слабая пульсация бесстыдно вломилась в ещё дремлющую голову и крепко вцепилась маленькими холодными лапками.

Боль. Что-то было в ней не так. Плюс, противоестественное (так ему казалось) ощущение внутри, точно свербит сердце.

Окрестить душевной тревогой? Вполне, но скорее – «душевной переменой», поскольку для него изменилось абсолютно всё, только он не осознал ещё этого. Слух, запах, даже зрение стало каким-то угловато-преломленным … Невнятным, размытым и излишне чётким одновременно.

«У меня изменилась душа» – почему-то именно эта мысль пришла ему в голову, появилась сама собой, словно так и надо. Очутилась в нужном месте и, что бывает не всегда, особенно в последние несколько лет, когда работа превратилась в бремя и стиснула напряжённые мозги, вовремя.

После бодрящего душа он с улыбкой рассуждал перед зеркалом: «А может это игра разума и воображения, почудилось, ведь сейчас самое подходящее время для всякой ерунды – улицы захватила красавица Весна. Вскружила голову и рассеяла пыльцу истомы. Надо сходить в аптеку и купить что-нибудь тонизирующее, да и витаминки не помешали бы».

И, всё-таки, смотря на отражение, Дмитрий Знаков испытывал перемены в себе – окружающий мир воспринимался не так, как обычно (и снова это гнусное «обычно»). Он точно очнулся после глубокого долгого сна, и казалось, всю прожитую жизнь мужчина просто проспал. А сейчас, опомнившись, почувствовал «запах» реального мира, насколько окружающие его предметы отличаются от тех же ранее увиденных «во сне». Вокруг всё яркое, а главное – живое. В новой атмосфере мира, принятого называть «обычным», чрезвычайно мило кружилась голова.

«У меня изменилась душа» – ещё одна верная мысль.

Он позавтракал традиционным бутербродом «чёрный хлеб с сыром», выпил зелёный чай, бегло поцеловал спящую красавицу-жену и помчался на работу. Нельзя опаздывать в предотпускной день – не хорошо будет, не хорошо.

Сейчас он сидел в маршрутке и невольно изображал человека с явным признаком дефицита сна. Наряду с этим, колокольчик перемен не прекращал неприятную трель, как будто в мозгу открылись новые дверки, освобождая спрятанные в подсознании редкостные выдающиеся мысли и рассуждения. Новые мысли, новые умозаключения, новая логика зашелестели в мозгу Дмитрия. Чуждое для него мышление, во всяком случае, чуждое для старого вчерашнего молодого человека.

«Это пройдёт. Так сказать весеннее обострение органов чувств. И всё же, как хорошо! Завтра в отпуск»! – предвкушал он заслуженный, ставший весьма редким в последние годы, отдых.

Мысли путались, перебивали друг друга, зацеплялись одна за другую, даже спорили между собой, а их спор с непрерывной точной мелодичностью поддерживали стуки-дрязги головы о стекло – в России всегда был напряг с дорогами.

Автобус мчался по изуродованной дороге – всюду выступающие чёрные шрамы и ямы упорно напоминали о наступившей весне; его торопливое движение поддерживало игру оркестра одного единственного инструмента называемого «голова-окно». В какой-то миг, то ли впадина на пути попалась излишне размерная, то ли повстречалась слишком высокая кочка, как назревший готовый вот-вот лопнуть прыщ на лице дороги (если это вообще можно назвать лицом), Диму с силой подбросило в кресле, и в ответ голова сыграла последний решающий бой. Глухой удар заставил открыть глаза и, наконец, выскользнуть из липких лап сонного царства. Молодой человек небрежно потёр висок и огляделся. Странно, но салон автобуса оказался пустой – никого нет, если не считать толстую кондукторшу.

«И куда подевался народ? Не мог же я всех проспать. Значит, всё же заснул, а не халтурил, как остальные».

Крупногабаритная проводница маршрутки наделила его весьма небрежным взором и демонстративно ухмыльнулась, очевидно, намереваясь что-то сказать. От этой усмешки неприятный шелест головной боли только усилился. Дмитрий поспешил ответить беглым равнодушным, не лишённым колкости взглядом и отвернулся, выискивая в окне что-нибудь более интересное, чем невольное лицезрение вызывающей физиономии.

– Ну, чё? (небольшая пауза) Выспался? – с радостной издёвкой, довольно-таки неожиданно, хрипучим голоском прорычала женщина, да ещё так громко, что Дмитрий даже вздрогнул. В обтянутом обильным шумом салоне она будто побоялась, что пассажир её не услышит, и решила раскрыть все возможности своих голосовых измученных сигаретным дымом связок.

Такого неуважительного отношения, такого нахальства в данной ситуации предвидеть не смог бы никто. Тем более, как таковой повод отсутствовал. Может быть, в свои тридцать три года он и выглядел слишком молодым, что друзья порой называли его подростком, в шутку конечно, но ведь это не предлог обращаться с пассажиром поносом бесцеремонных замашек.

Как человек не в меру, может даже излишне, сдержанный, Дмитрий посмотрел на неё, стараясь вложить в свой взгляд максимум равнодушия и не отвечая на хамство, закрыл глаза. Если бы молодой человек носил шляпу, то сейчас не поленился бы натянуть себе на лицо, проигнорировав тем самым толстуху. Но у него никогда не было столь неординарного головного убора, поэтому Знаков просто закинул голову назад и опустил веки. Однако, та упорно не собиралась закончить на этом – она бросила на него новую порцию сиплых нареканий, выплёскивая на «мужчине-подростке», вероятно накопившуюся за долгую трудовую деятельность злость:

– Ты глухой что ли? Ау-у-у! Глухня-я-я!

Вновь это прозвучало, будто женщина норовила переорать пробегавший мимо вагонный состав.

– Точно глухой. Эй, готовься к выходу – твоя остановка. Конечная станция! Всё – приехали, понятно? – вызывающе вставила она и тут же добавила, – Ту-ту-у-у, глухня!

Ужасно довольная собой, совершив, по-видимому, очередной ежедневный подвиг, она коротко и звучно засмеялась. Прокуренный наполненный обнажёнными жёлтыми зубами рот и противный смех смахивали на портрет кричащей обезьяны. Перед ним сидела жирная самка орангутанга (первое, что пришло в голову), наглая охрипшая обезьяна. Судя по документальным фильмам, обрисовывающим дикую природу ближе к экватору, наши вероятные предки именно так и горланят, как эта тётя – громко, коротко и, что наиболее примечательно, очень звонко.

«Все обезьяны обладают врождённым талантом наглости! Я так думаю».

Возможно, женщина-паровоз, которая каким-то невероятным образом умудрялась, не смотря на внушительные размеры, работать кондуктором в тесной маршрутке (в очень маленькой для неё маршрутке), сказала бы что-нибудь ещё, но автобус вовремя остановился, поприветствовав последнего пассажира открывшимися дверями.

Дима встал и, сохраняя безмятежный вид, направился к выходу. И тут его другой новый мозг отдал небывалую для него команду, которая просто не укладывалась в голове. Ясность ума поражала открытой лёгкостью и новизной небывалых ощущений. Включился генератор идей и умопомрачительных мыслей. Ведь сегодня он воспринимал мир по-другому: легко, открыто, естественно и уж никак не «обычно». А всё началось ещё утром в ванной.

«Видимо проглотил немного волшебной зубной пасты».

Весьма успешный сотрудник строительной компании, интеллигентный человек с двумя высшими образованиями (хотя, это вовсе не показатель) остановился и ответил этой неприятной, во всех отношениях, женщине:

– А не могли бы вы пойти в задницу, мадам?!

Подобного он никогда прежде не говорил слабому полу. Чёрт возьми, да ни за что в жизни, и уж тем более, незнакомой женщине. И кто теперь посмеет обвинить его в чересчур излишней сдержанности? Да, никто! Не мог Дмитрий сказать это, поскольку воспитание и склад характера не позволяли так себя вести. Однако сказал, выплюнул слова и сам же поразился.

Его строгие родители в своё время сделали всё, что смогли, чтобы их единственный сын вырос настоящим человеком, воспитанным мужчиной. Но сегодня мир вокруг Димы изменился, приобрёл более реалистичный вид. Головная боль пережила фазу метаморфозы и плавно перешла в нечто особенное. Казалось, окружающий мир перестал угнетать разум и сознание молодого человека, обнажил до сих пор невиданные тайные краски и возможности. Может это и послужило причиной шокирующих слов и позволило произнести Знакову столь непривычную для него, во всех отношениях, фразу.

«А вот и открывшийся от удивления рот кондукторши. Поприветствуйте его!» – как-то по-особенному ликовал внутри себя Знаков.

«Можно положить туда скомканный билетик. Болтается в руке клочок бумаги, а выбросить жалко – вдруг пригодится, для чьего-нибудь рта, например».

И, не упуская времени, Дима…, нет, не подумайте, не бросил ей в рот билет, а просто повторил:

– Идите в задницу, мадам! – и не спеша, вышел из автобуса.

Бранные, доселе им неслыханные, и жутко скверные слова продолжались сыпаться на спину ещё с минуту, пока он не прошёл достаточное расстояние, закрывшее уши от места локации взорвавшейся жирной бомбы.

«Всё хорошо, так нужно. Она попросила, и я дал ей, что просила» – успокаивал он себя.

Наряду с лёгким смятением «что вообще произошло?» и «что вселилось в меня?» состояние невесомости не покидало его. Внутри от приятного возбуждения, от ощущения новых неисследованных возможностей закипал новый человек. Мозг трудился на полную катушку, как будто Димкины нейроны в один миг решили: «Давайте размножаться!» И со скоростью, свойственной микрокосмосу, приступили к производству новых маленьких нейронов, а те, в свою очередь, других нейронов, и так далее. Они заполонили нервную систему, их стало так много, что эта не запланированная вакханалия нейронов в возбуждённом круговороте мыслей просто разрывала голову Знакова. Разум превратился в машину с неограниченными ресурсами и возможностями.

«Сегодня всё не так как обычно».

Сегодня наступило пробуждение – сон отлепил нелегкое покрывало мутных бесцветных красок жизни и отпустил.

«У меня изменилась душа».

Зачем он сказал этой женщине столь неприятные слова? Да, что на него нашло? К тому же, это абсолютно не приемлемо для него, для джентльмена. Он не мог знать наверняка, да и необходимости в их поиске ответов уже не существовало.

«Ну-у, ничего. Я думаю, она переживёт. От неё не убудет, ведь её так много».

Обуянный собственными размышлениями, молодой человек поспешил на работу. Лёгкое серое короткое пальто и объёмный синий шарф, закрученный вокруг шеи, придавали более чем респектабельный вид. Он не привык опаздывать туда, где за последние пять лет провёл большую часть своей жизни. Обычной жизни. Дима практически жил на работе, что с достаточной болезненностью принимала супруга, а иногда отказывалась воспринимать вообще. Особенно в те нелёгкие для Знакова дни, вынуждающие оставаться допоздна и возвращаться практически на рассвете.

Он вскинул руку, и обнажённые часы на правой руке напомнили о вероятном возникновении напряжённого разговора с начальником. Его директор Пётр Иванович последнее время был не в духе. Вполне предсказуемо, учитывая очередной, если быть точнее – второй за последний месяц, провал в переговорах с заказчиком. Сказать нечего – меркантильные японцы всё-таки не ухватливые китайцы.

«Гримов не в духе, он в ухе», – как всегда и не без причин шутили коллеги, обсуждая рассерженного босса. В этой дискуссии Дима играл далеко не последнюю роль, скорее ведущую. Его слабостью выступала дурная привычка всячески изображать своего руководителя, не по злому умыслу, конечно, но с толикой сатирической критики-усмешки, которую Знаков старался при любом удобном случае выплеснуть при всех, в том числе и на Гримова. И как всегда все смеялись и с живым задором всячески поддерживали пламя шуток, подкидывая собственные юмористические дровишки. Но, не смотря на это, каждый знал, что Знаков уважает босса и при необходимости сделает для него всё что потребуется, как бывало не раз, выручит в трудных ситуациях. В свою очередь, Гримов мог себе позволить закрывать глаза на шутки Димы, порой даже дерзкие. Он по-отцовски любил его, воспринимал как ценного сотрудника, а иногда как партнёра. Они могли бы стать друзьями, но сложившаяся рабочая иерархия не позволила их дружбе появиться на свет. Как бы не хотел Знаков подчиниться слабости приобрести друга в лице директора, всё же находил силы не переступить черту, за которой ничего хорошего быть не могло. Излишне амбициозный и непомерно консервативный нрав – главная и единственная причина, позволяющая держать дистанцию.

«Уже восемь ноль-ноль, чёрт возьми, а мне идти ещё как минимум десять минут. И почему это я опаздываю?»

Снова странность! Что до странностей, то сегодня они входят в закономерность, разламывая привычный (обычный) ход жизни молодого человека.

«Опаздываю!? Довольно-таки нелепое опоздание на работу».

И, правда, странно – задержка не имеет место в чётко сформированном за многие годы расписании утреннего движения Знакова. Очень необычно.

– Во всём виновата злая мадам-кондукторша, – с улыбкой произнёс он.

Разговор с собой также не имел пункта в расписании и уж тем более не входил в его планы сегодня по одной простой причине, в голове кипела буря неведомых ему мыслей и эмоций. Не отпуская нахлынувшую радость, он повторил:

– Всё из-за неё, блин. Точно.

Особенный апрельский день, во всяком случае, для него – точно. Знаков ускорил шаг – очень не хотелось опаздывать в предотпускной день. До здания офиса оставалось одолеть последний перекрёсток, когда он увидел впереди движущийся навстречу грузовик. Обычный грязный автомобиль марки «Камаз» – ничего особенного. Двигался по своей полосе, не так уж и быстро, километров сорок, может пятьдесят, в час. Ничем не приметная техника красно-оранжевого цвета (по-видимому, любимый у производителей), не спеша приближалась. В любой другой день Дима даже не обратил бы на внимание, но внезапно нахлынувшее беспокойство заставило его остановиться. Взгляд сразу же зацепился за водителя – человек за рулём показался каким-то неестественным.

      Порой в жизни любого человека ассоциации, возникшие на невнятное увиденное, первыми пришедшие в голову, бывают очень смешными и глупыми, а иногда, но не всегда, их трудно объяснить даже самому себе. Почему «тогда-то» я, вдруг, решил что это «то-то»? Или «почему именно оно»?

Первое, что шустрым воробьём залетело в голову Знакова: «В машине актёр, исполняющий роль дьявола, и он сбежал с театрального представления». Смешно!

Как бы глупо не звучало, но сегодня ход его мыслей был охвачен бесконтрольным течением невообразимого воображения.

Яростное, исполненное дикой ненависти лицо мужика, сидевшего за рулём огромной махины, сразу же притянуло внимание. Иначе быть не могло, поскольку нелепость ситуации не просто шокировала – Знаков, вдруг, почувствовал беду. Серая с нашлёпками выпуклых щёк гримаса демонстрировала злобное презрение. На какое-то короткое мгновение Дмитрию показалось, что это всего лишь игра его воображения или некий обман зрения, вследствие, может быть, искажения или какой-нибудь кустарной тонировки лобового стекла автомобиля.

«Лобовуху не тонируют»

Прищурившись, чтобы придать остроту зрению, Дима замер. Его мозг не нашёл полочки для той информации, что передавали глаза. В обычной жизни такого не увидишь, по крайней мере, ему уж точно не приходилось. Нечеловеческое лицо с неестественной жесткой ухмылкой смотрело чуть в сторону (и, слава богу, не на него) – бесспорно водителя ничуть не интересовала дорога. Чёрные матовые глаза, чуть сдвинутый вперёд и в сторону подбородок, и пятнисто-серая туманно выраженная, как в дымке, кожа – всё это говорило, что в грузовике не человек, а чёрт знает кто или что.

Дмитрий Алексеевич не был суеверным человеком, не верил во всякую ерунду, ежедневно засоряющую головы людей по телеканалам разного рода шоу типа «Сверхъестественное рядом с нами» или «Вызови духа и поговори с ним», но сейчас толкование происходящего в его рассудке куда-то запропастилось. Мало того, что каких-то пару часов или того меньше мир с лихой неожиданностью, вдруг, приобрёл радость невиданных им красок, так тут ещё это. Если допустить хоть малую заинтересованность молодого человека в подобного рода передачах, то следующим героем шоу «Я видел нечто и хочу рассказать об этом», наверняка бы, стал он. С округленными до ненормальных размеров глазами мужчина повествовал бы историю о том, как за рулём «Камаза» видел существо, отдалённо напоминающее человека (но сейчас эта мысль не веселила его).

«Словно в маске», – подумал Дима. – «Живая маска».

– Да что за фигня? – чуть слышно выругался он. Может водитель и услышал его (хотя представить шёпот, заглушающий грохот десятилитрового двигателя, просто невозможно), а может просто краем глаза затронул застывшую фигуру Дмитрия, но в тот же миг существо-актёр повернул голову в его сторону. Холодный пот пробился сквозь кожу по всему телу, колючей волной пробежали мурашки. К великому ужасу ему показалось, что так оно есть – человек услышал его, правда их разделяли десятки метров.

«Не человек» едва взглянул на него с той же злобной ухмылкой и повернулся обратно. Видимо в той стороне были вещи поважнее – то, что нельзя упускать из виду. «Сбежавший актёр» явно вжился в свою роль, о чём свидетельствовала неизменная злобная физиономия.

Новый мозг крикнул хозяину: «Сейчас будет… плохое. Очень плохое». Сердце с бешенством забарабанило в грудь, предчувствие беды набирало рост, а чудные мысли интенсивнее забегали, пустились в неистовую пляску. Знаков сразу и не сообразил, куда направил недобрый взор водитель. Лишь когда «Камаз» резко нырнул влево, с трудом вписываясь в поворот, молодой мужчина, жизнь которого этой весной в корне изменится (просто он этого ещё не знал), всё понял. Осознание происходящего, в особенности то, что должно случиться сейчас сию же минуту молотом ударило по башке.

«О, нет?! Так не должно … произойти», – слова не находили нужных объяснений.

Водитель надавил на газ, и машина заревела, будто набросившийся на жертву дикий зверь. «Живая маска» растянула губы в кольцо, обнажая пустой и почему-то беззубый рот, а беспросветные чернее ночи глаза в безумии приближающейся агонии бросали в дрожь.

«Сейчас он, наверное, хохочет или, точно в помешательстве, кричит» – представил Дмитрий и даже, как будто бы, услышал крик в своей голове. Злобный животный рык.

Не сбавляя скорость, красно-оранжевый грузовик, как снаряд въехала в стоящих на остановке людей, разбрасывая по сторонам, словно кегли, оставляя за собой жёваные тела и размазанные пасты тех, кто раньше мог ходить по земле. Отдельных несчастных вышвырнуло на дорогу, где другим автомобилям, не сумевшим вовремя затормозить, невольно пришлось завершить дьявольское дело. Просочившись сквозь толпу и минув ещё с десяток метров, машина на ходу немного накренилась и по пути зацепила ёще несколько несчастливых. «Камаз» с грохотом подмял устроенный вдоль дороги навес и врезался в забор. Кабину тут же смяло, как консервную банку, и грузовик подбросило. Обезумевший дикий зверь взвыл, опрокинулся набок и навсегда затих.

Тишина. Зловещая тишина.

Секунды бесконечных мыслей превратились в вечность, которую, как в замедленной плёнке, сменил отчаянный вопль. Кричали прохожие, когда как чудом уцелевшие в шоковом состоянии не понимали, что происходит и просто молчали. Они словно нырнули в параллельный мир, начисто лишивший их ощущений реальности. Маленькая девочка лет пяти с пятном грязи на голубой шапочке сидела на асфальте и пытливым взглядом озиралась по сторонам. Она попробовала встать, но не смогла – детское сознание, казалось, нарочно занимает ребёнка несуразными действиями, отвлекает хрупкую душу от действительности, закрывая отсутствие одной ноги, тогда как вторая напоминала вывернутый штопор. Мужчина в синей куртке возрастом чуть старше Знакова обеими руками держался за горло с торчащей между багровыми пальцами арматурой от ограждения, на которую насадил его дикий зверь. Перебираясь на четвереньках, женщина с висящим шматком волос кружилась на месте. Дрожащий сиплый голос звал Андрюшу, исцарапанные ладони и изодранные колени, оголённые в тех местах, где минуту назад были колготки, топтались по размазанному на асфальте телу своего отпрыска Андрея. Куча слепленных тел образовалась в углу металлической коробки, в которой ежедневно терпеливо и без страха за свою жизнь пешеходы ждали нужный автобус. Словно кильку, железный монстр уложил их в консервную банку.

Перед Знаковым возникла картина настоящего ада.

Сковал УЖАС.

Вокруг уже собирались невольные свидетели происшествия: кто-то тут же бросался на помощь, а некоторые подходил просто поглазеть. Многие очевидцы в попытке дозвониться и вызвать помощь хватали сотовые и трясущимися руками тыкали в них. Груда несчастных со скрипом отчаянной боли зашевелилась, и в скопище переплетённых человеческих частей появились обезумевшие глаза. Медленные тяжёлые движения конечностей только прибавляли жути, превращая гору тел в некое подобие чудовища.

В беспорядочной суете, люди стали только мешать друг другу – желающих помочь значительно прибавилось, даже слишком. Крики, ужас, страх и тех и других – всё смешалось в бесконечном жутком зрелище. «Параллельный мир» проглотил всех.

В какой-то миг Дима вышел из оцепенения. Он хотел было броситься на помощь, но странное ощущение многотонного груза за спиной на время сдержало нахлынувший порыв. Преодолевая действие туманного поля, ноги с трудом повели к искорёженному автомобилю – на ватных конечностях он направился через дорогу к мёртвому металлическому зверю. Вновь заболела голова, стянутую магнитом грудь потащило вперёд, а демоническая роль виновника беды не покидала разум.

«Как такое может быть?»

Немного сбавив шаг, Знаков крался к остаткам автомобиля, словно боялся, что зверь вот-вот проснётся и наброситься на него. Но монстр был мёртв. Дмитрий приближался всё ближе и ближе, и каждый шаг давался всё труднее и труднее. Аффективный мир размытых иллюзий одновременно сдерживал и притягивал.

«Ничего хорошего я там не увижу».

Но параллельный мир считал иначе. Новый шаг, ещё один. Он должен, он обязан.

«С чего бы, вдруг?»

Нужно убедиться, что глаза не подводят и … На языке завертелось:

«…и головная боль ни при чём»

Удостовериться, что не показалось, и за водительским креслом действительно сидел человек в гриме или маске. В маске или гриме. Или…

«Да хоть кто, чёрт побери»! – выругался про себя Дима.

Весьма не подходящий и в то же время вполне обусловленный (правда, он не мог понять, почему с такой лёгкостью воспринимает их, как должное) ход мыслей наводил жути:

«А кто тогда, если не человек?»

Определения были излишни, да и совсем не нужны. Сама суть допустить такие мысли и принять их – невероятно и странно. Что до странностей, то сегодня они приобретают закономерность. И, конечно же, немыслимым казалось предположить такое, но Знаков полагал именно так. Ко всему уразумению ещё и был уверен в этом.

Едкое предчувствие, подобно страху остаться в клетке со зверем, вновь захватило его – невидимый монстр стиснул грудную клетку и не отпускал. В густой туманности переплетающихся мыслей шаг за шагом Дмитрий крался к изуродованной кабине, не замечая несмолкающих вокруг криков. Грудь разбивал готовый вот-вот выскочить мотор – бешеный ритм пробивался сквозь рёбра.

Раздался хруст: остатки разбитого стекла рассыпались как раз в тот момент, когда Знаков практически приблизился к голове автомобиля. Неожиданный звук заставил его вздрогнуть, чем прояснил сознание, высвободив из мутного облака безмолвного кошмара. Дмитрий заглянул вовнутрь – ничего не разглядел. Это довольно-таки странно, учитывая, что водитель просто никуда не мог деться – приплюснутая, чуть больше с правого бока, кабина прижималась к высокому забору. Ему даже подумалось, что водитель каким-то невероятным образом исчез.

«Никого».

Ледяная судорога пробежала по телу, когда прямо перед глазами промелькнуло что-то багровое, заставив Диму тут же отстраниться. И как это он не заметил его сразу? Совсем рядом, в каких-то сантиметрах от лица, выскочила и замерла голова. Залитые кровью (и чем-то ещё, напоминающим желе) глаза человека уставились прямо на него. Правая половина раздроблена: глазное яблоко приготовилось выпасть из глазницы, свисающая лохмотьями щека болталась, как ненужный элемент, а раздавленный нос торчал вверх. И, всё же, лицо напоминало о том, что совсем недавно это был человек, не гримированный «чёрт знает кто». Человек? Да, человек. На Знакова смотрел человек.

«Где грим, где маска?»

В застывшем теле гасла жизнь. Ускользали последние секунды вздоха, и в окаменевших холодных глазах Дмитрий разглядел мольбу. Оставаясь неподвижными, они просили, они рыдали, они кричали. Изуродованное многочисленными переломами тело водителя с жадностью проглатывало последние секунды жизни и медленно умирало. Знаков почувствовал его страх, немые муки и страдания. Меркнущие глаза смотрели на него, просили его, просили… простить.

«Человек».

В эти безмолвные секунды Дмитрий обнаружил для себя, что совсем не испытывает ненависти к нему. Напротив, ему было жаль водителя, не смотря на то, что тот натворил. Снова странность?! Что до странностей, то сегодня они приобретают закономерность. Мысли вновь обернулись вопросом:

«Где же маска?»

А в ответ:

«Это обычный человек. Человек».

Будто заговорённый, в безгласном порыве сострадания Знаков протянул руку к разбитому стеклу и кончиками пальцев прикоснулся к лицу:

–Что же произошло? Что же здесь произошло?

Только кровавая, но всё-таки человеческая, маска не ответила – из глубин тающих глаз уходила душа. Зашумели мысли, и опять дурное предчувствие, только на этот раз намного сильнее. Крайний, неудержимый страх связал тело в тугой парализующий узел.

По затылку буквально шлёпнул холодный ветер, и в тот же миг слабая давящая боль проткнула спину. Скверное ощущение преследования, словно, кто-то наблюдает за ним сзади, враждебный сильный ненавистный взгляд пронзил нутро и заставил сжаться сердце. Нечто подобное, но не настолько насыщенное, Дмитрий испытал совсем недавно, когда увидел управляющую железным монстром живую маску.

Знаков обернулся: никого, только три молодых парня бежали в сторону остановки, видимо на помощь пострадавшим. В грудной клетке стылым комом застрял вдох, лицо карябала невидимая ненависть, готовая вот-вот содрать кожу и проникнуть внутрь. Воздух стал густым, в нём присутствовал запах злобы, и её источник был где-то рядом.

«Похоже, сегодня мне мерещится всякая ерунда» – попробовал успокоить себя Дима, но за видимой картиной фальшивого благополучия явно присутствовало нечто. Что-то все же не так. Он ощущал холод, испытывал, как чужая ярость проникает во все клетки тела и сжирает их – каждая частичка переживала присутствие дурного. Его глаза, уши, нос, кожа несли ему маловразумительную информацию, которая никак не определяла действительные ощущения – Дмитрий не мог понять, что именно чувствует. Он смыслил, что подлинно видит что-то, но вот что именно, никак не приходило на ум.

Запах. Терпкий необычный запах, словно дух сырого металла, внезапно ударил в нос. Слабые прикосновения ненависти и опоясывающий холодный страх обняли тело. Но с чего, вдруг? От ядовитых невидимых касаний содрогнулась кожа, и волна ноющей боли пробежала от головы до ног. Что это?

«Что?»

Послышался вой сирен приближающихся машин скорой помощи, и тут же Знаков увидел то, что окончательно привело молодого человека в ужас. Среди деревьев, позади спешащих людей, возникла неподвижная тень, напоминающая слегка размытый силуэт человека. Вместо того чтобы, как и полагается лежать на лужайке, она висела вертикально в воздухе, будто кто-то прилепил её к картинке с изображением улицы. В мутной серый пелене возникшей из неоткуда тени Дима разглядел чёрные, точно дыры, большие глаза и не многим меньше открытый круглый рот.

Но весь кошмар, опоясавший молодого человека с головы до ног, состоял в том, что это был тот, кто с мимолётной глупой внезапностью и столь же стремительной дикостью (сминая человеческую плоть) напомнил ему театрального героя. Это был он. Сомнений не возникало: всё та же неистовая ухмылка, тот же грим, от которого застывает сердце. Холодный бездушный взгляд наряду с безудержной искренней радостью и ликованием в кривоватой округлой полости, которую лишь по расположению можно обозвать ртом.

«Это он»

Враждебный взгляд вгрызается Дмитрию в лицо – ещё чуть-чуть и голова даст трещину, и на мелкие кусочки, к чёртовой бабушке, разлетится напряжённый до предела разум.

«Это сон» – подкралась наивная мыслишка, – «точно сон».

Слишком ярко и, в то же время, весьма просто наступает этот весенний день, а «параллельный мир», плотным туманом обтянувший ту часть тела, которая совсем недавно могла не только думать и ощущать реальность, всё еще властвовал. Муть заполонила всё вокруг – нет больше того света, что вливался в глаза Димы – настал совершенно другой мир.

Ещё один короткий миг немого поединка и серая тень нырнула в сторону – на картинке исчез лишний мазок – растворилась, словно дым, и, как по заказу, неистовая игра чувств тут же прекратилась, оставив пьянящий головокружительный след. Исчез страх, прихватив с собой мерзкое ощущение проникновения – «параллельный мир» отступил. Испарилась боль, по жилам растеклось тепло, и бездушные нити серой паутины, связывающей рассудок и то, что называлось (или могло называться) тенью, тут же испарились. Пропала мозговая муть, и лишь слабый запах протухшего металла в носу напоминал, что для Знакова реальность отнюдь уже не та.

Что же это? Галлюцинация? Видение? Едва ли что-то из них. Тогда, какого лешего здесь происходит?

«Сегодня не мой день» – выругался он и повернулся к остаткам грузовика. Застывшие глаза теперь (как первоначально и должно быть) напоминали стеклянные кукольные пуговицы – из них уже ушла жизнь. Несчастный умер. Покинул мир вслед за теми, у кого только что посмел отнять жизни.

«Человек без грима. Живая маска»

Крутились и переплетались ошалелые мысли. Сейчас они напоминали рой разъярённых пчёл, набросившийся на незваного чужака. Идеи, невероятного содержания просто потрясали сознание, но потеряв единственную нить, связывающую их с памятью, тут же бесследно исчезали, так и не заняв законные ячейки в голове. Они многое разъяснили, разжевали, казалось бы, немыслимые на первый взгляд, вещи и тут же посмели забрать их назад.

Словно в бреду окоченели вечные секунды умопомрачения. Ещё короткое мгновение и они ожили, отпустив время вперёд и растворившись в его течении – ясный рассудок вновь возвратился на место.

Дмитрий повернулся к водителю. Он не мог понять, почему ему было жаль этого человека. Навряд ли совершить подобное деяние, которое с трудом укладывается в голове, мог нормальный человек (с живой маской на лице). Десятки жизней на совести того, кого теперь после всего случившегося почему-то искренне жалко. Не нужно ничего объяснять – чувства высказывают свою позицию, и этого достаточно, по крайней мере, сейчас.

«Там в машине был… не он»

Уверенность в этом была настолько сильной, что не вызывала никаких сомнений.

– Ты не мог сделать этого, – обратился он к бездыханному телу хозяина железного зверя, – не мог. Я знаю.

Тогда кто?

«Это был кто-то другой.»

Дима встал, огляделся, с тревогой ожидая вновь увидеть холодную тень. В беспорядочном волнении глаза обшарили каждый уголок местности, зацепили и прощупали каждого человека, но ничего необычного не нашли. А чего он ожидал? Увидеть его или, может, ещё что?

В безмолвном ступоре молодой человек простоял ещё с десяток минут, по завершению которых чувство тревоги окончательно испарилось, от страха не осталось и следа, а запах, хоть и последовал вслед за ними, навсегда остался в памяти.

Странные вещи творятся вокруг, странные происходят изменения. Не удивительно – сегодня они приобрели закономерность, и течение судьбы не остановить.

К сожалению или к счастью, Знаков ещё не знал, что в его жизни перемены только начались.

***

– Милый! – она любит называть его так. Очень просто и банально, но из её уст это слово больше, чем просто «милый». Она любит его, и он знает об этом. – Милый, там, в комнате на столе тебе письмо!

«Сладкий голосок! И как же я люблю его!»

– От кого? – поинтересовался он, растирая полотенцем короткие волосы. Вечерний душ – неотъемлемая привычка с детства, которую он бережно сохранял.

– Я не знаю. Из налоговой! – брызнула она в ответ бородатой шуткой и хихикнула.

– Ну, да! Очень смешно! – улыбнулся он и тут же представил довольное растянутое в хитрой ухмылке лицо супруги.

Прошёл в комнату: небольшая коробка, лежащая на журнальном столике мало, чем напоминала письмо, скорее – презент. Отличающаяся непримечательным матовым цветом, без всяких излишеств в виде рисунков и узоров, но весьма оригинальная чёрная упаковка могла означать только одно – есть повод для размышлений. Какой сегодня день? День, как день – таких сотни. Конечно, он понимал, что причина столь неожиданного подарка всё же существует и, соответственно, сегодняшний день просто не может быть обычным, иначе как ещё объяснить приятную коробочку.

Губы растянулись в счастливую кривую линию, изображая внезапно нахлынувшее счастье, и, казалось, догадка вот-вот посетит голову и разжует наименование праздничного дня, но чем глубже Дмитрий уходил в дебри памяти, тем больше понимал, что понятия не имеет, в чём смысл. Несомненно, повод есть, только какой?

Исполненный наплывом таинственной радости он присел на диван и взял коробку. Повертел в руках и, словно свершил какой-то ритуал с набором магических движений, тем самым породив разумную мысль; причина появления сюрприза, вдруг, возникла сама собой. Однозначно, сегодня хороший день (и как он умудрился забыть?) – прошёл ровно один год, как пост заместителя директора строительной компании «Уралстрой» не просто отыскал нового хозяина, а изначально был создан именно для Знакова. Правда, для него это не было таким уж значимым достижением – он всегда любил свою работу и практически всегда находил с ней общий язык.

Супруга гордилась мужем, как могла поддерживала его в нелёгкие дни и, конечно, дарила вот такие подарки. Неожиданные и крайне своеобразные. Это были не просто подарки – до безумия приятные сюрпризы, и постоянно в дни, каким-либо образом связанные с его работой. Будь то удачная сделка, повышение зарплаты или ещё что. На объектах приходилось проводить слишком много времени, поэтому его работу можно было смело называть «жизнью». Отсюда и имена сюрпризов Мирры: «С повышением», «Удачный день для любимого», «Для моего единственного любимого строительного гения» и так далее. Всё о работе или каким-то образом связанных с ней событиях. Вот и сегодня миновал год как он стал правой рукой босса, и она опять сделала ему подарок (мило удивлять –её исключительная особенность).

Дима с трудом развернул старательно приклеенную на скотч упаковку (о чём свидетельствовали многочисленные налепленные всюду вставки из прозрачных кусочков) и, радостно причмокивая, с предвкушением эмоционального наслаждения извлёк бордовую коробку. Естественно и как всегда Мирра попала в точку – такого презента он не ожидал.

Стильные часы фирмы «Маджести» в матово-серебристом корпусе с бледно-золотыми стрелками и выгравированными под старину цифрами выглядели роскошно. Последний раз Знаков носил часы ещё в подростковом возрасте, которые имели дурную привычку, видимо как у всех детей (во всяком случае у многих), ломаться или куда-нибудь бесследно пропадать. На четвёртом по счёту наручном приборе времени, совсем случайно утопленном в речке во время очередного каждодневного путешествия на плоту, и закончились попытки носить часы. С тех самых пор он даже не пытался приобрести часы, не испытывал необходимости.

Как завороженный он смотрел на совершенный, стильный корпус суперподарка, и не сдерживал нарастающую искреннюю радость.

«Вот это да!»

      В спешке, будто в окружении толпы норовивших лишить сюрприза воров-карманников, он надел часы на правую руку (выбрал интуитивно и почему именно правую, сказать трудно). К образу делового человека, кем Знаков и являлся, они, бесспорно, подходили на сто процентов.

В порыве охватившего счастья, как маленький ребёнок, он вскочил с дивана и помчался на кухню. Домывая последнюю тарелку, в коротеньких шортиках и майке Мирра стояла у раковины. В переполненную детской радости грудь нахлынуло сильное чувство любви, и Дима нежно обнял жену. Руки проскользнули под тоненькую ткань маячки и пустились выше, не пренебрегая возможностью потрогать за грудь.

– Я люблю тебя! – вдыхая аромат её кожи, Знаков осыпал шею поцелуями и прошептал, – Спасибо, любимая! Это самый … самый подарок.

В том и был весь Дмитрий – скуп на слова (любые слова), но щедр на проявления нежности.

– Тебе понравилось?

Подобными сюрпризами она не стремилась показать ему, как сильно любит его (во всяком случае, ей так хотелось думать). Она просто любила его, неподдельно всей душой и телом. Подарки любимому мужчине для неё носили больше прозаический характер, нежели средство для ответных восторженных эмоций. Вот такая вся Мирра: открытая живая и жаждущая неподдельной любви. Вручив очередной презент, в то же время она могла заниматься домашним хозяйством и не ждать (ну, это уже не без лести будет сказано) ответной реакции. Ей безумно приятно делать ему приятно – просто идеальная прихоть человеческой души.

– А ты как думаешь? Да я в восторге!

– Правда? – ещё одна примечательная особенность половинки, подобным вопросом невольно удовлетворить своё сердечко. Это, уже ставшее для него заурядным и таким родным, слово «правда?» – реакция, требующая немедленного подтверждения. Мол, «ну скажи ещё раз, что ты счастлив. Скажи, и тогда буду счастлива я»

– Конечно, – воскликнул он и, скорчив гримасу удовольствия, тут же добавил, – сейчас кончу!

Мирра хихикнула, повернулась и нырнула к нему в объятия. Губы встретились в поцелуе – в их отношениях страсть до сих пор господствовала и процветала.

– Какой ты у меня всё-таки дурачок! Одним словом – балбес, – вновь хихикнула она. – Балб-е-е-ес!

– Ну и что? Зато я тебя люблю! И-и-и… получается, что твой балбес, – заключил Дмитрий и попытался состряпать серьёзный вид, правда весьма не удачно – задранные вверх уголки рта никак не желали опускаться. – А ты, стало быть, любишь балбеса!

– Не люблю, а обожаю! Так обожаю, что охота сделать тебе больно! – и она громко засмеялась, тыча кулачками в бока Знакова.

«Они просто великолепны» – подумал он, но вслух не сказал, – «как и ты»!

Она взяла его руку и взглянула на часы-сюрприз, затем насупила бровки, смешно сморщила курносый носик и потянула к нему выпученные губки. Дмитрий чмокнул в ответ.

– Я искала тебе подарок…

– И когда ты всё успеваешь? – оборвал он её.

– Много будешь знать… – снова хихикнула она и ткнула ему пальцем в живот, заставив Знакова засмеяться.

– Всё-всё! Я понял, не туплю.

– Искала тебе подарок и нашла их в одном магазине, – продолжила супруга. – И как только увидела их – сразу влюбилась. Они примагнитили мой взгляд и не отпускали до тех пор, пока продавщица не заговорила со мной. Уже тогда я поняла, они просто созданы для тебя, и они ждали меня. В единственном экземпляре, представляешь? Таких больше нет, и в магазин привозили только один образец. Это он. Тебе, правда нравиться?

– Мирра, эти часы охрененные, – воскликнул он на её очередное «ну скажи ещё раз, что ты счастлив. Скажи, и тогда буду счастлива я» и вставил, – как и ты.

Знаков ещё сильнее прижал её к себе и поцеловал в глазик, затем в другой, не оставил без внимания нос и спустился ниже к губам.

– Спасибо, любимая моя! Мне они понравились, очень.

И он нисколько не лгал.

Она зачастую не выходила из его головы – мысли, будто сами притягивали воспоминания. Он думал о ней, и ему нравилось представлять её синие глаза, белокурые волосы, красивое тело и ангельский голосок. Последнее время приятные блики памяти о ней всё чаще пленили его рассудок. Как влюбившийся до беспамятства школьник, он не мог думать ни о чём другом, только о той, что счастьем озаряет его жизнь.

Вот и сейчас он обнаружил, что опять непроизвольно провалился в сладостные образы. Хотя это не приносило неудобств – всё же лучше, чем слушать одно и то же на утренних ежедневных совещаниях. Лучше думать о ком-нибудь (или о чём-нибудь) более приятном, чем о проблемах на работе. Вот только подобные провалы в последнее время стали проявляться всё чаще. К чему бы это? Порабощённый хронической усталостью организм, наконец, не выдерживает наплевательского отношения и заявляет о себе?

Сейчас всё его внимание поглотили наручные часы, которые зашвырнули мозг в очарование славных воспоминаний. Он любил этот сюрприз-подарок, бережно относился к нему и ужасно боялся потерять, как бывало в детстве не раз. Уже четыре года хранил на сердце тот день, когда Мирра преподнесла их. Буквально сразу же они обрели определённый смысл и стали талисманом. Он считал, что такое значение подарку даровал не он – судьба нарекла подобным содержанием и наделила смыслом. Как и всё в этом мире.

«Часы счастья», – говорил он в те минуты, когда любовался ими в очередной раз.

– Дмитрий Алексеевич, – голос босса заставил выйти из архива памяти и отбросил в реальность. – Дмитрий, у меня такое впечатление, что ты не слушаешь меня?! Опоздал, чуть ли не на час, да ещё позволяешь себе летать где-то в облаках.

Возмущённый Гримов выдержал короткую паузу и спросил:

– Всё нормально?

Пётр Иванович Гримов с неприкрытым беспокойством смотрел на Знакова, одновременно, отдавая пухлые руки во власть незаметной только для него привычке чесать свой небритый подбородок. Другие участники завсегдатаи утренней планёрки проявили любопытство и сейчас сосредоточили всё своё внимание на Знакове. Здесь присутствовали многие, но особыми (наиболее яркими представителями организации) были Федя-дереволаз, Маша-кармаша, и конечно, Женов Иван – сила мысли. Ваня по своей природе страсть как любил умничать, поэтому за глаза, а кто был посмелее – прямо в лицо, его называли зануда-умник. Федя же (официально Фёдор Амирович) тупой как дерево, но мужик не плохой, решительный и ухватистый. Может быть оттого и занимал должность руководителя снабжения. Что же касается Маши, то – просто Маша-кармаша. Марией Михайловной её никто никогда не называл, поскольку внешние данные, в которых с трудом различишь взрослую женщину, особенно сзади, не позволяли такой роскоши. Да ещё и, ко всему прочему, высокий (даже слишком), больше походивший на детский, голосок незамедлительно вносил весомое дополнение, которое буквально возбраняло относиться к ней всерьёз. Однако, бухгалтером в не очень крупной, но достаточно известной, компании так просто не становятся. Умная и ещё раз умная, даже чересчур – вот и вся Маша.

В свою очередь в этом непростом коллективе Дмитрий носил кличку «Дайм», которую, спустя год после образования, совсем случайно, ему сообщила Маша-кармаша. До неё никто этого не сделал – подходящих ситуаций не было. Несколько потрясенный Знаков, конечно же, долго не мог свыкнуться с мыслью о наличии прозвища (точнее – о его длительном существовании), но, как человек во всех отношениях сдержанный и адекватный, принял его как должное, тем более, оно совсем не обидное. Впоследствии, кличка даже понравилась ему, и, где-то в глубине души, мужское самолюбие жаждало, чтоб его почаще так называли. Вот только в обращении никто и никогда не употреблял данное прозвище, лишь в исключительных случаях проскакивали подобные слова и то в порыве дружеских пристрастий на корпоративах. Не простой коллектив, не простые люди, не простые отношения.

Сейчас все глазели на Диму – интерес к весьма непривычному поведению коллеги добавил новизны и разбавил скучные совещания.

– Всё нормально? – повторил босс.

Знаков тяжело вздохнул, погладил талисман, и, продемонстрировав нахлынувшее раздражение, мол «как же вы меня все заколебали», всё же ответил:

– Ага, – даже чуточку глуповато прозвучало.

Гримов стряхнул озабоченность с небритого лица и немного смягчил тон:

– Я думаю, ты хочешь объяснить нам, что же заставило тебя опоздать сегодня? Не подумай ничего такого – я не цепляюсь к тебе. Просто это довольно-таки удивительно и непривычно. Всегда приходил вовремя, а сегодня…

– Всё в порядке, – небрежно оборвал его Дайм.

– Тяжёлая ночь? – Маша вечно отличалась своим любопытством и неординарными вопросами, порой даже шокирующими.

– Я бы сказал тяжёлое… отнюдь невесёлое утро, – уточнил Знаков, не отрывая зависший на подарке жены взгляд.

– Да какое у тебя может быть трудное утро? – лихо подал голос Женов, – ты же не паришься в пробках, у тебя и машины то нет.

Его лицо исказилось в злой усмешке, всем своим видом демонстрируя удовольствие от собственного остроумия. Это был очередной укол в сторону Знакова. Между ними уже давно родилась неприязнь друг к другу, которую Дмитрий старался не выставлять напоказ, что не скажешь об Иване. Острым словком зануда-умник всячески стремился зацепить любого, впрыснуть инъекцию неприязни и наблюдать, лишний раз съязвить и задеть за больное место, а Знакова – тем более. И дело вовсе не в том, что однажды между ними, может быть, пробежала кошка. Нет. Просто Женов был тем, кем был от природы. Зачастую таких называют нехорошими словами, и здесь исключений быть не могло. Сложную, нередко циничную, натуру никто не любил – для всех он был враг номер один – и до сих пор коллектив теряется в догадках, почему Гримов держит его. Значит – нужен.

Дима промолчал. Он не водил автомобиль уже много лет. С его-то весьма неплохим доходом он бы мог позволить себе любую иномарку (в пределах статуса, конечно), но молодой человек панически боялся управлять техникой. Ещё в подростковом возрасте, прихватив лучшего друга Лёху, он втайне угнал у отца новую «шестёрку». Так… покататься и усмирить пылкое юношеское любопытство. Набрав немалую скорость, на первом же повороте машина вылетела в овраг. Дмитрий чудом остался жив – ни одного перелома, лишь пару ушибов. Только его сообщник Лёха с третьего подъезда, который по стечению обстоятельств связался с ним тогда, попал в реанимацию. Впоследствии мальчика заново учили говорить и ходить – сильнейший удар о лобовое стекло оставил дыру в голове и не прошёл без следа. Одиннадцатилетний виновник понял тогда, что на нём и только на нём лежит ответственность за случившееся. Неокрепшая детская психика ещё долго пребывала в потрясении, которое в будущем исполнило отрицательную роль.

«Ваш мальчик родился в рубашке», – говорили тогда врачи его родителям, – «что не скажешь о его друге». Происшествие настолько врезалось в сознание и запечатлелось в памяти ребёнка, что детский разум дал трещинку и напрочь отбил желание садиться за руль. Об этом знали все, и Иван – не исключение.

– Ужасная авария… произошла недалеко отсюда, и я был там. Стал случайным свидетелем.

– Да, да! Я видел, когда проезжал мимо. Это на Багратионовской улице, – пропищал Федя, не разумея, что таким образом признал своё опоздание на работу. Что-что, а дисциплину Пётр Иванович боготворил, и порой до фанатизма. Она была его страстью и единственной любовью, после супруги конечно. Поэтому каждый стремился соблюдать установленный порядок вещей – ведь никому не хочется попадать в немилость шефа.

– И что же там произошло? – выпучив свои маленькие, как и всё остальное, глазёнки, снова полюбопытствовала кармаша.

– Да там вообще жопа, – неожиданно громкий писклявый голос Фёдора ударил по барабанным перепонкам находящейся вблизи Маши, вынудив её отстраниться. Эта сидящая рядом друг с другом парочка, смахивала на брата с сестрой. Оба маленькие и щупленькие, да весьма тонкие голосочки были чем-то схожи.

– Ты орёшь зачем? – возмутилась Маша.

– Он не орёт, он пищит! – засмеялся Иван.

– Гы-гы! Как смешно!? – передразнил Федя, но высокий голос напомнил возмущения ребёнка, чем вызвал очередную порцию злорадного смеха умника.

– Ну, хорош уже, – прервал поток словесного поноса Пётр Иванович. – Что за базар вы развели? Взрослые люди собрались…

– Только по паспорту, – бросил Женов и снова удлинил губы.

– Что произошло, Дима? – вопрос директора прозвучал по-отцовски, с заботой. Гримов хоть и был из числа людей «кому за пятьдесят», но с годами только набирал скорость, ни на йоту не желая приписывать себя к старикам. Ко всему прочему, порядочность и справедливость обязательно на первом месте, и за это его уважали. В свою очередь, временами излишне строгий, но абсолютно беспристрастный, он относился к подчинённым (ко всем без исключения) с частицей родительской заботы.

– Камаз влетел на остановку и снёс десятки людей, – в этот момент глаза кармаши, казалось, пожелали выпрыгнуть, – такую картину ранее видеть не доводилось…

Молчание – информация не поддавалась моментальному усвоению. Секундная пауза превратилась в безмолвную стадию ожидания.

Что-то негромко щёлкнуло в голове, оставив ощущаемый след на затылке. В абсолютной уверенности увидеть, может быть, упавшую книгу, которая слетела с полки, или ещё что, Знаков тут же обернулся. Получилось довольно-таки быстро и весьма неожиданно для всех, и, если бы не пугливый взгляд, который только прибавил всеобщего замешательства, то внезапный резкий поворот головы вполне сошёл за нервный тик. Необычное поведение коллеги, наконец, разрушило затянувшуюся тишину.

– Дмитрий, ты чего? – на сей раз в вопросительной форме вылупились не только Машины глаза, но и губы.

– Безусловно, день начался неудачно, Дима. На тебе лица нет, – переживал шеф. – И много людей пострадало?

– Не знаю. Считать не стал, – сказал Дайм, не обратив внимания на выскочивший из собственных уст и крайне неуместный в данной ситуации сарказм. Ощущение шлепка занимало все мысли. Никакой болезненности или жжения на затылке, просто – присутствие постороннего стягивающего кожу предмета, словно к голове прилип моллюск. Знаков дотронулся рукой – ничего, что, в общем-то, не удивительно. – Много… дохрена.

– Какой ужас! – воскликнула кармаша, на этот раз, выпучив всё, что возможно.

– Вот вам и общественный транспорт. Бывало, стоишь на остановке, ждёшь, выглядываешь нужный номер, а тут «бац», и тебе кранты, – процитировал умник Иван и незамедлительно подытожил, – Бухой водила, наверное.

Снова тихий щелчок в голове, который сменился неприятным чувством: что-то пошевелилось внутри.

– Камазист живой? – спросил шеф.

– Нет, – умоляющий взгляд водителя тут же возник перед глазами, – он мёртв.

Весьма неприятное ощущение под черепной коробкой, будто задребезжала мозговая ткань, сменил очередной негромкий щелчок, который тут же повторил другой. Эхом откликнулся ещё один, а за ним следующий. Упрямой вереницей с каждым разом нарастающих звуков один щелчок тут же заменял другой. Набирая темп, невидимый барабанщик палочками колотил по голове. И тут и там, по всей площади, на каждом клочке не было места, где бы ни саданул он. Звуки слились в гул – непрерывным градом посыпались глухие удары, вызывая слабую, но не менее пугающую, боль.

Движениями психопата Дайм схватился за виски и начал интенсивно растирать, конечно, породив тем самым всеобщее удивление. Даже сохранявший до сих пор безмятежный самоуверенный вид Иван немного растерялся и обеспокоенными глазами уставился на Знакова.

– С тобой явно не всё в порядке, – Гримов поскреб подбородок. – Может отпустить тебя сегодня? К тому же, завтра у тебя начинается отпуск.

– Что с ним? – воскликнула кармаша, словно вокруг собрались эксперты по необычным проявлениям психики, которые ей тут же и незамедлительно предоставят разъяснения.

– Голова? – спросил умник и поспешил скрыть обнажившееся волнение фальшивой улыбкой, которая с таким же успехом довольно-таки быстро сползла, поскольку Дмитрий уже мчался прочь к дверям. Его напряжённые пальцы резкими интенсивными движениями буквально бороздили кожу головы, а лицо выражало испуг.

– Только не болей! – бросил в след Пётр Иванович.

Когда Знаков выскочил из кабинета, барабанный гул неожиданно сменила тишина. Но приятное облегчение оказалось недолгим – щелчок, ещё один, потом другой. Создавалось впечатление, словно в голове кто-то балуется выключателем. Щёлк – «включил», щёлк – «выключил». Весьма неприятно и крайне жутковато.

«Хочу умыться. Холодной водой. Именно, холодной! Боже мой, хочу».

Щёлк – «иди», щёлк – «чего же ты ждёшь», щёлк – «давай же иди». Щёлк-щёлк.

Пусть не из домашнего крана, а из умывален общественного туалета, но вода творит чудеса. В особенности, когда вокруг чередой творятся странные вещи. Ещё только утро, а голова уже идёт кругом (барабанщик изрядно постарался). Окатив затылок, ему стало значительно легче.

Щёлк– щёлк.

Он взглянул на отражение в зеркале: серые глаза, хотя ему они всегда казались голубыми (он хотел так думать), прямой средней величины нос, европейские черты лица. В общем-то, всё на месте, за исключением того, что всё совсем не так. Чёрт побери, всё абсолютно не так! Всё другое, иное.

Щёлк– щёлк.

Умылся снова – будто холодная вода при всём желании сможет избавить от недуга. Как ни странно, но это сработало: щелчки прекратились. Болезненное ощущение осталось, как ноющий норовящий вспыхнуть новой порцией боли зуб. Дурное чувство поселилось внутри. Вроде бы всё в порядке, но в то же время не может быть в порядке. Какой к чёрту может быть порядок, когда на твоём котелке высекает ноты незримый барабанщик!

Какие-то туманные образы возникли, вдруг, и тут же исчезли. Дима даже не успел их запомнить – в памяти остались лишь мысли об их присутствии, и всё. Они поспешно слились с отражением в зеркале. Ещё одна пугающая странность. В то же время мысли поражали своей простотой и необъяснимостью: «Вроде бы всё понятно, всё так. А как? Как так?» Туманная ясность рассудка и сумбурный коктейль мыслей – вот что творилось сейчас в голове Знакова.

Опять щелчок, но на этот раз громче.

Щёлк.

Спустя секунду, вновь щелчок, который сменил следующий ещё более громкий. Затем другой, просто оглушительный, который тут же перешёл в шум. Звонкий похожий на помехи радиоприёмника гул воцарился там, где минуту назад ещё могли рождаться мысли. Теперь их просто не было – радиошум заполонил всё, нагло вытеснил последние просветы разумного.

«Да что такое?»

Блики разыгравшегося воображения, как оставляющие ожог следы нездорового дня?

«Что происходит?»

Шум сводил с ума. Интуитивно, точно желая выключить радио, Знаков протянул руку к голове и поковырялся в ухе, будто это при всём желании сможет избавить от недуга. И, как ни странно, но вновь сработало – шум стал тише, правда, затем явился другой звук. Весьма неестественный шипящий звук, очень напоминающий плач умирающего механического устройства, вроде пробитого двигателя, менялся, как радиочастоты. В облаке безумной палитры звуков Дмитрий сразу и не заметил, что громкие шипения образовали что-то на подобии слов.

Странный звук повторялся снова и снова, пока в голове, измученной немыслимым натиском нечто необъяснимого и неповторимого, не сформировались слова, от которых у Димы встали дыбом волосы. Ему показалось, что он слышит чей-то голос. Среди нарастающего волнами шума мутной рябью слипшихся звуков прояснялись слова:

«Иди» «Иди» «Иди»

«Иди» «Иди» «Иди же» – вновь повторил радиошум.

«Иди же» «Уходи» «Не стой» – тысячи голосов прокричали одновременно, и на последнем вздохе радиоприёмник пронзительно взревел и заглох.

Пьянящая тишина. Сладостный покой и непреодолимое желание почесать внутри под черепушкой теперь заменили радио. От утренней головной боли не осталось и следа, только от этого Знакову не легче.

«Да что такое!? Что за фигня?» – выругался молодой человек и, повинуясь воле сумасшедшего ансамбля, направился к выходу и вышел из туалета.

***

На планёрку он не пошёл – зачем напрягать всех своим присутствием и, в первую очередь, самого себя. Впервые за десять лет он решил пройтись пешком (во всяком случае, ему показалось, что он так решил). После утреннего происшествия очень уж не хотелось садиться в транспорт. Да и весьма неординарный эпизод, случившийся каких-нибудь минут десять назад и чуть не разорвавший его мозг, никак не выходил из головы – необходимо обдумать сей немыслимый казус. Он решил так сказать проветриться. Его даже не остановил тот факт, что до дома идти, не без малого, целых три микрорайона.

«Минут сорок-пятьдесят пешочком, и «здравствуй, милая!». Какая ерунда, вспомним детство. Идти пешком – красота! Хм… И-и-и… я так хочу».

Хотел ли на самом деле, Дайм не знал, но сейчас был стойко уверен, так надо. На улице в самый разгар солнечного весеннего дня уже достаточно потеплело, что подтверждали нахлынувшие со всех сторон потоки тающего на глазах снега. На дворе середина апреля, но снега ещё много – в этом году весна припозднилась. Правда, сейчас надвигалась слишком резво, образуя огромные бурлящие массы отнюдь нечистой воды и мусорные каши грязи. Она наступала стремительно и быстротечно. Может, именно поэтому в воздухе так явственно выделялся сладковатый запах её духов, аромат весны.

Телефон в кармане затрезвонил знакомую мелодию – звонят родители.

– Да, папа, привет!

– Здравствуй, сынок! – Послышалось на том конце провода.

– Вот уж кого, а тебя я точно не ожидал сейчас услышать, – поразился Знаков. Отец не звонил в это время. Обычно вечером или рано утром, но днём – никогда. – Как у тебя здоровье? Как мама?

– Не ожидал, – согласился мужчина на той стороне связи. Произнёс так просто и спокойно, словно удивлять было его маленьким хобби, которым он зачастую пользовался. – Да ничего, у нас всё отлично, как обычно.

У Дмитрия появилось слабое ощущение, что этот звонок неспроста. Отец явно собирался сообщить что-то или…

«Или узнать» – пришла идиотская мысль.

– Ты, наверное, на работе? – спросил отец и добавил вопрос, который можно с лёгкостью отнести к разряду банальных фраз. Ни один его звонок не обходился без привычной: Я тебе не мешаю?

– Ну, конечно нет, – постарался придать голосу максимум самообладания и не окунуться в омут навязчивых идей и подозрений Дайм. Слишком много произошло сегодня. – Я освободился пораньше – завтра отпуск.

– Да-да. Помнится, ты говорил об этом, – оживился отец.

«Собственно говоря, по этой причине он и звонит» – решил Дима. Последнее время они редко виделись, поскольку работа (в основном только она) препятствовала полноценному общению с родными. Да что тут скажешь, он с женой то виделся не часто. Приходил за полночь, уходил рано.

– Ну, тогда мы ждём вас в гости. Мирра говорила мне, что всеми руками только «за», лишь бы утащить тебя подальше от офиса, – подытожил голос в трубке. – Ведь вы приедете?

– Думаю, да, – ответил Знаков, и про себя подумал, что навряд ли. Настроение паршивое, да ещё это необъяснимое беспокойство. – Постараемся, папа. Тем более, я обещал маме.

– И я думаю, вам не трудно будет взять билет на автобус, потрястись пару часов, и порадовать стариков? Я уже забыл, как ты выглядишь! Мирру я помню хорошо… – засмеялся отец, – …а тебя – нет. Давай я пришлю денег на проезд!

Однажды родителям взбрело в голову, причём весьма неожиданно, уехать жить в деревню. Идея была настолько безумной, что тут же взбудоражила всех. Многочисленные родственники, друзья и просто бывшие коллеги по работе как могли отговаривали, но всё впустую. Под старость лет они решили приобщить себя к фермерству и на небольшом клочке земли, лишённой тягостного духа городской суеты, воссоединиться с природой. Одержимые великолепным замыслом, родители Димы сделали всё, чтобы мечта ожила. По объявлениям местной захудалой газетёнки достаточно быстро (даже слишком быстро) нашли себе участок с домиком и вот результат: живут далеко, где-то у чёрта на куличках, но в своё удовольствие. Во всяком случае, Дмитрию хотелось так думать.

– Приедем, обязательно. Мы с Миррой обсуждали уже это, пап!

«Или не приедем» – проскользнула навязчивая мысль.

После неловкой паузы отец неожиданно сменил тему и произнёс:

– Ты знаешь, мне сегодня как-то не спокойно, – в голосе чувствовалось напряжение, которое он старательно пытался скрыть, – и твоя мать сама не своя. У тебя всё хорошо?

«Нет»

Странный вопрос, только удивляться не чему – сегодня это, в некотором смысле, в норме. Что до странностей, то сегодня они уже приобрели закономерность!

– Всё нормально, – соврал Знаков. – Почему ты спрашиваешь?

Правда, ему не нужен был ответ – с леденящей внезапностью он пришёл сам.

– Не знаю, просто мы сидели с твоей мамой, смотрели телевизор и… – возникла длительная пауза, которую Дмитрий не посмел нарушить, – потом внутри стало как-то нехорошо. Сначала подумал, может заболел, старый всё-таки, но… взглянул на твою мать, она – на меня, – он тяжело вздохнул. – В общем, Настя (мама Димы) сказала, что нужно срочно позвонить тебе.

«Не удивительно»

В трубке вновь послышался тяжёлый вдох – отец переживал.

– В этот момент мы подумали именно о тебе, понимаешь? Одновременно, как некий знак. Предчувствие, что ли. Может быть это и глупость, но … вот так. Понимаешь?

Знаков молчал. Он понимал, всё понимал. Утреннее происшествие, умопомрачительное сумасшествие на работе – безусловно, это оставило след, и по-видимому эхом отразилось на родителях.

«Понимаю, вот только…»

– Понимаю. У меня всё отлично, пап. Как всегда, – постарался оправдаться Дмитрий, когда как в голове забурлили воспоминания. Человек без грима улыбнулся и исчез. – Иду домой с работы. Всё путём и дома – тоже.

– Ну, слава богу, сынок! – спешно обрадовался отец, словно боялся, что Дима может передумать и сказать ему другое, что совсем не хочется слышать. – Будь осторожен.

– Папа, я всегда осторожен! Ты же меня знаешь.

– Давайте, приезжайте скорей. Не бросайте своих престарелых родителей в одиночестве! – Дима представил, как отец улыбнулся сейчас. Только тревога совсем не хотела покидать грудь. – Мирре передавай привет, и скажи ей, чтобы …

Снова тяжёлый вдох, который на этот раз был особенно нелёгким – волнения и сомнения терзали мужчину.

– Что, папа? – насторожился Знаков.

«Я не смогу передать, папа» – взорвалась мысль, от которой замерло сердце.

– Ничего. Просто береги себя.

– Пап, да не волнуйся ты. Всё хорошо! И будет всё хорошо!

«Будет ли? Отец чувствует. Не понимает, но чувствует. Странно, почему звонит он, а не мама?»

Снова странность. Что до странностей, то сегодня они взошли на пьедестал закономерностей!

– Ну, ладно! Это я так, не обращай внимания, – подытожил голос в мобильном, – что-то на меня нашло. Давай, сынок, пока!

– Маму от меня поцелуй! – успел сказать Дмитрий прежде, чем короткие гудки оборвали связь.

«Что за день сегодня»!

***

Дима решил, что дворами его путь значительно сократиться, но в первом же закоулке, напоровшись на глубокую необъятных размеров лужу, он понял, что это было глупое решение. Рыхлый снег только усугубил неприятную ситуацию – наполняя ботинки грязным снегом, ноги проваливались, словно ложка в сахар.

Застрявший по колено в сугробе Знаков огляделся: кругом вода. В поисках пути преодоления сложившейся ситуации глаза обшаривали местность, пока случайно не напоролись на закорючки. На старом железном гараже чья-то шаловливая рука нацарапала «Иди …». Дальше надпись неразборчива, будто у хулигана проснулась совесть и вовремя заставила исправить ошибку юношеского озорства и зачеркнуть слова, которые и без труда поймёт каждый, если, конечно не иностранец.

– Иди. Вот и иди, – не скрывая иронии, вымолвил Дайм, – Иди. Куда идти?

Он вынул правую ногу из сугроба и принялся выковыривать снег из ботинка, одновременно ворча под нос:

– Иди. Вот и иди. Кругом вода!

Скрючившись на одной ноге, в дурацкой позе Знаков вертел головой, продолжая искать пути отступления.

      «Иди туда» – прилипла к глазам надпись, нацарапанная на стене противоположного дома, достаточно крупными буквами, чтобы невозможно было не заметить. Ниже, только уже краской, виднелась стрелка, указывая известное лишь автору направление.

В этот миг Диме, вдруг, безудержно захотелось думать, что эти надписи совсем не так просты, как на первый взгляд кажется. В голову пришла безумная, не вызывающая никаких объяснений мысль: «Они адресованы ему». Дайм улыбнулся, на душе повеселело, а шальная идея всё глубже и глубже проникала в мозг, пока не нашла вполне беспрепятственное и логическое (не требующее разъяснений) подтверждение: «Так и есть».

«Дома и гаражи разговаривают со мной»!

Вероятнее всего, люди так и сходят с ума. Первая ступень, наступающего сумасшествия – щелчок. Бац! – лопнул сосудик или нервные импульсы неожиданно поменяли ритм и направление, а потом… здравствуй, безумие! Вторая фаза – шум, затем слышаться голоса и вот наступает момент, когда начинают говорить рукописи на стенах домов и гаражей. И что потом? Здравствуйте, доктор!

Однако, подобное явление казалось таким забавным сейчас. Знаков представил горстку врачей, с сочувствующим видом говорящих его супруге, что муж сошёл с ума: «Он ещё так молод… болезнь очень редкая, но такие случаи бывают у молодых мужчин за тридцать… к сожалению, не излечимо».

Дмитрий засмеялся. Выковыривая мокрый снег, он смеялся, как дитя, и вместе с тем приговаривал низким неестественным голосом, точно в детском саду играл роль Карабаса:

– Куда идти? Ту-да. Куда-куда? Да, ту-да. Иди ту-да.

Настроение улучшилось и страшно захотелось кушать. И тут на стене того же дома, чуть ниже нацарапанных слов, он прочитал другие: «Да иди уже быстрее, Дай…»

Последняя буква (сомнений в том, что именно одна буква не возникло) была неразборчива, но Знакову доказательства и не требовались – обращались к нему.

Улыбка испарилась, вынудив принять всю возможную серьёзность лица, но внутри не угасал задор:

– Хорошо, доктор! Иду! Уже иду!

«Не смешно»

Он пялился на текст и перечитывал его снова и снова, как школьник, который не в состоянии вникнуть в смысл и понять, что читает: «Да иди уже быстрее, Дай…»

Не обращая внимание на мокрый с каждым шагом сползающий всё глубже снег, Дима пробрался ближе к стене. Глаза прочитали ещё раз – всё верно и ему не показалось, только на этот раз внизу под коротким словом «Дай…» он обнаружил: «Скорее, Дима»

Мурашки осыпали кожу, и голова пошла кругом.

– Чёрт, что за … – отстранился он в испуге. Вот теперь действительно было не смешно, и образ доктора, уступив место холодному волнению, моментально покинул мозг. Это обращение именно к нему и сомнений, конечно, нет. Без лишних колебаний и с твёрдой уверенностью, послания направлены в его адрес. В голове раздался выстрел:

«Скорее, Дима» «Скорее, Дима»

Его вновь охватила тревога, и мозг погрузился в кипящий поток мыслительных процессов. Выстрел отразился эхом и застрял:

«Скорее, Дима» «Скорее, Дима»

      «Может на сегодня хватит с меня?» – обратился он неизвестно к кому и направил взор в ту сторону, куда указывала стрелка:

– Хорошо, – принял Знаков, – надо, значит надо. Пойду здесь.

«Скорее, Дима»

Словно загипнотизированный он направился через дворы по направлению волшебной стрелки.

«Скорее, Дима»

      Пробирался по улочкам, по которым, как ему казалось, ранее не проходил.

«Скорее, Дима»

– Я схожу с ума, – постарался перебить навязчивое эхо Дайм.

«Скорее, Дима»

Прошёл ещё квартал, прежде чем понял, что всё дальше отдаляется от дома, правда это ничуть не смутило его, скорее только закрепило чувство необходимости движения именно по этому пути. С каждым шагом назойливая твердыня «истинной» надобности с присущей только ей бесспорной безукоризненностью вынуждала идти быстрее, и Знаков, даже не задумываясь, почему подчиняется ей, ускорял темп, который сейчас уже больше напоминал тренинг спринтера. Он миновал очередной квартал, свернул за угол старого деревянного дома и остановился. Впоследствии, когда Дайм вспоминал этот странный эпизод затмения рассудка, то не мог объяснить себе, что всё-таки произошло с ним. Впрочем, в будущем многие вещи для молодого человека приобретут совершенно иное содержание.

Перед ним вырос высокий красный дом, кирпичи которого больше походили на жухлую чешую, а кислые выцветшие балконы слабо напоминали, что когда-то были зелёными. Жилые застеклённые лоджии, пластиковые и не пластиковые окна, обычные подъезды. Таких домов в России хоть пруд пруди, но из десятка-сотни домов вокруг этот был не прост. Прост или не прост, наверняка знать Дмитрий конечно же не мог, да и нужда в этом отсутствовала: он чувствовал и этого было достаточно (для чего?). Что заставило заострить внимание именно на нём, понять, что цель достигнута?

«Я пришёл»

Он стоял и не спускал глаз с зелёных балконов, серых окон: дом словно сковал его. Обычный дом, каких в городе десятки, но этот выглядел немного не так, а что не так, Знаков понять не мог. Дом и страх, страх и дом – Знаков чувствовал это. Причём колючий трепет возник столь внезапно, что Дмитрий на миг принял его за свой собственный.

«Чёрный свет» – подумал Дайм и будто даже не обратил внимания на свои мысли, только двинулся вперед.

«Я здесь» – смотрел Дима.

«Я пришёл» – вглядывался он.

«Чёрный свет… я здесь» – немым помешательством приветствовал Знаков, а чешуйчатая обитель страха только смотрела на непрошеного гостя пустыми глазницами серых окон и молчала. Он приблизился к подъезду, и теперь страх пробежал и по его телу, оставляя холодный след гусиной кожи. Довольно-таки неприятное ощущение преследования охватило его с головы до ног, захотелось развернуться и помчаться прочь. В какой-то миг вся ненависть мира обратила копьё злобы на молодого человека и в нервном ожидании знака или, может быть, предчувствия чего-то устремилась вонзить его. Вот только выключенный радиоприёмник (только сейчас Дима обратил внимание, что радиоголоса больше не беспокоят его) мог означать только одно: он на верном пути и цель достигнута.

Ненависть и страх, страх и ненависть.

Входная дверь, рядом усыпанная множеством объявлений доска, а невольный взгляд падает лишь на жёлтый весьма потрёпанный временем листок с невзрачной расплывчатой надписью «Пятый этаж». Ниже, уже на стене, всё тот же нечаянный подвластный нечто необъяснимому взор находит «Действуй». Словно обезумевший он потянулся к ручке двери, и, опустив голову, на бетонном основании входа прочитал оставленную детским творчеством каракулю «так надо».

«И почему я не удивлён?» – оценил он самого себя, хотя ответ уже крутился на языке: «Меня сегодня ничем не удивишь» – и открыл дверь.

«Что до странностей, то сегодня они буквально вспыхнули фейерверком закономерностей»!

На удивление в подъезде было достаточно чисто, правда сейчас Знакова это заботило меньше всего. Он не обратил внимания на свежеокрашенные стены, новые почтовые ящики и сияющий новым кафелем чистый пол, и даже наполненный запахом растворителя воздух не смог порвать невидимую паутину притяжения, пленившую всё нутро молодого человека. Околдованный небесными велениями Дима поднялся на площадку с лифтом: теперь сомнений, что за ним наблюдают, не было, уж очень явственно ощущалось присутствие. В доме было тихо, и даже вызванный лифт спускался беззвучно, только и это не могло показаться странным для Знакова: шум был в его голове. Или ему лишь кажется, и давящая тишина обостряет и без того напряжённое состояние, принуждая закипающее сознание формировать слова: «Быстрее, Дима» «Быстрее, Дима»

Он вошёл в кабину (и когда это он вызвал лифт?), нажал нужный пятый этаж и, может быть, даже немного успокоился: странно, но железная движущаяся коробка как будто бы разбавила давление. Знаков поднял глаза вверх, ничуть не задумываясь, что нужный этаж сейчас совершенно недоступен взору. Однако, он вполне соображал куда смотрит, интуитивно понимал, правда одна маленькая деталь в этот момент всё же могла поспорить с ним: сейчас он не принадлежал себе.

«Скорее, Дима»

      «Скорее, Дима»

«Если мне нужно, значит пусть так и будет».

Наконец, затянувшийся до бесконечности вязнущих в раздавленном сознании секунд путь закончился, и двери лифта распахнулись, как тут же Знакова оглушил пронизывающий до костей звук. Болью и страхом наполнил воздух протяжённый отчаянный крик, и словно предсмертный всхлип животного, звонким эхом промчался по коридору. Растворив в воздухе горечь и просочившись сквозь стены, крик теперь остался лишь в голове Знакова. Напоминая ноющую головную боль, звон застрял внутри и так и продолжал бы измываться, если бы не слабый шелест заплетающихся в муках слов:

– Не надо. Нет, пожалуйста! – голос женщины напоминает мольбу, – не надо.

Дмитрий повернулся: слева, откуда доносились звуки, он увидел приоткрытую дверь. Точно в ожидании непрошенного гостя вытянутый в тонкую полоску бледный свет подрагивал грязными лучами искусственного солнца, называемого лампой, и нашёптывал: «Я ждал тебя, но ты здесь не нужен». И, подмигнув яркой вспышкой разрывающейся спиральки, добавил: «Прочь. Не думай заходить»

Не раздумывая ни секунды, действуя подсознательно, отчасти даже машинально, как запрограммированный, Знаков бросился к двери и у самого порога… онемел. То, что он увидел, не подвергалось никакой логике человеческого сознания. Может быть, сегодня ему слишком много и досталось от судьбы, но это не входило ни в какие рамки. В этот миг холодный душ окатил его тело: кожу исцарапали ледяные коготки ужаса. И в следующую секунду Дима ощутил отрезвляющую ясность мысли, которая в последние часы будто бы дремала. Такое впечатление, щёлкнул тумблер, включив в работу запасную неработающую до сих пор часть мозга. В какой-то момент Знаков понял абсолютно всё, увидел скрытые выражения происходящего, решил формулу всей жизни, разгадал мучающую с самого детства загадку. Странная мысль проскочила в голове, подстрекая на безумие и без того напряжённый мозг:

«Ты понял?»

«Ха-ха. Ну, конечно же понял»

«А как же ещё?»

«Предназначение?»

«Ты видишь это? Дайм!»

«Ты всё понял? Да? Да? Да?»

Не в меру жирный мужчина в таких же огромных и весьма потасканных семейных трусах, уродливой гусеницей нагнувшись над женщиной, держался за торчащий из её груди нож (жертва была мертва). Напруженные пальцы так крепко вцепились в рукоятку, точно боялись освободить руки от дорогой вещи, что напоминали серо-синие клешни. Но, что в следующую секунду заставило Дмитрия просто провалиться в состояние полного окоченения конечностей, так это размытая серая муть вместо головы на раздутом булочками и хотдогами теле. В такие моменты человек (при условии, что в его жизни вообще имеется такая вероятность) скорее всего закрыл бы глаза, приняв увиденное за некий обман зрения, дерзкую иллюзию в ауре сложившейся ситуации, но только не Знаков. Напротив и, не смотря на абсолютное отрицание происходящих событий, отсутствие собственных желаний (правда, ему так совершенно не казалось), его мозг, как никогда, сохранял отрезвляющую ясность ума. Он видел и вполне понимал, что видит; видел и знал, что видит; видел и…

Голова убийцы, будто в густом облаке тумана, имела неясные очертания: меняла форму и двигалась, словно наполненный червями мешок. Серой паутиной от самых плеч по рукам тянулись слабо выраженные тонкие нити, завершающиеся тем, что, изначально Знаков принял за подобие клешней. Нити вздрагивали и на миг растворялись, точно и не было их вовсе, затем проявлялись вновь и облепляли руки, покрывая кожу плотной полупрозрачной дымкой. Голову и руки мужчины охватила живая пелена, больше походившая на присосавшегося паразита и напоминающая существо из фильмов ужасов.

От охватившего парализующего ужаса Дмитрию захотелось крикнуть, захотелось убежать, умчаться подальше от этого кошмара, но ни рукой ни ногой он не смог пошевелить: всё тело связал невидимый страх.

Существо-жердяй прокряхтело и в следующую секунду извлекло нож из тела женщины, а потом, перебирая складками огромного тела и продолжая всё также натужно кряхтеть, поднялось на ноги и замерло. Окаменевший Знаков не мог и не смел пошевелиться, в горле пересохло, в низ живота явился дикий дискомфорт, а мотор, разрывающий грудную клетку, готов был вот-вот выскочить.

Но мужчина не видел Диму. По-детски и так неуклюже он замотал головой, потом закружил ею, будто после тяжёлого трудового дня неожиданно решил сделать зарядку шеи. Вот только выглядело это весьма не естественно. С не работающими потрёпанными временем заржавевшими суставами и такими же ветхими костями он напомнил Дмитрию дровосека из «Волшебника изумрудного города». Движения были ломанные и похоже выходили с трудом, поскольку с каждым «застреванием» убийца натужно посапывал и кряхтел.

Знаков увидел левую часть того, что называлось лицом мужчины: счастливая радостная физиономия привела его в ещё больший ужас, а расплывшийся в улыбке полуоткрытый рот, явно свидетельствовал о том, что человек не в себе. И тут убийца повернулся к Диме.

«Живая маска» – вздрогнул внутренний голос.

Утренний кошмар не собирался уходить, напротив – только напористее заявлял о своих правах, бросая молодого человека в безумие скрытых изъянов человеческого существования. Как такое возможно? Как такое может быть? Виновник катастрофы на остановке и жердяй-убийца – одно и то же лицо. Нечто снова повстречалось ему, второй раз за день набросило туманную пелену безрассудства на измученное сознание и намылило глаза просто невероятным содержанием.

«Боже, помоги мне»

«Живая маска»

Чёрные глаза смотрели на Знакова, и в ту же секунду беззубый рот (во всяком случае, Дима зубов не видел) в неизменно счастливой и в то же время злобной улыбке издал что-то подобное на треск, напоминающий звук рвущейся бумаги. Выставляя перед собой окровавленный кухонный нож, словно находку всей жизни, убийца сделал шаг вперёд к Дмитрию и тут же остановился. Улыбка сползла с серого лица, чёрные глаза наполнились тьмой, а полукруглый в бесчеловечном овале рот по-рыбьи захлопал губами.

«Он наброситься на меня» – закружилась в голове паника, – «оно наброситься…»

Беспросветные глаза уставились на незваного гостя, гусеничное жирное тело изрядно напряглось и уже не смахивало на желе, рот захлопал быстрее, выбрасывая наружу ужасно громкий звук. Раздался треск. Тысячи бумажных листов разорвали одновременно вокруг:

– Ткы, видишь меня? – и следом, будто тысяча сидящих внутри кричащих сверчков завизжали от ненависти и боли, прогремело: Кххххррр.

Серая маска, словно облако ядовитого дыма, неожиданно спрыгнула с тела мужчины, нырнула в сторону и растворилась. Жердяй рухнул на пол, выронил нож, а освобождённая от густого тумана голова с силой ударилась о распахнутую дверь. На мгновение, тело поразила конвульсия, которую сменил слабый еле слышный стон.

Только сейчас Дима понял, что всё это время пока продолжался безмолвный поединок, он не дышал: страх и ужас парализовал каждую клеточку тела. Знаков сделал глубокий вдох: яд, которым отравил воздух серый монстр, казалось, проник внутрь и оставил мерзкий привкус гниющего металла.

На дрожащих ногах Знаков подошёл к мужчине: тот был в сознании. Напуганные человеческие глаза, в которых шальным коктейлем смешались боль, печаль и страх. И снова на Диму смотрел человек.

«Человек»

Неподвижный взгляд мужчины прилип к жертве, и, казалось, убийца сошёл с ума: безумием наполнялись глаза. Ещё секунда и жердяй вскочил, сел и зарыдал:

– А-а-а-а – вырвалось из груди, – я…а-а-а не-ее хотел. Не хотье-е-ел.

С великим трудом давались ему слова, рыданья превратились в истерический крик, и безумие уже овладело им.

– Не-е-е может… Не-е-е хоте-ел…

Окровавленными руками он закрывал лицо (человеческое лицо) и кричал, кричал… кричал. Его боль пропитала и без того отравленный серым ядом воздух, а крик, словно знак, оповестил мир о возникшем безумии. Мужчина вскочил на четвереньки, подполз к телу своей жертвы и нежно обнял её. Кровь облепила его ноги и поползла выше, покрывая тучное тело красным ковром. Он лёг рядом с женщиной и что есть сил затряс её:

– Ну же. Вставай, – завизжал он, – Дашенька! Дашуля, я … не хотел… , это… прости… Вставай, ну… ну, же… Не надо так… не может… не-ет.

Тут в голове Знакова раздался оглушительный щелчок, эхо которого в следующую секунду буквально вытолкнул громкий похожий на свист шум – радиоприёмник включился снова.

      Импульсивными движениями Дмитрий схватился за виски (словно так можно было выключить радио или хотя бы переключить станцию). Он затряс головой, но шипения не прекратились, напротив – нарастающий с каждым мгновением вой только прибавил звук. Радиоприёмник взвизгнул, и, как утром в туалете, среди беспорядочного шума Дмитрий с трудом разобрал слова:

«Иди» «Иди» «Иди»

В тот же миг Знаков помчался прочь, подальше от преследующего с утра кошмара.

Глава 2.

Люди в плёнке

– Думаешь, будет не больно?

– Конечно, нет. Мама говорит: «как комарик укусил»

– А я боюсь. Мне ставили прививку очень давно, и было больно – я чуть не заплакала, – заявила маленькая девочка.

– Да не бойся ты! Вот увидишь, так чик… – мальчик протянул к ней руку и слегка ущипнул, – …и всё. Не больно?

– Ай! – засмеялась она, – Дима, а-а-а… щипаться зачем, Ди-имчик?

– Я не щипал, это я тебе укольчик поставил.– Он снова потянулся к её руке, но Алиса отстранилась и побежала, заливаясь заразительным смехом. Поддавшись прилипчивому настроению детской беспечности и счастья, он помчался за ней следом, попытался поймать, но не тут-то было: девочка была очень прыткая и не уступала в быстроте и изворотливости любому мальчику в группе.

– Не догонишь, не догонишь! – не упуская возможности, лишний раз показать язык, дразнила она преследователя. – Не сможешь!

После длительных попыток, во что бы то ни стало, схватить неугомонную вредину (так он часто называл её), гогоча во весь рот, запыхавшись больше от смеха, нежели от беспрестанной беготни, Димке всё же удалось поймать её: в домике, где неугомонная вредина решила скрыться, остаться незамеченной не вышло.

– Вот ты и попалась, которая кусалась, – обнимал он хохочущую от счастья Алису.

Они знакомы вот уже три года, с тех самых пор, когда родители Димы решили поменять место проживания и переехали в другой район, сменив при этом и детское учреждение, которое посещал их сын. Вот так и встретила его, с распростёртыми объятиями и озорной девочкой, группа номер одиннадцать детского сада «Берёзка». Конечно, мальчику ужасно не хотелось переезжать в другую квартиру и уж тем более идти в новый сад, но ничего не поделать – жизнь взрослых плывёт совсем иначе. И так вышло, в тот первый день его пребывания в совершенно новой компании таких же маленьких человечков, как и он сам, единственным человечком, который сразу же подошёл к нему и предложил дружить, была маленькая девочка с тёмными густыми волосами и ярко синими глазами по имени Алиса. С тех самых пор они – лучшие друзья. И не было ни дня, который они не провели бы вместе, кроме выходных, конечно. Всегда вместе, всегда рядом друг с другом, только что на горшок – всё же по отдельности.

Дима любил её. Нельзя сказать, что эта любовь похожа на взрослую, но всё-таки, какая бы ни была, это – любовь. Пускай по-детски немного наивная , по-детски не лишённая восклицания человеческих прикрас (дети не могут не видеть красоту), но эта была искренняя любовь. Открытые чувства, без взрослой лжи, взрослой усталости, взрослых норм и навязчивых переживаний.

Ежедневно, каждый вечер по дороге из сада он заливал мамины уши музыкой про девочку из группы, их совместные игры, любимые игрушки Алисы, и порой даже откровения. Ему нравилось общаться с синеглазой девчонкой; резвиться, в очередной раз, стремясь догнать неуловимую неугомонную вредину; защищать её от других мальчиков из группы, всячески норовивших ущипнуть или обидеть красивую девочку. Когда она была рядом, ему было безумно легко, с ней он мог всё, и это «всё» – получалось, когда как с мальчиками из группы было весьма скучно и не интересно. Порой в маленьком детском сердце возникали желания поиграть с кем-нибудь из парней в машинки или самолёты, но все попытки завершались ничем – фантазии одногруппников не совпадали с Димкиными, обнажая простоту содержания, они были скучны и открыты для него (будто прочитанная книга). Дима наперёд знал, что скажет мальчик, поднимая самолётик над головой, знал, что он сделает, выставляя машинки или устанавливая солдатиков в ряд. Всё это в какой-то момент надоедало Димчику (правда, он не мог знать, когда именно наступил этот момент).

Наскучили все эти предсказуемые игры-ушки, что не сказать про игры с Алисой, когда невозможно было предположить ход её мыслей, когда удивляли и даже восхищали некоторые её девчачьи действия или неожиданные умозаключения и реплики.

Как бы то ни было, всё же он оставался мальчишкой, и поэтому при любой возможности, без всякого умысла, а лишь по природе своей, навязывал ей свою игру с танками или машинами. И девочка не сопротивлялась. Она принимала эти игры и с присущей только ей лёгкостью и простодушием свободно подражала другу. Алиса вполне могла играть и танками, усаживая на них кукол, и самолётами, предварительно наклеив на них разноцветные блестящие бумажки, и солдатиками, наряжая их платьишками из паутины разноцветных ниток. И, конечно, для светловолосого мальчишки такие воображения казались необыкновенными. Они не просто нравились ему, каждый акт представления просто будоражил его. Кукла Маша верхом на танке или робот на седле розовой лошадки смотрелись весьма забавно и ужасно затягивали в мир искривившегося (для мальчишки) воображения.

Когда все дети укладывались на дневной сон, а кровати Димчика и неугомонной вредины по воле судьбы находились рядом, то они могли долго шептаться друг с другом, рассказывая истории про родных и близких, про домашних животных и любимые игрушки.

Их дружба вполне могла носить звание образцово-показательной (на привычном языке взрослых), не испорченной человеческими предрассудками и ложью зрелой жизни. Она была невинна и ослепительно чиста, а искренность – её фундаментальная особенность (опять же на языке «великовозрастных»). Открытая прекрасная дружба между мальчиком и девочкой. Что в таком возрасте может быть лучше?

С Алисой мальчик был очень ласков и нежен, и, конечно, её притягивали подобные проявления со стороны симпатичного мальчика. Для неё Димка был самым умным и самым сильным, самым-самым, принцем, только не на коне.

– Когда ты и я вырастим, ты купишь белого коня и прискачешь за мной! – во время дневного сна шептала она.

– Почему белый конь? – Недоумевал он, и после короткой паузы заявлял, – я хочу чёрного. На чёрном я приеду!

– Потому что все принцы приезжают на белых конях! Ты что ли не знал?

– Откуда мне знать? – возмущался Дима, и, выбрасывая порцию мальчишеской рациональности, с улыбкой изрекал – да и зачем надо на коне? Я не умею ездить на коне? Я машину себе куплю. Так будет лучше и быстрее!

– О-ох! Ничего не понимаешь, ты! – не выдерживала Алиса. – Так должно быть, понимаешь? Когда люди вырастают, то мальчики приезжают к девочкам на белых конях, мне мама рассказывала.

– Я не знал, – искренне удивлялся мальчишка, на секунду задумавшись об истинности услышанного правила взрослых и ни сколько не усомнившись в последующем мысленном согласии с ним.

– Мой папа к маме так приехал, мне мама рассказывала. – Конечно, этого наверняка она знать не могла, но ей уж очень хотелось так думать, и она с лёгкостью верила, не пренебрегая возможностью в любой удобный для этого момент выдать искреннее убеждение за правду.

– Ну, ладно. – Соглашался Димка, – только я лучше на белом пони прискачу – он не такой большой. Я не смогу залезть на большого коня.

– Пони!? – весело повторяла Алиса, – пони!?

И они радостно смеялись. В очередной раз, зажимая рты ладонями, не в силах сдерживать внезапно нахлынувший смех, мальчик и девочка хохотали, чем, конечно же, будили некоторых ребят. В очередной раз.

И сейчас, стоя в углу домика в объятьях друга, неугомонная вредина была по-своему счастлива. Дима – единственный кто поддерживал и всячески подбадривал её перед такой страшной процедурой, как укол. Даже слова мамы «не бойся, мой маленький цветочек» не сравнить с поддержкой друга. С реальной поддержкой друга.

Воспитатель Елена Валерьевна ещё утром предупредила всех ребят о посещении медика, чем вызвала неоднозначную реакцию: один мальчик заплакал, другие же, таких было большинство, безмолвно «ушли в себя», переживая внутреннюю битву неудержимого страха и очевидного внутреннего постижения, а некоторые, не найдя ничего стоящего в информации, просто пропустили сквозь мозг и забыли. В числе последних был Димка, что не скажешь о девочке Алисе, которой было страшно. Страшно и всё тут, ничего не поделаешь.

– Попалась!? – крикнул он, обнимая подружку, – сейчас я тебе поставлю укол.

Снова и снова щипая хохочущую от удовольствия девчонку, он как заведённый повторял:

– Попалась!? Вот тебе, вот тебе. Так тебе, так тебе. Чик тебе, чик тебе.

– Дима хватит! – захлёбываясь от смеха, еле-еле выговорила она, – Помогите, люди! Кто-нибудь… А-а-а…

В качестве защиты, схватив попавшую под руку лошадку, Алиса закричала:

– Лошадка спаси меня, а-а-а…..Сумасшедший мистер преследует меня! Съешь его! –отбивалась она от «доктора», тыкая мягкой игрушкой в Димкин бок.

– Ребята, давайте все сюда, – всегда мягкий, но прозвучавший сейчас довольно строго, голос воспитателя прервал игру, – Строимся по двое и идём на первый этаж в медкабинет!

– Пойдём, Алиса – позвал Дима, с нежностью взяв подружку за руку, и так же ласково добавил – не бойся, всего-то «чик» и всё. А ещё, нам дадут витаминки.

Больше слов и не требовалось, поскольку она уже не боялась: лучший друг смог успокоить её. И только многие годы спустя, она поймёт, что светловолосый симпатичный мальчик был единственным и самым настоящим другом в её жизни.

– «Чик» и всё, – улыбался он, – не бойся!

Мальчик сжимал руку девочки и был счастлив. Откуда ему было знать, что с сегодняшнего дня раз и навсегда изменится его будущее.

***

Страх охватил каждую клеточку ребёнка: хотелось закрыть глаза, но они упрямо не закрывались, хотелось встать с кровати, но тело словно парализовало, хотелось кричать, но в горле будто был ком земли, и невозможно сделать вдох.

Мальчик лежал на кровати, а налитые непроглядным ужасом, глаза смотрели на потолок. Он не мог пошевелиться, не мог позвать на помощь, он просто не мог сделать ничего. Ничего, только смотреть в серое полотно потолка и испытывать нестерпимый сильный страх. Пожирающий дикий страх.

Тусклый свет ночника освещал палату, пустые пружинные кровати стояли вдоль стены. Напротив них, ближе к окну и немного под углом, словно кто-то поленился выровнять её как следует, располагалась ещё одна. Рядом с заколоченной старой пожелтевшей дверью с множеством шестигранников отскочившей краски, в самом мрачном месте на свете, испытывая непреодолимый неистовый ужас, мучился маленький мальчик.

Уже днём, когда каменная тяжесть в груди исчезла без следа, вспоминая свой кошмар, он не мог понять, чего так боялся. Ничего такого страшного он не видел и не слышал, никто его не пугал, напротив – весь медицинский персонал инфекционной больницы относился к ребёнку с особым трепетом, ведь он был единственным маленьким пациентом. Что послужило причиной такого кошмара? Странным было ещё и то, что он, как ему казалось, не спал. Скорее – был абсолютно уверен в этом. Сильный страх – теперь его посетитель.

Этой ночью гость впервые дал о себе знать – пришёл и молча присел. Мальчик смотрел на освещённый бледным светом потолок и… боялся, очень боялся. Невидимая дрожь пронизывала каждый мускул тела, неподвижные глаза уставились в одну точку, а в голове раздавались собственные крики. Он отчаянно кричал, звал на помощь (гость вынуждал его, иначе – никак), но ни один мускул лица не дрогнул. Всё происходило лишь в его голове, в сознании, а тело, будто потеряв ведущие к мозгу ниточки, упрямо не желало слушаться ребёнка. Сколько продолжались эти пытки, мальчик не знал, но страшные муки, казалось, превратились в бесконечную вечность.

Он лежал и боялся. Голова раскалывалась от собственных воплей и незримого страха. Ему казалось, что голос вот-вот сорвётся и страх каким-то волшебным образом исчезнет, но всё тщетно – гость просто сидел и молчал. Крик, ещё крик и… в какой-то миг мальчик услышал слабый писк – это был его собственный и вполне реальный стон. Протяжный звук появился издалека, пробивая невидимую преграду и толкая посетителя вон. Нет же, ему не показалось, стон настоящий, как и… страх. До изнеможения напрягая все имеющиеся силы, ребёнок начал визжать сильнее: ещё чуток и вот-вот голова лопнет. Негромкий писк послышался снова, затем раздался громче, и в этот миг мальчик увидел на потолке чью-то тень.

– Этот мужик с двенадцатой меня точно с ума сведёт!

– Что, опять просил градусник?

– Да, блин! Задолбал уже. Светочка, мне надо померить температуру! Светочка, мне как-то нехорошо! Светочка, дайте мне таблетку от головы. Он издевается! – чуть не уронив чашку горячего чая, возмущалась медсестра.

– Просто он к тебе неровно дышит, – раскручивая воронку в стакане, рассуждала её коллега Динка.

– Да мне насрать. Я этот градусник в следующий раз ему в задницу засуну, и пусть каждые пять минут смотрит на него, как на часы, и сверяет температуру! – раздражалась Светлана.

– Точно, и слабительного ему дай, – улыбнулась Дина.

– Почему всегда так: какой-нибудь больной мужик требует к себе излишнего внимания? Почему все не могут быть нормальными?

– По-то-му, – ответила младшая и засмеялась. Вот только старшей было не до смеха: пожилой мужчина с явными признаками дефицита женского внимания, о чём свидетельствовали не только симптомы навязчивого поведения и характер общения, но и неряшливый внешний вид холостяка, последние дни создавал много проблем для Светланы, большая часть из которых (правда ей казалось, что на сто процентов все) в действительности ничего общего с болячками не имела. Но что больше всего раздражало медсестру, так тот факт, что подобный больной был не единственным – озабоченных в больнице хватало.

– Ну, почему? – вздохнула Светлана и довольно-таки наигранно артистичным и ласковым голоском добавила, – почему не могут быть такими? Такими хорошими и прилежными, как этот новенький мальчишка?

– Это ты про желтушного? Дима Знаков, кажись?

– Да, да. Голубоглазик! – с нежностью, свойственной может быть только женщине, произнесла медсестра. Мысль об единственном на всю больницу маленьком пациенте сняла нервное возбуждение, и медсестра немного успокоилась. К тому же, что зря нервы мотать – таких, как этот «с двенадцатой палаты» полным полно, и незачем изводить себя.

– И в какую палату вы поместили ребёнка?

– Да вот здесь он, напротив нас, в седьмой, – махнула Света и тут же, в ответ на явное возмущение, которое вспыхнуло на лице коллеги, добавила, – Что? Самый идеальный вариант – поближе к нам…

– Эта палата ведь пустая, – воскликнула Дина. Её чай уже давно остыл, но она беспрерывно продолжала помешивать ложкой и топить чайные кораблики в бурлящем водовороте. – Он там один что ли?

– А куда предлагаешь нам его поместить? К этим пердунам-алкашам, или, может, прикажешь к бабушкам? Ведь он единственный ребёнок здесь. Сама знаешь: в городе чёрти что творится – детская инфекционка переполнена. – попыталась оправдаться женщина. – Кстати надо проверить его, а то мало ли что. Может, испугался чего и не спит.

– Я посмотрю. Сиди. – Дина поставила стакан на стол и вышла из кабинета. Чайные кораблики ещё долго кружились в беспечности тянущего их потока.

Поначалу она решила: это какой-то треск перегоревшей лампы дневного света или прощальный крик какого-нибудь прибора. Слабый едва уловимый писк послышался снова и снова – словно умирающий электроприбор звал на помощь.

Странно и жутко.

Звук был необычным, каким-то чужим, ложным, будто слышишь совсем не то, что происходит в действительности, будто реальность и неестественность сплелись в одной маленькой вибрации воздуха, от которой у Дины побежали по коже мурашки.

«Откуда здесь радиоприёмник или… что там ещё может быть?»

Девушка взглянула на стену: лампа в порядке. По крайней мере, никаких видимых признаков свидетельствующих о её поломке не было. Вот только электроприборов в палате быть не могло.

«Тогда что это за звук радиопр… Почему приёмник?»

Войдя в комнату, она сразу и не поняла, что жутковатый странный писк исходил с той стороны, где находился маленький пациент. Лишь приблизившись к кровати, Дина увидела и услышала то, что не забудет никогда.

Он лежал на дальней от выхода койке: испуганные глаза ребёнка были устремлены в потолок, а писк «перегоревшего радиоприёмника», казалось, с трудом протискивал себе путь из тела мальчугана. В тот миг девушка не испугалась, точнее – не успела, поскольку, может быть, врачебный долг не позволил сделать это. Однако, с жестокой неспешностью приходящее в себя осознание увиденного, всё глубже и глубже «тянул вниз» в яму под названием «страх».

– Дима, что с тобой? – схватила она его за руку. – Эй, мальчик, да ты весь горишь!

Маленький пациент ничего не ответил, он неподвижно гипнотизировал потолок, а его жуткий стон «тянул вниз».

– Ты спишь, что ли? – удивилась медсестра, и это была последняя секунда её жизни, которую впоследствии она посчитает нормальной, поскольку дальше всё будет иначе. В один короткий промежуток представление о мире изменилось и перевернуло буквально всё. Она поймёт это потом, позже, когда сюжет фильма её бытия внезапно расколется надвое: «до» и «после».

Она наклонилась к его голове. Сдерживая внезапно нахлынувший крик, девушка в ужасе отстранилась. Увиденное не могло быть иллюзией, поскольку именно сейчас, чёрт побери, не время для всяких там развлечений разыгравшегося воображения. Глаза. Эти нечеловеческие глаза. На бледно-сером лице мальчугана чёрные как ночь глаза больше напоминали выжженные, словно дыры, глазницы.

И вновь «потянуло вниз», только теперь сильнее, намного сильнее – окоченели ноги, и низ живота тут же отозвался резким неприятным ощущением. В следующий миг и без того слабый свет предательски замерцал, будто в унисон подпевая мальчугану слабыми звуками умирающей лампы. Издевательская перекличка света и тьмы зловеще дразнила глаза испуганной Дины, обнажая и тут же скрывая, чёрные дыры.

«Ниже и ниже – страх уже не тянет, а втаскивает в слоё логово»

Дрожащая женщина неожиданно для себя взвизгнула, и будто, в долгом мучительном ожидании нужного момента, мальчик ответил глубоким вдохом. Отключая невидимые связи, разрушая безмолвные страдания, малыш вздохнул вновь, и свет прекратил злостные подмигивания.

Объяснить трудно почему, но сейчас Дина подумала: «Могло быть и хуже». И когда, вдруг, наступил тот миг, когда «страх отпустил». Уже совсем не «тянуло вниз», и только невидимые отметины на теле тяжестью напоминали, что всё было наяву.

Мальчик повернул голову:

– Тётя, – и вот уже синие усталые глаза смотрели на неё. – Тётя… Дина.

«Могло быть и хуже»

– Всё хорошо, малыш, – дрожь в руках, как ей показалось, немного ослабла, и она в нерешительности взяла мальчика за руку. – Тебе приснился страшный сон.

– Сон, – произнёс Дима. Не спросил, не удивился, не заплакал, а просто сказал: Сон. Так же просто, как если бы великого гения спросили, откуда в его голове возникают столь мудрые и невероятные мысли, и он, на секунду задумавшись, с сомнением ответил: Потому что я такой.

– Тебе приснился страшный сон, – и после добавила, – и мне…тоже.

– Да, – спокойным голосом произнёс он, – похоже, и вам тоже.

Веки камнем упали на глаза Димы, и он уснул. Ошарашенная девушка простояла возле кровати ещё долго и не могла придти в себя.

«Похоже и вам» – повторила она про себя.

– Да, – сонно повторил мальчик, – похоже, и вам.

Дина вздрогнула и вышла из ступора.

– Малыш, подожди, не спи… ты же весь горишь, – но Диму уже пленил глубокий и долгожданный для него сон.

***

– Мы придём к тебе позже, милый, – она постаралась вложить в слова всю свою нежность и любовь, но выходило как-то не очень естественно, может потому, что она не умела и не любила врать, и уж тем более своему сыну. – Скоро будем…

– Но, мама, не оставляйте меня здесь, нет. Вы не придёте?! – надул губы малыш.

Ощупав взглядом своего мужа в надежде хоть на какую-нибудь поддержку, она повторила снова, – Мы скоро будем, милый!

– Сын, мы оставим тебя ненадолго, сходим в магазин и придём, – Настя бросила на мужа удивлённый взгляд – это были самые дурацкие, просто идиотские слова со стороны мужа. Уж лучше бы вообще молчал.

– Вы не придёте!? Я буду здесь один!? – ребёнок не мог поверить в правоту своих слов, но все факты твердили об одном – Да, мама?

– Димочка, тебе надо побыть здесь немного и всё, – ну не смогла она подобрать слова, черёмухой заволокло горло, а на глаза наступали предательские слёзы. Трудно оставлять своё чадо одного, и уж тем более больного ребёнка. Они не могли по-другому: оставаться в инфекционке врачи запретили, да и на работе дел полным полно. Вот и вынуждены были родители Димы всячески выскальзывать из цепких вопросов ребёнка. Говорить откровенную правду особого желания не возникало, ведь не хотелось расстраивать сына, но и тянуть нельзя было. – Ты болеешь, и… здесь тебя вылечат.

– Нет, – закапризничал мальчик.

– Всё мы пошли! – прозвучало немножко резковато, но всё же с любовью.

– Мама! – крикнул Дима, но его родители в спешке засуетились у выхода. Он хотел было кинуться к ним, но медсестра уже взяла маленькую ручонку в свою и притянула малыша к себе.

– Пока, мой хороший! Я тебя люблю! – бросила Настя, закрывая за собой дверь.

Родители ушли, и маленький Дима тихонько заплакал, утопая в горечи расставания и обиды.

– Ну-у-у…, ну… – присела молоденькая медсестра, – не надо плакать. Ты же знаешь, что мама и папа не могли остаться здесь, но они будут приходить к тебе каждый день. Вот увидишь! А тебя мы скоро вылечим.

Дина погладила мальчика по светлым волосам и улыбнулась, но маленький Дима никак не отреагировал. Не издавая ни звука, будто опасаясь, что его могут услышать, он так и продолжал тихонько бесшумно плакать. По щекам катились слёзы, которые малыш усердными движениями в спешке вытирал рукавом рубашки – уничтожал следы горечи на лице, чтоб никто не видел.

– Тебя ведь Дима зовут? Так? Да? – постаралась отвлечь его Дина.

Он кивнул, и словно откликнувшись на её попытки хоть как-то успокоить ребёнка, немного затих. В длинном белом коридоре никого не было, но всюду из-за закрытых дверей слышались голоса людей, какие-то странные звуки включенной воды, шаги этажом выше. В бледном туннеле, наполненном отпечатками болезней и лекарств, они были одни.

– А меня зовут Дина! – мальчик поднял голову и в первый раз посмотрел на своего собеседника, – ты ничего не бойся, тебя никто не обидит. И если тебе что-нибудь понадобиться ты не стесняйся, подходи ко мне. Хорошо?

– Ладно, – кивнул Дима, вновь вытирая с лица последние предательские следы его расстройства. Больше не будет слёз – как ни как, но мальчик уже взрослый, он же мужчина, а большие мальчики не плачут. Сзади, совсем близко, послышался скрип открываемой двери: вышел мужчина в синих растянутых трико и затасканной майке. Шаркая не менее морщинистыми, как и он сам, тапками, он направился в другой конец коридора, по-видимому справить малую нужду. Дина поморщилась и, улыбнувшись, добавила:

– Ну, хорошо, Димочка, пойдем, я покажу тебе твою палату.

***

Ужас, снова необъяснимый ужас, снова необузданный жуткий страх сжигает изнутри, снова и снова тело обволакивает горькое обидное чувство беспомощности. Попытка закричать, но нет ни звука. Лёгкие наполняет тяжелый воздух, и вот уже вопль ужаса и страха готов выплеснуться наружу, но… Нет ни звука, ни стона, только слабый еле слышный писк умирающей лампы, которая уже наполнила палату моргающим перешёптыванием живого мрака и искусственного «мёртвого» света. Нет ни звука. Его больше не существует, потому что голоса больше нет, как и нет рта – ничего нет. В какой-то миг всё просто прекратило существовать, мысли переплелись в один большой колючий клубок страха. Нет тела, нет боли, нет чувств, только он, этот невидимый монстр, который всё глубже и глубже вгрызается в душу.

Впереди только потолок, по бокам голые бледные стены и больше ничего. Ничего, кроме жуткого необъяснимого страха. Мерзкая дрожь цепкими лапками тысячи пауков пробегает по телу, и уже нет сил терпеть её. Как же хочется закричать, хочется пошевелить рукой или ногой, вздохнуть хоть одной клеточкой! Но на жалкие старания овладеть своим организмом монстр вонзает всё новые иглы безумия.

Малыш чувствует, видит, слышит, но ему очень-очень страшно, ужасно страшно, невозможно разъяснить как страшно. Боже мой, так страшно, что раз за разом в голову врывается плотный туман – муть настилает разум. Мозг ребёнка на время отключается, словно защищая хозяина от неведомой и необъяснимой атаки страха, чтобы окончательное безумие не овладело им. Минутное помутнение в широко открытых глазах, которыми мальчик не в состоянии даже моргнуть, и он опять видит палату.

«Это не сон» – издевательски шепчет страх, стаскивая защитное покрывало и возвращая сознание в реальность. – «Смотри. Ты снова здесь, в своей палате. Один.»

Туман рассеивается, и малыш опять видит потолок, где поджидающий его страх тут же набрасывается и накрывает ядовитой паутиной снова и снова, не оставляя ребёнку надежды на пощаду.

Как и прежде, Дима стремится закричать (ведь прошлой ночью у него получилось), но сегодня все попытки с треском проваливаются. Ничего не выходит, лишь минутные провалы в бездну тьмы позволяют ослабевшему от нападок монстра рассудку передохнуть и снова вступить в бой с неведомой силой. Безумие уже рядом – ещё шаг, ещё миг, совсем чуть-чуть и мир покинет его нутро, но… Защитный импульс воли, и мальчик на миг «засыпает», чтобы через секунды «проснуться» и продолжить бой. Страх. Снова и снова страх.

Слабый свет извечноумирающей ночной лампы оскорбительно подмигивает, раздражает и без того усталые глаза. Его колеблющиеся тревожные переливания, будто музыка палача, вот уже вторую ночь истязают ребёнка. Страх и этот гадкий мертвенный свет словно сговорились друг с другом.

После очередной схватки Дима закрывает глаза.

«Боже мой, я закрыл глаза, у меня получилось, я сплю».

Приятная слабость щекочет в голове, хочется уже, наконец, прекратить эти мучения, забыться и провалиться в сон. Но не тут то было. То был всего лишь очередной провал в беспамятство, и как в тумане, ожившая картинка «холодной» палаты вновь приобретает свои привычные очертания. А монстр тут как тут: набрасывается с новой силой, кромсая в клочья и разбрасывая в безбрежный мрак разум ребёнка.

И так продолжается очень долго, до тех пор, пока, вдруг что-то начинает происходить. С неизвестным противником вступили в бой воображение и мысли, освещая арену поединка невероятными красками способов борьбы. Они выстроили чудные образы и картинки тех вещей, которые нельзя даже представить. Дима увидел мерцающие круги, причудливой формы силуэты тех, кого нельзя представить. Разноцветные пятна, цвет которых нельзя представить. Они появлялись в самых разных местах и исчезали, затем вновь возникали и ускользали прочь.

Но страх не дремал: он тут же безжалостно набрасывался и уничтожал то, что творил мозг ребёнка. И, вопреки власти невидимой беспощадной силы, круги появлялись снова. Вот уже разноцветные пятна превратились в шарики и вступили в борьбу. В бесконечной каше цветов и форм вырисовывались герои мультиков, которые Дима любил смотреть по телевизору. Словно на сцене театра, мультяшки играли новые невиданные серии на потолке.

И всё бы хорошо, только опять появился монстр-страх (правда он никуда и не уходил), который налетел и без капли жалости зубастой пастью разорвал защиту ребёнка. В клочья, в пыль, в прах. Страх, снова страх, снова крик внутри, нестерпимый ужас, вынуждающий в очередной раз провалиться во тьму истерзанный разум.

Потеряв счёт времени и жизни, мальчик пролежал так уже бесконечные четыре часа.

Его мозг старательно выстраивал чудные картинки неведомых животных, прекрасных чудищ и отвратительных сказочных самоцветов. Он видел всячески поражающие воображение различные причудливые фигуры, кривые тонкие и толстые линии, цветные и не цветные пятна. Обессиленный разум отважно защищался, демонстрировал всё что мог, даже то, что никогда не видел и не увидел бы.

На фоне хаоса линий, цветов, различных пёстрых фигур мальчик разглядел силуэты людей (или не людей). Два маленьких космонавта (как подумал Дима) сразу же привлекли внимание. Они приземлились на потолке рядом с люстрой, по-видимому посчитав это идеальным местом для посадки. Люди (или не люди) были одеты в блестящие комбинезоны, очень напоминающие серебристую плёнку. Мальчику показалось даже, что эти человечки обернули себя в фольгу от шоколадки, а поверх натянули обычный полиэтилен. На голове скафандры с открытым забралом, но вот лица почему то не видно, и как не старался Дима рассмотреть, кто скрывается за шлемом, так ничего не выходило.

«Может потому что они слишком маленькие и мне не удаётся увидеть их лица», – успокаивал себя мальчик. – «А может там ещё один шлем»

Корабль пришельцев появился рядом (и как это Дима его сразу не разглядел), но также был слишком уж маленьким. Как ни странно, окунувшись с головою в исследования появившихся образов космонавтиков, малыш и не заметил, как истязатель-страх исчез. Ребёнок так увлёкся возникшими в его палате гостями, что тут же забыл про изводящий его кошмар. Страх ушёл, только пришельцы ничего не знали о нём. Они суетились на потолке, старательно хлопотали, бегали вокруг корабля и о чём-то неслышно толковали. Один космонавтик что-то усердно объяснял другому, возможно причину поломки, а потом в стремительности и весьма неожиданно повернулся к Диме. Чудно, но и сейчас лица не было видно – вообще ничего. Пустота. Безликий замер и, вдруг, сказал:

– Привет.

Мальчик вздрогнул, и страх неистовым сокрушительным молотом ударил его. Обозленной болью отчаяния и безысходности, скрутивший тело, будто в узел, кошмар заставил Диму заорать, что есть мочи. Гости тут же исчезли, как и их корабль. Всё вокруг неожиданно испарилось, оставив мальчика наедине с монстром. Снова они одни – только он и страх.

Знаков кричал. Кричал до тех пор, пока его не обняла тьма.

***

– Мне послышалось?

– И что же тебе опять послышалось? – вздыхала Светлана. Тяготы рабочих будней, точнее – ночей, выжимали соки – нелегко воспитывать двоих детей одной. А тут ещё и сотрудница уже какую ночь сама не своя: белая как лист, вздрагивает от каждого шороха, совсем не разговаривает. – Что ещё?

– Это в седьмой палате… – выставила испуганные глаза Дина. – Слышишь?

– Да-а-а… я смотрю, у тебя в последние дни нервишки не то чтобы барахлят, совсем никудышные!? Вчера всю ночь без лица ходила, бледнющая как… вон побелка, – возмутилась Света. – Он там, чем тебя так напугал?

Но младшая медсестра будто её не слышала. Сквозь окно поста она уставилась на дверь под номером семь, и казалось, ждала чего-то.

– Как сходила мальчонка проведать, так и всё… – развела руками старшая, – …подменили её. Мало того, что бледня, так ещё и дрожит сидит непонятно от чего. Ты думаешь, я ничего не вижу?

Дина молчала. Что могла сказать в ответ девушка, которая не то чтобы не хотела поверить своим глазам и принять невообразимое на веру, сама мысль, что подобное творится до сих пор, именно сейчас вот в эту самую минуту в той жуткой палате, а она сидит здесь и ничего не предпринимает, приводила в дикий ужас.

– Ну, что тебя так напугало? – переживала за подругу Света. – Думаю, тебе нужно поработать в день, а то эти ночные смены высосут из тебя последние…

– Никто не пугал меня, – наконец, оторвав глаза от двери и опустив подбородок вниз, ответила Дина.

Правда, получилось весьма фальшиво и натянуто – ей не хотелось вспоминать вчерашний визит к мальчику, только увиденное, как след на сыром песке, навсегда отпечаталось в памяти. Она никак не могла выбросить из головы чёрные глаза и этот жуткий звук, исходящий от ребёнка. Когда девушка пришла домой, не смогла и глаза сомкнуть: весь день пролежала в кровати, ничего не ела и не пила. В итоге так и не отдохнула.

Она старалась собрать мысли и, в конце концов, убедить себя тем, что разыгравшееся воображение сыграло с ней злую шутку и что ей всё это просто почудилось. Вот только это никак не удавалось, и спокойствие в этот день не посетило её душу. Картина ночного кошмара снова и снова всплывала перед глазами, затопляя последние островки хоть каких-нибудь разумных объяснений.

С наступлением вечера, когда Дина вынуждена была придти на работу, её обуял непреодолимый страх темноты. Оно и понятно, ведь ночью придётся идти туда, где находится он… или что-то, что пока не в силах объяснить. Идти к мальчику в палату, туда где повстречался страх. Правда, девушка ещё не знает, что не ей одной.

У неё возникла мысль договориться со Светкой, чтобы она проверяла малыша сегодня, но она тут же прогнала столь соблазнительную идею, поскольку такая просьба безусловно приведёт к возникновению различного рода вопросов. Тем более, что весьма глазастая и чересчур любопытная подруга ещё вчера заметила встревоженное состояние Дины.

Да и как, какими такими словами она объяснила бы ей? «Слушай, подружка, там, у мальчика чёрные глаза и жуткий страшный стон, от которого мурашки по коже. Сходи, посмотри, если не веришь». Светка не просто расхохоталась бы над ней – уже сегодня вся больница бы знала о пугливой молодой медсестре, которой по ночам чудится всякая ерунда, а ей здесь работать ещё не один год. Не хочется набрасывать на себя пожизненный ярлык трусливой истерички. Светлана – женщина не плохая, но вот язык во рту сложен в огромный рулон, и по мере необходимости, по команде хозяина, он имел свойство разматываться и становился очень-очень длинным, порой даже слишком. Поэтому не всё так просто.

Дина всячески уверяла себя в случайной нелепой игре её фантазии. Поначалу у неё даже немного получилось, и внутренние переживания скрылись под покровом усталости и социальных обязательств; но, оказавшись на работе, они вылезли наружу, и её снова охватил страх.

Девушка, во что бы то ни стало, решила поговорить с Димой. В течение вечера она донимала его вопросами «как он себя чувствует» и «не переживает ли он до сих пор разлуку с родителями», но ни слова о «ты сможешь мне объяснить, что, чёрт возьми, вчера произошло». Она спрашивала, интересовалась и наблюдала, старалась найти для себя хоть какие-то объяснения. С каждым словом боязливо заглядывала в его синие глаза, но ничего пугающего в них не находила. И мальчик отвечал ей, как ответил бы любой ребёнок: «всё хорошо», «родители приходили к нему сегодня и, что он по-прежнему хочет домой, очень хочет».

Всё просто и непросто одновременно: нет вопроса – нет и ответа. Ждать каких-то знаков или сигналов, нечаянно выскользнувшего слова глупо, поскольку сомнений в том, что малыш в действительности не понимает, что происходит, нет. Вот только, знает ли он, что всё-таки происходит или нет? Дина не могла оставить всё как есть, в неизвестности. Спустя долгие мучительные часы, она, наконец, решилась и аккуратно, чтобы не спровоцировать детский испуг (на самом деле, в этой ситуации она боялась ещё больше напугать себя), спросила о вчерашней ночи. Вопреки ожиданиям, Дима ответил ей, что ему приснился кошмар и было очень-очень страшно, а она вошла и разбудила его. Вот так. Всё просто и ничего лишнего. Такой ответ, в какой другой раз, может, и удовлетворил бы её, может и разъяснил бы присутствие необычного стона, но только не в этот. Как объяснить эти жуткие чёртовы глаза? Как? Это она не в состоянии понять. И сейчас ей оставалось только ждать и надеяться, что той кошмарной ночи впредь больше не повториться.

– Вот я, например, уже давно… ну, больше трёх лет или около того, работаю в ночь, – рассуждала Света, – и ничего, привыкла. Даже не могу теперь в день, ну вообще никак.

– Да уж… долго. Я бы не смогла, наверное. Всего-то два месяца, а у меня такое впечатление, словно прошли годы. – попытка оправдаться, и опять фальшивая. Не умеет Дина врать. – Устала, наверное.

– Верю, охотно верю, – оживилась Светлана, – и всё-таки после вчерашнего… посещения мальчишки… – она покачала головой и в колдовской гримасе, будто маг и волшебник, развела руками и тихонько проговорила, – …ты стала другой. Кались давай, что случилось?

– Да что могло случиться!? – возмутилась Дина, ничуточки не скрывая, что краем уха прислушивается к звукам из палаты напротив: вроде бы ничего не слышно, никаких стонов и никаких… «никаких чёрных глаз»

– Ладно, ладно, – попыталась обидеться Светка, – не хотишь говорить и не надо! Наверное, видела приведение? – и она скорчила рожу.

– Свет, ты зачем ерунду болтаешь? Ну, что могло там произойти со мной? – стыдливой натянутой улыбкой защищалась девушка. – Какое ещё приведение? Чушь!

– Не знаю, не знаю, – задумалась Света и поспешила нахмурить брови, тем самым, утаив от младшей улов в форме явных недоговорённостей и обеспокоенности, которые предавали Дину.

Светлана была на десять лет старше своего товарища по работе и относилась к той категории людей, кто мог «прочитать» практически любого человека, причём давалось ей это с удивительной интуитивной лёгкостью. Это был её дар от бога. Она улавливала ложь человека, чувствовала его тревоги и печали, и всегда в своих суждениях и мыслях о человеке попадала в точку. Света смотрела на Дину, и читала книгу под названием «уж извини, но я не хочу тебе рассказывать».

– Ничего я не видела, – произнесла девушка и снова бросила тревожный взгляд на палату. Сейчас ей, неожиданно показалось, что она слышит… слышит стоны.

– Ну, что ты опять? Ты даже отвечаешь, как первоклассник, нашкодивший в туалете, – забурчала Светлана, отметив для себя очередные перемены на лице младшей. – Что там?

– Слышишь? Он плачет, – прошептала Дина. Едва уловимый чем-то напоминающий стон звук доносился из той палаты, которая сегодня сконцентрировала всё внимание младшей на себе.

– Теперь слышу. А ты что шепчешь? – удивилась Светка. – Эй, да ты побледнела! Нет, подруга, так не пойдёт, тебе в срочном порядке необходимо успокоиться, причём немедленно.

Старшая выпрямила спину: не сказать, что до этого момента её осанка представляла скрюченный буквой «С» хребет, но сейчас, приняв воспитательную позу учителя, не понаслышке знающего, что нужно делать в подобного рода случаях, она показалась Дине действительно выше, чем обычно.

– Иди-ка, поспи пару часиков, тебе же будет лучше. И не думай, что мне трудно. Какая ерунда! – махнула она рукой и, улыбнувшись, поспешила добавить, – я так уж и быть подежурю пока одна.

Младшая уставилась на сотрудницу и, словно прогнав накатившую на неё дремоту, с неловким возмущением затрясла головой и шёпотом произнесла:

– Не пойду я спать – надо ребёнка успокоить.

– Да, что ты как неродная? Схожу я к нему, и всё будет в норме! Иди уже поспи, отдохни. Глядишь, и нервишки восстановятся.

– Нет, не хочу. Я сама проверю, – настаивала на своём Дина и с какой-то неестественной суетливостью оживилась, видимо окончательно прогнав полусон.

Воцарилось молчание. Ещё несколько секунд Света со всей возможной строгостью, которую только могло произвести лицо матери двух детей, обеспокоенной здоровьем своих отпрысков, смотрела на младшую, стараясь всё же постигнуть смысл странного поведения коллеги, и, наконец, сдалась:

– Ладно, как хочешь. Не желаешь отдохнуть, и не надо, – и тут же добавила, – Тебе нет смысла напрягаться, мы можем сходить вместе. И вообще, что такого в том, что схожу я? Нашла общий язык с малышом – отлично. Но ведь я здесь тоже не просто так нахожусь! – теперь образ воспитателя сменил образ человека, вынужденного отстаивать свои права. – Давай, всё же я схожу к нему?

– Нет, не нужно, я успокою, – бросила Дина и направилась к выходу, – тем более он уже привык ко мне.

– Ну, да, – возмутилась старшая и поспешила вставить, – Когда успел?

Только девушка уже не слышала её. Перебирая налившимися свинцовым страхом ногами, младшая двигалась туда… Где поджидал он… Тот, кого на самом деле нет; тот, чьё существование – лишь плод разбушевавшегося воображения; тот, кто смог подчинить её волю и растоптать равновесие души и тела, оставив ужасный шрам в памяти. Какая-то невидимая рука, казалось, направляла её, клещами тянула туда… к мальчику.

«А ведь ничего этого нет, и не имеет смысла тащить туда свою задницу».

Маленькая робкая надежда загорелась в душе: ничего и не было, всему виной усталость, и… моргающий свет.

Чёрт возьми, почему она, вдруг вспомнила о нём? Почему именно сейчас, в эту самую минуту, когда путь длиной лишь в два десятка шагов превратился в вечность, когда тело не принадлежит себе, когда мир уже не тот что был раньше? Да что происходит?

«Да, что же творится со мной?»

Стук сердца, страдания души, обречённой навечно биться от неведомой болезни, и… его дыхание, источающее запах страха – вот что поглотило девушку. Мысли, одни только мысли вокруг. Они кружатся, вертятся и колотят друг друга. Их бесчисленное множество, их бесконечная бездна. И ни одна не мчится к ней, ни одна не принадлежит ей. Дина впала в кому собственного рассудка: здравый смысл заплутал в беспросветной мгле и так и не смог отыскать дорожку назад.

И ещё этот мерцающий свет, будь он не ладен. Какого чёрта, и так некстати, он возник в её голове? Он сводил с ума (и когда это началось?), его блики обжигали и вынуждали ещё сильнее вздрагивать сердце.

«Ничего страшного. Абсолютно ничего. Правда?»

«Неправда»

«Думаешь?»

«Не думаю – знаю»

Один шаг, ещё один, затем ещё и… приветствуем безумие!

«Ничего страшного. За исключением этого поганого света и этих… глаз»

«Да, иди уже»

Дина взяла себя в руки и пошла (будто бы до этого момента она стояла), и каждый шаг встречал новую порцию тошнотворных мыслей, которые всё глубже и глубже, словно какую-то ненужную тряпицу на теле, стягивали душу вниз в пучину ужаса.

Когда наступил тот миг, в котором страх завладел ею?

Трудно себе представить, что случилось бы со Светкой, испытав она прошлой ночью подобное. И не мудрено, как человек весьма эмоциональный и очень уж впечатлительный, медсестра наверняка восприняла бы всё слишком близко к сердцу. А как ещё? И что произошло бы следом? Невозможно вообразить, но скорее всего, увольнение с предварительным подрывом психического равновесия особо слабонервных и чересчур восприимчивых умов больницы.

Дина открыла дверь: в глаза ударил мигающий свет умирающей лампы, а из дальнего уголка палаты, как и вчера, доносился стон. Неестественный, больше напоминающий писк, плачь перегорающего прибора. Всё там же, возле старой заколоченной двери на своей кровати лежал мальчик.

«А куда ему деваться?» – вдруг, подумалось Дине, и от этой мысли остановилось сердце. Внезапно девушка поняла, что не просто боится – она сходит с ума. Просто так взять и чокнуться! Да что за мысли атакуют её голову?

«А куда ему деваться? Может, подскажешь? Может, наконец, объяснишь нам всё?»

Короткими нерешительными шагами Дина приближалась к месту, к которому в общем-то и не собиралась вовсе. Ноги сами вели её туда; зловещий угол притягивал тело, будто магнит; в голове творился беспорядок, осеняемый глумливой рябью чёрно-белого танца лампы. С дрожащими коленями медсестра приблизилась к кровати, её возбуждённый взгляд в буквальном смысле ощупывал полутьму в поисках нечто неестественного нечеловеческого.

«Где же оно? Где же?»

«Да, вот же! На получи!»

Истошный глухой визг ударил ей в ладонь – чтобы крик ужаса не оглушил покой других пациентов, она инстинктивно зажала рукой рот. То, что воспринимали глаза, наотрез отказался принимать мозг. Жуткая картинка застыла в той части разумного, которая ещё совсем недавно гордилась обоснованной рациональностью и в некоторой степени отрекалась от иного невнятного. Словно под гипнозом, не в силах отвести глаза, девушка уставилась на мальчика.

«Тянущий» страх, затащив душу глубоко в конуру и растерзав последние клочки одежды, в надежде прикрывающие угасающие частички здравомыслия, обнажил своё лицо. В порыве ярости и всевластия он пнул в нижнюю часть тела, вынудив Дину схватиться свободной от сковавшего её кошмара рукой за живот. От нахлынувшего ощущения подступила тошнота, к которой присоединилась боль. Ни с чем несравнимый приступ омерзительного чувства, который девушке уже доводилось испытать однажды, и о котором ничуть не хотелось вспоминать. Откуда она могла знать тогда, что тот весёлый улыбчивый «парень с милой мордашкой» (уж очень ей нравилось называть особо симпатичных молодых людей именно так), окажется не таким уж и хорошим. Откуда ей было знать, что в ту несчастную весеннюю ночь она будет возвращаться домой в изодранной одежде, а онемевшие босые ноги оставят окровавленный отметины на всём пути. Откуда ей было знать, что сказки про монстров в облике добрых волшебников нисколько не выдумки легкомысленных поэтов. Откуда ей было знать, что плохие люди существуют не только в хрониках новостей, а свободно разгуливают по улицам среди других людей. Откуда ей было знать, что это вообще может случиться, и уж тем более с ней. Она не могла предугадать и то, что эта тупая ноющая боль будет возвращаться каждый раз, когда воспоминания, вдруг, напомнят о себе исподтишка и окунут в помойное ведро тех ненужных отрывков прошлого, которые так старательно пыталась выбросить девушка. И сейчас, именно в эту минуту, это гадкое чувство потянуло низ живота.

Мальчик лежал прямо, в позе оловянного солдатика: руки вдоль тела, голова направлена вперёд. И всё бы ничего, но через пелену чёрно-белых вспышек лампы вместо лица Дина видела совсем иную картину: уродливый старик, точно обезображенное временем чучело, в хрупком детском теле устремил чёрные блестящие глаза в потолок. Дина застыла на месте. Нарастающий ужас, сковал каждую клеточку – невозможно пошевелиться. Зажав тисками рот, девушка закричала что есть сил, завизжала как пойманная кошкой мышь, но ни один звук не вырвался наружу. Нахлынувшая внезапно дрожь тут же переросла в дикую тряску и, казалось, вот-вот подкосит и без того окаменевшие ноги и расшибёт медсестру о пол. Преодолев невидимую преграду, сдерживающую от каких-либо действий, короткий вопль выскользнул изнутри и оглушил палату номер семь.

От громкого звука, мальчик вздрогнул, и на миг пространство поглотила тьма. Секунда, другая обернулись вечностью – всё глубже проникал страх. Чёрным пламенем безумия он прожёг глаза и вцепился в душу. Ещё чуть-чуть и девушка сошла бы с ума, но слабый свет умирающего прибора вновь озарил палату и, в буквальном смысле, выпихнул Дину из лап монстра, вынудив лихорадочно цепляться за вспыхивающие клочки жизни ослепшие в беспросветной пропасти глаза.

Чучело исчезло. Мальчик взглянул на медсестру: усталые измученные глаза и рот, скривившийся в чёрном овале горечи. Жуткое зрелище, до сумасшествия напугавшее молодую медсестру, будто наваждение, появившись в короткий миг и заполнив промежуток времени, проскользнуло в пространстве и испарилось без следа.

– Приснился плохой сон, – тихим голосом, чуть слышно, произнёс малыш, скривился в ледяной улыбке, словно превозмогая боль, и добавил, – похоже, и вам.

«Похоже и вам»

Он закрыл глаза, тяжело вздохнул и провалился в сон, пробормотав напоследок:

– Похоже и вам… Да?

В палату вбежала Светлана. Старшая обнаружила, дрожащую девушку у кровати с ребёнком. Молодая медсестра уже не понимала, что происходит – её психика пошатнулась и, подключив защитный механизм, вырубила реальное восприятие действительности. Девушка «ушла в себя», в момент позабыв весь этот кошмар. И всё же лучше, чем помнить, без всякой надежды забыть его в будущем.

***

Весь следующий день маленький Дима пролежал в кровати. Уставившись в окно, он равнодушно разглядывал присевших на голые ветки деревьев и залетевших, как ему казалось, проведать мальчугана весенних птиц. Мальчик чувствовал себя ужасно – паразитами в детском теле прижились усталость и разбитость. Ничего не хотелось, даже желания поиграть не возникало. Да и чем ему было заняться в этом проклятом месте, где кроме него нет ни одного ребёнка? Может только с мужиками из соседней палаты, которые так заботливо и неоднократно предлагали разбить партейку-другую, поиграть в карты. В своё время отец научил играть малыша в «дурака», и каждый раз, когда он звал сына Диму на поединок, тот благополучно справлялся с очередной задачей самоуверенного стратега, и иногда даже выигрывал. А что сейчас? Совсем неуместно и весьма несвоевременно, если учесть тот факт, что с ним происходит какая-то чертовщина. Конечно, он отказался, поскольку физическое изнеможение от ночных кошмаров тяжким грузом телесного бессилия присело сверху и придавило к кровати. Абсолютно ничего не хочется. Даже нет сил лежать, а ходить и вовсе.

Дима перелистывал детские книжки, напыщенные яркими цветными картинками, вертел игрушечный самолётик в руках, но основную часть времени, как сейчас, просто смотрел в окно. Разглядывал пернатых гостей, поющих для него на пустых ветках сонных деревьев; иногда, стараясь увидеть хоть что-нибудь интересное, заглядывал в тёмные окна домов напротив; прислушивался к звукам мчащихся мимо машин, пробуя разгадать, какой автомобиль проехал: грузовой или легковой.

Но что творилось внутри: ни играть, ни разглядывать иллюстрации в книге, ни смотреть в окно не хотелось. Спать он тоже не мог – хватало сил только лежать и больше ничего. Пару раз он вставал, да и то, чтобы справить нужду, и ещё вечером, когда приходили родители.

На улице стемнело, и кто-то постучал по стеклу. Дима сразу понял, кто это. Он привстал на кровати, заглянул в окно и радостно вскочил:

– Мама! Папа!

Малыш подбежал к окну, запрыгнул на стул и прильнул к прозрачной преграде. Снизу на него смотрели родители – поскольку окно первого этажа находилось достаточно высоко, было видно только их головы. Мама поприветствовала всё той же нежной улыбкой и помахала ему, а отец крикнул:

– Как дела, сынок?

Из-за наглухо закрытого окна, в целях теплоизоляции оклеенного полосками белой ткани, пробирались лишь отдельные звуки, и Дима потянулся вверх, чтобы открыть форточку. Он встал ногами на подоконник и с трудом дотянулся до шпингалета. Потребовалось немало усилий, чтобы преодолеть непослушный покрытый десятками слоёв краски штырь, и уже через секунду-другую ему всё же удалось открыть верхнее окошко. В нос ударил запах приятной свежей прохлады, у мальчика даже голова закружилась. Весна была в самом разгаре, и Дима не раз ловил себя, пусть и не осознанно, на том, что ему нравится вдыхать сырой аромат вянущего снега, просыпаться под пенье птиц по утрам и на своём лице наслаждаться первым прикосновениям солнца. Бодрящая прохлада расползлась по комнате и, будто пьяный дурман, закрутила карусель и ухватила власть над головой и телом. Стараясь сохранить чувство равновесия, мальчик слез с подоконника на стул, но потом запрыгнул обратно и прижался к стеклу.

– Дима, привет! – улыбнулась ему Настя. Только сейчас малыш понял, как же всё-таки сильно он соскучился по родителям, особенно – по маме. Её глаза излучали любовь, но переживания невозможно замаскировать натянутой улыбкой. – Ну, как мой маленький герой себя чувствует?

– Как дела, сынок? – повторился папа.

– Нормально, – ответил Димка так просто, словно пребывание в подобных местах – привычное дело.

– Ты зачем форточку открыл? Не продует? Может, закроешь? – посыпались мамины вопросы. – Не хватало тебе ещё и простыть в больнице.

– Да ничего-о! На улице тепло сегодня, да и ненадолго же открыл, когда пойдём – закроет, – вставил папа Алексей. – Да, сынка?

– Ну-у! Ну-у! Не болтай, чего не следует! Жалко мне моего мальчика, бледный какой-то! Ты вообще, как себя чувствуешь? – переживала мама.

– Нормально, – улыбнувшись повторил мальчик всё так же просто. И как же всё-таки он рад видеть своих родителей! В надежде, что вечером они заберут его домой, Дима прождал весь день. Домой, где не будет жуткой пустой палаты, страшных уколов, где ему будет хорошо, и, конечно, дома эти уродливые сны не найдут дорогу к нему.

– Нас не пускают к тебе – только «передачки» можно. И, ко всему прочему, вкусненького мы ничего тебе не принесли, потому что врач сказала, что ничего такого нельзя, – поспешила оправдаться Настя и тут же добавила, – вот когда тебя выпишут, купим тебе всё, что пожелаешь!

– Да, да! Наешься-я конфет и апельсинов! – с радостью подхватил отец и постучал по стеклу, добавив, – Так, чтоб одно место слиплось!

– Мама, а когда вы меня заберёте? – слезливо спросил Дима. – Я домо-ой хочу.

– Сладенький мой птенчик, – засюсюкала мама, сердечко которой внутри так больно сжалось, что выскочила и побежала по щеке слеза, – ещё чуточку и… тебе придётся здесь провести ещё какое-то время, но оно пролетит так быстро-быстро, что сам не заметишь…

– Сколько? – потребовал малыш. – Ну, сколько, мама?

– Сыночек, тебя ведь только положили, а тебе лечиться ещё три недели, – попыталась успокоить ребёнка Настя.

– Это долго-о-о, – капризничал мальчик, – я хочу домой.

– Ну-у, сы-ын! – вмешался в разговор отец, – не реви, ты же мужчина. Тебе лечиться надо, а то умрёшь, – успокаивал он Диму несколько жестковато, по-мужски что ли.

Но мальчик уже не желал утихать – его пугала сама мысль, что он пробудет здесь (именно здесь, в этой палате) ещё целых три недели. Возможно, в свои шесть лет он до конца не понимал, сколько это дней, но уже знал наверняка, что это три раза по два выходных дня, между которыми присутствуют посещения детского сада, и значит – это много, очень много.

– Малыш, – нежно произнесла мама, – пойми, необходимо побыть здесь ещё… вылечиться до конца, а после – мы тебя заберём. Так нужно, понимаешь? Иначе нельзя, ты же нужен нам здоровым и сильным!

Удивительно, всё-таки, как мамина ласка, пусть даже это только слова, могут подействовать на родное чадо. Голос матери волшебным образом творил чудеса, и мальчик перестал хныкать.

– Конечно, и скоро мы тебя заберём, – вставил папа Алексей, – ты же наш.

– Мы ведь любим тебя и никогда не бросим, – вновь улыбнулась мама, – Я люблю тебя, малыш!

К глубокому сожалению, не каждый мальчишка в своей жизни на слова матери «я тебя люблю» отвечает ей тем же. В большинстве случаев дети просто отмалчиваются или выдерживают паузу, словно так и надо, будто так требует от них мужское начало. Что тут скажешь, даже будучи уже взрослыми, в полном рассвете сил, мужчины не всегда говорят своим матерям, что любят их, а некоторые – никогда. Такова мужская природа: сдержанная, скупая на эмоции и немного принципиальная. Редко, очень редко, крайне редко, мальчики подростки юноши и мужчины говорят матерям, как же безумно на самом деле они обожают и любят их. И это правда. Мальчик Дима не исключение из правил. Имея непосредственное отношение к числу сильной половины человечества, он в очередной раз просто привычно отмолчался, правда, его детские глазки с неподдельной преданностью обняли маму и в безмолвии шепнули: «И я люблю тебя, мама».

– Только не упади с подоконника, Дима, – разволновался отец, – а то слетишь махом, и навернёшься головой, как космонавт.

«Космонавт»

По телу пробежала холодная дрожь. Ему, вдруг, привиделись обрывки ночного кошмара. Странно, но в течение всего дня, как ни старался измученный бессонными часами мозг восстановить в памяти события ночи, но так и не смог возобновить картину ужасного сна. Мальчик прекрасно помнил страх (разве такое забудешь), воссоздал и пустую палату в мерцающем свете, выскреб из глубины сознания какие-то непонятные причудливые картинки на потолке. Но вот, что именно он видел, голова так и не смогла воспроизвести. И сейчас Дима услышал слово «космонавт», и что-то детонировало внутри – внезапным фейерверком вспыхнула картина ночных видений. И настолько чёткая, что в одно мгновение он вспомнил всё до мельчайших подробностей, ясно увидел образы маленьких гостей и их забавный малюсенький корабль. Множества мелких оттенков сна, вдруг, воскресли и озарили память.

«на них была плёнка, и у них нет лица»

«они забавные и… они хотели поговорить со мной»

Не хотелось Диме так думать, ужасно не хотелось, но назойливая мысль штопором ввинчивалась в голову. Собирались поговорить. Но почему? Зачем? И в голову не приходило мальчишке, что ночные гости – лишь плод детских фантазий. Намного проще считать, что космонавтики настоящие, неподдельно живые. По-видимому, от необъяснимого травящего страха, обессиленный детский мозг выбрал именно такой способ защиты и воспринял возникшие образы как реальность. Вот только, что реально, а что – нет, трудно определить.

Немного погодя родители ушли, и мальчик слабо припоминал, о чём они беседовали. Мысли были о другом: после невольно брошенного отцом заколдованного слова «космонавт», разноцветьем ощущений и впечатлений закувыркались образы, в туманной мгле ночного ужаса которые болезненно застряли в голове и не давали покоя. Странные гости пугали, но, в то же время, притягивали.

«человечки без лица»

Они настолько заострили на себе всё Димкино внимание, что весь остаток вечера он думал только о них и был уверен, как никогда, что их следующая встреча состоится уже совсем скоро, может даже, сегодня ночью. «Космонавтики» приснятся ему, непременно прилетят, и уж на этот раз он поговорит с ними, если, конечно, они того пожелают. Это необычайное убеждение так обрадовало его, что он не обратил внимания, как перестал бояться их. И как же ему захотелось сейчас поделиться с кем-нибудь о своём заключении и всё рассказать, поведать о странных чудных гостях, наведавшихся ему ночью, что он тут же вспомнил про девушку-медсестру по имени Дина. Малыш зарёкся, что обязательно расскажет ей обо всём и прямо сегодня.

Но в этот вечер поделиться впечатлениями с Диной ему так и не удалось.

***

Опять это жгущее чувство внутри, эти изнуряющие пытки, это паническое ощущение безысходности. Как бы он хотел избавиться от всего этого и не испытывать больше страх. Почему, почему же это происходит? Что нужно сделать, чтобы истязатель ушёл, покинул разум и тело мальчика? Что для этого необходимо? Как быть? Бесконечность пролетела перед глазами. Дима думал: сейчас он сойдёт с ума – больше не выдержит гнетущее бремя неведомой силы. Но малыш продолжал бороться. Пока оставалась хоть какая-то надежда вновь запустить стрелу помощи в реальную среду, в тот самый мир, где нет ни страха ни печали, где дышишь воздухом и вкушаешь прелести настоящей жизни, он бился.

Метнуть посыл – закричать, и тем самым позвать на помощь. Получиться? Удивительно, после двух, практически бессонных ночей, ему хватало сил сражаться, сражаться с невыносимым иродом. Что за напасть обрушилась на малыша? Что за недуг поразил маленького человека? Мелкая дрожь пульсировала по телу, и страх, будто кислота, разъедал всё то, что ещё сохраняло способность жить. Исступление, и снова край бездонной пропасти, в которую внутренняя, возникшая из неоткуда, жестокость и злоба бросает вновь и вновь. Уничтожить, раздавить, погрузить во тьму.

Какая-то ещё не порабощённая часть мальчика была уверена, что придёт она и снова спасёт его, как делала уже не раз. Да, где-то в закромах избитого рассудка он ждал Дину, ту девушку, которая дивным образом буквально вырывала его из воображаемого капкана и приводила в себя. Димка не помнил и не знал, что разговаривал с ней прошлой ночью; он даже не догадывался (откуда ему было знать), что девушка до ужаса боится его. Мальчик сохранил лишь обрывки воспоминаний: как приходила она, в обличии доброй волшебницы, прогнала страх и вызволила ему «наружу», а после стало так хорошо и легко, что пуховым покрывалом обхватил сон и приласкал нежным теплом сладостных объятий.

Но пока спасительницы не было, маленький мальчик, раз за разом, предпринимал попытки закричать, стремился пошевелить частями тела, но всё тщетно. Он чувствовал, как его лихорадит, как холодной и колючей вибрацией проноситься по его телу дрожь, как ненависть, будто паразит, сживает иссякающие остатки разума. Маленький Дима знал об этом, как и знал то, что на самом деле, в реальности, его трепещущее в муках тело абсолютно не подвижно.

«Как же невыносимо всё это»!

Всё происходит внутри: мальчик до ужаса боится чего-то, но вот чего… неизвестно. Как в страшном сне! Но это не сон, ведь он не может проснуться, к тому же, он видит потолок, свет лампы, дразнящий непокорные глаза. И когда ему особенно страшно, её подмигивания становятся интенсивнее и быстрее.

Малыш набирается сил и кричит, что есть мочи, визжит со всей силы взахлёб, надрывая голос, слышит, как задыхается от собственного крика.

«Как же мучительно, как же это нестерпимо»!

Только короткие провалы в беспамятство спасают ребёнка от сумасшествия. В который раз ему кажется, что ещё чуточку и он сдастся и …

«Что тогда? Умрёт? Свихнётся? Или ещё что?» Он не знал, и совсем не хотел знать. Больше всего на свете он боялся остаться там, в своём ночном кошмаре, остаться навсегда. Эта мысль приводила его в ещё больший ужас, чем он мог испытать сейчас.

Присутствуя как бы вне тела и, в то же время, внутри него, мальчик не имел власти над ним. Всё видеть, слышать, чувствовать без всякой возможности пошевелиться; не закричать, не вымолвить и слова, только лежать и бояться; остаться там, в мире кошмаров, быть запертым между двумя мирами: реальным и нереальным. Что может быть ужасней?

Иногда, между секундными провалами, он отчетливо испытывал некую двойственность в себе. Казалось бы, он здесь в комнате лежит на кровати, но, в то же время, где-то в совершенно другом месте – телесная оболочка уже не принадлежала ему. Мальчику даже пришла дикая идея, что он вполне сможет повернуться внутри собственного тела, и сделает это. Но страх крепко держал его и не мог позволить пленнику сделать это.

После очередного помутнения рассудка Дима словно заново погружался в собственное тело, и на правах хозяина силился подчинить его, но у него не получалось никак –точно дикий зверь, страх подстерегал жертву, набрасывался и поглощал частички жизненной силы ребёнка.

Провал в бездну, а после – страх; за ним ещё провал и снова страх, и так по замкнутому кругу. В какой-то безумный миг мальчику, вдруг, показалось, что страх – это не просто ощущение травмированного разума, а вполне живое существо. И этот живой монстр совершенно реален, как и сам Дима. Существо, именуемое страхом, доподлинно существует. Каждый вечер оно приходит к нему, выжидает, когда жертва уснёт и набрасывается, вонзая в бедное дитя свои ядовитые клыки. Монстр пробуждает ребёнка и приступает к трапезе, где на ужин, как и прежде, Димкин разум.

Вот уже третью ночь (уже третью) это существо истязает мальчика, отделяет очередной кусочек сознания и никак не может насытиться. Что дальше? Что же случится, когда этот ненасытный червь обглодает последнюю частичку жизни? Что тогда? Мальчик умрёт? Свихнётся? Или ещё что?

«Боже мой, какое огромное желание закрыть глаза и уснуть, на миг забыться и провалиться в сладостный покой».

В очередной раз, когда безумие подступило слишком близко, провал в бездну не наступил. Оставив бедное дитя на растерзание страху, помутнение рассудка не было, а вместо кратковременного беспамятства, пришли они. На мерцающем полотне потолка появились долгожданные человечки. Только сейчас Дима, вдруг, понял, что совсем забыл про них, а ведь он так хотел встретиться с ними. Безликие космонавтики явились неоткуда, как и прежде, забегали вокруг корабля, принялись спорить между собой, и несколько раз даже норовили подраться друг с другом. Как же интересно было смотреть на них! Такими забавными они казались! Увлёкшись наблюдением, Дима сразу и не осознал, что вечноголодный монстр-страх ушёл. Мучащее ребёнка, вот уже который день, существо исчезло.

Страх ушёл, а маленькие люди в костюмах из блестящей плёнки носились по потолку и стремились разрешить какой-то конфликт. Сегодня на их головах отсутствовали скафандры – вместо них были капюшоны, но лица по-прежнему отсутствовали. Один космонавтик сбил другого прыжком, и они повалились кубарем – началась оживлённая борьба. С минуту покувыркавшись, один из них победно встал, отряхнулся и повернул голову к Диме. Мгновение мальчик и человечек смотрели друг на друга. Дима не мог видеть его глаз, и не потому, что их закрывал капюшон, просто их не было. Вместо лиц чернота, но малыш знал, что в этот самый миг космонавтик смотрит не куда-нибудь, а именно на него.

– Привет! – крикнул человечек и помахал рукой.

Мальчик почувствовал, как нелегкий испуг пробежал по коже, как забарабанило сердце. Диме тут же захотелось заглушить стуки – он боялся, что космонавтики услышат их, увидят его страх и не захотят разговаривать с ним. Но человечек повторил снова:

– Эй, Дима! Привет! – замахал он руками интенсивнее.

– Привет, – выдавил из себя мальчишка, в то время как космонавтик продолжал смотреть на него и махать своими коротенькими ручонками. Спустя секунду, человечек опустил руку и улыбнулся (Диме хотелось так думать, а может быть, ребёнок просто знал, что тот улыбается ему). Он повернулся к товарищу, который никак не мог подняться – пробовал и так и сяк, но каждый раз падал снова и снова, как кукла «неваляшка-наоборот», выходило довольно неуклюже и даже смешно, и сказал:

– Да, вставай уже! О-о-о… – раздражённо. – Что ты как осёл?

– Сам ты дурак, – обиделся другой космонавтик. Он уже встал на ноги и сейчас старательно отряхивал себя. – Я не осёл.

– Я же пошутил, пошли давай, а то опять опоздаем, – заторопился первый и направился к кораблю.

Второй же человечек, с особой тщательностью отряхнувшись, поднял голову и взглянул на мальчика:

– А, это ты? – Как-то очень обыкновенно и безмятежно произнёс тот и добавил, – привет, Дим.

– Привет, – уже не так боязливо произнёс Дима.

Когда первый уже подошёл к кораблю, он остановился, повернул голову к мальчику и сказал:

– Ты, главное, ничего не бойся. Хорошо?

– Я уже не боюсь вас, – удивился Дима, столько не вопросу, сколько собственному довольно смелому ответу.

– Ну, вот и ладно. Не надо бояться, тем более нас, – и маленький человечек неожиданно сделал серьёзное лицо и громким командным голоском прокричал:

– Не бойся, Дима! Всё будет как надо.

– А как надо? – не прекращал удивляться мальчишка.

– А где же смод, так мы все будет плющ и жизнь в раз ге-ге-ге, – что-то непонятное пролепетал первый.

– Почему ты так странно говоришь? – недоумевал Дима.

– Потому что я вррр….врр….врр… – заголосил первый, и в голове мальчика, вдруг заиграла знакомая музыка. Потряхивая из стороны в сторону руками, как заведённая игрушка, космонавтик продолжал петь какую-то ерунду, – врр… врр… вирр… вирр… иии… яяя… я… я… ви… вии…

Мальчик наблюдал за невразумительным зрелищем и прислушивался к знакомой музыке. И где же он мог её слышать? Картинка на потолке внезапно поплыла, за ней неожиданно исчез и сам потолок, музыка заиграла всё громче и громче, а человечек, продолжая акробатический танец безумца, запел:

– Я… я…я водяной я водяной, никто не … со мной…

Потолок окончательно растворился и Дима увидел перед собой телевизор, а спустя ещё миг, обнаружил, что сидит на диване в коридоре и смотрит мультфильм. И всё стало таким реальным таким живым и настоящим. От такого необъяснимого поворота событий у мальчика даже закружилась голова.

Он огляделся по сторонам: всё верно, он находится в коридоре больницы, сейчас утро, и скоро будет очередной укол или уже завтрак. В окно пробился свет восходящего солнца, от которого заболели глаза и заныли виски, а остальном всё отлично. И не смотря на всё это, ребёнка нисколько не напугал такой поворот событий, напротив – Дима чувствовал себя прекрасно, замечательно.

Как он оказался здесь и куда, вдруг, подевался его сон? Сейчас это абсолютно не волновало его. Главное, что впервые за последние дни малыш чувствует себя прекрасно. Он выспался, отдохнул. И сейчас, уткнувшись в телевизор, мальчик сидел на мягком диване и нисколько не вспоминал о том, кто не давал ему покоя вот уже какую ночь подряд. Ему было хорошо.

Погрузившись в атмосферу счастья и безмятежности, мальчик сразу и не заметил как тихонечко на цыпочках, чего-то опасаясь, подошла медсестра Дина. Девушка присела рядом и украдкой заглянула в его глаза. Наградила малыша улыбкой, но её напряжённое лицо, измученный бессонными ночами взор, в котором, помимо тревоги, проглядывалось что-то ещё, не могло скрыть основного секрета. Сам того не понимая, Дима читал её, как открытую книгу. Внезапно, где-то глубоко внутри он понял всё. Когда наступил тот миг, когда его ночные кошмары превратили настоящую реальность в сон, и каждый день погрузился в туман? Только сейчас он до конца осознал всё. Как и то, что девушка до ужаса боится его ночных кошмаров и не спит уже который день. Ну, конечно же, он знал это! Или нет. Мальчик проснулся, а медсестра, как будто, стала частью его снов. Как живое истинное воплощение доброй фей, которая придёт и спасёт его душу от злобного монстра, она смогла убедить израненный разум в способности бороться и жить дальше. Их объединила одна общая тайна, но они никогда не будут говорить о ней, никогда не поделятся ей друг с другом.

Однажды, совсем недавно, девушка помогла ему. Но сегодня произошли изменения, и добрая волшебница не пришла. Правда прогонять мучителя и не пришлось – страх ушёл сам.

«Страх больше не вернётся», – так думал мальчик, но…, к сожалению, ошибался.

***

– Ну и где ты была? Подзолкова, между прочим, интересовалась, ой как интересовалась, куда это запропастилась моя молодая напарница… – возмущениям старшей не было предела, – … и мне пришлось сказать, что у тебя проблемы дома, и что ты, якобы, звонила мне сегодня и предупредила…

– Свет, извини, – попросила Дина, надевая впопыхах халат, – у меня так вышло.

– Извини, значит! Ничего, – протянула напарница, и как будто бы успокоилась, – только ты больше не делай так, а то сама знаешь эту…– она скорчила лицо, стараясь изобразить жестокую гримасу, – … нашу начальницу… боссиху! Умывальников начальник и мочалок командир.

– Что-что? – безучастно спросила Дина. Она уже успела накинуть халат и сейчас старательно застёгивала пуговицы, правда, получалось не очень – от спешки тряслись руки.

Светлана на миг замерла – морщинки на смуглом лице разбирали глупое удивление, а, спустя ещё секунду, женщина залилась заразительным хохотом!

– Ты чего? Что смеёшься? – такие перемены в поведении коллеги слегка шокировали девушку, и вытащили из замкнутого внутреннего пространства, в котором последнее время она находилась, – дак, ты что ржёшь, Света?

Но сейчас старшая была уже не в состоянии ответить ей – пополам согнувшись на стуле, Светлана продолжала громко хохотать. И таким прилипчивым выходил смех, что Дина невольно заулыбалась, хотя до сих пор находилась в недоумении, что же такое случилось с коллегой.

– У-у-у…мочалок командир, – преодолевая собственный смех, выдавила с трудом медсестра – а-а-а…ха-ха-ха…мочалок командир!

И натужно набрав полную грудь, женщина захохотала пуще прежнего, да так, что в ту же секунду чуть не навернулась со стула. Не в силах сдерживать порыв нахлынувшей радости, медленно сползая со стула, она встала на коленки, прижала лоб к полу и притихла, словно уснула. Лишь импульсивное подрагивание тела, свидетельствовало о том, что медсестра продолжала хохотать. Ошарашенная Дина, вдруг, всё поняла: уголки её рта высоко поднялись, и в тот же миг зажглась улыбка.

Если бы в этот время кто-нибудь проходил мимо ординаторской, то наверняка предположил, что две медсестры в раз сошли с ума… или, может быть и вероятнее всего, выпили чего-нибудь горячительного, в итоге: напились, и на свет появилось безумное веселье. Уж больно громким и выразительным был их смех, и со стороны мог показаться даже немного диковатым. Руками прикрыв набухшее, покрасневшее от натуг радости лицо, Света сидела на полу. Оперев руки о стол, её младшая напарница стояла рядом и гоготала в унисон.

– Вот ведь бывает…ха-ха-ха, – задыхалась Светлана, – вот ляпнула…дура!

В ответ Дина спешно вытерла мокрые от радости глаза и хотела было что-то сказать, но не смогла: по-видимому, девушка до конца осознала причину необыкновенного всплеска эмоций и, не в силах выдавить и словечка, с новой силой залилась смехом. Старшая взглянула на неё, и едва успев наполнить грудную клетку воздухом, она ничком упала на пол и затряслась от хохота. И так продолжалось ещё может минут пять-десять, пока радости хватало сил трясти их души.

– Э-э-э…мочалок… э-э-э… – выговорила Светлана. Смех ещё не прекратился, но немного угас, пошёл на спад, – Вот блин! Ну и ну…бывает же…блин!

– Значит, говоришь мочалок? – кольнула Дина. Она протирала разрумянившееся мокрое от слёз лицо халатом и улыбалась.

– Имен-н-но…мочалок командир! – воскликнула старшая. По истечении ещё минуты хохот завершился, Света поднялась с пола. Она попробовала хоть немного отдышаться, только получалось не совсем удачно – с её лица упрямо не собиралась уходить улыбка.

– Значит, ты мочалка, а наша заведующая Подзолкова выходит командир? – с радостью заключила Дина.

– Мы мочалки! – поспешила поправить Света. – Мы мочалки! И надо же было такую фигню сказать…о-о-о-х!

– Сама ты мочалка, Светка! – упёрлась младшая. – Ох, и дурында!

– Ой, да! Ладно тебе! Оговорилась самую малость, совсем чуть-чуть! – оправдалась виновница неожиданного всплеска эмоций. – Да уж!

Впервые за последние дни Дине действительно стало легче. Не прекращающие изматывающие навязчивым присутствием постоянные переживания высасывали из неё все жизненные силы. Уже который день девушка плохо спала (или не спала вовсе), а сегодня ей вообще не хотелось идти на работу. Как следствие, и так уж вышло – она опоздала. Намеренно у неё получилось это или нет, но перед работой в очередной раз она решила во чтобы то ни стало успокоиться и, хотя бы часок, поспать. Но, как это иногда бывает в таких случаях, забыла поставить будильник. Результат на лицо: она не пришла на смену вовремя, чем, конечно же, разозлила «начальницу умывальников» и не заслужила похвалы от напарницы.

Такой приятный и весьма неожиданный смех придал ей немного сил и уверенности, но всё же он не избавил от основной проблемы. Она боялась, ужасно боялась наступления ночи. Молилась весь день, чтобы сегодня ночью мальчик спал, чтобы этот кошмар закончился… закончился не только для неё, но и для ребёнка. Как ни странно, но Дина переживала за малыша, может даже сильнее, чем за себя. Ведь мальчик мучился, с ним происходили малопонятные, не помещающиеся в голове, страшные вещи. Медсестра стала случайным свидетелем жутких ночных странностей и нечаянным участником страданий малыша. Теперь она – часть его кошмаров. Девушка догадывалась, что каждый раз, её визит – для ребёнка спасательный круг из бездны чего-то невообразимо необъяснимого, ужасного. Она будто выдёргивает его из пучины сумасшествия.

– Дак ты почему опаздываешь? – сменила тон Светлана. – Что у тебя произошло?

– Проспала, – произнесла девушка виновато и присела на стул.

– Ничего себе проспала! Ну, ты и поспать! – удивилась старшая. С особой тщательностью она принялась разглядывать напарницу, и после неловкой паузы, сверлящим взглядом просканировав её с головы до ног, с видом обеспокоенного учёного спросила:

– Может, расскажешь уже?

– Что, рассказать? – вопросом на вопрос ответила Дина, но про себя отметила, о чём хочет расспросить Светка.

– Ты же знаешь, о чём я…

– Я же говорю: проспала, забыла поставить будильник и …вот.

– Да не об этом я! – не скрывала нарастающее раздражение старшая медсестра, – не делай из меня идиотку, пожалуйста. Я тебя умоляю! Хорошо?

Сейчас вид возмущённого учёного дополнили бы очки и строгий костюм – уж больно она напоминала сурового учителя, отчитывающего за очередную проделку ученика.

– Вчера тебе удалось уйти, я бы даже сказала «убежать», от ответа. А, если говорить откровеннее, я не стала донимать тебя своими расспросами, поскольку посчитала, что задавать их не уместно. Видела бы ты себя! Ты чуть всё отделение на уши не поставила. Да что я говорю – поставила, да ещё как! «Что произошло»? «Кто кричал»? – этими вопросами донимали меня чуть ли не всю ночь… А сейчас ты делаешь вид, что не понимаешь о чём я говорю, – выругалась Светлана, и была права.

Крик в отделении посреди ночи, в окружении холодных ламп и непобедимого желания лечь поспать жутко напугал не только старшую, но многих других, кто в ту ночь страдал бессонницей или от громкого звука вынужден был проснуться. Медсестра ещё вечером заметила: с напарницей что-то не так, в буквальном смысле. Уж больно странным казалось её поведение: всегда весёлая и жизнерадостная, даже в те дни, когда домашние проблемы (с родителями), в том ужасном проявлении, котором они однажды, совсем случайно, предстали перед многими, должны были сломить волю девушки, она продолжала улыбаться и шагать наперекор злосчастиям судьбы. Такой несчастной замкнутой унылой и напряжённой Светлана не видела подругу никогда. Мало того, что творится чёрт знает что, она же ещё сидит и строит из себя тупую.

– Ну что ты молчишь? – смягчила тон старшая, – ты же можешь мне сказать. Сейчас уже поздно: многие больные спят, никуда идти уже нет необходимости, и мы сможем спокойно побеседовать. И, кстати, Дима тоже спит. Я заходила к нему, совсем недавно, как раз перед твоим приходом…

Дина невольно вздрогнула, её лицо переменилось: сквозь маску спокойствия пробился страх. Девушка опустила голову в пол и погрузилась в себя. Не желая продолжать разговор, она упорно молчала, но старшая не отступала:

– И ещё: сегодня мне показалось, что он ждал тебя. Не знаю, почему я так решила, но… думаю, так и было. Он заглядывал сюда чаще, чем обычно. Когда встречал меня, то тут же вертел головой по сторонам в поисках кого-то.

Старшая замолчала. Выдержав минутную паузу, в течение которой её взору предстояло выдержать тихое медленное погружение сознания напарницы в собственную кому, Светлана всё же не выдержала и проговорила:

– Дина, не молчи. Ты напугала меня вчера, понимаешь? Ходишь-бродишь уже который день, сама не своя, разговаривать не хочешь. Может у тебя дома проблемы какие? Дак ты расскажи, не стесняйся, не держи в себе.

– Я не хочу говорить об этом, – вымолвила девушка.

– Знаешь что…– возмутилась Светлана, – твои вчерашние крики были не просто… не просто так… – после некоторого замешательства старшая неожиданно перешла на откровенные вопросы, – Скажи, что тебя пугает в этом мальчике?

– Ничего, – не выходя из комы и не поднимая головы, ответила Дина.

– Что тебя так напугало, что ты уже третий день не в себе? Ты думаешь – я не вижу, как ты косишься? Эта палата будто приковала твой взгляд. Даже сейчас ты украдкой поглядываешь не куда-нибудь, а именно на неё.

Дина подняла изумленный взгляд. Она и не подозревала, что её старательно маскируемые движения могут быть так явственно заметны. Но больше всего её поразил тот факт, что в эту самую минуту она в действительности неосознанно посматривала туда. Только сейчас, когда Света ткнула девушке её же проблемой в лицо, до неё дошло, что палата номер семь не отпускает её и не отпускала с той самой минуты, как младшая пришла на смену.

– Что? – вызывающе вытаращила глаза старшая. – Я права?

Суровости в её лице было хоть отбавляй, но Света действительно очень волновалась за подругу. Она, вдруг, тяжело вздохнула и сказала:

– Так! Динка, сегодня ночью, если этот ребёнок заплачет – я пойду к нему! Понятно? Не ты, а я! Ну если ты, конечно, захочешь, можешь пойти со мной.

Дина смотрела на неё, и глаза наполнялись слезами. Ей очень хотелось, чтобы всё было именно так, чтоб Светка сама сходила к ребёнку и… «главное не видеть то, что может быть». Но больше всего на свете ей хотелось, чтобы ничего этого вообще не было. Ну просто не могло подобное произойти с ней! С кем-то другим – пожалуй, но только не с ней. В то же время, девушка понимала, старшая не должна увидеть то, что «может быть» – она не сможет помочь.

«Я смогу помочь ему»

Откуда такая уверенность родилась у неё внутри? Этого, наверняка, она знать не могла, но чувствовала что сможет.

«Я смогу ему помочь. Только я смогу разбудить его – вырвать из плена кошмара»

– Ну, ты чего? Ди-ина. Ну, не надо плакать, – обняла девушку подруга, – Что-то ты совсем раскисла! – Светлана заглянула в глаза напарницы и спросила: Ты расскажешь мне? Я смогу помочь тебе?

– Нет. – совсем тихо и сухо отрезала Дина, и тем самым поставила точку в разговоре. К чему все эти пытки-попытки старшей, если она уже твёрдо решила – во что бы то ни стало, поможет ребёнку. Поможет, если понадобится.

«Только бы не понадобилось»

– Не плачь, я же твоя подружка, – сдалась Света (нет смысла мучить девушку и терзать себя материнским любопытством). – Если захочешь поделиться со мной, я буду рада, имей ввиду.

Как мудрая женщина и старше Дины на пятнадцать с лишним лет, старшая улыбнулась и поспешила сменить тему:

– Этот мужик с двенадцатой, его, кажется, Володей звать, меня в конец достал! Дебил натуральный. Хочет меня, видимо. Сходил бы в туалет и поиграл со своим дружком, а то всё: «Светочка, у меня температура высокая! Светочка, мне как-то плохо! Светочка, дайте мне таблетку от головы»! Рожа ехидная такая, плутовская… лыбится так. Он издевается, понимаешь?! – говорила старшая, будто рассказывала давным-давно заученное, ставшее таким надоедливым, стихотворение и, отворив дверь в коридор, на ходу бросила: Ну ладно, я пошла. Надо больных обойти.

Весь вечер до наступления полуночи и всю ночь до самого утра Дина не находила себе места. Она пробовала заниматься обычными рабочими делами, попыталась приняться даже за то, что уже давно откладывала в долгий ящик под заглавием «Несрочные и неважные», но всё тщетно – палата номер семь не выходила из головы. С замиранием сердца, с навязчивой жестокой периодичностью, девушка поглядывала на дверь. Дина попробовала отвлечься: достала медицинский справочник и с поддельным интересом уткнулась в страницы, но каждый раз, когда буквы, вдруг расплывались, она обнаруживала, что её взор вновь останавливается на роковой палате.

Девушка сидела в ординаторской и вздрагивала от любого звука – ждала сигнала. Какой он должен быть – не важно. Очень не хотела, ужасно боялась его появления, но всё же ждала. Иногда, сквозь сумрак собственного страха, откуда-то издалека ей слышался плач ребёнка, но каждый раз, когда сопротивление рациональной мысли всё-таки брало вверх, девушка с облегчением понимала, что ей показалось и, что встревоженное состояние и разыгравшееся воображение просто-напросто издеваются над ней. Правда, с каждой минутой внутреннее напряжение упорно не ослабевало, наоборот – только усиливалось. Каждый оборот часовой стрелки висевшего над выходом вестника времени напоминал ей – на дворе ночь, а это значит, что мальчик вот-вот позовёт. Эти мысли тугим поясом сдавливали грудь хрупкой девушки.

«Почему он молчит? Почему? Может быть он…»

И Дина оттолкнула от себя мысль, которая, вдруг, случайно поселилась в голове и не хотела выходить. Да, как такое вообще может быть?

«А ведь может, и ты знаешь об этом, Дина. Почему тогда ты допускаешь реальность увиденного тобой, но отрицаешь подобное? Весьма некстати, девушка! Ой, как некстати.»

Она поспешила успокоить себя, что быть такого не может и что ей в башку лезет всякая чертовщина, но дурная страшная мысль не сдавалась: сверлила и сверлила без того ослабевшую от постоянных недосыпаний девушку, назойливой мухой кружилась в голове, всякий раз, то и дело напоминая о своём присутствии. И никуда не убежать от неё, негде спрятаться, нечем защититься.

«Он умер» – повторяла надоедливая муха, – «мальчик умер»

«Ты допускаешь это, Дина? Допускаешь?»

«Мальчик умер».

Она обернулась: сложив руки под голову, Света мирно дремала на кушетке.

«Может всё-таки стоит попросить её навестить мальчика?»

«А если это в действительности так? Что тогда?»

Преодолев нестерпимое желание разбудить старшую, Дина поднялась со стула и направилась к палате номер семь. Мысль о том, что Дима умер снежным комом, мчащимся с высокой снежной горы, росла с каждой секундой. Руки девушки задрожали, горло стянула невидимая нить, и ноги будто облепили тяжёлыми камнями. Младшая открыла дверь в палату: подозрительно тихо, и, к тому же, приятный ровный свет лампы покрывал комнату видимым покоем. Дина посмотрела на кровать в дальнем углу у окна: мальчика мирно спал, никаких стонов и противных заиканий лампы – на первый взгляд всё хорошо. Правда, с данного положения абсолютно не видно…

«…чёрт побери эти глаза»

Как же ей не хотелось приближаться, она готова была развернуться и убежать, но вместо этого Дина продолжала стоять. И чего же она ждёт? Что ребёнок позовёт её, вот-вот начнёт стонать и …

«…чёрт побери эти глаза»

… ей снова придётся пережить это, если, конечно…

И снова это жуткое предположение:

« … если, конечно, Дима ещё жив»

Взор девушки прилип к дальнему углу, внутренний голос потребовал подойти поближе, а страх перекрыл кислород. Она должна заставить себя сделать это, иначе…

«Что иначе? Что тогда будет?»

«Ничего не будет»

Как по злому волшебству, мальчик пошевелился, маленьким кулачком потёр лицо, как это бывает во сне, и повернулся набок. Всё случилась так неожиданно, что медсестра даже не поняла, как в страхе подпрыгнула. В миг позабыв зачем пришла и внезапно обнаружив в себе силы двигаться, Дина пулей выскочила из палаты. Навалившись на холодную стену коридора, она с облегчением вздохнула:

– Господи! Господи! – шептала она дрожащим голосом. Слушая угасающий бой собственного сердца, девушка благодарила, – Спасибо!

Младшая простояла так ещё минут десять-пятнадцать, пока оклемавшееся от напряжения сознание, не приказало ей идти. На ватных ногах она доковыляла до ординаторской и присела на стул. Стрелки на часах сообщили: почти утро – шестой час, а мальчик спит.

«Ты допускаешь это, Дина? Допускаешь?»

Может показаться странным, но, всё же, маленькая радость, будто искорка надежды, вспыхнула внутри – всё кончено и кошмары не повторятся.

«Для неё? Или для него?»

«И почему я так решила? К тому же, Дима ещё не проснулся»

Точно прочитав её мысли, как по велению судьбы, дверь в палату отворилась, и вышел Дима. Невозможно описать какой букет эмоций испытала в этот момент девушка: больше от испуга, чем от удивления, она открыла рот. По-подлому, произвольно ослабли сфинктеры, предвещая наступление сырой погоды в её трусиках, но, к великой радости, ничего такого не произошло. Девушка просто наблюдала: мальчик вышел из палаты и направился по коридору, подошёл к телевизору, включил его и уселся на диван. Тишину нарушили звуки всем известного мультфильма, обозначив тем самым, что ночь в отделении подошла к концу.

Дина вышла в коридор, нерешительными шагами она подошла к мальчику. Куда-то исчез страх, пропала дрожь, легко стало дышать. Дима сидел на диване: навалившись на спинку, заинтересованным взглядом обычного ребёнка, он поглощал яркие цветные картинки. Рот в дуге радости, и глаза сияют счастьем. Удивительно, впервые, как они познакомились, она видела его таким. Сияющим и счастливым.

«Сегодня кошмара не было, и страх не приходил» – подумала младшая.

Она подошла поближе, присела рядом и заглянула в его глаза, стараясь найти в них хоть что-нибудь подозрительное. Дима улыбнулся во весь рот, и девушке ничего не оставалось, как ответить тем же.

«Сегодня кошмара не было, и страх к нему не приходил» – внушала себе Дина, но медсестра не знала, что монстр никуда не уходил, да и не собирался вовсе.

***

Когда страх парализует волю, человек не в силах мыслить нормально – просто не в состоянии. В большинстве случаев все действия, которые человек предпринимает во время ступора, вызванного сильным испугом, происходят интуитивно, рефлекторно. И эти рефлексы порой бывают настолько неожиданными и неестественными, что после случившегося человек не может понять, как это у него вышло.

Но что происходит в голове, если страх приходит каждый день, и, самое ужасное, если человек не знает природу этого жуткого мучителя? Что делать? Как быть? Как действовать, если ты даже пальцем пошевелить не можешь? Что предпринять, если невозможно закричать, позвать на помощь, и каким образом, всё-таки, смириться и покориться страху, если не можешь при этом закрыть глаза, отключить разум и погрузиться в тьму? Ведь всё, что происходит в этот момент – даже не боль (её нет), это жуткий парализующий страх. Может быть, это и есть ад? Как знать, но, во всяком случае, он был таковым для ребёнка.

Дима снова был в аду, в его собственном аду. Сегодня монстр подкрался незаметно, и его атака произошла с довольно решительной стремительностью; не сказать, что она была внезапна – ребёнок ждал её. Страх набросился и с небывалой силой скрутил тело малыша, словно решил бросить все свои силы и в очередной схватке с детским разумом, во что бы то ни стало, всё же одержать победу, погрузить мальчика в тёмный мир. Как и прежде, мальчик отбивался изо всех сил, сражался, как мог.

«Почему я боюсь? Почему мне так страшно? Чего я боюсь?» – закрутились вопросы в голове.

Весь день Дима чувствовал себя превосходно: он играл в свои игрушки, бегал по коридору отделения, даже не отказал мужикам из соседней палаты сыграть с ними в карты. Мальчик вёл обычную детскую жизнь, полную разных виртуальных приключений, насыщенную новыми познаниями, пусть даже и такими, что «крести» ещё называют «трефами» или, что жена дяди Пети полная дура, по-видимому, потому что не бреет ноги. В общем, малыш весь день был обычным нормальным ребёнком.

Только когда наступил вечер и на улице стемнело, Дима как-то сразу приуныл. Даже приход родителей не смог поднять ему настроение – мальчика пугало наступление ночи, что придётся ложиться спать, а значит, будет он…

Вечером он лежал на кровати и задавал себе вопросы: «Почему это происходит и по какой причине? Как с этим бороться? Почему ему страшно?» Ни один вопрос так и не был решён – для него ответов просто не существовало. Но ребёнок есть ребёнок, и может именно потому, что Дима был ещё слишком мал, детский разум был всё ещё жив, поскольку в состоянии многое забыть и с многим смириться, воспринять происходящее как должное, а не как нечто сверхъестественное. Мозг взрослого человека давно бы «треснул», погрузив хозяина в некое состояние, которое привычно называть сумасшествием. Поэтому, не найдя подходящих и нужных ответов, Дима просто смирился с тем, что придётся побороться с монстром ещё разок, и не последний – точно.

Он повернулся набок и, как происходит у детей после тяжёлого насыщенного играми дня, мгновенно уснул. А существо-страх поджидало его: монстр схватил мальчика когтистыми лапами, мёртвой хваткой прижал к себе и открыл ребёнку глаза. Находясь между двумя мирами, реальным и нереальным (всё было как во сне, но ужасно страшно) Дима снова видел потолок, слышал звуки, доносящиеся с коридора, но не мог ничего сделать – власть над телом полностью отсутствовала. Мальчик находился в собственном аду, в который так безжалостно погрузил его страх.

Монстр терзал ребёнка, огромными тяжёлыми лапами повиновения сдавливал грудь и сжимал горло. Дима не мог вздохнуть, и на миг ему показалось, что он вообще перестал дышать, сейчас задохнётся и умрёт, но жизнь упорно продолжала биться в груди маленького человека.

Обессиливший малыш постарался сделать хоть какой-то вдох и … в этот момент на потолке появились космонавтики. Как обычно они вышли из корабля и что-то бурно обсуждали. В то же самое время, страх отступил – как и в прошлый раз, монстр отпустил мальчика и исчез. А человечки снова заиграли заученный спектакль: спорили между собой, показывали друг другу кулаки, и, после, набрасывались друг на друга, видимо стремясь, таким образом, выяснить отношения.

«Какие они всё же забавные!» – подумал Дима, и если бы сейчас кто-нибудь подошёл к мальчику, лежащему на кровати с открытыми устремлёнными в потолок глазами, то увидел, что ребёнок улыбается.

Когда драчуны немного успокоились, один космонавтик встал и подал руку другому, отряхнулся и огляделся по сторонам. Воспользовавшись паузой, Дима решил получше разглядеть их: всё та же блестящая плёнка на теле, на голове такой же серебристый капюшон, на чересчур уж коротких ножках чёрные круглые башмачки. Они повернулись к мальчику и одновременно замахали маленькими ручонками, прокричав при этом:

– Привет, Димка!

– Привет! – несколько робко произнёс мальчик.

– А мы тут к тебе прилетели и присели, – заговорил один, указывая на корабль.

Чтобы хоть как-то различать их, Дима попытался углядеть в них разницу: на первый взгляд они были абсолютно одинаковы, но, всё-таки, один был чуточку выше и немного худее другого, и, по-видимому, он был самым разговорчивым из них (так решил Дима).

– Прилетели и присели, – затороторил тот, что повыше. – Прилетели и присели.

– И как на луне? – неожиданно спросил Дима первое, что пришло на ум.

– На какой луне? – удивился второй человечек. – Ты о чём? Мы на луне не были.

– А я думал вы лунатики, – немножко расстроился мальчик.

– Прилетели и присели, – продолжил первый, что похудее, – прилетели и …

– А откуда тогда вы? – любопытствовал мальчик.

– Во-о-о-н оттуда, – заявил первый человечек, прервав свою тороторку и указывая рукой куда-то в сторону. – Ты главное не боись, Димка!

– Не бойся надо говорить, балбес! – возмутился второй, тот что ниже. – И не туда надо смотреть, а туда. – Он направил руку в сторону чуть выше, и Дима увидел красивый жёлтый шар.

– Да ты сам балбес, а я … – огрызнулся космонавтик похудее и замолчал, а после некоторой паузы добавил, – Дима не надо бояться, не нужно этого делать. Хорошо?

– А я …не боюсь, – прошептал мальчик, и уже не мог оторвать взгляд от переливающегося яркого шара. – Не боюсь.

Какой же прекрасный и восхитительный этот круги. Он приятно щекотал глаза ребёнка, а смотреть на него – просто блаженство. Лучезарный шар становился всё ярче и ярче, и от его света в груди становилось так тепло и безумно хорошо. Каким счастливым человеком чувствовал себя Дима, душа наполнялась свободой и лёгкостью. В эти секунды казалось, что след, оставленный монстром, навсегда сполз с его тела и растворился в лучах волшебного диска. Тёплый свет, излучаемый дивным шаром, стал таким ярким, что заполонил всю комнату, вынудив прищурить глаза, а затем и вовсе закрыть их. И как всё-таки прекрасно на душе, как хочется жить! Уже горячие лучики светила проникли через веки ребёнка, и мальчик прошептал:

– Я не боюсь… Я больше не боюсь.

Дима открыл глаза: солнце нежными жаркими прикосновениями ласкали кожу, с улицы доносилось пенье птиц, где-то далеко гудели паровозы, и были слышны проезжающие по лужам автомобили. Стоя у окна на стуле на коленях, мальчик смотрел на весеннее солнце. Забегающий в палату из приоткрытой форточки влажный воздух слегка дурманил голову.

Вот так: очнуться, словно в сказке, и не думать ни о чём, не вспоминать плохой сон – ну что может быть лучше! Как Дима тут оказался, его сейчас волновало меньше всего. Главное, что ему снова хорошо, ему снова удалось преодолеть страх – очередная схватка с неизвестным безымянным врагом завершилась победой. Ребёнок почувствовал необыкновенный прилив сил, способность снова победить и вновь побеждать. Дима не сомневался: страх придёт ещё не раз, существо не оставит его в покое, но он, как и прежде, сможет дать отпор, ведь у него есть друзья, и они уж точно не оставят его в беде. Космонавтики придут на помощь – они настоящие друзья.

– Я не боюсь, – чуть слышно сказал мальчик и улыбнулся, охотно принимая нежности первых весенних лучей.

«Я не боюсь»

Понежившись в лучах ласкового солнца ещё чуток, Димка слез со стула, схватил любимый самолётик и побежал в коридор. Впереди был целый день, и конечно его нужно провести максимально с пользой, ведь мальчика ждут приключения и новые открытия – ждёт жизнь, настоящая реальная и такая сладкая детская жизнь, а про монстра сегодня он не вспоминал.

***

– Светочка! – обратился к медсестре полный мужчина с лживой улыбкой, – вы знаете, я что-то неважно себя чувствую. Плохо мне, – он попытался сделать болезненную физиономию.

– Идите, ложитесь и всем будет хорошо, – не поднимая головы, но еле-еле сдерживая накипающее раздражение, выговорила Светлана. Старшая заполняла журнал, когда пациент с двенадцатой палаты прервал размеренный ход рабочей обстановки медсестры.

«И как же он достал её уже»!

– Думаете? – с ухмылкой спросил Володя. – А кому всем? Плохо мне, а не всем.

Светлана молчала, старательно создавая вид человека, занятого очень важным делом. Только мужчина стоял и ждал, когда же она посмотрит на него, чтобы в очередной победный миг заполучить от медсестры частичку её драгоценного внимания. Света понимала, что ему только этого и нужно, поэтому, не поднимая головы, продолжала работать. Раздражение внутри женщины нарастало с каждой секундой, но она упорно не сдавалась. Правда, мужчина, в свою очередь, не желал так просто сдаваться: он смотрел на неё, как попрошайка, и ждал, когда же наступит тот победный миг.

– Вы что-то ещё хотели? – всё также, не отнимая глаз от рабочего журнала, спросила медсестра.

– Конечно, хотел…– заторопился он и заговорил быстро. – Я хотел, очень хотел, чтобы вы пришли ко мне в палату… – замямлил он, – …и поухаживали за мной.

– А я вам, что … нянька? – закипела Света, но продолжала писать, не поддаваясь на провокации, – всему своё время… и когда оно наступит, я приду.

– Ну-у-у, что вы так, Светочка, – оживился он, обрадованный тем, что медсестра повысила на него голос, – мне ведь так плохо: болею я, – жалобным голоском проговорил он. – Нужна ваша помощь как специалиста, и …

В кабинет вошла Дина, и мужчина умолк. Младшая бросила на него беглый взгляд, потом на Свету, и, кажется, уяснив в чём дело, тут же бросила:

– Вам помочь? – вызывающей улыбкой посмотрела она на мужчину.

Но тот поспешил отвернуться, демонстративно выражая недовольный вид, и, потоптавшись у дверей ещё с минуту, ушёл. Девушка проводила его взглядом и обратилась к старшей:

– Опять доставал?

– Да ничего не говори, – воскликнула Света, оторвавшись, наконец, от журнала и повернувшись к младшей, зарычала и скривила лицо – р-р-р… вообще уже!

– Что говорил-то? – засмеялась Дина, глядя на взбешённую подругу. – Попросил градусник в задницу?

– Именно туда! – оживилась старшая и засмеялась. – Туда и просил! Вот, если бы он попросил это, с удовольствием запихала, даже несколько сразу!

Немного похохотав от удачной шутки, Света посмотрела на подружку, вдруг, замолчала, с любопытством разглядела подругу и заявила:

– Слушай, Динка, а ты сегодня выглядишь лучше. Щёчки розовенькие, глаза не опухшие, и улыбаешься, я посмотрю!

– Да. Я выспалась, – ответила Дина, но уверенности в голосе всё же не хватало.

Сегодня ей удалось поспать. Она немного успокоилась, ей не виделись больше чёртовы глаза, да и, к тому же, последние дни мальчик спал крепко. Ей хотелось забыть преследовавший уже который день кошмар, и это понемногу удавалось. Конечно, бессонные дни давали о себе знать: организм ослаб, его просто-напросто вымотал постоянный изнурительный стресс. Не выдержав такого издевательства, мозг погрузился в глубокий сон, и Дина проспала весь день. Правда, она вновь чуть не опоздала на работу, вскочила всего за час до смены, но всё же каким-то чудным образом девушке удалось придти вовремя.

Жизнь вроде бы налаживалась, и в глубине души медсестра очень надеялась, что кошмар оставит её и ребёнка в покое. Надежда на желаемый исход, словно живое семечко, прорастала внутри, и Дина на время успокоилась. Только действительность – коварная штука, и каждый день, приходя на работу, сомнения всё же одолевали её. Всю ночь девушка ненамеренно ждала. Ожидала услышать плач, вздрагивала от любого шороха от любого звука. В таком напряжении проходили ночи, и они непременно сводили её с ума.

Вот и сегодняшняя ночь – не исключение. Девушка, как и прежде, не сводила глаз с палаты номер семь, а в груди переворачивались страх и неизбежность. Временами нестерпимое волнующее ожидание отбойным молотком разбивало голову, заставляя бешено учащать ритм сердца и трясти всё тело.

«Надо успокоиться. Надо успокоиться. Надо успокоиться», – точно читая молитву, повторяла про себя Дина, но гнетущая неизвестность и страх продолжали свои мерзкие издевательства. Девушка попробовала почитать книжку, которую она принесла в больницу ещё месяц назад, но притронулась к ней только сейчас. Она читала, не понимая о чём – в голову лезли одни и те же колючие мысли: «мальчик вот-вот позовёт, и она снова увидит…»

Дверь в палату номер семь со скрипом отворилась, и в коридор вышел Дима. В этот миг она не закричала лишь потому, что ожидание неизбежной встречи представлялось ей совсем в иной форме, и уж, конечно, столкнуться с мальчиком вот так, не входило в план. Ко всему прочему, мнимое облегчение принёс привычный (нормальный) облик мальчика: нет ничего такого, что могло напугать её, а, главное, нет их…

«этих, чёрт побери, долбанных глаз»

– Дима, ты куда? – отреагировала она мгновенно. – В туалет захотел?

Но малыш не ответил: посмотрел по сторонам и, не сказав ни слова, пошёл в сторону туалета. Девушка взглянула на часы: без пяти три; проводила ребёнка удивлённым взглядом, и, решив, что на сегодня всё кончено и беспокоится не о чем, уткнулась в книгу.

«Нужно успокоиться!» – выругалась она про себя. – «Только как это сделать?»

Дина закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов-выдохов и принялась за чтение. Будто за спасательный круг, который не позволит потонуть в океане жутких впечатлений, она постаралась ухватиться за содержание. Девушка принялась читать, и книга с удовольствием погрузила её в мир сочиненных кем-то выдумок.

Как ни странно, но печатная история начиналась про маленького мальчика, заблудившегося в лесу и всячески пытающегося найти дорогу домой. Он очень боялся, что не найдёт путь к родителям и умрёт в огромном диком лесу. Ребёнок звал на помощь, плакал, но рядом никого не было. Бедный малыш бродил так бесконечные и ужасные три дня и три ночи, пил из ручейков и был ужасно голоден. Но вот в один «прекрасный» день мальчик наткнулся на маленькую землянку, которая из-за поросших всюду папоротников была почти не видна. С дикой радостью, в надежде обнаружить там людей, он побежал вперёд, но, отворив тяжёлую дверь, понял, что ошибался – никого там не было, только тьма улыбнулась в ответ, оскалив клыки отчаяния. Мальчик стоял у открытой двери и смотрел туда, где ждала его она, чёрная бездна. Он стоял бы так долго, если бы набравшаяся храбрость не толкнула его вперёд и …

Слабое прикосновение вышвырнуло Дину из мира начирканных фантазий: девушка настолько увлеклась чтением, что не заметила, как кто-то подошёл с боку и дотронулся до плеча. Она громко взвизгнула и полетела со стула. И только на полу ошарашенной девушке удалось взглянуть на виновника своего испуга: на пороге стоял…

«Не Дима»

Всё те же чёрные дыры на месте, где у обычных людей располагаются глаза, расплывчатый тёмный квадрат неестественной улыбки – на неё смотрел «не Дима». Враз собрав весь запал ужаса и отчаяния, девушка заорала, что есть мочи, и так пронзительно и оглушительно, что разбудила не только напарницу, мирно отдыхающую в соседнем кабинете, но и всё отделение. Безвыходный жуткий крик ужаса прокатился по коридорам больницы, точно частичка боли, спорой отделившаяся от материнской плоти и разыскивающая место, куда пустить корни. В ответ, мальчик вздрогнул и уже своими, ставшими в миг голубыми, глазами посмотрел на медсестру. Пугливо огляделся по сторонам, обидно заплакал и побежал к себе в палату.

В то утро уже никто не смог заснуть.

***

Прошло три недели с тех пор, как Дима оказался в больнице. Мальчику изрядно надоели утомительные и бесконечно текучие дни. Конечно, случались деньки, когда ему было интересно и по-детски весело, но в основном всё было скучным. Он никогда не забудет время, проведённое в больнице, не забудет неделю ужасных кошмаров – всё это на всю жизнь останется в памяти. Дьявольские воспоминания будут с ним всегда и везде, они стали неотъемлемой частью души. Первые сумасшедшие семь ночей были просто адом для ребёнка. Не сказать, что последующие за ними ночи прошли гладко, но всё же совсем по-другому. Страх приходил каждый раз, когда палату накрывала тьма, не пропускал ни разу, но со второй недели он был уже не такой сильный и не такой продолжительный. К тому же у Димы появились хорошие друзья-защитники, которые помогали ему выгнать монстра. Вместе они наловчились делать это настолько быстро, что к концу вот уже третьей недели страх уходил сразу, как только появлялся. Правда сегодня исключение – монстр не приходил вообще, и это могло означать только одно – окончательную победу.

Мальчик привычно сидел у окна в одиночестве – за эти дни никого так и не подселили – и наблюдал за бурлящей жизнью на улице. Улыбка настойчиво не сходила с лица – ребёнок был счастлив, ведь он поборол страх. У него получилось сокрушить неведомого врага и избавить себя от тяжкой болезни. Пускай он так и никогда не узнает, почему боялся, чего боялся, и что заставляло его испытывать нестерпимый ужас. Сейчас, ему всё равно.

Сегодня, как никогда, мальчик был уверен, что такого больше никогда не повториться, никогда-никогда. Монстр навсегда покинул его тело, существо не придёт ни завтра, ни послезавтра, ни ещё когда-либо. Да, сегодня ночью страх не приходил, вот только и друзей своих, прилетающих на корабле, мальчик не видел, и это единственное, что его действительно беспокоило сейчас. Диме ужасно не хотелось расставаться с новыми друзьями, ведь они, кроме того, что были весьма забавными, ещё и каким-то необыкновенным образом помогали ему. Каждый раз, когда он был уверен, что вот-вот сойдёт с ума, прилетали они – смешные безликие человечки в плёнке. Они выдергивали его из нестерпимых объятий страха, и, таким образом, дарили жизнь.

Ночью страх не пришёл, как и не пришли друзья. Очень обидно потерять новых друзей такой ценой, ценой победы над страхом. Но, в конце концов, ему было всего шесть лет, и по истечении многих лет, уже взрослый Дима поймёт, что, на самом деле, их никогда в действительности не было, они никогда не существовали; лишь в сознании как вспышка как импульс появились и исчезли. Может быть когда-нибудь они навестят его вновь.

Маленький Дима сидел у окна, тоска наполняла его душу, а глубокая уверенность, что он больше никогда не увидит космонавтиков, просто убивала.

«Почему нельзя остаться им? Почему они не могут сниться просто так? Почему?»

Так много «почему» остаются теми же «почему».

Эти вопросы не давали покоя детскому сердцу, но на них, как и на многие другие, не существовало ответа. Диме оставалось смириться с внезапной разлукой, и надеяться, что они прилетят, обязательно прилетят. А ведь он даже не успел попрощаться с ними, и значит, их последняя встреча – вовсе не последняя. Мальчик ни за что на свете не забудет их, они спасли его не раз, не два. Даже когда, казалось, у них ничего не получалось и победа вот-вот досталась бы монстру, они всё же смогли спасти ребёнка. Случилось это в ту злополучную ночь, когда девушка Дина едва не сошла с ума, подняв всё отделение «на уши».

По-видимому, в ту ночь болезнь решила применить всю оставшуюся силу, раз и навсегда покончить с ребёнком и уничтожить его дух и разум, погрузить мальчика в бездну бессознательной пропасти. Страх набросился на Диму в привычной для него форме – неожиданно и стремительно. Парализуя тело чёрным ядом, монстр схватил малыша острыми цепкими когтями и долго мучительно удерживал рядом с собой. Дима почувствовал его дыхание, ощутил боль объятий и запах страданий. И когда мир, казалось, вот-вот поплывёт перед глазами и придёт настоящая тьма, появились долгожданные друзья, прилетевшие на своём маленьком корабле. Страх тут же ослабил хватку. Поначалу мальчику показалось, что, как и всегда в таких случаях, монстр ушёл, но уже позже он понял, что тот никуда не уходил, а просто затаился.

– Привет, Димка! – замахали руками космонавтики.

– Привет, – крикнул в ответ мальчик. – Я ждал вас.

– А мы опять прилетели к тебе, – подытожил тот, что повыше.

– Ты опять боишься? – неожиданно перешёл сразу к теме второй. – Не надо.

– Да, да! – воскликнул самый разговорчивый из них, – не надо бояться его.

– Кого? – удивился Дима внезапному повороту разговора, а второй человечек уже показывал ему куда-то в сторону на люстру.

– Во-о-о-н там его нет, Димка! – присоединился к товарищу первый, указывая рукой в том же направлении.

Мальчик посмотрел на люстру, и та в тот же миг превратилась в необыкновенное причудливое дерево, и потолок, вдруг, растворился. Дима очутился на сказочной поляне в тени под кроной волшебного дерева. Вокруг его окружил настолько чудесный и красивый мир, что мальчику тут же захотелось броситься устремиться в его прекрасные объятия. Он побежал по высокой мягкой траве, усыпанной приветливыми разноцветными цветами, грудь ласкал встречный тёплый ветер, а голубое до безумия небо будоражило, пробуждая некогда скрытое чувство свободы. Пьянящий аромат цветов вскружил голову, нежным пением защекотали уши невиданной красы птицы. И как же здорово в этом мире! Насколько восхитительным и завораживающим он был! Мальчик бежал и бежал, вдыхая запахи безмятежной свободы, пока хватало сил, пока ласковое щебетание сопровождало его, пока бесконечная синяя гладь над головой оборвалась, пока путь не преградил особенной красы лес.

Огромные листья тяжёлыми парусами тянули массивные толстые ветки, которые, казалось, вот-вот сломаются от натуги; корни, словно гигантские змеи, окаменевшим клубком застилали каждый клочок земли – казалось, только так они могли удержать великанов на ней. Дима остановился: множество громадных причудливой формы деревьев склонились над ним. Своей необыкновенной красотой они околдовывали и в то же время пугали величественными небывалыми размерами.

«Как здорово здесь!»

Не раздумывая ни секунды, мальчик устремился в таинственный лес. Он бежал, ладонями распахнутых объятий цепляя стволы деревьев, бежал и не замечал, как лес с предательским покоем становился всё темнее и темнее. Вкушая пьянящую свободу, ребёнок не обратил внимания, как наступила ночь. Он мчался вперёд, полной грудью вкушая запах ароматных необъятных размеров листьев, доверяясь нежности тёплого ветра, пока… пока, вдруг, не обнаружил, что тьма окружила со всех сторон – погрузив лес во мрак, деревья стали такими высокими, что свет не мог пробиться сквозь них. Дима хотел было повернуть назад, но как найти дорогу обратно, просто невозможно – кругом кромешная тьма!

И тут появился он. Что это? Он совсем забыл про него. Страх заманил мальчика в ловушку, он схватил Диму и потащил к себе в логово, глубже в лес, где властвует ночь: задребезжала мгла, и мир поплыл перед глазами мальчугана. Но ребёнок пока ещё сопротивляться – не для того он поддался прелести сказочного леса, чтобы вот так сдаться коварному монстру, – он вырвался из лап существа и, что есть сил, побежал.

Дима задыхался, ноги не хотели слушать его и замедляли бег, сердце бешено колотило грудь, и в кромешной тьме из последних сил глаза нащупывали путь. А впереди сгущалась тьма, убивая последнюю надежду на спасительный лучик света. Сколько времени он так бежал, мальчик не знал – ощущая дыхание смерти, бег превратился в вечность. Оглушительными ударами молота были слышны крики собственного сердца, и ночь превратилась в бездну, а перед глазами таяла последняя надежда на спасение.

Вдруг, где-то впереди, рассекая чёрное полотно мглы, показался лучик света, и Дима увидел знакомого человечка. Он висел очень высоко-высоко в обнажившейся гуще ветвей на какой-то верёвке и махал маленькой ручонкой. Космонавтик спустился по верёвке ниже и крикнул:

– Димка! Димка! Он сильный! У-ух, какой сильный! – он завертелся вокруг верёвки, – Блин, я не смогу спуститься к тебе, беги туда.

И он указал вниз, куда устремился луч, а потом закричал ещё сильнее:

– Быстрее, Дима! Беги! А-а-а-а билибирдос! Беги-и!

Мальчик увидел какой-то большой объект, похожий на куб, и помчался к нему. Собрав оставшиеся силы в кулак, он ринулся к свету. Но монстр не желал отступать: неуклонно следовал за ним – казалось, ещё чуть-чуть и он догонит малыша. Дима подбежал к предмету. Странно, серый кубик ни коим образом не вписывался в окружающую обстановку сказочного леса; будто давным-давно упавший с неба предмет, он был обречён застрять здесь навечно, но всегда оставаться чужим и лишним средь безмолвных могучих властителей. На гладкой, словно скорлупа, стене Дима увидел дверь. Не раздумывая ни секунды, он схватился за ручку и отворил её. Яркий свет ударил в ответ, и сквозь мутную резь ребёнок разглядел очень знакомую комнату с белыми шкафами и кушеткой, где прямо у входа сидела девушка и читала книгу. Внутри вспыхнула надежда! Конечно, мальчик узнал её, как и комнату, в которой находилась медсестра. Превозмогая тяжесть зловонного дыхания монстра, мальчик ворвался в открытые двери.

В этот миг, словно брошенный в холодный душ, он проснулся – насколько отрезвляющим был вход в реальный мир. Насильственное пробуждение точно втиснуло ребёнка в желанную действительность, а, тем временем, Дина уже растянулась на полу и бешено заорала. Дима снова напугал её, и от этой мысли на душе стало так гадко и обидно, что ребёнок не в состоянии был сдержать навалившиеся слёзы и заплакал.

«Почему это происходит со мной? Почему?»

Мальчик закрыл лицо руками и побежал прочь, подальше от всего. Он ненавидел весь мир, ему захотелось исчезнуть, раствориться и забыться.

«Надо было остаться там, в лесу» – уткнувшись в подушку, обливался слезами он, – «Я хочу домой! Боже, как же я хочу домой!»

Боль раздирала сердце, стальным кольцом обиды и тоски сжимало сознание нестерпимое желание закончить этот кошмар раз и навсегда. И никуда не деться от него.

«Мама. Мама, – тихонько плакал он. – Мама. Мамочка, я хочу домой».

«Мамочка, помоги мне». – Умолял маленький ребёнок, но рядом никого не было, и никто не пришёл к нему. В полном одиночестве он пролежал ещё несколько часов, пока сон не погрузил его в свои сладкие объятия; и в эту ночь страх не смог посетить его, хотя очень хотел.

И сейчас, по-прежнему в гордом одиночестве, Дима сидел у окна. За всё время, проведённое в больнице, к нему так никого не подселили. По какому-то злому велению судьбы он был один, и пережить случившееся за эти долгие больничные дни пришлось опять-таки одному, не считая конечно девушки, которую совсем недавно, не специально, конечно, очень напугал.

Помнится: после происшествия той ночи он не видел Дины на следующий день, и вот тогда на душе стало так мерзко! Мальчик переживал, что девушка никогда больше не придёт – ему будет худо, ведь с монстром придётся бороться одному. К счастью, медсестра появилась в отделении уже через день, правда выглядела она ужасно, что заметно было даже ребёнку. Огромные серые мешки под глазами, неестественный тусклый контур губ на мертвенно бледном лице, слабый безжизненный вид. Но, не смотря на болезненное состояние, Дина всё-таки вышла на смену, будто ничего такого сверхъестественного и странного не произошло. Димке так хотелось подойти к ней, обнять, может и поговорить, но каждый раз, когда ребёнок невольно ловил её пугливый взгляд, эта идея тут же лопалась точно мыльный пузырь.

Весь вечер он украдкой наблюл за ней, очень хотел приблизиться, но в последний момент отбрасывал затею и убегал. Маленький мальчик даже не догадывался, что Дина приходила в больницу именно из-за него. Преодолевая жуткий страх, физическое бессилие, связанное с отсутствием здорового сна, она находила в себе силы и шла на работу. Девушка была абсолютно уверенна в необходимости своего присутствия рядом с ним, но вот зачем, так до сих пор и не смогла понять. Может только для того, чтобы вовремя разбудить малыша? А может причина в другом?

К великому облегчению (правда, она ещё не знала этого) ей больше не пришлось столкнуться с его кошмарами. С того самого момента, как снаряд сумасшествия вдруг не взорвался перед ней, и не накрыло чёрной пеленой безумие, мальчик перестал стонать по ночам, что могло значить только одно – ничего не происходит, кошмар исчез. Так думала девушка, и может, в какой-то реальности, была права. И, конечно, откуда было знать ей, что монстр продолжал истязать ребёнка, не прекращая изводить тело и душу. Она также не могла знать, что малыш научился справляться один, шаг за шагом успешно одерживал очередную победу и, тем самым, сам становился сильнее; а, по прошествии трёх недель, Дима навсегда прогнал страх из своей головы. Она не знала ничего, и не узнает никогда.

***

Снова один. Нет никого. И друзей-человечков больше нет. Они никогда не придут к нему, потому что нет необходимости в этом, ведь монстр больше не придёт. Грустно на душе, но всё же мальчик был счастлив – сегодня день выписки, и за ним вот-вот придут родители. В спешке, будто забыл что-то важное, Дима слез со стула и запрыгнул на кровать. Он лёг на спину и устремил взор на потолок, туда, куда приходили его друзья. Не сказать, что их встречи были исполнены достаточным общением, но они всегда сопровождались яркими впечатлениями, которые, в свою очередь, всегда приводили его в состояние защищённости и покоя. Ребёнок очень привязался к двум героям, они стали для мальчика весьма близки и по-своему родными. Он ощупывал глазами потолок и вглядывался в белую матовую гладь в надежде, что увидит там их. Только родные образы двух космонавтиков теперь могли возникнуть лишь в его голове.

Дима опустил веки и мысленно представил корабль, экипаж, который тут же совершил привычную посадку на бледной равнине. Ему виделось, что космонавтики как заведённые снова бегают друг за другом, и их спор опять перерастает в рукоприкладство – серебристым клубком они катаются по полю, норовя покрепче прижать и отдубасить друг друга. Потом, как и прежде, человечки встают, в приветственном жесте поднимают свои маленькие ручки, и Дима вновь не видит их лица, но знает: они улыбаются ему, и их улыбки согревают душу, вселяют уверенность.

Мальчик открыл глаза: на потолке возле маленького корабля сидели они.

– Вы? – удивлённо воскликнул Дима, – но я думал, что вы… ведь сейчас не ночь…

– А тебя, похоже, здороваться не учили, Димка? – с укоризненной улыбкой произнёс самый общительный. Он уже вставал и отряхивал блестящие короткие ножки, и вид у него был такой важный, будто длительное ожидание изрядно утомило его.

– Привет! – попытался исправить ситуацию мальчик, – вы… пришли.

– Не пришли, а прилетели, – забурчал второй, поднимая задницу с пола и демонстративно отряхивая штаны, – и вообще, мы устали ждать тебя.

– Ждать? Меня? – поразился ребёнок.

– Ждать! Меня! – передразнил Диму первый, но вышло у него не со злобой, а совсем наоборот. – Тебя, конечно. Кого мы ещё можем здесь ждать, оглянись – никого вокруг больше нет.

– Привет, Димка! – крикнул второй, и привычно помахал мальчику коротенькими руками. Он уже достаточно отряхнулся, правда, непонятно от чего, видимо – от побелки.

– А! Ну, да. Привет! – поддержал товарища первый и закружил обеими, такими же короткими, руками. – Мы давно тебя ждём.

– А зачем? – нерешительным тихим голоском спросил мальчик, но, кажется, ответ уже знал.

Человечки молчали, неловкими неуклюжими движениями перебираясь с ноги на ногу, по-видимому, не зная с чего начать говорить. Затем второй сказал:

– Попрощаться, – голос был достаточно уверенный и серьёзный для того, чтобы Дима мог полностью почувствовать положение дела.

– Да, попрощаться, – добавил первый и, как на выступлении с официальным докладом, отчеканил, – мы сделали всё. Всё, что могли.

Дима молчал: в горле пересохло, а в груди сжалось сердце, боль заполнила душу ребёнка. Да и что он мог сказать? Мальчик знал, что этот момент рано или поздно наступит. «Ведь знал». Ему захотелось броситься к ним, запрыгнуть в их смешной маленький корабль и улететь далеко-далеко, отправиться вместе с ними туда, где ему уже никогда не будет грозить опасность, никогда – ведь его друзья будут рядом.

– Нет, Димка! – словно читая мысли малыша, заявил космонавтик повыше, – ты не можешь… с нами. Тебя ждёт другая жизнь, малыш.

– Но вы ещё придёте ко мне? – не унимался Дима.

– Просыпайся! – крикнул человечек, – Дима, просыпайся! Эй, просыпайся!

Дима снова открыл глаза: рядом стояла Дина, её тёплая рука лежала на его плече.

– Просыпайся, Дима! К тебе пришли родители.

Дима сел, медсестра пристроилась рядом и с нежностью обняла его маленькие хрупкие плечики. Так в безмолвии они просидели несколько минут, и каждый мысленно вспомнил и заново пережил те ужасные ночи, словно мальчик и девушка объединились вновь, чтобы пройти испытание и побороть неведомого врага. Их души сплотила одна великая тайна, которую никогда ни при каких обстоятельствах никто никому не расскажет. Они сидели и молчали, а их сердца поделились радостью и печалью, согрели израненные молодые души, поклялись не забывать друг друга.

Дима знал, как и убеждена была Дина, что они никогда не встретятся больше – город растворит их в себе. В один день мальчик потерял новых друзей, которые как неожиданно появились, так и внезапно исчезли из его жизни. Всё пережитое им в больнице – безумный страх, одиночество и новая дружба – снежной лавиной набросилось однажды и бесследно растаяло сейчас, будто ничего и не было. Но память мальчика всегда будет хранить причудливые и волнующие, пугающие и беспощадные картинки прошлого. Она не сможет выбросить эти образы – они будут жить в голове всегда.

Мальчик был убеждён в этом, как и не сомневался, что монстр больше никогда не придёт. Страх уничтожен, и его невидимая сущность растворилась в кромешной неизвестности. Отчасти это была правда, за исключением того, что монстр был всё ещё жив.

Глава 3. Сны

– У тебя что-то случилось? – полюбопытствовала она. – Ты какой-то не такой.

Свисающие волосы щекотали лицо – Дима отвернул голову и всей пятернёй с силой потёр нос, не в силах выдержать нестерпимый и в то же время приятный зуд. Затем повернулся и вновь с наслаждением погрузился в объятия её ароматных волос.

– Всё нормально, – как всегда спокойно, выдерживая определённую паузу, произнёс он. – Наверное.

Опять отвернулся, чтобы почесать уже раскрасневшийся нос.

– Тебе щекотно!? – с издёвкой спросила Мирра, заранее зная ответ. То, что муж боится щекотки, конечно, ей известно, поэтому всякий раз, при любом удобном случае, девушке непременно хотелось поизмываться над ним и побаловать его своими волосами.

– Щекотно!? – засмеялась она, настырно продолжая ронять длинные волосы на лицо мужа. В каждом аналогичном случае, он всячески стремился вынести лёгкое раздражение на коже, но всё тщетно – рефлекс срабатывал моментально, не позволяя воле подчинить нервные импульсы. Зуд проворно распространялся по всему лицу, затем переходил и на другие части тела: Знаков скрёб голову, чесал шею, грудь и даже те части, которые не попадали под воздействие её волос, красна натирал лицо.

– Ну, же! Мирра, не надо! – из последних сил он постарался сдержать рвущийся наружу смех и, в очередной раз, стерпеть казалось бы простой зуд, но не вышло.

– Надо! Надо! – настаивала она, небрежно швыряя светлые локоны, на сморщенную физиономию скукоженного от щекотки мужа. – Надо! Терпи!

– Да, не могу я, – сквозь смех выговорил он. – Ха-ха-ха, Ми-и-и-рра. Ну, всё перестань!

Не в силах превозмочь непрекращающийся чёс, чтобы хоть как-то защитить себя, он закрыл лицо руками, завертел на подушке головой, извиваясь и всячески норовя ускользнуть из объятий любимой. Но как бы не так – Мирра держала крепко. Она навалилась всем телом и не отпускала, а её вьющиеся белые волосы, точно живые, продолжали сумасбродную пытку.

Не в силах больше сдержать приятное и, в то же время, ужасно нестерпимое жжение, он решил применить крайнее оружие, которым в таких случаях благополучно пользовался. Мгновенными движениями Знаков схватил жену за бока и принялся тыкать пальцами, от чего её тут же согнуло пополам. Теперь позиции поменялись: отпихивая мужа руками и ногами, она свалилась рядом на спину и залилась звонким смехом.

Эпизод повторился вновь: воспользовавшись случаем, Дима оказался уже сверху, всем телом навалился на красивое, с годами ещё более желанное, тело супруги. Он забавно скорчил рожу и устремил губы к её шее – теперь была его очередь применить средство для пыток. Мирра догадалась о его намерениях и изо всех сил прижала голову к груди, однако получалось у неё не совсем удачно – бесконтрольный смех отнял всю энергию и не позволил сделать это.

– Значит, говоришь «Надо»!? Надо, значит!? – воскликнул он. Дмитрий не сдавался, он рассчитывал добраться до шеи любимой, пихал туда свой подбородок, засовывал нос и язык, снова атаковал и приговаривал. – А так!? А так!?

– А-а-а… всё… я больше не буду, Дима-а-а! – писклявым голоском пообещала она.

Заливисто тявкнула их собака. Решив присоединиться к вполне ожидаемым играм хозяев, Нора запрыгнула на кровать и, не пряча глубокого, переполняющего от хвоста до морды, восторга, принялась рычать и покусывать их за руки. Собака закружилась вокруг них, начала громко ругаться и, не упуская такой возможности, лизать лица хозяев.

– Но-о-ра! Не лезь, – крикнул Дима, когда непослушная собака облизала ему левый глаз. – Не лезь, дурёха!

В ответ, та только продолжала тявкать и хватать то его, то Мирру за руки. Через некоторое время Знаков всё же завершил щекотать жену. Он потянулся к её губам, и супруги растворились в горячем поцелуе. В целом, и как всегда, это была завершающая стадия игры, после которой Нора ложилась рядом и засыпала, по-видимому, заключая, что на этом веселье закончено и больше здесь делать пока нечего.

И так было всегда. Только наяву, а не во сне. Она редко снилась ему. Может потому, что всегда была рядом, и необходимости напоминать о ней в сновидениях не было? Правда есть одна особенность – ему вообще редко что-то снилось. Каждый вечер Дмитрий засыпал в одежде усталости, в сумбурной тяжести событий дня, а просыпался бодрый, не обременённый явлениями ночных картин. Вот только сегодня ему снился сон, весьма странный сон. Сон, который точно восполнил пустоту, дыру, образовавшуюся в его голове.

Дима взглянул на Мирру: густые светлые волосы, большие синие глаза и слегка курносый нос. Он был просто без ума от неё – она была всем, в одно прекрасное время девушка стала основой его жизни. Помнится, когда он, прячась от дождя, совсем случайно забежал в какое-то офисное здание и увидел её, то сразу же влюбился. Девушка стояла у выхода и, столкнувшись с симпатичным, мокрым с головы до ног, молодым человеком, улыбнулась в ответ. Как и Дмитрий, она заскочила сюда переждать ливень. Сырые волосы, ангельское в мерцающих на свету прозрачных каплях личико и очаровательная улыбка в раз сразили его, и стрела купидона поразила мужское сердце. Между ними пробежала волна симпатии, и пока не закончился дождь, не теряя времени, они охотно общались друг с другом. Так Знаков познакомился с любовью всей его жизни и завоевал сердце той, чьё имя приводило в восторг.

– Ну-у-у. Что случилось, милый? – спросила она. – Что не так? Ты не такой как обычно.

– Ничего, – вздохнул он и лёг рядом, – просто тяжёлый день.

– Судя по тебе, я бы так не спешила поверить. Ты, конечно, всегда приходишь уставший с работы, но сегодня иначе. Выглядишь разбитым… каким-то подавленным. И вообще, я думала, хоть в последний рабочий день ты придёшь пораньше. А что в итоге? Всё совсем наоборот – пришёл, чуть ли не в десять. Не мог расстаться со всеми? Тебя не отпускали? – Иногда она любила поворчать, отнюдь не без повода, но делала с таким обаянием, что хотелось смотреть на неё часами не отрываясь.

– У меня оставалось… много незавершённых дел, – в сложившейся ситуации столь необходимая ложь давалась ему нелегко.

Её слова затронули одну тревожную не вылезавшую из головы тему. Мало того, что день был просто сумасшедшим, дак ещё он, каким-то необыкновенным образом, умудрился провести где-то весь день. Чрезвычайно странно, но он совсем не помнит, где был, и как, вдруг, наступил вечер. Да, утренние события достаточно плотно застряли в памяти, затем была работа. А что потом? Потом он отправился домой пешком, также в памяти сохранился отрывки убийства. А вот что было потом? Что произошло после? Где он проходил весь день, весь вечер? Где находился? Абсолютно никаких воспоминаний, будто их вычеркнули, вырезали из головы.

«Что же я делал весь день? Где был?»

– Надоела мне твоя работа. Мы видим друг друга только ночью, – вздохнула Мирра.

– Ты преувеличиваешь, милка, – старался оправдать себя Знаков, вложив в слова всю присущую ему нежность, – вечером я прихожу, как и все нормальные люди.

– Все нормальные люди каждый день приходят с работы в шесть или в полседьмого, а не в девять или десять, как ты, – возмутилась женщина, и от этого стала ещё красивее, во всяком случае, для него – точно.

– Ну-у-у, мы это уже обсуждали, – лёгкое раздражение проскользнуло в словах Знакова, – ты же понимаешь, что в моём положении по-другому никак нельзя, Мирра.

– Да знаю я, – уже с плаксивостью в голосе бросила она, – но всё равно, твоя работа мне надоела.

– И что теперь? – ласково спросил Дима и обнял жену. – Зато я в отпуске.

С минуту она помолчала, потом внимательно посмотрела в его глаза и потребовала:

– Ответь мне. Что случилось?

– Ничего, – вынужден был соврать он.

Он опустил глаза, никакого желания вспоминать ушедший день не возникало, а уж рассказать всё Мирре – это просто абсурд. Как она сможет отреагировать на безумие? Без каких-либо прикрас рассказать всё, как есть, и ждать мнимой обстоятельной реакции? Вот это – точно безумие, которое никак нельзя допустить!

«Сначала она подумает, что я шучу, потом посчитает, что мои шутки зашли слишком далеко, и они, отнюдь, не смехотворны, а после этого испугается, посчитав, что психические расстройства в таком возрасте всё-таки имеют место быть. Может, это правда, и я сошёл с ума?»

– Дима, не пугай меня! На работе? – потребовала Мирра.

Нет, – сухо ответил он и присел, – какая-то фигня происходит вокруг.

Не смотря на всевозможные «за» и «против», сдержать в себе этот бред он не мог. Знакову захотелось выложить всё, как есть. Помимо того, что он безумно любил свою жену, и Мирра была самым близким для него человеком, не считая родителей, конечно, она, к тому же, относилась к числу тех людей, которые могли воспринимать любую пусть даже самую бессмысленную информацию. Интуиция подсказывала ему: «Не можешь поверить себе – доверься вере другого». Но как рассказать бессмыслицу?

– Какая? – встревожилась Мирра.

– Меня преследуют странные вещи, противоестественные вещи, – начал Дмитрий, – точнее… безумные странные вещи. Люди… они как будто…

Он замолчал. Решая в голове, как же всё рассказать, он собирался с мыслями. Внезапно вспыхнувшим огнём слабости перед любимой женщиной, словно в каком-то немыслимом порыве необузданной рвущейся наружу надобности, утвердительный ответ, вдруг, сам по себе запылал в голове, и он решил рассказать всё как есть:

– Утром я видел автомобильную катастрофу, и ещё нечто… необъяснимое …

Дима замолчал вновь. Ему неожиданно показалось, что вся эта затея всё рассказать была глупой с самого начала, и что подходящего момента заткнуться и прекратить пересказ, чем сейчас, больше не будет. Всё же лучше, чем выглядеть идиотом в лице любимой женщины. Но какой бы рациональной ни была мысль, подтверждающая абсурдность ситуации, её тут же вытолкнула другая. Дмитрий совсем забыл (и не вспоминал) о новом «я», которое, словно тень, шагало попятам. Новый Знаков не сомневался, что Мирра поймёт всё как нужно, воспримет рассказ с беспристрастием и свойственной только ей обыкновенностью. Чем больше он думал об этом, тем крепче становилась уверенность в незыблемости такого решения. Мужчина как бы знал наперёд о том, что реакция половинки будет вполне адекватной. Точно картинка неизбежного будущего взорвалась в голове и ввела режим стойкой веры в непоколебимости и необходимости изложить происшествия, как есть, в действительности.

«Я думаю, они… демоны» – подумал он. Мысль посетила спонтанно и на удивление очень просто. Поразившись собственной догадке Дима проговорил ещё: «Демоны». И как ему, вдруг, втемяшилось обозвать их именно этим словом?

Мирра ждала. Она попыталась улыбнуться, но, заглянув в его глаза, тут же приняла серьёзный вид. Невидимый сигнал промелькнул между ними, тонкая нить связала их сознания. Одновременно в один короткий миг она, вдруг, поняла всё и не поняла ничего. Дима смотрел в синие очи и с неугасающей внутренней надеждой продолжал ждать.

«Не может быть!?» – представил он. – «Не может быть!?» – воскликнула женщина в его голове. Чувственная нить, связывающая их души, одержала победу над рациональным мышлением, и Мирра поверила.

«Да, любимая! В это трудно поверить, но это так. Нечто вот уже целый день преследует меня. Я не знаю… что это».

Сумасшедшее утро, такой же безумный день и нисколько не уступающие им в своём безрассудстве мысли, которые до невозможности просты и логичны. Ну, как объяснить происходящее? Никак.

«Она поверила. А, может, ещё нет? Может, мне это кажется? Может, я так хочу?»

Буря чуждых эмоций торжественно властвовала внутри, и сопротивление ей бесполезно – его просто не существует. Только делать ничего не нужно – сегодня он новый человек, и существующая между супругами связь позволит женщине понять…

– Расскажи мне всё, милый, – попросила она.

Знаков ответил ей печальным взглядом и в тот же миг решил для себя уже окончательно, он всё расскажет.

Только сон не всегда становится реальностью, а в большинстве своём – никогда.

***

Сквозь сон ворвалась и ожила ритмичная музыка. Под звуки затасканной мелодии, которую, как правило, целыми днями крутят на радиостанции, популяризируя, таким образом, очередного певца или группу, Дима открыл глаза. Знакомая, до смешного, музыка стала почти что родной: в подтверждении – на языке невольно начинают вертеться слова из текста услышанной в миллионный раз песни.

С большим трудом он разлепил веки и повернулся набок: Мирра спала рядом. Как всегда он мысленно позавидовал ей – такой крепкий сон (не у него). Девушка не услышала включившееся в качестве будильника радио и, нисколько не шелохнувшись, продолжала крепко спать.

Подавляя тяжёлое желание послать всё к чертям, он нашёл в себе силы и сел на кровать. Веки не желали разлепляться – в надежде снова сомкнуться тянулись друг к другу. Неугомонное радио не уклонялось от целевого предназначения, развлекая слушателей попсовыми ритмами, и продолжало кричать, когда как Дима просто сидел и тупил. В таких случаях про человека обычно говорят: «поднять подняли, а разбудить забыли».

«Ужасно хочется спать!»

Ещё бы ему не хотелось: они полночи беседовали друг с другом (может, и нет), обсуждая всё случившееся (во сне или наяву). Трудно предположить, как восприняла информацию его половинка, но Знаков надеялся на лучшее. В этот миг ему казалось, что его сон – и не сон вовсе. Этого просто не может быть!

«Не может быть, говоришь? Вчерашние события значит могут?»

Она выслушала его и постаралась понять, а что было потом? Трудно вспомнить, но внутренняя уверенность тут же заключила: Мирра знает, что всё происходящее с мужем заключает в себе знак с небес. Ведь в жизни такое бывает, во всяком случае, по телевизору – точно. Какая-нибудь Марфа Васильевна из глубокой деревушки, пережив клиническую смерть, начинает открывать в себе необычайные способности; или Пётр Дермидонович, работая на заводе, попал под высокое напряжение, после чего к нему приходят те, чьи жизни оборвались много лет назад. Так думала и Мирра (ему хотелось думать именно так – сон позволил ему), объясняя тем самым природу появления весьма странных видений мужа. Задуматься об этом времени не было, и, может и не нужно этого, потому что разумных объяснений она всё равно не найдёт, а только изведёт себя появлением ещё большего числа вопросов без ответов. Ночью она просто стала тем, кто должен был быть с ним рядом. Она вновь была другом, который всё поймёт без лишних эмоций и вопросов. И это ещё один плюсик в её сторону, очередная победа – частичка его сердца в женских руках. Хотя и покорять уже было нечего – его душа всецело принадлежала ей и только ей.

Знаков не выспался, и сейчас чувствовал угнетающую слабость и усталость. Радио нудно бренчало. Каждый день оно оповещает хозяина, что уже, как минимум, шесть утра и пора на работу.

«Какую нахрен работу? Я же в отпуске.»

Раздосадованный нелепым и глупым пробуждением Знаков снова увалился в кровать с намерением вздремнуть ещё, по меньшей мере, часа три. К сожалению, Дима был из тех людей, которые не могут спать не только с включенной музыкой, но и вообще – при любом, даже негромком шуме.

Подошла к концу мелодия, и ведущий как всегда в таких случаях забалаболил всякую всячину:

«Я думаю, эта композиция сейчас подарила всем не просто хорошее настроение, а… и мы, конечно, послушаем ещё много любимых… как всегда, скоро прозвучит рубрика… в рамках живого дозвона… и мы узнаем, кто стал счастливым… итак звоните…»

И так далее и тому прочее…

Противоборствуя нарастающему раздражению, Дима всё-таки поднял тело с кровати и открыл глаза. И как же досадно второй раз, так по-глупому обламываться!

Он встал с кровати и понял, что уснуть ему уже вряд ли удастся. Сон как рукой сняло, правда, усталости ничуть не убавилось.

      «…а сейчас, я думаю… и все согласятся со мной, что… слушаем эту великолепную романтическую песню…»

Знаков подошёл к приёмнику и вырубил его. Какое может быть расположение духа в столь ранний час и с тяжким камнем на душе? Никакое. Настроение, конечно, уже испортилось, и сон, как на зло, малопонятным образом исчез. Осталась одна малость, которая может хоть как-нибудь могла оправдать внезапный и ранний подъём – надо выгулять Нору.

Собака уже потягивалась на ковре и не сводила карих глаз с хозяина. Небольшая самка породы мопс светло-коричневого цвета всем своим видом продемонстрировала готовность идти на привычную для этого времени прогулку. Фыркая приплюснутым пятаком она вскочила на все четыре лапы и закружилась вокруг ног хозяина.

– Сейчас, Норочка… идём-идём, – пробубнил Знаков и направился в туалет, по пути в который, виляя из стороны в сторону всей своей задницей, собака продолжала мешаться под ногами.

С полуоткрытыми глазами, которые упорно не собирались разлипаться и периодически закрывались, Дима принялся чистить зубы. Он подумал: «Какого чёрта я встал? А не плюнуть ли на всё и не пойти спать». Затем, бросив взгляд на дожидающуюся у дверей Нору, Знаков отбросил эту мысль и принялся интенсивнее растирать зубную пасту. Он поднял глаза и посмотрел на отражение в зеркале: сразу и не сообразив, что же такое мешает ему нормально видеть, он закрыл один глаз и прищурился. Подчинив и сфокусировав непослушные глаза, которые не сдавались и продолжали забастовку, Диме всё же удалось разглядеть помеху. На зеркале губной помадой, начертанной старательной рукой, приветствовала надпись, понятное дело, адресованная только ему одному. Уголки рта подскочили, и вот уже улыбка счастья зияла на лице Знакова. Настроение подпрыгнуло до небес, и уже никто сегодня не смог бы испортить его. Он любовался посланием, которое оставила ему супруга, и душе становилось легко, словно весь накопившийся за вчерашний день груз в один миг слетел с плеч и растворился в воздухе.

Мирра, как всегда в своём репертуаре! Очередной сюрприз! И, конечно же, он не носил бы звание «сюрприз», если бы не заключал в себе эффекта непредсказуемости. Безумно приятно и неожиданно! В короткое мгновение сон прекратил донимать, и в глазах возникла ясность.

Мужчина глупо улыбался во весь рот, не замечая поспешного бегства бело-зелёной пены изо рта, которая уже успела приземлиться на его грудь и замарала футболку. Он радовался и громко смеялся про себя, перечитывая вновь и вновь кричащую на зеркале надпись:

«Я очень тебя ЛЮБЛЮ, мой говнюшонок!»

Заметно было, что последнее слово долго не удавалось написать, о чём свидетельствовали корявые буквы, а местами помада вообще размазывалась. Но всё говорило о том, что Мирра очень старалась и тщательно выводила слова, до тех пор, пока не дошла до ключевого словца, которое, наверняка, так развеселило её, что она долго не могла взять себя в руки и превозмочь разрывающий грудь смех. Каждая буква обрывалась на приступе смеха, а на букве «ю» помада вообще сломалась, о чём доказывал крупный шматок розовой пасты. Не смотря на все препятствия, ей всё же удалось завершить свою работу и дописать признание.

«Я очень тебя ЛЮБЛЮ, мой говнюшонок!»

Для многих покажется, что подобные слова немного грубы и не лишены пошлости. Некоторые люди вообще не поймут, в чём здесь смысл и почему признание заканчивается таким нежданным обращением к родному человеку, но для Знакова это послание имело особый смысл, громадное значение. Слова не просто доносили информацию о чувствах половинки: бесконтактными проявлениями они освежали их отношения, внося некую оригинальную изюминку – своего рода, отрезвляли мысли, крича во всё горло: «Эй, да это же не просто слова! Это чувства, настоящие чувства! Не ложь, нет! Это чувства, Дима! Это жизнь!»

Во всяком случае, для Димы они главнее всех, и уж, конечно, лучше банальных слов: «Я тебя люблю».

Одурманенный яркими впечатлениями, Дима простоял так ещё с минуту, пока пена полностью не облепила подбородок, а потом всё-таки продолжил чистить зубы.

«И когда же Мирра успела написать их? Видимо, я вырубился, а она тихонько встала и нашкодила».

Глупо, учитывая что нихрена не помнишь!

Умывшись холодной водой, он ещё раз прочитал надпись и направился в комнату. Бросил влюблённый взгляд на спавшую женщину, ещё раз мысленно представив её в роли помадного писаря, взял одежду и вышел из комнаты. Оделся и отправился на улицу, прихватив с собой Нору.

В привычной манере, изо всех сил, собака тянула хозяина, в то время как сама не очень хорошо владела своими конечностями и временами запиналась. Вот и сейчас, перебирая неуклюжими лапками, она тащила Диму по лестнице, потом как-то глупо подвернула лапку и упала, навалившись на бок, словно мешок с картошкой. Затем резко вскочила и помчалась дальше, мимоходом поглядывая на хозяина раздосадованной мордой – мол «не понимаю, как это вообще произошло» и «это я так, случайно».

Дмитрию стало смешно и жалко одновременно – назревала борьба смешанных чувств. Он захотел засмеяться, но знал, что обладающая весьма своеобразным характером Нора имела привычку обижаться, поэтому в следующую секунду просто произнёс ласково:

– Ну-у-у… Нора! Ты что же, девочка моя? Аккуратнее надо, – и тут же, напрягая растянутую руку, добавил, – Да не беги ты так.

Но собака уже не собиралась ничего слушать, она тянула за поводок в надежде, что таким образом быстрее окажется на улице.

Дул холодный северный ветер, что, к счастью, нисколько не мешало снегу чахнуть, наполняя грязные улицы озёрами ледяной воды. Норка шла впереди, обнюхивала всё вокруг и, как должно быть, не упускала ни одной какашки. Думая о чём-то своём, Дима следовал за ней. Запах весны приятно пьянил и приводил в слабость и без того не выспавшегося человека. Знаков шёл и наслаждался утренней свежестью весеннего пробуждения. Его ноги то и дело проваливались в рыхлый мокрый снег, который, в свою очередь, не упуская такой возможности подсунуть подлянку, старался уронить мужчину. Несколько раз, поскользнувшись на мокром снеге, Дмитрий чуть не упал, но вовремя находил равновесие и выходил из ситуации легко и свободно, во всяком случае, чистым и сухим.

Они шли вдоль проезжей части, по которой достаточно редко ходят автомобили: машины здесь вообще встретишь не часто. Отчасти, в своё время, их с Миррой этим и привлёк район, в котором они жили вот уже третий год. Несколько десятков пятиэтажек огороженных вокруг частным сектором с длинной лесополосой и максимальный минимум автомобилей. Машин здесь в действительности было очень мало, во всяком случае, не так много как в центре города, а по этой дороге вообще редко кто ездил. Так они и гуляли каждый день: в основном проходили один и тот же маршрут вдоль дороги и до последнего поворота налево.

Сейчас Нора не свернула в привычный поворот, а пошла дальше, что на неё совсем не похоже. Знаков поспешил окликнуть её, но та только лишь на секунду наградила его удивлённой мордочкой и помчалась дальше, по-видимому, твёрдо зная, что делает всё правильно.

– Нора! Нора! Ты куда? – крикнул Дмитрий, но собака не желала слушать его и с видом слабослышащей уверенно зашагала вперёд. Ничего больше не оставалось, как идти за ней, и Знаков последовал примеру.

Прямо на дороге вдалеке показался бегущий человек в спортивной форме. Мужчина бежал навстречу по проезжей части. На голове красная вязаная шапочка, которая с усердием выделяла бегуна на фоне голых растущих вдоль дороги серых деревьев.

Нора взглянула на него заинтересованными глазками, и, не обнаружив в постороннем ничего интересного, принялась к более занимательному занятию – нюхать всякую дрянь. Спортсмен стремительно приближался к ним, и вот уже около ста метров отделяло их друг от друга, когда из-за дерева, откуда ни возьмись, преградив бегуну путь, размахивая большой палкой, выбежал какой-то мужик.

Он был одет в чёрную куртку и чёрные штаны, голова прикрыта какой-то шляпой, возраст которой наверняка превышал возраста его же самого, из-под шляпы во все стороны торчали длинные волосы, а на руках напялены серые перчатки. Мужчина что-то невразумительно кричал, что со стороны можно было подумать, что какой-то пьяница выбежал из леса в поисках очередной дозы горячительного. Уж больно грязный и потрёпанный вид был у него, и ломанная, весьма неустойчивая походка не вызывала никакого сомнения в его невменяемости. Длинноволосый размахивал руками и стучал палкой об асфальт, продолжая что-то орать на своём непонятном заплетавшемся языке алкашей. Только бегун в красной шапочке, по-видимому решив полностью игнорировать незваного собеседника, просто оббежал его и устремился дальше.

Нора навострила маленькие ушки и затявкала, на что Дима отреагировал заострив на посторонних пристальное внимание. Странное мерзкое чувство тревоги прокатилось по спине, и Знаков тут же вспомнил ощущения, которые испытал вчера. Предчувствие нечто плохого завладело им вновь, вынудив мысли двигать иначе. Мозг выплюнул непонятные команды, которые Дима, как ни старался, но так и не смог уразуметь. Он так и не успел ещё до конца осознать и предугадать происходящее, как в ту же секунду пьяница громко закричал, поднял над головой палку и побежал за спортсменом.

Всё произошло с немыслимой быстротой, что человек в красной шапке, возможно, ничего не успел понять. Бегун был уже совсем рядом, приблизительно в метрах сорока от Димы, когда в один короткий миг грязный мужчина в шляпе догнал свою цель и вонзил палку в спину, другой конец которой, продырявливая насквозь грудь, тут же выскочил наружу. Только потом, спустя секунды, Дима разгадал, что в руках пьяницы была вовсе не палка, а тяжёлый лом.

Кровь хлынула из разбитой груди спортсмена, вырисовывая на одежде интенсивно растущую тёмную полоску смерти. Не издав и крика, бегун упал и испустил дух. Тело рухнуло на асфальт, и последовавший за жертвой лом, выскользнул из рук убийцы и принял вертикальное положение, восклицая тем самым: «победа».

Нора затявкала что есть сил. Переходя на хрип, подпрыгивая от возбуждения на коротеньких лапках, она старалась изо всех сил и выплёскивала эмоции. Лишь длинноволосый, не сводил глаз с мёртвого, стоял возле тела и что-то бормотал. Закрывая лицо ширмой волос, он склонился ниже и забубнил громче. Казалось, что мужчина находится в безумном бреду или читает молитву.

Трудно предположить, сколько времени тянулось это сумасшествие – для Знакова секунды превратились в долгие-долгие минуты. Он не мог оторвать взор от убийцы, невидимая рука бессилия сковала ноги и руки, только обезумевшая собак продолжала визжать. Пьяница беспрестанно говорил и говорил несвязные слова, не обращая на неё никакого внимания на неё. Его речь была лишена всякого смысла – больше походила на лепет умалишённого. Он бормотал всё быстрее и быстрее, и вот уже мужчина перешёл на сумасшедшую скороговорку, в то время как тело длинноволосого отпускало ломанные движения «безумного регби».

Дмитрий стоял как вкопанный – его тело будто поразило током, обездвиживая конечности. Немыслимая картина убийства вновь настигла его и застала врасплох, снова принудила взойти невольным наблюдателем злодейского смысла. Всё повторилось. Опять убийство произошло на его глазах, очередное дикое и столь неожиданное убийство. Неведомая рука подтолкнула Диму, привела, указала и… будто требовала чего-то. Но вот что? Что? Что ей нужно?

«Да, что же происходит?» – только и успел подумать Знаков, когда ураган мыслей и невнятных идей запрыгнул в голову, заставляя мужчину выскользнуть из сковавшего тело ступора. Дмитрий вздрогнул, почувствовал, что ноги немного отпустило, бросил секундный взгляд на взахлёб гавкающую собаку, – крики Норы уже мало чем напоминали лай собаки, скорее больше походили на кашель, но, не смотря ни на что, она сохраняла позиции и оставалась на месте, не решаясь приблизиться к страшному незнакомцу, – и решил действовать, когда словно чёрный маг, читающий заклинание, длинноволосый уже нараспев принялся читать свою непонятную белиберду. Он вынул лом, поднял над головой и затряс им.

Странное и болезненное ощущение поселилось внутри – Дмитрию захотелось убежать и скрыться, чувство «дежавю» обтянуло разум. Снова пережить вчерашний день – это уже слишком, а ведь ещё только утро. Вдруг, проскользнула короткая мысль, которая поразила своей правотой. Твёрдая уверенность в неизбежности её приближения, её скорейшего воплощения, словно гром средь ясного неба, оглушила Знакова.

«И этот кошмар не единственный – сегодня будут ещё, друг…» – проскрипела усмешка.

«Они будут преследовать тебя, друг…» – заявила усмешка.

«Всё повторяется, друг…» – заключила усмешка.

Убийство. Жестокое и беспощадное, и вновь он свидетель кошмара, и снова – неподдающиеся никакой здоровой логике особенные странности…

«Не хватает ещё…»

И от этой мысли стало так жутко, что Знаков тут же попытался прогнать её. Заставляя поверить в действительность своих суждений, холодная волна пробежала по телу, в то время как, длинноволосый будто услышал его мысли и замер – уж больно громко прозвучали они в голове Димы. И к той секунде, как Дмитрий понял что прав, мужчина в шляпе уже повернулся к нему и, отклоняя ширму из волос в сторону, обнажил серое лицо. Пепельная размытая пелена с двумя чёрными отверстиями и на том месте, где должен быть рот, виднелся смазанный, точно неугодный штрих на полотне художника, квадрат.

Оно возникло опять.

Недолгий миг существо изучающим видом осматривало Диму, затем выбросило лом и невероятно быстрой уродливой походкой направилось прямо на него. С каждым шагом чёрный квадрат только увеличивался, пока не превратился в огромную трясущуюся дыру, из которой в одно мгновение выплеснулся уже знакомый, подобный треску рвущейся бумаги, звук.

Нора заверещала, что есть сил. Мешкать было нельзя: разгадав всю серьёзность и опасность ситуации, Дмитрий вышел из оцепенения и побежал.

– Нора! Нора! – успел окликнуть он собаку, которая уже помчалась вслед за ним. Ноги сами понесли вперёд, и в голове зазвенел колокольчик немого страха.

Мутное смешанное чувство некой внутренней способности здраво разъяснить сложившуюся ситуацию и жуткий страх затрепали нервные окончания, невольно вынуждая усомниться в правильности его действий. Только ногам не нужны были пояснения – казалось, они сами мчались от неизвестного. Знаков бежал сломя голову, Нора неслась впереди. На раздумья времени не было, а уж привлечь сомнения и остановиться – тем более. Вся невероятная нелепость происходящего валуном навалилась на плечи, когда как неестественные решения охотно наступали ещё и ещё, повелевая мужчине остановиться…

Что дальше? Что он сделает? Знаков не знал. Видимо, какая-то часть его сознания ещё не приняла новую форму и в привычной обязанности сохраняла власть над разумом хозяина. Некие изменения произошли внутри – Дмитрий стал другим человеком, но принять их, он ещё не мог. Именно поэтому до глубины души поражающие своей немыслимостью идеи он отбрасывал сразу, действуя по воле старого, и решения принимал больше подсознательно, с чувством самосохранения.

Вот и сейчас Дмитрий мчался что есть сил, в то время как здравый смысл почему-то прибывал в глубоких сомнениях, окутанных в неправильности подобного решения. Лишь преданная собака, ничуть не колеблясь в справедливости их действий, ни на шаг не отставала от него (точнее сказать, он не отрывался от неё). Расшвыривая по сторонам длинные тягучие слюни, она бежала впереди и тяжело хрипела.

Они свернули за пятиэтажку, далее миновали ещё две, и, оставив позади небольшой пролесок, оказались в частном секторе. Поразительно, но за всё это время Дмитрий ни разу не обернулся – даже и не смел помыслить об этом. Какая-то его часть не просто страшилась этой идее, она полагала, что взглянув на серого, Знаков уже не сможет бежать – оно заставит его остановиться. Правда, сейчас Дмитрий предположил, что серый уже не преследует.

«А ты уверен, что оно вообще гналось за нами? Ответить весьма затруднительно, поскольку всю дорогу ты так ни разу не обернулся».

Странная и в то же время вполне допустимая логика. Он бежал – летел. Шальные мысли крутились в голове, варились кашей в котелке безумия, а ноги преданно несли своего хозяина подальше от проклятых мест. Что до странностей, то сегодня они входят в закономерность. Не правда ли? Заново оживают, как и вчера!

Они бежали вдоль забора мимо коттеджей и деревянных домов, встречающих их лаем разгневанных присутствием чужаков собак. Миновали улицу, затем ещё одну, и у высокого забора Знаков всё же остановился. Громоподобный стук собственного сердца, одеревеневшие ноги, и вот уже обессиливший Дмитрий падает на раскинутое вдоль забора бревно. Он бросил боязливый взгляд в ту сторону, из которой только что примчался: никого.

«Кого ты хотел увидеть там? Глупец! Никто и не гнался за тобой».

Разум наполнила картина: длинноволосый замирает и ненавистным чёрным взглядом провожает беглецов, затем ещё мгновение и человек падает, серая муть растворяется в воздухе, оставляя за собой неподвижное тело. Картинка была настолько яркой и возникла столь внезапно, что не возникло никаких сомнений, что на самом деле так и было. Будто сторонний наблюдатель, ставший невольным очевидцем, он увидел происходящее с иного ракурса. Такое впечатление, что вырезанный в памяти кусочек вклеили обратно, заполняя тем самым пустое пространство недостающим элементом, вот только этот кусочек не из его памяти.

Дима глянул на сидевшую рядом собаку, которая тяжело дышала и с каждым вдохом издавала громкие хрипы.

«Сегодня она наоралась на всю жизнь»

«Я думаю, она надолго запомнит этот день… как и я»

Знаков вновь бросить взгляд в сторону, откуда они прибежали и, убедив себя в отсутствии опасности, прислонился к забору и закрыл глаза. Буря размышлений пошла на спад, позволяя обычному и размеренному ходу мыслей занять достойное место.

«Что творится со мной? Зачем это происходит?»

«Господи помоги мне» – молился Дмитрий.

Холодной волной накатили воспоминания прошлого дня. С пугающей действительностью яркими красками нарисовали всё то, что произошло с ним вчера. И когда в киноцентре памяти плёнка прошлого дня подошла к концу, её заменила новая – утренняя прогулка с собакой. Только тревога упрямо утверждала: «Всё ещё впереди»!

Дмитрий вдруг понял, ещё далеко не конец фильма. Кинопроектор до сих пор работает и непрерывно передает ему ужасы наступившего дня.

«Сегодня всё только началось, друг! Непременно продолжиться и, возможно, прямо сейчас.

Что за дурость? Эта идея, как проснувшийся в самый не подходящий момент будильник, забренчала в голове и в то же мгновение превратилась в безумно навязчивую. С замиранием сердца, что сейчас наступит что-то недоброе, Дмитрий открыл глаза и огляделся. Вдоль улицы никого не было, только тяжёлые похрюкивания Норы напоминали ему, что здесь он не один. Но всё-таки присутствовала одна странность – нет лая собак. Правда, он не мог припомнить, была ли собачья брань, когда они вбежали сюда, или же нет. Даже за спиной за высоким забором нет никаких звуков.

«Может, у хозяина просто нет собаки?» – успокоил он себя.

«Быть может, здесь вообще никто не живёт?»

Колокольчик опасности всё позвякивал, и Дмитрий не находил себе места, не знал, как ему поступить и что дальше делать. Острые непримиримые иглы неизбежности пронзили его грудь, терзали, устойчиво напоминая о том, что может или должно случиться. Но вот только что? Очередное убийство, свидетелем которого он вскоре станет? Или, может быть, он уже знает, кто будет убийцей?

«Что дальше? Зачем всё это? Что нужно от меня?»

Навязчивая стая жужжащих мыслей сводила с ума и, в то же время, приводила к конкретным размышлениям: сегодня оно устремилось к нему, и оно знает, что Дима видит его реальную сущность, и оно – тот же «актёр», которого он видел вчера на остановке, а потом в доме. Конечно же, оно узнало Знакова и решило покончить с ним. Неотступная мысль настолько разожгла панический ужас внутри, что Дима в тот час же окаменел. В какой-то безумный миг глупое умозаключение, воспользовавшись минутной слабостью, торжественно взошло на трон властвования.

Дима поспешил убедить себя в нереальности происходящего – вокруг всего лишь страшный сон. Сильная усталость навалилась на плечи. Поливая себя искусственным легкомыслием, изо всех сил стремясь не поддаваться страху, он закрыл глаза вновь. Умиротворяющая темнота и больше ничего, за исключением тугих хрипов запыхавшейся Норы. И всё бы ничего, но упрямое не покидающее грудь беспокойство не позволяло ему такой роскоши. Несмотря на желаемое отрешение от жестокой действительности, Дима всё же попытался собрать мысли и, может быть, найти хоть какие-нибудь решения.

Всё кувырком и всё хреново! Ужасно плохо!

Хрип собаки умолк – Нора как-то неожиданно замолчала. Забрасывая сознание шипами страха, обнажая реальность, правда взорвалась внутри человека. Вдруг, стало всё понятно, и… жутко. Он открыл глаза и бросил взор на свою собаку: переполненный глубокой вражды на него смотрело оно. Бледная маловыразительная дымка сейчас заменяла то место, которое только что носило звание «собачья морда», а всегда карие глаза теперь походили на чёрные дырки.

В горле пересохло. Довольно близко, на расстоянии вытянутой руки, они смотрели друг на друга, и в эти беспредельно бесконечные секунды, когда их взоры вели безмолвную борьбу, Дмитрий подумал: «Мне не уйти». Сквозь серую мглу он увидел слегка проглядывающийся силуэт головы Норы, а в остальном, пелена накрывала практически всё тело собаки, обращая её в некое подобие монстра из фильмов ужасов.

Сколько продолжался немой поединок, сказать трудно. И возможно продолжался бы ещё, если бы Нора, а точнее то, что в втиснулось в неё, не заговорила:

– Кто ты? – прозвучал вопрос, больше напоминавший кряканье, – Что ты?

Вот тут Дима окончательно оцепенел. Он не мог оторвать глаз от гипнотических дыр, он вообще ничего не мог. Существо будто парализовало тело, не позволяя даже поднять руки.

Из серой дымки вырвался треск:

– Ты видишь меня? – словно внутри него раздирали бумагу, – Ты ведь низкое…

Серый замолчал – в его дырках промелькнула искра изумления, может даже некоего мимолётного испуга. Дмитрий ещё не успел осознать, что существо собирается наброситься на него, когда внезапно включился радиоприёмник в голове.

Сопровождающийся секундной вспышкой света громкий радиошум заставил Знакова выскочить из-под действия гипноза, и когда Дима собрался было вскочить на ноги, серое тело собаки со всей, присущей может только дикому зверю, свирепостью набросилось на него. Чтобы обезумевшее чудовище не смогло ухватиться за горло, Знаков вовремя успел подставить руки и упал на грязный мокрый снег. На пике падении его взгляд уловил, как огромная клыкастая пасть со всей мощью вонзила зубы в подставленную в качестве защиты руку. Дикая неимоверная боль пронзила запястье. Дмитрий ощутил как острые зубы глубоко погружаются в плоть, мёртвой хваткой защёлкивается капкан, не оставляя жертве никаких шансов избежать ужасную боль.

Точно яростный хищник серый поначалу держал свою жертву, а затем начал трясти из стороны в сторону, разрывая мягкую плоть. Дима закричал, когда существо, будто передразнивая жертву, издало нечто похожее на рык вперемешку с воплем рвущейся бумаги. Отделяя среди звуков отдельные напоминающие слова элементы, белый шум перешёл в звон:

«беги… беги… беги…»

Но как бежать, если страх парализовал рассудок, и не можешь выбраться? Всё произошло слишком быстро – Дима просто не успел среагировать.

«беги… беги… беги…»

Лишь на миг существо отпустило руку и затем снова набросилось на Знакова. Новый приступ дикой боли вывел его из оцепенения – свободной рукой он схватился за горло собаки и с силой сжал пальцы, не обращая внимания на собственные несмолкаемые крики. Серый не отступал, он на миг отпустил руку снова и тут же набросился вновь, выпуская наружу своеобразный крякающий призыв. Весь в грязи, сырой с ног до головы, Дима не сдавался. Нисколько не уступая в силе врагу, он продолжал бороться, в то время как существо со всей беспощадностью хватало и рвало.

Вдруг, оно отпрыгнуло в сторону, чёрные дыры округлились, и из окровавленной огромной пасти донеслось:

– Ты не должен быть… ты низший…

Голова Знакова уже разрывалась от непрерывных воплей радиоголосов «беги… беги… беги…». К великому счастью, в этот момент ему ничего другого и не хотелось. Воспользовавшись секундной заминкой, Дмитрий вскочил на ноги и захотел было бежать, но что-то остановило его. Он прислонился на забор и, будто в оцепенении, не сводил взор с существа. В свою очередь, тот раскрыл пасть и громко зарычал. Только сейчас уже не было бумажного треска, и рык получился вполне по-животному. Серый присел, напрягся, по-видимому, подготавливая себя к очередному скорому нападению, и крикнул:

– Низший!

Словно в полусне, Дима увидел прыжок, и белый шум зароптал: «можешь… ты сможешь». И в этих словах что-то было, они несли в себе столько смысла, столько силы, что наряду с присутствием страха, Знаков почувствовал прилив энергии. Не позволяя парящему в затяжном прыжке чудовищу возможности добраться до него, Дмитрий ударил первый. Мощный удар кулаком перевернул собаку в воздухе и уронил её в грязь шлепком. Не в силах сдержать нахлынувший гнев, серый визгливо зашипел, в мгновение вскочил на лапы и опять бросился в бой.

Всё произошло как в замедленной съёмке: Дима увидел, как существо с силой подпрыгнуло и зависло в затяжном прыжке, как раскрылась его мерзкая чёрная пасть. Он даже успел разглядеть, как на морде собаки колеблется серая мразь. Обнажая недоступные человеческому глазу движения, поток времени замедлил ход. Серый демон летел, и каждая частичка его сущности несла в себе зло.

«Бежать…бежать…» – надрывался белый шум. Может именно сейчас Дима и собирался сделать так, если бы из забытья его не вытолкнул оглушительный выстрел.

***

Слава был одним из тех придурков, которые начинают курить в восемь лет, употреблять алкоголь – в десять, а уж воровать – сразу же как начинают говорить. Он рос в интеллигентной семье: папа профессор, а мама главврач в местном отделении больницы. Так уж в жизни вышло, что на воспитание сына времени у них совершенно не было. Поэтому они, не со злого умысла, конечно, но всё-таки с крупицей сознательности, а может от излишней легкомысленности, отдали мальчика в руки судьбы. И вот уже в тринадцать он в первый раз пробует курить травку и промышляет воровством. Обычно про таких говорят: «связался с плохой компанией», вот только подобное суждение не про него. Таким уж он родился, и одному творцу небесному известно зачем. В пятнадцать лет юного хулигана уже судят, и он отправляется в места, как это принято говорить, не столь отдалённые.

Так проходит его жизнь: украл – тюрьма, вышел и снова украл – опять тюрьма. Романтика! И казалось, в свои тридцать пять лет, из которых на свободе он был всего год, не считая, конечно, первые пятнадцать лет жизни, пора бы остепениться и прекратить заниматься криминальными делишками, но, увы – не судьба. Он был и из тех людей, которые ещё в юности легко без особого напряга и достаточно стойко занимают свою нишу в жизни. Зачем чего-то добиваться, к чему-то стремиться, если можно взять это у других? Железная выносливая логика. Ведь, это очень просто! И такая постановка вопроса, точно яд, довольно резво отравляет сознание подростка и толкает в пучину беспредельного и непринуждённого эгоизма.

Родители же почти всегда жалели отпрыска, потакали нервным прихотям и помогали, как могли. Они постарались вырвать его из лап преступной жизни, которая уже на двадцатом году никчёмной жизни порядком вскружила голову их единственному сыну, но – всё тщетно. Даже сейчас, после очередного освобождения, они подарили тридцатипятилетнему сыну дом (благо, могли себе позволить) с наивным убеждением, что именно сейчас всё будет иначе, и их милый мальчик возьмётся за ум и станет нормальным человеком. Вот только Славик так не думал. Что и следовало ожидать, он решил: дом – уникальная возможность наслаждаться жизнью и ни о чём не думать. По крайней мере не переживать, пока есть деньги, которые как и прежде заботливо вручили ему родители, поддерживая штаны сына и не теряя надежды в скором его излечении от тяжкого недуга.

Он напивался каждый день, и не было ни дня, чтобы он не общался с дружком-стаканом в окружении своих таких же друзей-алкашей. Несмотря на тяжкие времена, проведённые в тюрьме, здоровье позволяло совершать подобные издевательства над собственным организмом. Слава имел высокий рост и атлетическое сложение, что, в общем-то, и служило почвой сносить длительные запои, в которые он погружался каждый раз при освобождении.

После очередной отсидки прошло уже три недели. За минувшие дни он мало что мог вспомнить из пьяного досуга. Правда, один день всё же запомнился наверняка – ни за что на свете он не смог бы забыть его. День покупки оружия. Бывший зек давно мечтал иметь настоящий пистолет. И вот, наконец, настал тот день, когда в руках он держал собственный «пистолет Макарова» с полным магазином боевых патронов и ещё кобурой в придачу. Счастье настолько переполнило душу, что в тот же вечер Слава нажрался как свинья.

С тех пор каждое утро, преодолевая приступ жуткой головной боли, он в первую очередь спешил к новому другу. Бережно доставал из ящика железного дружка и безмолвно любовался силой металла и технического совершенства. Странное чувство мнимой свободы, вперемежку с рвущимся наружу стремлением показать всему миру, что он не так-то прост, как казалось бы, возбуждали внутри уверенность в завтрашнем дне. С оружием в руках он был сильный, очень сильный – мог горы свернуть. И сколько перспективных возможностей раскрывала эта ложная прерогатива! От этих мыслей весьма приятно кружилась голова.

Но пока что расстраивало одно маленькое обстоятельство. Мечты не воплощаются в жизнь, и приходиться ждать, когда соизволит придти тот нужный момент, который позволит стать кем-то больше, чем просто Слава-вор.

И, правда! Зачем оружие, если его не применять? Нахрена оно нужно? Подобные вопросы мучили и не приносили покоя. И это – ещё одна причина, вторая по счёту, чтобы каждый день напиваться до посинения. Когда как первой была простая истина: вся его жизнь – ничто иное, как сплошная ошибка, в которую давным-давно он случайно влез. Кто виноват? Какая разница кто? Может он, а может – нет.

«Разве это важно?» – спрашивал он себя, накатив первую рюмку. – «Главное – мне хорошо, и так будет всегда, пока не подохну. – И после, не раздумывая, закидывал вторую и обращался к холодной стали, – Да мой друг?»

Сегодня, по сравнению с ночными собутыльниками, которые, словно разбросанная впопыхах одежда, буквально валялись по всему дому, он проснулся очень рано. Слава вскочил с дивана и первым делом побежал к железному другу. Открыв комод, который, впрочем, как и всё остальное купили родители, он извлёк пистолет. С замиранием сердца мужчина принялся ощупывать руками металл и любоваться, и уже через минуту, он сидел за столом и разделял бутылку с железным другом, пока его друзья-алкаши мирно спали.

Не мудрено предположить, что этот день прошёл бы также как все остальные, если бы Славу не привлёк весьма неестественный шум за окном.

«Что такое? Я – не я, если не разберусь!»

Прихватив с собой пистолет, он встал из-за стола, подошёл к окну и открыл створку. В лицо ударил холодный сырой воздух, вперемешку с чудными звуками, доносящимися из-за высокой ограды.

«Чёрт бы побрал этот высокий забор!»

Он прислушался: невнятный голос, мало чем напоминающий связную речь, скорее смахивал на слова инопланетного героя фантастической киношной саги, нежели хоть как-то походил на человеческий. Скорее всего, это только кажется, и пора прекращать заглядывать в бутылку, чтобы за искажением слуха в скором времени не пришла «белочка».

Слава хотел было закрыть окно и отправиться на кухню, чтобы придать заряд бодрости очередной дозой спиртного, как, вдруг, за забором кто-то истошно закричал. Он поторопился к выходу, не забыв прихватить на ходу пистолет. Откликнувшись на прикосновение хозяина, железный друг холодным стальным теплом тот час же согрел руку и душу. Натянув купленные на родительские деньги, как и всё остальное, сапоги, поленившись накинуть куртку, он в одной майке и шортах выбежал во двор.

Когда крики и рычания, казалось, перешли в борьбу, он уже открывал замок калитки. Как в фильмах с криминальным подтекстом, Слава поднял пистолет и выскочил на дорогу, устремляя оружие в ту сторону, откуда доносился странный шума. Никакие фильмы, которые он видел в жизни, никакие книжки, которых, кстати, за всё его никчёмное существование было всего три, не смогли бы поведать ему о том, что предстало перед его взором. Сначала мысль ухватилась за прошедший сон, устремляясь склеить обрывки сюжета с действительностью, затем она напомнила о вреде чрезмерного употребления алкоголя, и уж потом – заключила, что «как бы ты не отбрыкивался, ты видишь то, что видишь».

Он замер, глаза ощупали обстановку: на грязном сыром снегу на спине лежал мужчина, всеми силами обороняющийся от какой-то странной мелкой собачонки. Животное больше напоминало разъярённого до сумасшествия дикого зверя, действовало довольно неестественно и странновато. Его движения смахивали на поражённого болезнью зверя с нарушением центральной нервной системы, носили угловатый характер, подбрасывали из стороны в сторону. Тело собаки потрясывало, и с каждой секундой, будто осквернённое электрическим током, его сжимало в напряжении и швыряло в бок. Кожа и пасть растянулись, точно сзади чья-то невидимая рука что есть силы натянула шкуру животного, побращая морду в жалкое подобие монстра, чудовище из сказок (которые Славик не читал).

Собака вгрызалась в руку мужчины, который в свою очередь как мог отбрыкивался и истошно кричал, на миг отстранялась назад и нападала вновь. Правда, самое немыслимое произошло потом, когда собака отпустила руку, отпрянула и, пока мужчина старался встать на ноги, что-то пробурчала.

«Что за херня?»

Ему не показалось – животное действительно говорило, как это делают люди. Заговорило чудным жутким голосом, от которого по телу тут же пробежали отвратительные мурашки.

Попытка подняться на ноги провалилась, и мужчина упал. Из окровавленной руки бежала тоненькая струйка крови. Может, кто другой так и простоял бы без движения, не предпринимая усилий помочь человеку, но Слава был не из робкого десятка. По всей вероятности это и было то единственное, чем он мог быть полезен миру, тем самым, затмевая в конкретном случае всё плохое, что натворил в жизни. К тому же наступила уникальная возможность применить железного друга, от которого зудела рука. Не раздумывая ни секунды больше, он направился к ним.

Когда свихнувшаяся собака вновь набросилась на человека, он нажал на курок.

***

Дима услышал выстрел, увидел, как падает тело его собаки, как в воздухе отделилось нечто, и серый ужас растворился словно дым, и вот уже бездыханное тело Норы распласталось у его ног. Кровавый ручеёк хлынул из её груди, стремительно окрашивая грязный снег в розовый цвет. Собака умерла мгновенно – смерть взобралась сразу, не придаваясь удовольствию мучений и боли.

Знаков присел на колени. Пронизывающим эхом звучал в голове выстрел, и не важно, кто стрелял; не важно, что левая рука покрылась кровью из глубоких рваных ран, и боль не собирается утихать; не важно, что радиошум раздирал рассудок воплями беспредельных требований:

«беги… беги… беги…»

Сейчас уже ничего не важно. Абсолютно ничего.

«Нора. Моя Нора. Девочка моя».

Он протянул к ней руки и погладил по голове. На глаза плеснули слёзы горечи, которые Дима торопливо вытер, пачкая лицо пурпурной грязью. Он сдержал и следующий всплеск и сжал волю в груди, стиснув зубы и на миг прикрыв веки, чтобы навсегда затворить боль и страдания внутри, в собственном теле, и никогда не выпускать. Сдержать себя в руках и не поддаться на провокации жестокой судьбы – что сейчас ему необходимо.

И не важно, не сломить волю. Не важно.

«беги… беги… беги…»

Последняя капля всё же успела наполнить чашу мужества, и Знаков сжал кулак. Силясь оборвать ненавистный радиошум, он крикнул:

– Что вы хотите? Что вам от меня нужно?»

Наступило короткое молчание – тишина на мгновение вскружила голову, но лишь на мгновение. Радиоголос возник вновь, изменил темп и громкость, и сейчас нашептал:

«Помочь… мы хотим…помочь… надо бежать… Дима…»

Боль кромсала его сердце, оставляя место лишь одной единственной эмоции – ненависти. Только сейчас, не обращая никакого внимания на шум, Знаков решил для себя, что с этим необходимо что-то делать. Нужно прекратить этот кошмар.

«Я схожу с ума».

«Нора. Моя Норочка».

Справа подошёл мужик и спросил:

– У тебя всё нормально? В порядке?

– Да, – сухо ответил Дима, даже не взглянув на него. Накатила неприязнь к мнимому спасителю, и в то же время лёгкое беспокойство, подобное тому, что приходилось испытывать не раз, заворошило нутро.

«Опять эти мерзкие ощущения…»

– Бешенство, что ли? Я такое никогда не встречал и уж… – заключил мужчина.

«…Что вам нужно?» – спросил Дима.

«Помочь… беги… беги…»

– … поверьте, это что-то неестественное…, – продолжал человек, – … и у меня нет слов. С тобой всё хорошо?

Волнение преодолело вершину, и вот уже могучая тревога настойчиво вытолкнула его и заняла место. Сердце бешено заколотило грудь, мысли завертелись в уже привычном танце, руки и ноги затянула взявшаяся непонятно откуда энергия – свирепый крик души ворвался в этот мир. И… страх! Жестокий страх, жуткая мания преследования заполонили всё вокруг, и, в какой-то миг, Дима, вдруг, всё понял, в раз осознал, что причина находится рядом.

Знаков повернул голову к «спасителю»: опустив трясущиеся серые конечности, мужчина стоял рядом. Он молчал, в правой руке держал пистолет, а левой похлопывал себя по бедру. Вложив оставшуюся силу в кулак, Дмитрий нанёс быстрый удар по руке, затем всем телом бросился вперёд, сбивая мужчину с ног. От сильного толчка пистолет отлетел в сторону и тут же радостно утонул в черной луже. Повергнутый мужчина плюхнулся в грязь и издал громкий крякающий звук, от которого похолодело в сердце. Дмитрий тот час же вскочил на ноги: всё верно – на него уставилось оно. Воспаляясь канонадой тысячи сверчков, квадратный рот истошно затрещал, и в чёрнеющих от проникающего вглубь яда глазах на миг обнажился страх.

Поражая действительность треском бумажной боли, существо заверещало, в то время как Знаков, боясь, что оно кинется за оружием, не теряя ни секунды, устремился за пистолетом. Но оно не собиралось ничего делать – не сводя непроницаемых глаз с Димы, оно лежало на спине и вопило, словно воспевая последние мгновения перед смертью. Существо не вскочило, не бросилось вперёд вслед за ним, и даже не попыталось встать. Точно в неизбежной агонии, оно продолжало лежать и издавать немыслимые для человеческого восприятия звуки.

«Беги… беги… беги…»

Подняв Славин пистолет, Знаков направил его на серого:

– Что ты за тварь? – крикнул Дима, норовя переорать хотя бы треск демонических звуков (в его голове до сих пор не унимался шум радиоприёмника).

Тут существо замолчало, будто намереваясь ответить на вопрос. Серый оторвал взор от лица Знакова и принялся рассматривать его тело. Он вглядывался в руки, изучал живот, бросал короткие взгляды на ноги, и тут Дмитрий почуял: оно не может – эти глаза потеряли власть над ним.

Оно с некоторой неприязнью, нескрываемым любопытством разглядывало Диму. Его уродливый рот из формы неправильного квадрата на секунду обращался в перекошенный и столь же безобразный прямоугольник, и обратно.

– Что ты … – хотел было повторить вопрос Дима, но, отметив краем глаза бездыханное тело Норы, тут же осёкся, – …Тварь!?

«Беги… беги… беги…»

Серый безмолвно постигал. Образованное серой массой полупрозрачная часть головы отдалённо напоминала лицо какого-нибудь существа и не выражала никаких эмоций. Основа призрачной пелены хранила в себе гнев, который с очевидностью обнажал каждый сантиметр живой маски. Разглядев человека и, по-видимому, получив всю интересующую информацию, глаза цвета сажи вновь застопорились на лице Димы. Оно вымолвило:

– Как такое… – казалось, эти потрескивания давались ему с трудом. Оно словно стремилось подобрать нужный звук, – …может?

Оно на секунду замолчало, затем снова произнесло, но уже лучше:

– Как такое, может быть? – спросил серый, когда как по бледной, не выражающей никаких эмоции маске трудно было догадаться, что прозвучал именно вопрос. Дмитрий сразу же решил – это вопрос. Почему-то так решил, и всё. Само собой пришло в голову и осталось там.

«Беги… беги… беги…»

– Ты действительно видишь…, – уже не спрашивал серый, скорее утверждал себе, доказывая, таким образом, правоту собственных предположений. – Как такое…?

Он замер, потом задрал голову и затрещал, вновь оглушая улицу болью тысячи сверчков. Дмитрий не сводил с него взгляд и не опускал пистолет. Странно, но сейчас минуту назад переполнявший его грудь страх, каким-то чудным образом исчез. Вместо него пришла она – надвигающая громадной волной злость. Конечно, вот уже второй день его преследуют кошмары, его любимая собака убита, он сходит с ума – что ещё нужно, чтобы переступить черту и освободить эмоции.

Этот кошмар никогда не закончится!?

Внезапно, на короткое мгновение, Знакову показалось, что это всего лишь сон, и он вот-вот проснётся в своей кровати рядом с женой, а на полу будет спать его собака Нора. Ощущение было настолько реальным, что всё остальное, вдруг, потеряло смысл. Только серая маска затрещала громче, и мимолётное видение одним махом улетучилось, забирая с собой столь желанные грёзы.

«Беги…беги… беги…» – точно копируя серого, белый шум завизжал в голове.

Возникла малоприятная, подобно зубной, боль. Она напомнила Диме червя, прогрызающего дорогу в черепе.

«Беги… беги… беги…»

Оно, вдруг, утихло – тишина проникла в пространство, даже птицы не преступали её власть, просто бесследно исчезли. Боль и не думала уходить, напротив – принесла с собой клубок копошащихся мыслей, оборачивающихся в свою очередь в гениальные идеи и немыслимые решения. Швыряя Знакова в холодный пот, одна из этих мыслей, вдруг, поразила разум невозможностью существования. Дима ощутил, как стискивает чужая ненависть, как жуткий страх проникает в каждую его клеточку. Ненависть. Она вокруг, она воняет.

Знаков огляделся по сторонам: с обеих сторон чрез вершины забора на него смотрели серые лица. С соседних домов выходили другие и направлялись к нему. Те, что стояли за забором медленно, но уверенно, зашагали на выход к калитке – они окружали его.

«Беги…беги…беги…»

Вот теперь Дмитрий решил всё же прислушаться к голосам: со всех ног он помчался по дороге, прочь от преследующего кошмара. Тут же позади него раздался звук рвущейся бумаги – они побежали за ним. Бледные маски выходили из домов, мимо которых он проносился, выскакивали с других улиц и мчались вслед. И вот уже их сотни. Будто стая хищников, серые существа, собирались со всех сторон и принимались за преследование одного единственного человека.

«Бежать… быстрее, Дима… бежать…»

Знаков вылетел из частного сектора на улицу с привычными высокими коробками домов. Он бежал что есть сил, а за ним не отставала гигантская серая волна. Дмитрий мчался по дворам, из подъездов которых, присоединяясь к общей демонической погоне, выскакивали новые. Он достиг центральной улицы, где располагалось множество магазинов и всяческих заведений, и устремился вперёд.

«Скорее, Дима… Скорее…»

С немыслимой быстротой ноги, казалось, сами несли его, а усталость и горечь навсегда покинули его тело. Дима проносился мимо останавливающихся на ходу автомобилей и автобусов, из которых тут же выскакивали они и сливались с общей серой тучей, ни на метр не отстающей от него. Существа выпрыгивали из магазинов и закусочных, даже вылетали из окон зданий. Их было уже не сотни – тысячи. Точно саранча выползали из уголков различных мест, пополняли общий строй погони и, все как один, устремлялись за Знаковым – им нужен был он и только он. Громоподобный крякающий треск ступал за спиной, но Дима не сдавался. Он несся вперёд, ни о чём не думал и следовал зову судьбы. Одна недостижимая цель заполнила мозг, и он спешил к ней.

«Бежать… Быстрее, Дима… бежать…» – компьютерным вирусом радиоголос внедрился в него и не желал покидать головной процессор.

Рекламные щиты, беспорядочной разноцветной палитрой возвышающиеся над центральной улицей города, мелькали перед глазами, назойливо демонстрируя натуру и сбивая с ритма. На одном из таких щитов в стремительном полёте еле-еле успели ухватить глаза: «Направо, Дима». И, когда Знаков миновал продуктовый магазин, на висевшем плакате возникло: «Сюда». На раздумья времени, конечно, не было: Дмитрий нырнул под арку направо и оказался в небольшом дворике. Позади не смолкала погоня, и мужчина кинулся вперёд.

Он побежал вдоль старого дома, стены которого сплошь и рядом были усеяны различными надписями, мимо железных гаражей, также отличающихся посланиями великих художников-любителей. Знаков мчался, а его глаза средь огромного разнообразия цветных и чёрно-белых картинок с удивительной быстротой выхватывали отдельные слова и фразы:

«Дима, быстрее… спасайся…» – гласила надпись на одной стене.

«Дима, вперёд… они рядом…» – читалось на другой.

«Сейчас направо… скорее, Дима» – написано на третьей.

«Теперь подъезд… вот этот» – нацарапано на гараже.

Странно, но только в этом дворе никого не было – не открывались двери, не распахивались окна, не выбегали они… Казалось, что и животных здесь совсем нет – ни одной живой души, кроме него, и тысячной стаи преследователей.

Дима помчался к обозначенной стрелкой двери, подскочил к подъезду, схватил за ручку, на которой его встретил кодовый замок, и дёрнул – закрыто. На чёрном металлическом полотне тут же проявились цифры «2864». Знаков набрал код и потянул – дверь легко поддалась. Вход за спиной с грохотом захлопнулся, и за ним можно было расслышать надвигающийся вопли серых монстров, беспредельно жаждущих разорвать его.

«Бежать… Быстрее, Дима…»

Дима устремился вверх по лестнице. На стенах появлялись и тут же исчезали послания: «Вверх… вверх… скорее…»

Этаж за этажом он преодолевал вертикальный подъём, когда позади него открывались квартира за квартирой, и рев умирающей бумаги эхом проносился по подъезду. Дима пробегал площадку за площадкой, а за ним открывались всё новые двери, и раздавался бумажный клич преследователей. И вот уже десятки бледных существ возобновляют погоню, только догнать Диму сейчас в состоянии лишь их дикие крики – мужчина не позволит.

Знаков преодолел одиннадцатый этаж, затем двенадцатый, и вот уже лестница на крышу перед ним.

«Наверх… Дима…» – выжжено на ступеньке.

«Бежать… бежать…» – в голове.

Когда Дима полез по ступенькам, на нижней площадке появились они. Множество разгневанных глаз в серой бездне безумия напоминали скачущих чёрных насекомых, а жутковатые периодически расширяющиеся и сжимающиеся, точно биение сердца, кривые квадраты придавали общей картине демонический вид.

«Дима, быстрее…» – на следующей ступеньке.

«Бежать… Быстрее, Дима… нужно бежать» – не унимался белый шум.

«Дима… они рядом…» – ещё одна ступень.

«Бежать… Быстрее, Дима… Дима…» – радиошум.

«Дима… Дима… Дима…» – последняя ступенька.

Он уже на крыше: ветер беспощадно бьёт в лицо, и глаза заполняет мутная жижа. Но это не важно – сейчас уже ничего не имеет значения. Главное – бежать, мчаться вперёд, навстречу ей, навстречу судьбе. Знаков побежал по крыше, устремился к ней, когда за ним уже собралась толпа вопящих серых безликих.

Не важно. Не имеет значения. Это пустяки – ведь ему не страшно. Уши заложило ватой, в голове возникла лёгкая музыка, а радиоголос перешёл на шёпот.

«Дима… Дима…»

Музыка успокаивала, дарила беспредельный покой и лёгкость, вселяла уверенность. Ноги несли прямо к обрыву, краю здания, туда, где начинается тёмная бездонная и прекрасная пропасть.

«Ты сможешь… ты должен…»

Ещё рывок, и крыша дома заканчивается. Но это не важно – сейчас ничего не имеет значения. Время сдержало ход, воздух стал плотнее, и бумажный треск обернулся в гул. Лишь радиомузыка не изменила красоту содержания. Боже мой, как прекрасна она была! Она завораживала, околдовывала, окрыляла.

Будто под гипнозом Знаков подскочил к обрыву и прыгнул. Нет, он не падал – летел, парил как птица. Какое блаженство – спокойствие и умиротворение в душе. Весь великий мир на миг замер, и для Дмитрия этот момент превратился в незабываемые волшебные минуты полёта. Нежными тёплыми ладонями ласкал кожу воздух, а ослепляющий возникший из неоткуда солнечный взор, сейчас сиял только для него одного. Город погрузился в сон, прекрасный глубокий и такой манящий.

Знаков парил, и грудь переполняли бесконечные восторг и счастье. Шёлковым полотном обернул вокруг себя ветер, и чарующий властитель-покой вступил на трон. Зачарованные ярким светом хотели закрыться глаза, и море наслаждения погрузило в нескончаемую пучину счастья. Вокруг – чарующая тишина.

Сколько времени продолжался полёт, он не знал. Ожившая сказка в стране удивительных грёз – и это всё вокруг, всё настоящее. Помутнел рассудок, медленно приближалась и растворялась в блаженстве земля, а плотный воздух преобразился в крохотные крупинки. И вот уже океан, плывущий навстречу мельчайших размером с манную крупу частичек, бережно поглаживал лицо и тело.

Сотканный из миллиона частиц ветер в мгновение ударил, и земля бесповоротно растворилась, превращаясь в мутную пёструю рябь. Крупинки с силой били по лицу, а радиомузыка погрузила Знакова в эйфорию.

Дмитрий охотно закрыл усталые глаза – сон сломил волю и принял человека в свои глубокие объятия.

***

Иногда ему снились странные сны. Они пугали его не своим странным сюжетом, а больше малопонятным и иногда шокирующим содержанием. А что страх? Он о нем и не знает. Тот давний страх, его нет? Конечно, страх не приходил – монстр навсегда потерял дорогу к его сознанию, заблудился в собственном лесу. Но вот странные сны периодически наведывались к нему. Глупые, фантастические, а иногда не соотносимые со здравым смыслом. Многие просто не возможно было объяснить, а уж понять – тем более.

Ну как можно разумно истолковать сон из тысячи разноцветных перекликающихся между собой пятнышек, которые одновременно плыли, парили и, в добавок, ещё и разговаривали друг с другом? А как объяснить сновидения, где ты превращаешься в какого-то невиданного животного, и трудно представить в каком таком непонятном месте находишься?

Как истолковать сон, когда не понимаешь его природу, когда увиденное в нём появилось просто из неоткуда – в сознании нет почвы для его последующего рождения? То, что сон показывает тебе, ты нигде не встречал и никогда не видел, и ты твёрдо уверен в этом.

Этим и пугали мальчика его сны. Если первобытный человек увидел бы в небе самолёт или, к примеру, повстречал на своём пути современный автомобиль, то можно с уверенностью гарантировать, что данный жизненный случай поразит его до глубины души, а может – сведёт с ума. Для него такое явление – просто фантастика, не поддающаяся никакой логике мыслительного уровня.

Каждый раз нечто подобное испытывал Знаков, когда к нему приходил очередной странный сон. Компьютерная эра только началась и набирала свои обороты. Первые компьютеры уже появились в его школе, достаточно примитивные, но для конца восьмидесятых годов, отвечающие высокому уровню того времени. И это было круто! Итог – сон не заставил долго себя ждать.

Непонятно на чём он едет по рельсам, а впереди огромная куча каких-то предметов. Вокруг всё как в мультфильме – цветные картинки мелькают перед глазами. Гора чудных фантастических и немного пугающих вещей приближается. Какие-то формулы и цифры, буквы и слова, иероглифы и лица, закорючки и части каких-то механизмов – всё это составляет необъятную кучу. На тележке причудливой формы он врезается в непонятное скопление предметов, и просыпается.

Когда он окончательно выйдет из власти сна и проанализирует его, то без сомнений для себя решит, что был в какой-то компьютерной игре. Почему именно в игре – он объяснить не мог, ведь игры тогда в России только начинали появляться. В школе их вовсе не было, а дома – тем более. Мальчик твёрдо знал, что это правда – он был в игре. Дима знал о существовании чудесных игр, но что из себя они представляли – не имел понятия. А сон по-своему показал ему эти чудеса современной электроники.

Такие сны начали посещать его с того самого момента, как Алиса навсегда исчезла из его жизни. Случилось это около года назад – в день её тринадцатилетия. Событие произошло в школе, в которую по велению судьбы они вместе попали, правда всё же в разные классы. В тот день всё шло гладко: на переменах Дима не раз встречал свою подружку, и всё, казалось, идёт как обычно. Конечно, в последнее время с Алисой творились необъяснимые вещи, свидетелем которых он стал.

Последний год девочка была сама не своя, она будто не принадлежала себе – с ней не всё в порядке. Лучший друг сразу обнаружил изменения в Алисе: у него сложилось впечатление, словно…

Что? Каждый раз, хватая с жадностью обрывки воспоминаний, ему не удавалось сохранить их и сложить в единую картинку. Он не помнил ничего из отрезка тех важных дней. Знаков часто вспоминал этот период своей жизни, но время не только лечит душевные раны, но и имеет особенность стирать память. Порой ему казалось, что происходящее тогда с Алисой являлось лишь результатом его фантазий, и на самом деле всё происходило совсем иначе. Вот только что? Что же случилось тогда? Что же он забыл? Где та дверь, которая откроет ему правду? Забытую правду.

Чем старше становился Дима, тем чаще уверял себя, что детские фантазии достаточно глупые и не имеют под собой никакой почвы. Вот только факт остаётся фактом: девочка была другой, иногда даже пугающе чужой. Такую Алису он помнит весь последний для них год. Какую же, чёрт возьми?

Его часто посещали вспышки пробудившейся памяти, которые тут же ускользали прочь. Одно он знал наверняка: четырнадцатый год её рождения стал днём их расставания, и они никогда больше не увидятся, но конечно Дима не знал об этом тогда. А знала ли об этом Алиса?

В тот роковой день девочка просто сияла от счастья, ничего не предвещало беды. Но что случилось потом – Знаков так и не понял. Как обычно на перемене они стояли у окна и общались. Снова у того же окна, в том самом месте, в то же время. Ежедневные встречи носили постоянный характер, и, не смотря на закономерную периодичность, никого из них не удручали.

Им нравилось смотреть в глаза, прикасаться друг к другу, они просто любили. Их дружба уже зарождала в себе искорку взрослой любви.

Внезапно, Алиса потеряла сознание и упала, Дима даже не успел ничего понять и подхватить её. Вокруг собралось не мало зевак, прибежали учителя, а вскоре приехала скорая помощь. Ещё тогда Дима почувствовал внутри наплывающее странное волнение, сильную тревогу, которая старалась донести до подростка какую-то информацию.

Что душа тогда кричала ему? Уже позже, когда Алиса навсегда исчезла из его жизни, он осознал всё: неудачные попытки собственной интуиции и подавляющую силу внутреннего «я».

Уже почти год с того самого дня исчезновения друга ему снятся дурацкие сны. В основном в них нет никого, кого он знает или мог бы знать, и нет ничего, что ему может быть известно. Да в них вообще нет смысла! Но всегда он – главный герой какой-то никому неизвестной истории.

К примеру, вчера приснился сон, где он бежит от диких зверей, а потом парит как птица. Не в силах сдерживать разрывающий грудь восторг, он кричит. А вокруг всё необычайное, великое, сказочное. А два дня назад в своём сновидении он стал божеством в странном обличии, где вместо рук толстые чёрные ветки, а ног и вовсе нет. Дмитрий перебирался по тайному месту, прыгал в какие-то огромные переливающиеся напоминающие мыльные пузыри шары.

Дима не просто чувствовал себя богом, он был всем и в то же время никем. Бог перемещался по сферам и куда-то очень торопился, а потом … Дима не смог вспомнить. Вообще каждый раз, он старался стереть странные сновидения из памяти, поэтому для себя создал непререкаемое правило – ничего не вспоминать, а уж если не удаётся – убедить себя, что это вполне нормально. Не трудно догадаться – вспоминал он или нет.

На великую радость, сны не пытали подростка слишком долго. В один прекрасный день, точнее сказать ночь, они исчезли и, также как когда-то давным-давно донимающий ребёнка страх бесследно исчез, никогда ему не снились. Он даже и не заметил, что сны прекратили свою странную игру как раз в тот день, когда Алисе должно было исполниться или исполнилось четырнадцать.

***

Знаков открыл глаза. Тяжестью сжимало грудь – так бывает, когда приснится плохой сон. Ему давно не снились странные сны, но этот плюс ко всему ещё и был жутко страшным. Сон поразил своей яркой реалистичностью. Немало волнения добавлял ещё тот факт, что Дима помнил всё до мельчайших подробностей: как гулял с собакой, как увидел серого человека, как убили Нору, как бежал и, уж конечно, как прыгнул. Цветной кинолентой сон отпечатался в сознании и бесцеремонно занял в памяти вполне законное место.

Может быть, вчерашний трудный день сыграл в этом не последнюю и очень важную роль? Очень может быть. В итоге – кошмарный сон не заставил себя долго ждать.

«Неужели и во сне они будут преследовать меня?»

Дима лежал на кровати, Мирра спала рядом. Ужасная разбитость внутри сидела не одна – её подкрепляла сестра-усталость. Намертво прибивая тело к кровати, они нахально навалились на не выспавшегося Знакова, заставляя прибить тело к кровати, не позволяли спать.

Засоряя уши всё той же знакомой мелодией, заиграло радио.

«У них там что, поставить больше нечего? Опять та же хрень»

Всё же осилив упрямых сестричек, Дима с трудом поднялся с кровати и первым делом погладил валявшуюся у кровати Нору. В такие моменты приятно осознавать, что страшный сон был всего лишь сном, и что твоя собака жива и здорова. Нора с радостью откликнулась на пробуждающую ласку и, потягивая коротенькие лапки, завиляла хвостиком.

– Нора. Норочка. Собачка моя!

Он встал и направился в туалет. За спиной звучало радио, которое Дима небрежно забыл выключить:

«Я думаю эта композиция сейчас подарила всем не просто хорошее настроение, а… и мы конечно послушаем ещё много любимых…»

Он уже слышал это прежде. Может быть. Они каждый день мелят одно и то же.

«…как всегда, скоро прозвучит рубрика… в рамках живого дозвона… и мы узнаем кто стал счастливым…

Конечно слышал, а может и нет. Но, поскольку, они крутят одно и то же – очень может быть.

«…итак звоните…»

Сделав все необходимые традиционные дела, Дмитрий направился обратно в комнату. Радио охотно продолжало дразнить:

«а сейчас я думаю… и все согласятся со мной, что… слушаем эту великолепную романтическую песню…»

Знаков щёлкнул выключателем – радио замолчало. Странно, но ранее он точно слышал именно эти слова. Когда это было – сказать сложно, но, похоже, что вчера утром, а может – в какой другой день.

«У них могло что-нибудь сломаться, и они включили старую запись программы»

Такое объяснение казалось весьма логичным и вписывалось в утренний сюжет необычных явлений. Ещё только утро, а сумасшедшая карусель всякой ерунды уже начинала раскручиваться.

Дима прошёл в ванную. На зеркале он увидел послание Мирры, которое уже читал.

«А вот это уже не смешно»

Слова, написанные губной помадой, точь в точь совпадали с теми, которые он уже видел. Вот только где видел? Во сне? Абсурд. Ужасная ошибка. Но не смотря на всю бессмысленность явления похоже, что так оно и есть – всё как и во сне. Даже последнее слово приветствовало Дмитрия своей поражающей схожей корявостью. На букве «ю» виден след, оставленный сломавшеюся помадой.

«Я очень тебя ЛЮБЛЮ, мой говнюшонок!»

Парализованный Дмитрий стоял и смотрел на любовное послание своей жены. В горле пересохло, а глаза отказывались воспринимать увиденную информацию.

«Как это возможно? Вещий сон?»

Может быть и вещий, а может всё начинается снова. Вновь нелепые странности включили свои преследования – ничего не изменилось. А что от наступившего утра он ждал? Думал проснётся, и всё произошедшее с ним вчера в раз забудется и бесследно исчезнет? И что серые существа были лишь глупой и роковой случайностью? В глубине души он надеялся на это. Он даже рассказал все события жене, в надежде, что странности по волшебству человеческих предрассудков сотрутся не только из памяти, но и из жизни. Но, видимо, по его желанию не суждено случиться. Будет так, как прикажет судьба, и только так.

«Ну, что же? Хорошо. Пусть так и будет» – подумал Дима и нисколько не удивился самому себе.

Он почистил зубы, умылся и, совершив все привычные для начала дня обряды, пошёл гулять с собакой. В подъезде Нора упала на том же месте, что и во сне. Но это ни чуть не смутило Знакова. Ему не хотелось думать об этом, да и сил совсем не осталось.

Что до странностей, то сегодня они снова входят в закономерность. Они пошли вдоль дороги: навстречу дул пронизывающий ветер, для апреля довольно холодный, что ни чуть не мешало чёрным сугробам уменьшать свои размеры, которые беспрестанно порождали вокруг реки грязных луж.

Дима шагал и ни о чём не думал, пока не увидел впереди вдалеке бегущего навстречу спортсмена в красной шапочке. Ужасная догадка ударила ему по голове. Как глуп он был, как слеп! Ведь сон был не просто так, он рассказал Дмитрию всё, предупредил его, а он, ослеплённый перед необъяснимыми сновидениями собственным превосходством, не захотел ничего слышать.

«Не может быть. Нет.»

Знаков окрикнул Нору и, не теряя времени, устремился прочь от проклятого места. И снова, но уже наяву, они бежали. Не зная куда, главное – бежать подальше от того, что должно случиться. В сновидении было ещё что-то и это… Дима резко остановился – его взгляд упал на собаку. Всё могло случиться в любой момент и ситуацию уже не исправить. А может быть ничего не будет? Он же убежал от ещё не случившегося – порвал все ниточки, связывающие его сон и сегодняшний день. Никакого убийства и серого человека, следовательно и с Норой всё будет отлично. Возможно, но что если убийство случилось, и демон совершил очередное злодеяние? Что если всё произошло на самом деле, просто Дмитрий и его собака не стали свидетелями страшной трагедии? Они не присутствовали там, но убийство возможно произошло. А это значит, что демон всё же может поселиться в его собаке.

«Или нет»

Что если всё, что произошло вчера и сегодня, его сон – это всего лишь один страшный сон? Ничего не происходило, абсолютно ничего. Полное сумасшествие. Ерундовая ерунда. Голый абсурд. Глупая мысль засела в голове, и Знаков хватался за неё как за спасательный круг.

Не смотря на всевозможные дурацкие идеи и немыслимые гипотезы, разум всё-таки победил – Дмитрий окончательно утвердил внутри себя, что ему уже никуда не убежать. Некая сила толкает навстречу судьбе, на арене которой играют он и что-то ещё. И это что-то проявляет себя в облике серых существ, которые совершают жестокие убийства на его глазах. Но в душе оставалась маленькая надежда, что всё же он прав, и его мозг просто играет с ним. Вполне логично, что в этот момент Диме легче было думать о внезапно наступившем сумасшествии, чем принять происходящее за действительность.

Глубоко погрузившись в собственные раздумья, он и не заметил, как дошёл до своего подъезда.

«И когда мы свернули в сторону дома?»

Нора шагала рядом, её мордочка ничем не отличалась от обычной, которую он видит каждый день. По всем понятиям и законам сна, сейчас она была бы уже мертва.

Ничего. Ни серой живой маски, ни треска в ушах. Ничего. А на душе всё равно хреново – снова свинцом заполнила грудь тревога.

Они уже поднимались по лесенкам, когда неожиданно включилось радио. Тихонько, будто издалека, заиграл белый шум, и с каждым Диминым шагом прибавлял звук. На этот раз Дима совершенно спокойно с неким внутренним смирением принял его. Не было ни удивления, ни испуга. Раз и навсегда Дмитрий осознал – его жизнь в корне поменялась.

Его не оставят в покое, жизнь теперь не в его власти. Хотя не каждый разумный человек может утверждать, что владеет своей жизнью. Скорее глупый человек может с уверенностью считать именно так. А Дима был из тех, кто всю жизнь думал, что находится в руках судьбы, и каждая минута нашей жизни прожита по её капризному велению и желанию. И тот, кто утверждает, что сам куёт счастье – глупец. Поскольку, те люди, которые твёрдо стоят у цели и в конце концов добиваются её – счастливчики, угодные судьбе. Ведь мало кто задумывается, что в большинстве случаев всё происходит благодаря элементарному везению, даже в самых ничтожных мелочах, будь то: оказаться в нужный момент в нужном месте или сказать именно то, что сейчас нужно.

Это правда, горькая или сладкая, кому как, но это правда жизни. И тот человек, кто всю жизнь действительно стремится к поставленной цели, делает всё возможное и невозможное для её осуществления, просто имеет больше шансов заполучить желаемое, быть угодным хозяйке жизни – судьбе, чем тот, кому лишний раз лень поднять свою задницу. Это своего рода рулетка: чем больше попыток, тем больше шансов на победу. Но совсем не обязательно, что стремящийся к счастью человек, в конце концов заполучит его. Такова воля судьбы. Ко многим она поворачивается спиной и подставляет зад, а других – просто ломает.

Дима твёрдо верил, что находится в её руках и только. В свои тридцать три он уже не мало добился: у него красавица жена, хорошая квартира, высокооплачиваемая работа. Но всё это лишь малая часть его истории, миг во времени. В один прекрасный момент вся его жизнь может рассыпаться как карточный домик. Любой день, час, секунда и… это может произойти. И по-видимому, переломный момент его жизни уже наступает – как бы он не хотел, но судьба направляет его жизнь по другому направлению.

Знаков стоял у двери в квартиру и думал, что ему делать дальше. Он больше не желал обращать внимание на голоса, которые опять атаковали его голову и велели идти. Сейчас он должен решить, как быть дальше и… что сказать Мирре? Как он объяснит ей всё, что происходит? Да, он рассказал ей вчера о случившемся, но вот про голоса упомянуть не решился, посчитал, что это будет уже слишком. Ни к чему освещать и без того немыслимые подробности.

«Заткнитесь! Замолчите! Я должен всё решить!» – закричал он в собственной голове. Как ни странно, но это сработало, и шум утих, правда, не исчез совсем – где-то вдалеке замер, изредка напоминая о себе тихими прерывистыми звуками.

Недоумевая, почему они так долго не заходят домой, Нора сидела и преданными глазками изучала хозяина. Дмитрий открыл дверь, и они вошли. Раздевшись, он прошёл в спальню и прилёг рядом с Миррой. Она всё ещё спала.

«Что мне делать?»

Печальный ответ уже давно находился в голове, он появился ещё вчера вечером, когда Дима всё рассказал супруге. Знаков всячески старался не думать об этом, хотел отбросить неизбежное подальше. Но, увы, начавшийся в его жизни путь должен закончиться. Дмитрий обязан завершить его.

Мирра лежала на боку лицом к нему. Её красота завораживала его – каждый раз он был не в силах оторвать от неё взгляд. Несколько прилипших к щеке светлых прядей её волос, слегка курносый нос и пухлые губы, которые почему-то во время сна всегда приобретали объём и становились большими.

Дима обнял жену, прислонился к её щеке и прошептал:

– Я люблю тебя!

Мирра не проснулась. Дмитрий прижал её к себе сильнее и тихонько сказал:

– Мне нужно уйти, Мирра! – он вздохнул, – я не знаю когда вернусь, любимая. Может…

Не открывая глаз, она пошевелилась, промычала и что-то неразборчиво пробубнила:

– М-м-м… шас… а-а-а..

– Я не знаю… – замешкал Дима, – …мне нужно, понимаешь? Я люблю тебя!

Печаль и пустота. Он поцеловал её, а она, по-прежнему не открывая глаза и слегка повернув голову, тыльной стороной ладони потёрла рот и снова замерла.

Медлить было нельзя – сейчас или никогда. Дима встал с кровати, ещё раз посмотрел на Мирру и направился к выходу. Положил мобильник на трюмо – он не нужен ему, будет только мешать. Мирра всё поймёт. Сегодня он должен решить, как быть дальше.

***

Вновь радиоголоса включились в работу – они беспрестанно нашёптывали слова, которые как ни старался Знаков, но в этот раз разобрать не мог. Звуков было множество, они бурлили в протяжённом хаосе невнятных или резко обрывающихся слов, а иногда даже включалась музыка.

Дима шёл вдоль улицы, по которой совсем недавно бежал от преследователей. Правда, это, кажется, было во сне. Город уже давно проснулся, о чём свидетельствовали ожившие улицы: словно в муравейнике, мельтешили люди и передвигались автомобили. Знаков двигался навстречу судьбе, во всяком случае, он так думал. И эта мысль растворилась в нестерпимом ожидании, которое с каждым шагом, с каждым вздохом перерождалось в некую подлую манию. Чувство приближения наступающего на пятки чего-то нехорошего с головы до ног охватило Знакова. Пугливыми глазами выискивая тех, кто эти дни не даёт ему покоя, он крался по улицам и постоянно озирался по сторонам

Ещё чуть-чуть и в любом человеке может появиться демон. В каждом человеке ему виделось серое оно. По секундам нарастающую тревогу подкреплял ещё и несмолкаемый белый шум.

Дмитрий проходил мимо небольшого музыкального магазинчика, когда в словах громкой песни, доносившейся из огромных динамиков, вдруг, врезался несуразный текст: «… я думаю надо сорок третий …» Этот незаконченный обрывок фразы никоим образом не относился к звучащей из магазина песне, но каким-то образом попал туда. Смысл не понятен никому из прохожих, да и вероятность, что эти слова кроме Димы ещё кто-то услышал, полностью отсутствовала. Он уверен в этом.

Интуиция Дмитрия раскрыла прячущуюся в глубине загадку. А может, он знал? Или сам того не подозревая, с помощью новых способностей прочитал некий код? А, может быть, никаких слов в песне и не было, и всё происходит в его голове, которая последние два дня слишком много на себя приняла? Что, если основная причина, по которой он услышал скрытое послание, это отсутствие послания? Что, если он просто сходит с ума? А что, если…?

«Я схожу с ума»

Но тут же с лёгкостью отбросив все сомнения, он направился на автовокзал, находившийся от него в километре. И, чтобы навсегда уничтожить упрямые сомнения, на стекле витрины немыслимым образом появилось адресованное Знакову послание со стрелкой, указывающей в сторону вокзала: «Дима, иди туда»! Что до странностей, то сегодня они снова входят в закономерность.

***

Автобус двигался не спеша. Водитель относился к числу тех ответственных людей, кто исправно соблюдает правила дорожного движения и не превышает скорость там, где это возможно и больше всего хочется – на трассе за городом. Поэтому небольшой пазик, следуя указанному маршруту, двигался со скоростью семьдесят-восемьдесят километров в час.

Дима сам ещё не понимал, куда держит путь, но внутреннее чутьё подсказывало: «направление верное». А там будет следующий знак и решение придёт само собой. Сколько времени займёт его дорога, сказать трудно, а точнее невозможно. Поскольку, это ему не известно. Где необходимо будет выйти? И вообще – зачем? Об этом он уже не думал, слепо доверяя лишь своей интуиции и внутреннему голосу.

Когда Дима сел в кресло автобуса, радиошум тут же перестал его донимать – это немного радовало. Изнеможённая от беспорядочных шумов голова погрузилась в заслуженный отдых – теперь её заполнила приятная пустота. Расшатанные нервы давали о себе знать. Несколько раз Знаков попытался даже вздремнуть, но, сомкнув веки, он уже через минуту открывал глаза и пугливо озирался по сторонам. В конце концов, ему было страшно. А, вдруг, они появятся?

В очередной раз, когда мозг не позволил ему заснуть, Дмитрий открыл глаза и увидел на полу между сидений бумажник. В поисках владельца потерянной вещи он посмотрел по сторонам: в салоне находилось очень мало пассажиров – кроме него всего пять человек, и все впереди, не считая молодого парня, который спал на соседнем ряду сбоку. Дима поднял чёрный кожаный кошелёк. Содержимое не вызвало никаких подозрений: шестьсот сорок рублей и мелочь, синенькие бумажки, вероятно талоны на питание, и какой-то пропуск. Поначалу ламинированный документ не привлёк особого внимания к себе, но потом, прочитав название учреждения «Психиатрическая больница», Знаков неожиданно вспомнил: понаслышке в простонародье её ещё называют «Таор». Догадка вновь поразила его: автобус направлялся до небольшого посёлка, прославленного своей знаменитой больницей для людей с психиатрическими расстройствами.

На пропуске улыбался молодой человек, примерно Диминого возраста. Электромонтёр четвёртого разряда был направлен на работу именно туда – в Таор. Весьма странным было ещё то, что датой выдачи пропуска обозначили сегодняшнее число – восемнадцатое апреля две тысячи двенадцатого года. Дмитрий представил, как молодой человек, получив документ и отправившись на работу, попросту выронил кошелёк, и в безутешном поиске такового, посчитав, что потерял или забыл бумажник в другом месте, вышел из автобуса.

Знаков покрутил в руках пропуск и, положив его обратно в кошель, опрокинул голову назад и закрыл глаза. Теперь он узнал, что нужно сделать. До посёлка оставалось примерно часа два езды, поэтому Знаков вновь постарался вздремнуть, и на этот раз у него получилось – сон с радостью принял.

На зачуханной (от времени и отношения) проходной сидел совершенно нешуточного облика охранник. В общем-то, никого другого Дима и не ожидал увидеть – зачем тогда нужен пропуск, если некому его предъявить. Весьма внушительных размеров мужик читал книгу. Наверняка, очень интересную, поскольку, захлопнувшаяся с грохотом дверь за спиной, никакой реакции у него не вызвала: страж продолжал пялиться в книгу, выполняя основную из неофициальных обязанностей любого сторожа. Как известно, на рабочем месте охранники ничем другим не занимаются.

Знаков подошёл к окошку и достал пропуск. Он не чувствовал волнение или страх – к любым препятствиям в сердце поселилось равнодушие.

– Здравствуйте, я к вам.

Мужик поднял голову, быстро взял пропуск и также бегло взглянул на Диму. Он даже не удосужился посмотреть на фото, а только что-то спешно записал в журнал и, не глядя на Знакова, бросил:

– Вам надо пройти по территории к синей одноэтажке – там все ваши, – махнув рукой в сторону, он вновь уткнулся в чтение.

– Спасибо!

– Ага, – пробурчал охранник, перелистывая страницу всепоглощающей истории.

Знаков вышел во двор: на достаточно большой площадке располагались несколько машин, за которыми чуть дальше виднелись несколько крупных зданий в ряд. Синий дом выглядывал позади них – из-за возвышающихся перед ним зданий его почти не было видно.

«И что дальше? Куда идти? Туда ли?»

Выбора нет: либо идти хоть куда-нибудь, так сказать навстречу судьбе, либо возвращаться. Только второй вариант он отбросил ещё утром и уже не рассматривал его. Не раздумывая более, Дима пошёл вперёд по заснеженной дорожке к синему объекту.

Пред ним предстала старая с пожухлой краской постройка – наверняка возраст здания перевалил за полвека. Знаков потянул такую же древнюю массивную, будто в замке, дверь и вошёл. Поднялся по ступенькам выше на второй этаж: электрический свет отсутствовал, двое мужчин нервно копались в щитке, мимо к выходу пробежала медсестра, в остальном ничего особенного – тишина и больше никого. Возможно, здесь находилась лаборатория, поскольку за многочисленными закрытыми дверями явно ощущалось отсутствие людей, не считая, конечно, двух электриков, сохраняющих качество обстановки абсолютным безмолвием.

«Что дальше»?

Дима направился по коридору, миновал десяток кабинетов и остановился у окна.

Откуда не возьмись, тоска, вдруг, вонзилась в душу, заполняя нутро чувством неотвратимой беспомощности. Ужасно захотелось развернуться, убежать, и будь что будет! Не желал Дмитрий встречаться с судьбой, не хотелось ему более считать, что она вправе распоряжаться им. Почему он должен подчиняться? Почему?

Потому, что он, как и всё человечество – её неотъемлемая часть.

«Зачем она насылает испытания и в чём смысл?»

Знаков смотрел в окно: перед ним простирался сосновый лес, снег ещё полностью не растаял, но, по сравнению с городским, не отравлял взор – был почти чистым. За окном пели птицы, а душу переполняла ядовитая грусть. Он вспомнил Мирру.

«Должно быть, сейчас она проснулась и попыталась позвонить ему… Может быть, всё-таки нужно было взять телефон?»

Что ждёт его впереди? Что велит ему идти?

– Судьба! – послышался голос сзади.

Дмитрий повернулся: на него смотрел убеленный сединами старик, одной рукой он опирался на клюку, а в другой держал затёртый временем платок. Одет достаточно просто, по-домашнему, что свидетельствовало о принадлежности к числу пациентов лечащего учреждения. Глубокий взгляд, от которого, всего на миг, замерло сердце, с неприкрытым любопытством просканировал лицо Знакова, и старик сказал:

– Судьба, молодой человек… – он разбавил жёсткие черты лёгкой улыбкой, – …судьба – такая чёрствая штука. Эта гадина, порой, творит с нами всё что… – старик закашлял. С трудом вдыхая воздух и с видимым усилием выбрасывая его назад, он сильно напрягся, но уже через секунду продолжил. Его голос напомнил звук слегка зажёванной в магнитофоне плёнки – некоторые звуки точно запаздывали, а на гласных слова немного растягивались, – …всё, что хочет. – И после некоторой паузы он вопросительно заключил: – Ведь так, молодой человек?

– Может быть, – с максимальной уверенностью постарался ответить Дима.

– Я думаю, вы пришли сюда не для того чтобы проведать больную бабушку или ещё кого. Я прав, молодой человек?

Дмитрий уставился на старика, стремясь понять, что же тот имеет в виду:

– Может быть, – глупо повторил он и тут же добавил, – А вы собственно…?

– Ах, да! Простите! – засуетился старик, – меня зовут Анатолий Сергеевич, и я пока что здесь живу, – демонстрируя окружающую вокруг обстановку, он развёл руками. – В общем, я здесь, как бы лечусь от всякой ерунды.

Он помахал ладошкой, равнодушно соглашаясь с собственным умозаключениям, что мол мало понимает, от какого такого недуга врачи стараются его вылечить. Только бездонные глаза старика ни на миг не отрывались от лица Димы: словно опытный психолог, он, казалось, норовил прочесть Знакова.

– Дмитрий, – откликнулся Дима, и они пожали руки.

Крепко ухватив Дмитрия за руку, Анатолий продолжил пристально вглядываться. Затем что-то промелькнуло в его глазах, может, какая-то утвердительная искорка, как бывает у человека, убеждающего себя в чём-нибудь и отбрасывая все сомнения, и он отстранил взгляд и сказал:

– Знаешь, Дима… не буду тянуть время, его итак мало, очень мало. Скажу прямо: я ждал тебя.

Невольная улыбка растянулась на лице Знакова, но, осознав, что собеседник говорит вполне адекватно и ничуть не шутит, она тут же испарилась.

– В смысле? – спросил молодой человек, тут же поймав себя на мысли, что сейчас больной начнёт нести всякую ахинею, и ему придётся выслушать и в очередной раз усомниться в правильности его действий.

Анатолий поднял глаза и ещё раз внимательно всмотрелся на Диму. Их взгляды сошлись в испытании – воцарилась неловкая пауза.

«Вероятно, это психогипноз? …Сейчас начнёт молоть ерунду».

– Нет, Дима. Я вполне здоров, и ерунду говорить не в моих правилах и, как это принято говорить, в жизненных принципах, – спокойно произнёс старик.

Весьма неожиданный поворот событий – старец будто прочитал мысли, но, в конце концов, сумасшедшими здесь наверняка считают всех больных, и говорить про них так – вполне естественное и привычное явление. Именно поэтому Анатолий мог ответить так, а не иначе.

– Я ждал тебя, – повторился он, – а ты шёл ко мне. Ведь так, молодой человек?

Последняя фраза больше носила утвердительный характер, нежели содержала вопрос. Такие откровенные заключения встряхнули Знакова. После всех происшествий он был немного не в себе, и сейчас, вдруг, осознал, что до конца придти в себя ему до сих пор не удалось, и, может быть, состояние «не в себе», наоборот, ещё сильнее обострилось. Что до странностей, то сегодня они снова входят в закономерность.

– Не знаю… я не знаю.

– Я знаю, Дима, – старик улыбнулся, и эта улыбка показалась Знакову настолько искренней и правдивой, что тут же окончательно расположила к дальнейшему разговору, к бесповоротности которого сомнений уже не возникло, – пойдём, прогуляемся. Мне нужно о многом тебе рассказать.

Дима даже не посмел возразить – было в этом старике что-то такое, что заставляло покориться и выслушать. Они прошли до выхода, старик снял висевшую на вешалке у дверей куртку, тяжело натянул на высохшие годами плечи и накинул на голову кепку.

– Ох, молодой человек, эти лекарства до добра не доведут. Процедуры ещё куда ни шло, но вот лекарства! Этот чёртов яд, убивает тебя медленно, постепенно забирает силу и жизненные соки. Но… увы, без них никак не обойтись… особенно мне.

Они вышли во двор и направились по дороге. Старик вытащил сигареты и тяжело закурил. Сначала их разговор ни чем не отличался от обыденного: напоминал диалог встретившихся случайно приятелей. О погоде, о самочувствии, о больнице и ни слова о главном. Когда все формальности были соблюдены, после минутной паузы, старик, наконец, начал:

– В этом прекрасном мире, Дима, всё не так как мы привыкли воспринимать, – на этот раз слова растягивались сильнее, словно ему трудно было говорить об этом. – Всё совсем не так. Ужасно подумать, что на самом деле твориться!

Он вздохнул. Знаков убедил себя, что не к чему медлить и пора перейти к откровенным вопросам. Зачем тянуть кота за хвост, когда можно в раз и навсегда расставить все точки.

– Кто они, эти «серые», и что они хотят?

– О-па! Это я как-то упустил из виду, – удивился Анатолий. – Ты решил вот так сразу всё узнать? – старик бросил на него тревожный взгляд, – не торопи события, Дима. Всему своё время. К тому же, есть вопросы, и они наверняка созрели в твоей голове, ответы на которые я не смогу тебе дать.

– Но что им от меня нужно? – не унимался Дима.

– Я думаю, им как раз от тебя ничего не нужно, а вот тебе … – он немного замешкался, по-видимому, подбирая нужные слова, – …тебе нужно.

– Мне?– поразился Знаков. Чем больше ответов получал, тем больше вопросов возникало, – Вы думаете или знаете? Эти… демоны, они преследуют меня.

– Демоны, – повторил Анатолий, выпуская сигаретный дым, причмокивая, будто пробовал на вкус слово и крутил его на языке, – демоны, демоны. Вполне подходящий термин, молодой человек. И что самое интересное, их всегда так и называли. Не многие люди верят в них, но те, кто хоть раз увидел их собственными глазами, навсегда погружаются в религию и воспевают бога. Так было всегда и так будет… – и уже шёпотом, – …или не будет.

Он замолчал, достал платок и вытер лицо. Они уже дошли до забора и развернулись, двигаясь в обратном направлении, когда Анатолий, вдруг, с особой безмятежностью спросил:

– Ты веришь в бога?

– Не знаю, – замешался Дмитрий, – наверное, да. Больше «да», чем «нет».

Вопрос немного встревожил Знакова – нередко он задавал этот вопрос себе. И чем старше становился, тем чаще возникал вопрос в голове, который мучает большинство. К сожалению, к тридцати, с хвостиком, годам он до конца так и не решил, верит ли в существование бога или нет.

– Пойдём, я покажу тебе мою палату, – поспешил старик и продолжил. – Бога. М-м-м-да, бога. – Он будто снова пробовал слово на вкус.

– Почему я вижу их? – спросил Дима.

– В тебе есть некая энергия. Это трудно разъяснить, как и невозможно предположить, откуда она, вдруг, взялась. – На лице промелькнуло искреннее удивление и растерянность. – А эти … – он запнулся, слова давались с трудом, – …демоны существовали всегда, просто их не каждый видит.

– Как и убийства, я тоже никогда не видел, – возмутился Знаков, – почему, вдруг, я натыкаюсь на них? Кому это нужно? Кому, вдруг, я понадобился?

– Это твой первый вопрос, Дима, на который у меня ответа попросту нет. Я лишь знаю, что они существуют. И… знаю кто они.

Дима посмотрел на старика – «он не договаривает» – и с нетерпеливой ноткой удивления спросил:

– То есть? Они – дитя тьмы, слуги сатаны или как там ещё их назвать? Так?

– Не совсем так, Дима. До конца я не знаю ответ, но знаю, что люди немного искажают их происхождение, также как не знают их цели… в конце концов, не знают, кто они.

– Тогда, кто они?

– Это второй вопрос, на который ответ также отсутствует. Вернее сказать, ты сам знаешь ответ. Ты назвал их «демонами», значит так и есть. В том смысле, что мы привыкли понимать.

«Старик юлит»

– Ну, хорошо, – не сдавался Дима, – почему всё же я их вижу? Для чего? С какой тогда целью?

– Знаешь, когда-то давным-давно я считал, что существуют только они и больше никого, а люди – всего лишь искра во времени, которая появившись на миг, тут же гаснет и после себя ничего не оставляет. Но моя долгая жизнь поспешила напомнить мне о существовании другой силы, которой подвластно всё живое. Если хочешь, назовём её «бог». В религиях многих народов по-разному описывалась эта сила: у кого божества, у кого идолы, а у кого только один бог. Но суть остаётся той же, что существует некая сила, способная к созданию и уничтожению всего живого. Эта сила одна, и ей подвластно всё. Существует множество фактов в жизни человека, указывающих на принадлежность его к продукту, созданию некой мысли и силы, которые человечество пока что не может осознать, в силу различных причин. Она – и есть всё. А … эти демоны… Они также как и люди – лишь вспышка в безграничной космической массе, песчинка времени.

Старик замолчал, он собирался с мыслями. Протерев лицо платком, он тяжело вздохнул и продолжил:

– Я думаю, что как раз эта сила очень желает, чтобы ты видел их.

– Но зачем?

– Не знаю, но думаю… – он заговорил тише, – …как говорится, во всех сказках и легендах есть герой, и ты должен стать им. Вот так просто! – он на миг замолчал и через секунду продолжил. – И как бы глупо это не звучало, нужно избавиться от них раз и навсегда…, – его голос стал громче и смелее, – … чтобы они не отравляли землю своей варварской жестокостью, не уничтожали всё ценное и дорогое, что есть у людей. Я говорю о душе. – Он вновь притих и уже с некой печалью в голосе, продолжил, – у них она тоже когда-то была. Поверь, так и было, но они уничтожили её в себе, раздавили собственным высокомерием.

– Это полная тупость! –не в силах воспринимать больше неестественную информацию возмутился Дима, – ничего абсурднее я в жизни не слыхал! Да, что вообще происходит?

– Да? Неужели? Может быть, у тебя есть другие более реальные объяснения происходящего? – громко и властно воскликнул Анатолий.

Они остановились возле входа в белое здание, и сейчас глаза старика вспыхнули пламенем, прожигая лицо Дмитрия.

– А знаешь ли ты, молодой человек, что они уже ищут тебя? – его зрачки округлились и увеличились так, что радужная серая оболочка совсем исчезла, белки налились кровью. Голос стал чёрствым, точно безжизненным. – Один раз им почти удалось схватить тебя, или ты уже не помнишь этого?

Сейчас Анатолий напоминал злобного старца, устами извергающего истину, не принимающую глупцами. Казалось, он набросится на Знакова и начнёт душить. Неожиданно заныла рука, да так сильно, что Дима машинально схватился за неё. В какой-то момент Знаков даже не понял, что постигнул нечто. Конечность заболела именно там, где во сне укусила его собака. Он отдёрнул рукав куртки и обомлел: на руке чётко виднелись свежие глубокие раны, оставленные зубами животного. Но как такое возможно? Ведь утром, он ходил в ванную, и рука была в порядке. Как такое возможно?

«Это был сон»

– Нет, – спокойно промолвил старик, его взгляд смягчился, и голос принял прежнюю форму, – это был не сон, Дима.

Голова пошла кругом, ноги будто отсекли, в горле застрял ком стекловаты, и дыхание остановилось. Дима не мог поверить в услышанное – этого просто не может быть. Но откуда старик мог знать про сон? И если это вовсе не сон, то… тогда что?

– Пройдём, Дмитрий. Я покажу тебе мою палату, там всё и обсудим. Ко мне пускают посетителей – я не буйный, – он улыбнулся, – правда, ко мне никто не приходит, точнее к нам никто не приходит. Мы одни такие, у кого никого нет и не было.

Внезапно, он как-то резко остановился, повернулся к Диме и протянул ему руку, в которой держал зажигалку:

– Держи.

– Я не курю, – возмутился Знаков, – и не хочу.

– Держи, я сказал, – настаивал Анатолий, – пригодится, поверь.

Дмитрий согласился и взял – спорить со стариком, который лежит в психушке и бог знает что у него на уме, особого желания возникнуть не могло, ко всему прочему, шокирующее известие окончательно притупило волю, разрешая манипулировать сознанием и действиями молодого человека.

Они прошли в палату: в центре комнаты на стуле сидела женщина, возраст которой похоже совпадал с возрастом Анатолия. Женщина была явно не в себе – с отсутствующим взглядом она смотрела в одну точку на стене, в «никуда».

– Познакомься, Дима, это моя супруга Мария Георгиевна, – он быстро метнулся к Знакову и на ухо тихонько прошептал, – правда, она не разговаривает, и думаю, ещё и ни черта не слышит, и уже громче, – в общем, немного… болеет.

Он повернулся к жене, взял её за руку и сказал:

– Познакомься, Маша, это Дмитрий, – обернулся к Знакову и показал, – присаживайся, туда на кровать.

Анатолий сел напротив и продолжил:

– Вот так мы здесь и живём уже десять или больше лет, точно не помню. Это, так сказать, наш дом родной.

– Это был не сон? – ожившим, но всё же еле слышным неуверенным голосом спросил Дима. Старик с грустью заглянул в его глаза:

– Нет, Дима. Не сон.

– Тогда что? И почему моя собака жива, почему я остался жив? – опустил голову Знаков и вновь убедился, что ноющие раны действительно существуют.

– Потому что этот день, в котором всё произошло, и есть сегодня.

– Как… – начал было Дима, но старик, не обращая на него внимания, перебил:

– Сейчас ты второй раз находишься в одном и том же дне. Какая-то сила, а я думаю именно та, о которой я уже упоминал, помогла тебе, и до сих пор помогает. Это как второй раз оказаться там же где и был – второй шанс, так сказать.

– Перемещение во времени?

– Нравятся мне эти фантастические штучки, – улыбнулся Анатолий Сергеевич, – Называй, как хочешь, но смысл остаётся тем же. Тебе дали второй шанс, позволили исправить ошибки. Пускай эти ошибки тебе не принадлежат, но всё же…

– Но это невозможно!

– Я не стал бы на твоём месте так уж категорично утверждать. Перемещение возможно, но весьма трудно, а для человечества думаю, пока невозможно. Но оно существует, также как существуют … демоны, существует бог, и мы – люди.

– Да, откуда вам знать? – воскликнул Знаков.

– Хороший, и вполне предсказуемый вопрос, – выдавливая слова, потягивал Анатолий. Он снова улыбнулся и продолжил, – эта сила направляет и меня. Сейчас как никогда я ощущаю её мощь и преклоняюсь перед ней, восхищаюсь ей. Она изменила мою жизнь. Я невольно, сам того не желая, в один прекрасный день узнал про тебя всё, что было необходимо, и знаю твою цель. Знаю, что тебе необходимо сделать. Ты не представляешь, как прекрасно знать всё наперёд! Ну, или почти всё, – он потёр лицо платком. – Прекрасно, как и прыгать с позволения судьбы туда . И, кстати, я думаю, что ты сможешь сделать это ещё раз.

– Сделать что?

– Прыгнуть. Куда необходимо, туда и сможешь. – старик прищурился, – Тебе понравилось?

– Я не понимаю: о чём вы говорите… Зачем всё это? – вид у Димы был удручённый и растерянный. Вопросов тьма, но задавать их желания уже не было.

– Что делать, – проигнорировал Анатолий вопрос, – я уже говорил тебе. Пока не поздно, и они не нашли тебя, нужно действовать. Ведь второго шанса на спасение может и не быть.

– Они нашли меня вчера… то есть сегодня. Почему не могут найти сейчас?

– Не всё так просто. Там была простая случайность… – старик засомневался, – … или нет. Может, именно сила натолкнула тебя на встречу с ними, а те в свою очередь узнали тебя и решили избавиться. Пойми, простые обычные люди не видят их, а ты увидел. Да, к тому же ещё дал им понять, что вполне понимаешь, кто находится перед тобой. Ты, так сказать, засветился. И теперь они хотят тебя убрать – ты опасен.

Он снова замолчал, и, немного поразмыслив, восторженно добавил:

– Да, уж. Бросить целую армию против одного человека – это что-то. Ты очень опасен, и они знают об этом. – И уже шёпотом, – Удивительно, но хоть что-то они всё-таки испытывают.

– Откуда вы знаете об этом? Почему опасен? Что я могу им сделать? – выбросил мысли Дима, которые как спички, раз за разом вспыхивали в голове.

– Я-я-я… как это модно сейчас говорить… пусть будет – провидец. Я знаю, вот и всё. Тебе не нужно знать все подробности. А почему опасен? – он собирался с мыслями. – Тебя наделили некими возможностями, нечеловеческими способностями, и ты можешь сокрушить их. Я не имею в виду, что ты как герой тупых, но весьма поучительных голливудских фильмов, в жестокой схватке набросишься на них и разорвёшь врагов железной волей и могучей силой. Нет. Отнюдь, совсем иначе. Правда, наверняка, мне знать, увы, не дано.

Дима замолчал – ему необходимо было переварить всю информацию. Радио помалкивало тоже, голоса не тревожили его с тех самых пор, как он сел в автобус. Медленно, но верно набирал темп круговорот мыслей –в работу вновь включался новый мозг. Снова закружились различные немыслимые формулы, сложные решения, необходимые и ложные вероятности. Из вихря фантастических мыслей мозг мгновенно выдёргивал и также в мгновение ока анализировал нужную, затем бросал её обратно в круговерть и тут же ловил другую.

– Вы так и не ответили мне. Что мне делать? Вы знаете?

В глазах старика промелькнула горькая печаль, не трудно было заметить, что он еле сдерживается, чтобы не прослезиться. Непонятными были его эмоции: его будто бы окружала уверенность, он знал всё, но в то же время предательская искра сомнений и страха оголяла и выставляла напоказ его чувства. Также странным и непонятным оставалось – зачем он рассказывает всё это, и с какой целью? Неужели и его судьба заставила идти по угодной ей дорожке? Неужели его жизненная цель и предназначение – рассказать всё Дмитрию, направить на путь истинный? И что потом?

– Во всех древних книгах человеческого бытия, мы можем наблюдать появление, скажем так, света, который спасает человечество от зла. Но это всего лишь книги, и в них мало правды. Они по большей части основаны не на реальных событиях, а на святой надежде человечества, на слепой вере. Человеку проще думать, что придёт спаситель и сделает их жизнь лучше. Увы, такова природа всех людей. Но в некоторых, к сожалению, уже не существующих книгах всё же можно было найти истину, заключавшую в себе силу человечества. Силу противопоставимую… им. Правда, ни один человек не может использовать её. И возникает тогда вопрос: «А зачем тогда она, если нельзя, точнее невозможно ей воспользоваться»? – серый от старости платок снова промелькнул в его руках, и он вытер лицо. – До сегодняшнего дня всё так и было – ход времени медленно тёк по привычному всем руслу, пока не появился ты.

– Вы хотите сказать, что я тот человек…

– Да, Дима… – перебил его старик, – ты можешь ей воспользоваться. Ты сможешь убить их.

Знаков молчал, он с особым вниманием вслушивался в слова Анатолия. Какими-то моментами ему почудилось, что он наперёд знает, что сейчас скажет старик. Может, так оно в действительности и было, только каждое сказанное стариком слово горьким эхом отбивалось в сознании Димы – ужасная действительность всё больше порабощала оковами неминуемой неизбежности.

– Есть на земле сила. Я называю её светом. Этот свет заключён в одном человеке… – он повернул голову в сторону окна, а правой рукой потёр колено, – …чёртова нога! – Выругался Анатолий Сергеевич. – Где этот человек и свет, никто не знает, но одно известно наверняка. Этот человек – девушка. Ну, или женщина.

В огромной свалке мыслей, неожиданно всплыл образ до боли знакомой девушки. Конечно, он очень давно её не видел, и сейчас она должно быть очень изменилась – стала взрослой. Но в его памяти она оставалось всё той же синеглазой девчонкой Алисой. Почему, после стольких лет, столь непредсказуемый и яркий портрет, вдруг, выскочил в памяти? Были дни, когда Дима вспоминал свою давнюю любовь, но эти приятные воспоминания ничем не отличались от остальных. И всегда его сердце одолевала грусть и отчаянная неизвестность – ведь он до сих пор не узнал, где она и жива ли вообще. Правда, второе Дима отбрасывал без всяких сомнений – всю жизнь он каким-то непонятным образом чувствовал её дыхание.

Старик снова весьма неестественно посмотрел на Диму, после чего, освещая взор улыбкой, на его лице заиграли морщинки. По-видимому, возникшей в его сознании картинке, которую, ко всему прочему, видел в своей голове Дима, Анатолий был ни чуть не удивлён:

– Я думаю: ты знаешь кто эта женщина.

– Я … я не могу поверить в это! – в замешательстве воскликнул Знаков, – как?… почему?

– Не задавай ненужных вопросов, Дима. Не надо! Повторяю: я не знаю на них ответ. До этого момента я не знал, где находится свет, а сейчас был приятно удивлён, но ни столько тем, в каком человеке он находится, сколько твоими колоссальными способностями находить нужные ответы на, казалось бы, немыслимые вопросы. Свет – это особая энергия, которая способна уничтожить их.

– Но ведь они могут найти её и … – рассуждал Дима.

– Не могут, – вновь перебил его старик, – как раз дело в том, что не могут… они не в силах… и вообще, в своё время они потеряли её… и след размылся. Демонам не известно её место нахождения. А тебе, похоже, уже известно.

Дима снова вспомнил про Алису. Он и подумать не мог, что в этой жизни он и она каким-то непонятным образом связаны, пусть даже нереальность происходящего направляет именно такой путь их неразрывного взаимодействия.

– Кто она? – лукаво спросил старик, но ответ знал.

– Алиса, – тихо произнёс Дмитрий. Мария Георгиевна застонала, и её лицо на миг исказилось в злобной неестественной гримасе. Потом она повернула голову, закрыла глаза и умолкла.

– Алиса, Алиса, – повторял Анатолий, – маленькая девочка. А ведь когда-то ты был от неё без ума, впрочем, как и она.

В один миг лицо старика стало чересчур серьёзным, тёмными нитями проявились глубокие морщины – он постарел прямо на глазах. Анатолий встал с кровати, подошёл к окну, привычным движением протёр лицо платком, который не выпускал из рук, и с трудом выдавил:

– Когда-то в ней был свет, – он повернулся к Диме, – но только не сейчас.

– Откуда вам известно это?

– Повторю вновь: не задавай лишних вопросов, молодой человек, – сухо проговорил Анатолий, – я знаю, и этого достаточно. Многое приходит ко мне, многое мучает меня, а многое остаётся со мной – внутри меня.

Он закрыл глаза. Проявившиеся на его лице морщины чёрной паутиной превращали кожу в подобие коры дряхлого дерева.

– В один прекрасный день энергия, поселившаяся в ней, ушла. Как обнаружилось позже: она бесследно исчезла. И с тех пор никто не знает, где находится свет. Свет… – он тяжело вздохнул – … поражения… «серых».

– С чего тогда вы взяли, что… свет внутри Алисы? – спросил Дмитрий, но настоящий и единственный ответ, плывущий в океане его мыслей, уже добрался до берега и кричал, оповещая о своём скором присутствии.

– Не я взял, Дима. Не я так решил, а ты… – он мечтательно поднял подбородок, – некая сила, натолкнула тебя на эту мысль. И знаешь что? Я с ней соглашусь.

Он как-то торопливо зашагал к Диме, сел рядом и зашептал:

– Тебя не просто так швырнули в пространство времени. Я думаю, это была своего рода подготовка, назовём его «пробный экзамен». Тебя испытали, и думаю не зря.

Снова заныла израненная рука, и Знаков невольно вспомнил сон, который, как оказалось, вовсе таковым не был.

– И если учесть, что давным-давно двадцать лет назад энергия какое-то время находилась в девочке, значит, ты должен быть там.

– Но как? – страх навалился на Диму, отравляя волю ядом бессилия, тяжёлыми клешнями впился в тело.

– Пока не знаю, – он наморщил и без того усеянный глубокими морщинами лоб, – хотя… знаю. Но не могу сказать, сработает ли это.

Мария вновь застонала, но теперь её безжизненное лицо выражало лишь боль. Анатолий подскочил к ней и достаточно нежно взял её руку. Он поцеловал кисть, затем поднялся и прильнул к её щеке:

– Всё в порядке, моя любимая Торион, я рядом, – и, обняв за плечи, ласково поцеловал её, – я всегда буду рядом.

«Торион? Почему Торион?»

Знаков не решился спросить об этом старика. К тому же, это вполне могло быть прозвищем. И всё же старик много не договаривал, и это раздражало.

Немного прихрамывая, Анатолий медленно подошёл к Диме и сказал:

– Есть один вариант, правда, он и единственный. Я думаю, он сработает.

В этот момент Диме меньше всего захотелось знать, что из себя представляет этот способ. Он погрузился в глубокие, тупой иглой одолевающие разум, сомнения. Нет сил и желания знать будущие испытания, как и нет жажды цели. Пустота отравляющим моря нефтяным пятном заволакивала всё внутри, которую Знаков попытался побороть, не дать ей полностью и бесповоротно отравить душу и погрузить в бессмысленное равнодушие. Он искал причины, которые хоть как-нибудь смогли бы заставить его действовать по зову внутренних чувств – ложной и чуждой интуиции. И, наряду с наступающими сомнениями, внутри зародилась некая горечь.

– Ты найдёшь Алису и свет внутри неё, – продолжал Анатолий, – а потом…

Он задумался. Лицо выразило некоторое недоумение, но решительность старика взяла вверх и он уверенно произнёс:

– Потом ты почувствуешь, что нужно делать. Только бы успеть.

Вот тут Дмитрий явно ощутил неладное. Такая дерзкая неискренность напрягла до безумия. Все его внутренние сомнения, колебания слились в единый ежовый клубок и в раз заявили о себе. Старик не говорил что-то очень важное. В один миг складывающийся по крупицам портрет-образ собеседника: его странный говор, старинное лицо и серые глубокие бездонные глаза – опротивел Дмитрию. И наряду с кислой горечью, в сердце пробудилось неизбежное разочарование, вперемешку с накипающей яростью.

– Да? – вскочил Дима, – и каким это интересно образом?

– Дима, – несколько непоколебимо и достаточно спокойно вымолвил старик, – есть вопросы, на которые у меня нет ответа, но я, также как и ты, в нужный момент просто чувствую, что необходимо сделать. Ты же понимаешь о чём я?

Слов старика было достаточно – будто гипноз, они поставили пускай ложную, пускай необъяснимую, но всё же ясность. Дмитрий не смог успокоиться, но заставил себя замолчать и сел.

– Как ты нашёл меня? Как ты добрался сюда? Откуда знал дорогу? Как тебе, в конце концов, удалось убежать от монстров, преследующих тебя? И каким образом они не смогли найти тебя вновь? В моей голове все эти вопросы остались без ответа. Я не знаю… но знаю, что некая сила всё же существует, и она помогает тебе. Ты же понимаешь о чём я? В нужный момент она поможет тебе вновь, поможет понять.

– Что вы скрываете от меня? – прошептал Знаков.

Старик ощупал его нервным взглядом, но, старательно сдерживая, нахлынувшие противоречия – рассказать всё или нет – выговорил:

– Поверь мне, Дима, я хочу, чтобы … – его глаза, вдруг, намокли, – … чтобы ты уничтожил… их. Они не заслуживают жизни, они – адское детище, паразиты вселенной, они – ничто …в них нет души. Они должны умереть, понимаешь? Ты … пока что единственный, кто сможет остановить их. Остановить их жестокость, их безумие.

Он снова поднёс платок к лицу, но теперь уже промочил наполнившиеся слезами глаза.

– Только ты, Дима. Ты же чувствуешь в себе силу? Ощущаешь изменения? А ведь совсем недавно этих способностей в тебе не было.

Что верно, то верно: ещё два дня назад Дмитрий не подозревал о существовании такой энергии, которая в один прекрасный момент окажется внутри него. Ощущение силы заполнило правильную нишу в его теле, и зерно новых возможностей уже проросло.

«Сила стала частью меня»

– Она и была частью тебя… – вновь прочитал мысли старик и улыбнулся – … с самого рождения. Она всегда жила в тебе, я уверен в этом. И наступил момент её пробуждения.

– Как мне сделать это? – опустил голову Знаков.

– Да, уж, – тяжело вздохнул Анатолий, – способ есть.

– Я уже слышал это, – холодно проскрипел Дима. Невидимая нить неприязни протянулась между ними – Знаков всей душой чувствовал лицемерие старца, всеми фибрами ощущал ложь, пускай и не значительную, но всё же… Тогда как старик, в силу своих чудеснейших способностей, не мог не ощутить недоброжелательности со стороны Димы.

– Я покажу тебе, – грустно произнёс Анатолий, – покажу.

В этих словах Дима почувствовал боль. Не ту, о которой мы привыкли думать и воспринимать. Боль незыблемой усталости, бесконечного ожидания. Откуда? От чего? Что скрывает ложь?

– Пойдём, – заторопился старик, быстро встал и взял клюку, – скоро стемнеет, а нам идти далеко.

– Анатолий, – впервые обратился к нему Дмитрий, – она жива?

– Ты же знаешь ответ! Не задавай мне вопросы. Задавай их себе!

Конечно, он знал и всегда знал, верил, что когда-нибудь увидит её вновь. Знаков нерешительно спросил:

– Этот свет в Алисе, он был в ней до того самого дня, когда я в последний раз видел её?

Старик нисколько не удивился вопросу, он принял несколько задумчивый вид и кивнул:

– Да. В тот день свет покинул её.

***

«Прозрачный» и звонкий лес, властелин российских земель, приветствовал их согревающей прохладой, а пробирающиеся сквозь густые ряды сосновых деревьев красно-жёлтые вестники заката зачаровывали своей переливающейся игрой.

В это время года умирающие на последнем вздохе кучи сырого снега, представляли из себя горы рисовой крупы. Тёплый воздух и дыхание холодной жизни образовали маленькие похожие на крупу гранулы, и эти зёрнышки, озарённые светом уходящего солнца, причудливо играли, дразнили глаза своей ослепительной красотой.

С каждым шагом преодолевая зыбучую снежную кашу, они пробирались в глубь. Уходил прочь уже второй бесконечно долгий час их пути. Не выпуская из рук клюки, старик плёлся рядом. Удивительно, не смотря на сильную хромоту, ему практически на равных с Димой удавалось преодолевать препятствия весеннего леса. Ноги вязли, проваливались, но Анатолия нисколько не удручало это – старик явно торопился. Временами его спешка, совсем случайно, приводила к неуклюжим выворотам тела: наткнувшись ногами на очередную подлую ветку, он всячески пытался сохранить равновесие и не упасть.

На его лице читалась тревога, подкрепляемая ещё и тем, что всю дорогу старик и слова не вымолвил. Пару раз Дмитрий попробовал завязать разговор, но в ответ старик лишь нехотя что-то бурчал, и тем всё заканчивалось, поэтому на протяжении всего пути Знаков больше не преставал к нему с вопросами. Таковых накопилось не мало, и ему ужасно хотелось спросить, но, вспомнив слова старика, он задавал их себе.

Каково чёрта они тут делают? И как долго будут идти? Тупой иглой накопившихся проблем протыкали грудь грызущие сомнения. В какой-то миг он, может быть, уже всё решил для себя и принял волю судьбы как должное, но старик с его полуответами не только не прибавил ему уверенности, напротив – принудил усомниться во всём. И, всё же, не смотря на внутреннюю борьбу, Дима покорно следовал за стариком и старался не отставать. Откуда у Анатолия столько сил, оставалось загадкой, впрочем, как и всё остальное.

Озабоченность старика выдавала не только его нескладная расторопность, но и внезапно появившееся бормотание. До ушей Знакова донёсся едва уловимый звук, напоминающий скрежет старого потолочного вентилятора. Он следовал за Анатолием, когда возник невнятный шёпот и вселил жути. Словно в эту минуту старик сошёл с ума, хотя, наверняка, он и без того был не здоров на голову. Пациент такого учреждения абсолютно не может быть психически здоровым.

Тревожное состояние набросилось на Диму: он ощутил слепое беспокойство, нарастающее в груди. Неожиданно сложилось некое впечатление, что за ними кто-то наблюдает. Смешно, конечно – кто будет следить за ними в густом лесу? Наверняка, впереди километры необъятного русского леса, и ближайший населённый пункт, не считая оставшегося далеко за спиной посёлка, должно быть в нескольких днях пути, если идти пешком, конечно. Появившийся в затылочной части нестерпимый зуд то и дело вынуждал Диму оборачиваться и искать воображаемого виновника мании преследования. Несколько раз он даже останавливался и прислушивался к звукам погружающегося в темноту леса, но слышал лишь шаги и нашёптывания идущего впереди старика.

Краем глаза Анатолий заметил обеспокоенность попутчика и, прерывая колдовские бормотания, впервые за всю дорогу спросил:

– Ты чувствуешь?

– Что чувствую? – прозвучал ни столько вопросительный, сколько глупый ответ. Поскольку он совершенно ясно понял: о чём спрашивает старик, но слабая надежда в нереальности его чувств выворачивала продемонстрировать непонимающий вид и задать нелепый вопрос.

– Ты знаешь, о чём я! – раздражался старик, и его речь стала более растянутой, по-видимому, от накопившегося напряжения. – Что ты чувствуешь?

– Не знаю, – ответил Дима, продолжая терзать себя сомнениями, – но подобное ощущение приходилось испытывать совсем недавно…

– Когда ты видел их… – перебивая Знакова, подытожил Анатолий.

– Да. Наверное. Тот же сжимающий холодок внутри и …

– Будто кто-то наблюдает, – вновь перебил его старик. Его лицо, вдруг превратилось в мертвенно бледное, а нити густых морщин, казалось, глубоко впились в кожу. Неожиданно, Анатолий вздрогнул и завертел головой по сторонам.

– Что с вами? – испугался Знаков и, невольно подражая, обернулся вокруг. – Вы думаете они…

– Здесь, – утвердительно отрезал старик. – Но каким образом они нашли тебя?

– Да что … – начал было возражать Дмитрий, но Анатолий резким движением руки осёк его, заставляя умолкнуть:

– Тихо! Послушай!

Вокруг воцарилась мертвенная тишина. Ни звука птиц, ни колебаний ветра – ничего, только пугающее безмолвие засыпающего леса. Даже собственное дыхание, погружая уши в звенящую тишину, на миг прекратило существовать.

– Ничего не … – начал было Дима, и тут же услышал слабый щелчок включающегося радиоприёмника.

– Бежим, – крикнул старик и, устремляя своё тело вглубь леса, развернулся и побежал.

Дима помчался за ним. Белый шум наступил издалека, будто готовился к взрыву, а в затылок уже вцепилась мёртвой хваткой чья-то ненависть. Они бежали что есть сил: удивительно, но старик не только не уступал Диме в скорости, но и опережал его. Знаков слышал его частое, переходящее в захлёб, отрывистое дыхание – Анатолию было ужасно тяжело – но он не только не замедлял свой бешенный неконтролируемый бег, напротив – с каждым шагом только ускорял его.

Похоже, что лес простирал перед ними свои самые коварные препятствия, потому что в один миг они оказались перед огромным оврагом с изогнутыми уродливыми руками поваленных деревьев. Медлить было нельзя – старик тут же принял решение и побежал вокруг, огибая необъятных размеров впадину. Ни на шаг не отстающий Дмитрий, нутром почувствовал приближение зла. Понуждая погружать сердце в неминуемый страх, что-то с невозмутимым движением уже настигало их.

– Быстрее! – крикнул Анатолий. Мимолётно бросив взгляд на попутчика, Дима заметил, что перекошенное в нервном изнеможении бледное лицо старика превратилось в нечто, подобное мумии. По-видимому, из своего тела он выжимал все остатки жизненной силы, но странным было и то, что старик совсем не хромал.

– Быстрее, Дима! Тебе нельзя опоздать! – повторял он, – нельзя!

Их стремительный бег превратился в сумасшедшую гонку, где нет равных. Есть только он, сумасшедший старик и нечто, в ненавистном порыве преследующее их.

Затылок, вдруг, сжало тисками, заставляя Диму на секунду замедлить бег. Превозмогая поселившийся в нём страх, он обернулся: в стороне, в метрах ста, неуклонно приближалось какое-то крупное животное. В бешеном стремительном темпе оно догоняло их, и обезумивший Знаков помчался что есть сил. Настилающая со всех сторон приближающейся ночи тьма будто помогала неведомому существу, понуждая то и дело натыкаться на новые уже плохо различимые препятствия.

По другую сторону за спиной их неожиданно настиг злобный рык, чуть в стороне – ещё один. Стая диких животных уже настигала их, чтобы разорвать, раскромсать, уничтожить, стереть с лица земли. Тут радиоприёмник взорвался, оглушив и без того залитые собственным криком сердца уши Знакова.

«Быстрее. Быстрее. Скорее».

Задыхающийся старик собрал остатки сил и, точно подражая призывам радиошума, крикнул:

– Быстрее, Дима! Вперёд! – и что есть мочи заорал, – Беги!

И Дима взорвался ошеломительным всплеском энергии. Откуда взял он силы? Неизвестно. В тот момент это было не важно. Важным оставалось одно – устремление вперёд. Дмитрий ощутил, как невидимый влившийся в него поток энергии подхватил его. Он не обратил внимания, как ноги понесли его, ускоряя тело до невероятных возможностей, как внезапно наступила ласкающая уши тишина; как серым полотном замелькали перед глазами сосновые деревья; как старик в последнем отчаянном поступке, будто подражая преследователям, диким зверем набросился на волков; как «серые» существа с глубоким удовольствием вонзили свои клыки в податливую плоть; как, привлекая на себя внимание погружённых в серую бездну безумия хищников, Анатолий в исступлении закричал; как опустившееся за горизонт солнце, вдруг, на миг подмигнуло ему, освещая путь; как замер лес, предвкушая зрелище неравного поединка; как мир вокруг погрузился в чарующую размытую картину.

Даже белый шум больше не беспокоил его – он попросту не слышал разрывающего уши грома. Разрубая телом уплотнившийся воздух, Знаков мчался, когда существа, оставив растерзанное и уже безжизненное тело старика, устремились за ним. Они уже почти догнали Диму, и, кажется, что вот сейчас они набросятся и совершат своё адское предназначение. Тут внизу вырастает пропасть, но Дима уже ничего не боится. Ему не страшно, и он прыгает.

Не важно. Уже не важно, что волки в последнем импульсе паразитирующей их ненависти прыгают вслед за ним. Сейчас уже ничего не важно. Завораживающая своим спокойствием красота обнажилась перед ним, последние лучи уходящего солнца с умиротворением ласкали душу. Снова грудь переполнили бесконечные восторг и счастье, вновь потоки воздуха приятно успокаивали кожу, а колеблющаяся по телу прохлада согревала.

В парящем полёте над незримой нечеловеческой красотой Дима закрыл глаза и погрузился в сон.

***

– Дима, Дима, – мамин голос ласкал и согревал, вселял чувство полного покоя, пробуждал детское ощущение защищённости. Откуда-то из глубокой темноты доносилась её волшебная музыка слов, она звала его, – Дима, Дима.

– Да, мама, я здесь, – ответил ей Знаков. Вот только где он, его сейчас абсолютно не заботило.

– Где ты, милый? – всё тем же нежным тоном спросила мама.

– Мама! – позвал её знаков. Глаза устремлены в вечную темноту, и сквозь неё не мог пробиться ни один лучик света. Ориентируясь на голос, Дмитрий старался разглядеть маму. Словно слепой котёнок, он выискивал в черноте хоть какой-нибудь родной ему образ, но в ответ только смеялась всепоглощающая тьма. Чёрный свет проник в глаза, и казалось, выжег их изнутри, оставляя за собой власть тьмы, и как ни пытался Дима уловить знакомые очертания, но так ничего не выходило. Тьма.

– Димочка, сыночек! – доносилось из ниоткуда.

– Мама, я здесь! – крикнул Знаков. Он крутил по сторонам головой, но тьма, будто ещё больше, проникла в него ядовитыми чёрными лучами. Закружилась голова и заложило уши. Дима захотел закрыть глаза, но они упорно не желали слушаться его. Или ему только так казалось? Может быть, они уже сомкнулись, и он не чувствует.

– Сыночек мой! – позвала мама. Голос стойкий спокойный – его не сможет сломить бесконечная окутавшая всё чёрная пустота.

– Мама, ну где же ты? – Диму внезапно охватила паника, понуждая поднять руки и беспорядочно хватать плотный воздух вокруг. Рук он не видел тоже – их растворила в себе она, владычица невидимой пустоты. Дмитрий ринулся вперёд, но ноги перестали существовать, их попросту не было, и он не чувствовал их. В столь желанном и стремительном движении его тело не рассекло воздух, потому что и тела не было. Ничего не было вокруг, как не существовало и его телесной оболочки – здесь находилась только душа, и сейчас она искала путь.

– Дима, Дима, – чудесной трелью где-то совсем рядом прозвучал мамин голос. Позади? Или нет? Он обернулся: опьяняющее тепло облило лицо, и нахлынувший внезапно яркий свет сияющей каймой прорисовал знакомый силуэт маминого лица. Сквозь неясную колеблющуюся дымку ожил родной образ. Мама смотрела на него всё с той же свойственной только ей любовью и нежностью, и такой взгляд может быть только у неё – так самоотверженно и беззаветно своё дитя любит только мать. Порой, ей ничего не нужно в ответ, она просто любит и дарит своё тепло и ласку. Излучаемая душой, такая прекрасная искренняя, и навсегда вечная любовь.

– Мама, – радостно прошептал Дима, – ты здесь.

Она приблизилась к нему и погладила по щеке, её прикосновение как эликсир вечной жизни и бесконечной доброты:

– Милый мой мальчик, – слова вскружили сознание, – как ты?

– Хорошо, мама, – прошептал зачарованный Знаков.

– Я думала, что с тобой не всё в порядке, – она слегка улыбнулась и поцеловала его в лоб, – ты можешь мне рассказать.

– Всё хорошо, – безмятежно отвечал он, – всё в порядке.

– Мой малыш, – любовалась она своим ребёнком, – ты такой красивый!

Её лицо, выделенное ореолом яркого света, теперь, казалось, излучает ещё больше любви. Красота материнских чувств не имеет границ, и сейчас Дима как никогда ощущал это.

– Что с тобой произошло, Дима? – спросила она, и он уже собирался сказать тянущиеся от души, словно нити растения, слова «ничего» и «всё в порядке», когда внезапный порыв воспоминаний ураганным ветром напомнил обо всём. В голове, проснулись уже забытые воспоминания. Ощущение, что весь кошмар произошёл очень давно и навсегда запылился в тёмном подвале памяти, но, к великому сожалению, всё произошло буквально вчера. Вчера ли? Уверен ли он в этом?

– Это трудно объяснить, – попытался оправдаться Дима, – происходит как во сне.

– Не надо ничего говорить, – ласково прошептала она, – я всё чувствую. Чувствую, но не знаю, что случилось с тобой.

Она заглянула в его глаза, и он вновь ощутил её материнскую магию, её лучистую волшебную энергию.

– Мама, я не хочу говорить… – он запнулся. Рассказать случившееся маме было не в его силах. Немыслимые события итак поражали своей нереальностью, и он точно не хочет ничего вспоминать, а пересказать матери – тем более. – Не будем об этом.

– Ладно, – с грустью произнесла она, – просто я ужасно волнуюсь за тебя.

Дима обернулся по сторонам: ничего, только всеобъемлющая пустота, настилающая всё вокруг белым покрывалом тишины.

– Где мы? – удивился он. На что мама с неизменным спокойствием в голосе ответила:

– Во сне, сыночек.

– Это сон? – поразился он ни сколько неожиданным ответом, сколько своей легкомысленной невнимательностью. Ну, где ещё они могли быть? Он вспомнил больницу, седого старика, густой ещё заснеженный лес, порывшись в памяти, обнаружил погоню – их преследовали они. А дальше? Что случилось потом?

– Мы в твоём сне, Дима.

Странно, но и это совсем не удивило его. Он чувствовал и будто наперёд знал о присутствии в стране собственных грёз, и мамины слова только подтвердили внутреннюю заплутавшую в подкорке сознания догадку.

– Как ты здесь оказалась мама?

– Пока только так я могу видеть тебя, слышать тебя, разговаривать с тобой.

– В моём сне? – Дима ничего не мог понять. – О чём ты говоришь, мам?

– Когда-нибудь ты всё поймёшь, а сейчас дай мне просто полюбоваться моим сыном.

В надежде уловить какую-нибудь предательскую искорку скрываемой правды Знаков внимательно всматривался в её лицо, но в ответ лишь всё больше погружался в волшебство чарующей и успокаивающей ауры материнской любви.

Страшная едкая мысль растеклась в голове, и ему стало не по себе. Неужели такое могло придти ему на ум? Зачем вообще приходят такие мысли, словно проказа выжигающие остатки здравого смысла? Если так было на самом деле, то он бы узнал, отец сказал бы ему. Нет и нет! Мама не умерла! Она пришла к нему по другой причине.

– Не бойся, милый, – словно в подтверждение его мыслей, сказала она, – со мной всё в порядке. Я … – она снова глубоко заглянула в его глаза, – …жива.

– Мама, извини… – холодной дрожью пробежал по коже стыд, – …я не…

– Мой мальчишка, – ласково перебила она его, – сейчас, единственный способ поговорить с тобой – это во сне.

– Всё так странно и необыкновенно, – возмутился он. – Как это может быть?

– Ни о чём не думай, – мама вновь дотронулась до его лица, а затем обняла его и прошептала на ухо, – я всегда с тобой.

– Всегда, – как загипнотизированный повторил Дима.

– Ничего не бойся.

– Ничего, – снова повторил он, – ничего.

В этот момент он, вдруг, вспомнил Алису. Пред ним как на ладони вновь предстал незабываемый роковой день. День, когда объединяющая их ниточка дружбы навсегда оборвалась. Он вспомнил лежащую на носилках девушку. Её глаза были закрыты, а непослушная рука постоянно соскальзывала и падала, безжизненно болтаясь из стороны в сторону. Двери машины скорой помощи захлопнулись, и он больше никогда её не увидит. Всё закончилось внезапно, в один короткий миг решилась судьба их вечной дружбы.

Острыми парализующими иглами вонзился в тело всепроникающий холод. Сердце на миг остановилось, а сказочный образ испарился. Жгучий звенящий ток проник во все клеточки живой плоти, ледяная вода сковала движения, стремящийся поток воды таскал тело из стороны в сторону и с головой погружал в студеную воду. Он не в силах сделать вдох. Тёмная узкая река несла его вдоль невысоких ночных берегов, где местами из-за возвышающихся деревьев ещё выглядывали светлые следы заходящего солнца.

Онемевшими руками ему удалось ухватиться за ветку поваленного дерева. Поток воды, хоть и стремительный, был не столь сильный, чтобы побороть даже такую жалкую попытку спасения. Обессиливший Дмитрий еле выволок собственное тело на берег, где тут же перевернулся на спину, хватая воздух прерывистыми короткими вдохами.

«Где звери?»

Немного отдышавшись, он всё же заставил себя присесть. После внезапного ледяного пробуждения тело просто горело, и сейчас, спустя несколько минут, в него уже вгрызался пронизывающий холод. Дима снял с себя одежду и почувствовал некоторое облегчение. Всё же сырая одежда, помимо холода, ещё и ужасно стягивала мышцы. В полной темноте он стоял в одних трусах и чувствовал сковывающий с головы до ног холод.

«Звери исчезли»

Вокруг проглядывались редкие кучи снега, которые всё же были видны, не смотря на окутавшую лес ночь. Странно, но внутри разлилось согревающее тепло, и мороз понемногу снимал ледяные оковы – к Знакову постепенно приходили силы, и приятным теплом расползался по телу поток жизненной энергии.

Он постоял ещё несколько минут, взглянул на часы счастья, тем самым в очередной раз, погрузил себя в приятные воспоминания о любимой женщине. Затем взял одежду и пошёл навстречу судьбе.

***

Место их встречи они определили ещё вчера. Не было никаких трудностей и споров по этому поводу, поскольку решение само собой уже было принято – завтра они снова встретятся здесь, на этом же месте. И сейчас, как и вчера в шесть часов вечера, он вновь ждал её. Ему нравился этот небольшой участок лесополосы на окраине города, где каждый летний день молодые пары могли уединиться и насладиться великолепием природы.

Он стоял в стороне возле аллеи, прислонившись к высокой сосне, и наблюдал за проходящими мимо людьми. Временами Дима то и дело выглядывал из-за дерева и всматривался вдаль дорожки – не появился ли на горизонте знакомый силуэт. И каждый раз он как школьник на первом свидании с замиранием сердца ждал её и ужасно волновался.

Они познакомились буквально два дня назад, и сразу же между ними вспыхнула искорка страсти. Он как полагается, пригласил её на свидание, а она, будучи весьма экстравагантной девушкой, предложила встретиться здесь в парковой зоне – в сердце романтики и любви. Конечно, Дмитрий согласился, он и не смел возражать – на него смотрела девушка его мечты. Она вскружила ему голову, она просто не выходила из головы. Вот уже вторую ночь перед сном, погружая себя в сладкие мечты, в которых они вместе, он долго думал о ней.

Вдалеке появляется желанный силуэт, и Дима чувствует, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Неспешной изящной походкой кошки Мирра приближалась к нему. Она улыбнулась, и он почувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

– Привет, – негромко произнесла она. И её слова также как и движения были не лишены той грациозности, которую она излучала.

– Привет, – осипшим голосом ответил Дима.

Опять приятные воспоминания поглотили его. Он сидел у костра и грелся – зажигалка старика пригодилась, она просто спасла его. Одежда висела рядом, он приспособил около огня палки, на которые и повесил мокрую одежду. Вокруг лес и больше ничего. Вокруг полная темнота и больше ничего. Ни звуков животных и птиц, ни дыхания ветра – ничего.

Не смотря на дикую усталость, спать совсем не хотелось. Дима зачарованно смотрел на танец ярких лепестков пламени, и душу переполняла печаль. Память вновь и вновь возвращала его в прошлое, в то великое мгновение его жизни, когда он безумно был счастлив. Она бросала его в те яркие моменты, когда они с Миррой были вместе. Когда не было никаких демонов, были только он, она и ещё работа. Боже, как мало он уделял своей женщине внимания, как много времени проводил на работе. Суровая правда жизни – цивилизованный человек, к сожалению, не имеет над собой власти. Мнимая свобода целиком и полностью порабощает волю и затмевает разум бессмысленными потребностями для ещё более пустой жизни, которая из подлости своей с каждым годом течёт всё быстрее и быстрее.

«Как жаль, что ты сейчас не со мной»

Лёгкий страх поселился внутри. Противный, подобный слабой зубной боли, страх, что они больше никогда не увидятся. Ведь Дима понятия не имел, что ждёт его впереди. Кто погибнет в следующий раз? Может быть, он?

Рядом с ним гибли люди, кошмар шёл за ним попятам. Непонятно ему, что же всё-таки произошло. Старик погиб, и выходит что зря, поскольку ничего такого особенного с Димой не произошло – он просто упал в реку. Не было никакого пробуждения как в прошлый раз, когда он очнулся на кровати с любимой женщиной. Не было ничего необычного, за исключением, может быть, внезапно исчезнувших волков.

Горько осознавать, что смерть кружится вокруг тебя, и всё к чему бы ты ни прикоснулся, что бы не увидел, всё забирает с собой старуха с косой. Пускай, ты не причастен к этому, пусть твоей вины здесь нет, но на душе от этого не легче.

И наряду с раздирающим чувством навязчивой вины серое одиночество набросило петлю на Диму. Только один друг сейчас был рядом – волшебными сияющими язычками он согревал и успокаивал.

Так просидел Знаков до самого утра, пока весеннее солнце не осветило горизонт. Впереди его встречал очередной день. Какой он будет? Нельзя сказать наверняка, но очевидно – ничего хорошего не жди.

Практически всё утро он шёл по лесу. Местами проглядывались серые кучи снега, но по сравнению со вчерашним днём, их было значительно меньше. Складывалось такое впечатление, что за одну ночь почти весь снег растаял, или же эта лесная зона наиболее подвержена воздействию солнечного света? Что за глупость!

Примерно к девяти часам утра Дима вышел на дорогу, затем плёлся вдоль неё в надежде, что кто-нибудь его подберёт. В какой стороне находился город он, конечно, не знал, поэтому опять же рассчитывал на своё внутреннее чутьё и двигался, как ему казалось, в нужном направлении. Странно, но за двадцать минут ни одна машина не проехала мимо. Может быть, он вышел на какую-нибудь старую дорогу, которая, к примеру, ведёт к заброшенному заводу, развалившемуся после распада СССР. Глупости, она давно бы заросла, а эта выглядит вполне живой.

Спустя ещё пять минут, он всё же услышал за спиной звук приближающегося автомобиля. Как по заказу, мужичок на ещё имевшей вполне приличный вид «копейке» остановился и не отказался подбросить его до города, который, как оказалось, находится именно в том направлении, куда двигался Дима.

Всю дорогу они молчали. Поначалу разговор немного удавалось поддерживать стандартными расспросами о том, о сём, но потом, когда запас никому ненужных вопросов всё же иссяк, Дима и водитель покорно замолчали. Мужик задумался о чём-то своём, а Знаков, не в силах бороться с охватившей его усталостью, закрыл глаза и уснул.

Его разбудил город. Где-то далеко раздался вой сирен – не понимая, что происходит и что за звук вырвал его из плена сновидений, Дима с трудом открыл глаза. Словно в пьяном дурмане он боролся с не желающим расставаться сном. Непослушные глаза упрямо закрывались, не желая подчиняться воли хозяина. Снова и снова, прислушиваясь к дыханию ожившего в утренней суете города, Дима ловил себя на том, что опять его глаза закрыты.

– Приехали. Как и просил – остановился у памятника.

На этот раз Знакову всё же удалось полностью разлепить глаза. Он даже не заметил, как автомобиль остановился, как по заказу, у изваяния Пушкину. Он поблагодарил водителя, настойчиво предлагая ему деньги, но тот изо всех сил утверждал, что довёз попутчика с превеликим удовольствием и денег, конечно, не взял.

Родной город приветствовал его необычайно ясным и безоблачным небом, чистыми улочками, такими близкими и … Что-то было не так. Знаков ясно видел свой город, и одновременно он был чужой. Будто перед ним предстала вполне удачная, но всё же фальшивка, по всем признакам удачный суррогат. Те же улочки, те же дома. Стоп! Здесь нет дома, который ещё вчера красовался на этом месте, а здесь нет яркой рекламной вывески знаменитого кофе. Вокруг всё до боли знакомое и родное, но … будто не настоящее. Такое впечатление, что он в юношеском сне, в собственных воспоминаниях. Размытые живущие в его памяти образы прошлого, тот город, что остался в сознании в виде старых затёртых и почти чёрно-белых картинок юности, сейчас предстал перед взором Знакова.

Удивительное и невозможное предположение обрушилось как снег на голову. Сейчас таким город был лишь в его воспоминаниях. Таким он был в далёком прошлом, когда Дима был ещё совсем ребёнком. Таким, навсегда ушедшем в прошлое и, впредь, живущем только в его голове, он появился перед ним сейчас.

«Что же происходит? Это невозможно!»

В короткий миг перед глазами пролетела вчерашняя встреча в больнице, слова старика: «Также я думаю, что ты сможешь сделать это ещё раз…прыгнуть. Куда необходимо, туда и сможешь».

«Неужели я… У меня получилось?»

И точно, проходившие мимо люди, одетые в стиле «ретро»; полное отсутствие рекламных слоганов; минимальное количество автомобилей, которые, ко всему прочему, относились только к числу советского автопрома; и улицы… казалось, они излучали запах спокойствия, аромат беззаботной юности. Чувство восхитительной необычайности, вперемежку со сладким привкусом ностальгии, навалились на Диму. Такие эмоции испытываешь, когда выходишь из мира охвативших тебя яркими и приятными событиями воспоминаний, когда так хочется вернуться туда, куда дороги уже не существует – в прошлое.

«Неужели я в прошлом? Как такое возможно?»

В голове заговорил Анатолий: «Есть на земле сила… Я называю её светом… И я думаю, ты знаешь кто эта женщина»

Диму охватила паника, он знал, что нужно делать, но до сих пор у него не было ни сил, ни времени, чтобы решить, как это сделает. К тому же, внутреннее чутьё подсказывало: нужно спешить, нужно бежать, нужно успеть. И если его догадка верна, то сейчас не лучшее для осуществления задуманного время, и у него осталось слишком мало времени, ужасно мало. Но полной уверенности в правоте собственных соображений всё-таки не было.

А что, если его предположения верны, и сейчас именно тот день? Тогда что? Тогда нужно действовать незамедлительно. Но, откуда он может помнить: когда и во сколько всё случилось? Да, и вообще: тот ли сейчас час? Может быть, время здесь и сейчас совсем другое, и его счастливые часы не смогут ему помочь? И всё же шанс есть, и нужно решительно приступать к действиям.

«Ты найдёшь Алису и свет внутри неё» – говорил голос Анатолия.

Дима побежал. Как вода из разбитого кувшина, время стремительно утекало. И сейчас Знаков как никогда ощутил его быстротечность, чувствовал, как надежда ускользает от него.

«Потом ты почувствуешь, что нужно делать»

Что нужно делать? Бежать, быстрее пока не поздно. Он миновал уже один микрорайон, пробежал площадь, миновал стройные ряды белых хрущёвок. До школы по прямой осталось всего несколько домов, и вот она, заветная цель – его школа. У центрального входа уже столпился народ, в основном дети и подростки – они кучно облепили машину скорой помощи. Знаков увидел, как двое мужчин вынесли носилки с девочкой-подростком.

«Потом ты почувствуешь, что нужно делать. Только бы успеть»

Дмитрий ринулся в толпу. Бесцеремонно распихивая в стороны зевак, он подскочил к санитарам и наклонился над девушкой: на носилках лежала она.

Долгие годы он прокручивал в памяти этот миг, и с каждым разом, оставляя в голове только наиболее важные моменты случившегося, картинка прошлого всё больше и больше размывалась. Оказывается, он совсем забыл её черты, в действительности же они нисколько не соответствовали тем, что оставила старая кинолента памяти. По большей части, черты её лица уже полностью отсутствовали в голове, оставляя вместо себя лишь полувоображаемый неясный облик. Воспоминания больше походили на обычный сон, после которого практически ничего не помнишь, кроме, может быть, основного смысла.

Дима посмотрел на Алису, и душу переполняли необычайные чувства. Он вновь стал тем мальчишкой, а она – той девчонкой, его другом. Друзья навеки.

«Потом ты почувствуешь, что нужно делать. Только бы успеть… Поверь мне, Дима»

Он взял её руку и слегка сжал, удивившись – какая всё же маленькая и хрупкая она была. Ещё дышащая последними каплями жизни надежда на совершение чуда, вдруг, вздрогнула и с небывалой стремительностью угасла – Дмитрий всем телом почувствовал это.

– Мужчина, вы не трогайте, – возмутился один санитар, будто речь шла о каком-нибудь предмете, – отойдите.

Но Знаков уже ничего не слышал, его душа пребывала в диком смятении. Всем сердцем он надеялся и верил, что этого не произойдёт, но судьба-злодейка решила по-своему – не успел. Он опоздал, и свет покинул девушку. Всё произошло слишком быстро: его переход, ночь, утро, город прошлого, воспоминания пролетели также стремительно, как и появились. Прошлого не изменить – всё случилось давным-давно и никто не в силах поменять будущее. Ему не удалось.

«Только бы успеть… Поверь мне, Дима»

Знаков смотрел на бледное подростковое личико, на родные и давно забытые черты, смотрел в глаза собственных воспоминаний, вновь и вновь переживая тот безумный день. Сейчас двери скорой закроются, и он опять не увидит её. Никогда. Шанс всё исправить был, но он не смог использовать его.

Как знать, может быть, если бы у него получилось, и он успел, Алиса никуда бы не исчезла? Может быть, она пришла бы на следующий день в школу, и жизнь пошла по-другому, иному направлению? И, может быть, они были бы друзья и по сей день, а может, и больше чем друзья.

Что случилось, то случилось. Не было горечи, трепещущего разочарования. Плавно переходящая в состояние полного безразличия и равнодушия, внутри поселилась пустота.

– Не мешайте, – слегка оттолкнул его санитар и втащил носилки в машину.

«Только бы успеть… Поверь мне, Дима»

«Верю, но что с того».

Он не успел. И что, если бы успел? Что тогда? Что он должен был сделать?

«Потом ты почувствуешь, что нужно делать. Только бы успеть»

Извлечь свет? Куда? В карман? Да, и зачем? Что с ним делать? Вопросов миллион, и все они завертелись, закружились в равнодушной внутренней пустоте. Старик не дал ему ответов.

«Ты же знаешь ответ! Не задавай мне вопросы. Задавай их себе!»

В этот момент он ничего не чувствовал – не было никаких внутренних всплесков, странных мыслей, никаких знаков на пути. Внутри пустота, и полное отсутствие информации. Дима только знал, что свет – неминуемая гибель «серых». Этот свет навсегда сотрет их с лица земли, уничтожит раз и навсегда, освободит землю от злой сущности. И что с того?

Сейчас Знаков наблюдал за уходящей вдаль машиной скорой помощи и понимал, что этого не произойдёт, потому что… Прошлого не изменить.

Оставив довольно странного мужчину посреди площадки одного, толпа уже совсем рассосалась. Дети расходились кто куда, а погружённый в собственные пустые раздумья Дмитрий просто неподвижно стоял. Множество полых мыслей крутились в голове, но, не найдя нужного правильного направления, они словно мыльные пузыри, ударялись друг о друга и тут же лопались.

Знаков не заметил, как с тающей толпой, ушёл и совсем юный он. Прошлый Дима помутневшими глазами разглядывал странного мужчину, и, казалось, даже не понимал суть происходящего. Спустя несколько секунд, когда направлялся в класс, ребёнок уже и не вспоминал незнакомца, его заботило другое – сердце переполняла боль и тревога за Алису.

«Я опоздал»

Пусто и тихо внутри, ничего нет. Даже глаза ничего перед собой не видят, только ничто. Знаков сидел на скамейке, а вокруг бурлил чужой мир, прошлый мир, в котором для него нет места. Уши заполнила звенящая тишина. Дима погрузил себя в собственную оболочку бессознательной пустоты, отрешённый от окружающей среды вакуум. В полном забытье он добрался до первой попавшейся скамейки. Мозг абсолютно не воспринимал информацию – вокруг уже ничего не существовало, только пустота. Оставляя элементарным человеческим рефлексам власть над безжизненным телом, непонятный полусон полностью овладел его разумом.

Пустота. Пройдёт время, и он абсолютно ничего не вспомнит из последних часов. В состоянии полного беспамятства Дима пробудет долгие часы, и никто из прохожих не обратит внимания на сидящего во дворе мужчину, который, уставившись в одну точку, за весь день даже не пошевелит рукой. Лишь слабое еле уловимое движение поднимающейся при дыхании груди, будет свидетельствовать о том, что мужчина всё ещё жив.

Глава 4. Алиса

Она вспомнила всё. Снова с жестокой действительностью и навязчивой безысходностью приняв происходящее как должное, она покорилась судьбе. Опять этот прыжок, скачок или ещё что. Как назвать этот провал в неизбежное? Она вновь осознала, что с ней произошло. В который раз воронка бесконечной энергии засосала её, унесла неизвестно как далеко и в очередной раз вернула обратно, но уже в другое место.

Её жизненный путь только-только занял нишу в пространстве и времени, она забыла обо всём. Она стала частью того, в ком была, жизнь обрела смысл. Заменяя ужасные и нестерпимые воспоминания существующей яркой действительностью, мозг просто спрятал все тропинки, ведущие в прошлое. Память стёрлась, и она вновь стала частью девочки. Яркая безумная и по-своему уникальная жизнь ребёнка теперь была и её существованием. Впервые и в который раз она почувствовала себя человеком, испытала счастье, окунулась в мир прекрасных и живых эмоций, вкушая всю красоту и изысканность тонких граней человеческого существования. А мир, в свою очередь, с распростёртыми объятиями принял её и погрузил в собственные явления.

И всё бы ничего, если бы не переход. Он наступил внезапно, впрочем, как всегда, когда она по природе своей забывала о своей сущности. Но, вот вопрос: знала ли она на самом деле о себе или нет? Может быть, все её льющиеся откуда-то из нутрии предположения и доводы, лишь плод её фантазий, и ничего на самом деле она о себе не знает? Такое вполне могло быть, если бы не одно «но». Каждый раз, совершив очередной переход и очнувшись от дурманящего голову человеческого бытия, она сразу же всё вспоминала. Её реальная сущность напоминала о своём происхождении, и от этого никуда не денешься.

Горько осознавать, что ты являешься частью мира, но тебя нигде нет. Ты существуешь, но твоё жалкое существование приносит тебе только разочарование. Физической оболочки нет, даже время не подвластно ей. Бесконечность – её жизнь. К чему все эти манящие эмоции, зачем ей способность мыслить, рассуждать, если она не может управлять своей, пусть даже такой, жизнью.

Она ничего не могла поделать с этим. Очередной переход ворвался в размеренный, ставший на миг привычным и своим, процесс её существования. И какой раз это произошло? Сказать наверняка невозможно. Она не считала, ей нет в этом нужды. Её форма существования не имеет границ во времени и пространстве, не знает конца и края, в конце концов, не может не быть.

Скачок в тысячный раз, а может быть и больше, вырвал её из сладостных объятий человеческого мира и швырнул, как всегда грубо и бестактно, в пучину реального предназначения. Воспоминания нахлынули ледяной волной, и душу заполнила боль. Да, она имела душу, поскольку нельзя с уверенностью отрицать, что бестелесное, не имеющее физического основания, не может иметь её. Она существовала, хоть и не имела постоянного тела, а была лишь проявлением нечто. Её душа – сверхъестественное бессмертное начало. И это начало образовалось очень давно и не собиралось исчезать, не имело право на выбор. Казалось, всё предрешено за неё, и её судьба и назначение ждёт своего логического свершения.

Жгучая печаль хронической болезнью атаковала душу и теребила сознание остатками воспоминаний. Как же она могла забыть всё, откуда у неё появились силы, чтобы вновь с головой окунуться в прекрасный, но чужой для неё мир? И как же жестоко и горько, вдруг, всё вспомнить и в раз перечеркнуть жизнь. К сожалению, такова воля, правда не её.

Снова какая-то неведомая сила вырвала из мира людей и бросила в реальную действительность. Свет. Яркий свет ослепляет, кружит сознание. Он, будто холодный ветер, пробуждает её ото сна и заставляет встретиться с самой собой. И опять она здесь, в бесконечном свете, в океане забытых, но таких реальных надежд. Сейчас она перейдёт в другую… В сотый, тысячный, миллионный раз, да что тут говорить, в бесконечный раз совершит переход. Невидимая рука небрежно извлечёт душу и также грубо поместит её в другую… В другую девочку.

Так происходит с безжалостной периодичностью, раз в год. Во всяком случае, ей так казалось. Принудительный прыжок случился и сегодня. В один прекрасный день она ощутила дикую боль во всём теле, и свет, подавляя малейшую возможность к сопротивлению, накрыл суровым и холодным прикосновением. Снова свет, и снова горькая правда. Сущность беспощадным эхом зазвенела о своём присутствии, о своей реальности. Нельзя просто выбросить то, что является частью тебя. Не возможно убежать от собственного «я». Оно преследует тебя по пятам, оно грызёт твой разум, впивается клыками действительности, обнажая все тайные тропинки прошлого.

Она и есть «Свет». В который раз она осознаёт это, неведомая программа заложила в разум именно этот применимый только к ней термин. Она – ничто иное как Свет. Яркий, бесконечный, всеобъемлющий и вездесущий Свет. Она везде и, в то же время, её нигде нет. В человеческом мире не существует такого света. Да, некое схожее проявление присутствует в мире людей. Но та энергия, которая составляла её сущность, ко всему прочему была жива. Она дышала, испытывала эмоции, даже любила, но всё в один миг обрывалось и повторялось вновь.

Снова в холодном безмятежном свете ужасно кружится голова, правда не её. Она ощущает, что переход произошёл, и её душа в чужом теле. Только вот и до этого момента, она была не в своём теле. И до того – тоже. Бесконечно много раз, совершая адские прыжки, она сопротивлялась, как могла. В миг вспоминала всё и упорно боролась, не желала повторять всё вновь и вновь. Но, увы, судьба не в её руках, и она с ужасом понимала, что переход снова случился. Очередная девочка. И она в её теле, в теле ребёнка.

Она – это Свет – до безумия стара, её жизнь исчисляется веками. Но, не смотря на весь кошмар, Свет со смирением принимает свою горькую участь и располагается внутри очередного дитя. А разве у неё есть выбор? Сколько жизней у света? Сколько детских судеб переплелись в её сознании, сколько жизней уже прожито? Чужих жизней. Бесчисленное множество путей, временных эпох прошла она. И этот путь никогда не закончится.

Как же ей хочется умереть. Что такое «смерть» она узнала уже давно, и в какой-то миг, когда очередной прыжок настиг её, мысль о самоубийстве поселилась в ней. Какой бы абсурдной идея не была, но Свет упорно была уверена в осуществимости задуманного. В один серый день она совершила самосуд над собой, но, к сожалению, реальная правда ударила потом, когда мёртвое тело девушки-носителя в луже крови лежало на асфальте. Свет убила не себя, она по глупости, а может быть под действием губительной надежды, уничтожила девушку, в которой существовала всего несколько первых дней. И что же произошло потом? Конечно – переход. Незапланированный и достаточно болезненный прыжок.

Затем, размеренный ход существования – переход за переходом. И каждый такой прыжок с дьявольской периодичностью происходил раз в год, если, конечно, самоубийство вновь не становиться смыслом решения всех проблем. Был период, когда Свет в каком-то немыслимом помешательстве уничтожила десятки носителей всего за несколько дней. Этот безумный промежуток она помнила с трудом, но каждый раз не лишённая человеческого сострадания душа рыдала, искренне сожалея о случившемся. Тот роковой период прошёл, и больше он не повторится никогда. Она восприняла действительность как долг, как крест, который придётся нести всю бесконечную жизнь.

Сейчас свет внутри неё. Она знает: немного погодя, когда головокружение пройдёт, а свет перестанет ослеплять, наступит новая жизнь. Свет откроет глаза и увидит новых родителей, новые вещи, новую судьбу. И, конечно, новую девочку.

В теле не могут жить два разных человека, если речь не идёт о сумасшествии. И она понимает это. Но, к счастью, та душа, которую во время перехода вытеснила Свет, какое-то время не может адекватно реагировать на присутствие чужака. И, в конце концов, наступает такой момент, когда душа носителя начинает бороться, но, как и всегда, это происходит весьма не долго. Свет невольно вытесняет хозяина, и как бы ей не хотелось делать этого, всё же это происходит само собой, по запланированному кем-то плану.

По чьёму-то злому умыслу, спустя несколько недель, после вселения в человеческую плоть, она забывала всё кем являлась на самом деле. Свет с головой ныряла в детскую жизнь, становилась частью этой жизни. А душа реального носителя засыпала глубоко внутри, в подкорке сознания и просыпалась лишь по уходу чужой сущности.

Свет наслаждалась жизнью, настоящей и такой живой жизнью. Когда она всё же покидала тело, душа бедного дитя-носителя постепенно возвращалась на свои права, но она не знала об этом. И никогда не узнает.

Остаётся один единственный вопрос, который не раз задавала себе она: «Зачем она существует? В чём её предназначение»? По-видимому, вполне предсказуемый вопрос влечёт за собой запрограммированный резонанс, и её тут же охватывала паника, мгновенно переходящая в волну отсутствия интереса к собственному происхождению. Свет забывала такой важный вопрос.

Совершив прыжок, сотни, тысячи судеб отрывками воспоминаний взрывались в голове, напоминая о прошлых прожитых жизнях. Но, как всегда не надолго – совсем скоро она забудет абсолютно всё.

Свет открыла глаза: в окутавшей пелене ничего удивительного не увидела, поскольку в таких случаях при переходе практически всегда возникает одна и та же картина. Больничная палата, пахнет лекарствами, большое окно и голые стены. Она снова в больнице, как и каждый год, и без сомнений – опять в девочке. Свет знает: совсем скоро проснётся девочка, но она ей ничем не сможет помочь. Душа девочки будет дремать, она не в силах и не в состоянии прогнать Свет из собственного тела. И это печально, поскольку чужой сущности достаточно одиноко в бесконечном мире.

Свет очень хотел подружиться с девочкой, но знала, что это не возможно. Душа встрепенётся в жалком и бессильном порыве сопротивления, возможно что-нибудь скажет, что иногда бывало, а потом забьётся в дальний угол сознания и погрузится в глубокий сон. Так произойдёт и сейчас, она не сомневается в этом.

Оглядев палату в мутном свете приходящего сознания, Свет с предвкушением ожидала, когда настроится зрение, чтобы с наслаждением погрузить себя в живой мир. Почему она здесь? Последние тысячи лет она не задавала такой вопрос, поскольку ответ очевиден. По строгому плану во время перехода будущий носитель теряет сознание, то же самое происходит и при выходе из него. Обычно девочка приходит в себя уже через три дня, но бывало всякое – пагубные последствия прыжка могли продолжаться и неделю, а то и более, как бывало уже не раз.

И всегда одно и то же: больничное помещение, затем – встревоженные родители, не находящие никаких объяснений, что могло случиться с их дочерью, и наконец – после утомительных обследований путь домой. Последнее время каждый год так и происходит. Новое тело, новые родители, новая жизнь.

Очевидно направляясь именно к ней, в палату зашла медсестра. Увидев вышедшую из комы девочку, та спохватилась, подбежала к койке и затараторила:

– Ты в порядке? Посмотри на меня, Алиса, – она взяла её за руку и, нащупав пульс, на миг уставилась на наручные часы, а затем вновь спросила, – Как ты себя чувствуешь, девочка?

– Голова кружиться, – ответила Алиса, точнее – Свет в теле девочки. В дальнем уголке собственного сознания Алиса спала, и Свет не надеялась, что та вообще проснётся. Уж больно слабоватые девочки пошли в последнее время – не сопротивляются, не могут.

– Очень рада за тебя! Некоторое время ты была без сознания, и очень хорошо, что проснулась. Родители переживают – места себе не находят. Ну, да ладно, главное – ты снова с нами, – она улыбнулась и добавила, – Кроме головокружения, ещё что-нибудь беспокоит? Головная боль, тошнота, боль в теле…

Зрение почти пришло в норму, и девочка с восхищением смотрела на серые стены комнаты, на большие сияющие дневным светом окна, на медсестру, которая, ко всему прочему, существовала на самом деле. Живой восхитительный сказочный мир, материальный мир, не лишённый безумных грёз и безрассудных эмоций. Ради этих сладостных и ярких моментов, нескольких недель сознательной настоящей жизни, в которой она ещё могла помнить своё «я», и стоило существовать, пусть даже и в такой бестелесной форме. Первые дни – путешествие в чарующий живой мир. А потом она забудет своё предназначение, свою сущность и станет частью чужой жизни. И та правда затаившимся палачом будет ждать своего очередного запланированного прихода и ровно через год обрушит топор безупречной истины, отрубив, тем самым, все фальшивые ниточки, связывающие её с реальным миром.

– Нет, – ответила девочка. Стандартный вопрос рождает вполне предсказуемый ответ, применимый только для данной ситуации, только к ней – к Свету. – Ничего не болит, только немного кружится голова.

«Какой приятный голосок» И целый год, правда, уже без проведённых в коме дней, он будет принадлежать ей. Девочка взглянула на руки: белая без загара кожа, вполне ухоженный вид ногтей – носитель достаточно опрятная.

«Ещё бы поскорее увидеть себя в зеркале»

– Вот и славно! – медсестра явно была довольна скорым возвращением ребёнка, – лежи и не вставай, я сейчас позову врача. – Она направилась к выходу и на ходу бросила, – может, ты в туалет хочешь?

– Нет, не хочу.

Туалет. Для многих людей покажется диким, но это ещё одно прекрасное мгновение человеческого бытия, когда твоё тело напоминает тебе о единстве окружающего тебя мира, о непоколебимости существующих законов природы, о твоей непосредственной связи с ней. Туалет, приём пищи и воды, бег по лесной опушке, прикосновения близких тебе людей – всё это искорки прекрасного мира. Видеть, слышать, чувствовать вкус и запах, осязать – чудные мгновения существования, настоящего и реального существования.

Кто создал этот мир? Кто создал этот прекрасный миг во вселенной? Кто в состоянии сотворить такое?

Девочка огляделась: палата одноместная, слева у окна висела капельница, справа стояли тумбочка и два стула, и всё – никакого зеркала. Хоть она и не человек, но главный двигатель человеческого развития любопытство всё же овладевало ей и не унималось.

«Терпения – впереди целая жизнь. Целая новая жизнь и… Бесконечность. От этой мысли стало грустно, и горечь, вперемежку с ядовитой обидой, снова набросилась на неё. Старость легла на плечи и напомнила о себе тугими нитями реальных и существующих воспоминаний. Тысячелетняя борьба с собственным «я» не закончилась, а возможно только началась. Но, когда нет сил сопротивляться – злая судьба тоже прекращает борьбу и отдыхает.

Девочка попыталась присесть, но, получив головокружительный укол в голову, тут же раздумала и решила с этим немного подождать. В конце концов, куда ей торопиться, успеет она ещё облюбовать новый мир. Она навалилась на подушку и замерла – сладкие мечты дурманящим снадобьем закружились в голове.

Час пролетел не заметно. Приходила врач, долго щупала, рассматривала, трогала и спрашивала. И, решив что состояние пациентки на первый взгляд вполне удовлетворительное, та незамедлительно удалилась, на последок посоветовав девочке немного вздремнуть, пока не пришли родители.

Но как можно уснуть, когда вокруг столько интересного, ещё неразгаданного и тайного? Да и вскоре пришли родители.

Мама подскочила и обняла её, а папа, ожидая своей очереди, терпеливо стоял в стороне. Девочка ощутила запах матери, такой незнакомый, но в то же время уже такой родной. Лишь несколько первых секунд он кажется чужим, но затем, когда Свет пошагово берёт власть над телом, запах становится уже не просто родным, а своим собственным. По щекам женщины текли слёзы счастья, она прижала к уставшей от бессонных ночей груди собственное дитя и шептала:

– Боже мой, ягодка моя, Алисочка! Как же ты нас напугала, – мама немного отстранилась и заглянула в глаза дочери. – Мы думали, что потеряем тебя.

«На самом деле – потеряли. Но только на год»

Наклонился папа. Нежно обняв дочь за шею, поцеловал в щечку, потом выпрямился и тяжело вздохнул. Глаза блестели от наполнявшей их влаги, но ни одна слезинка так и не вырвалась из крепких объятий мужского начала. Отец выдавил жалкое подобие улыбки и спросил:

– Лялька, как себя чувствуешь?

– Нормально, – ответила Свет и добавила, – не переживайте, теперь всё будет хорошо!

Она знала об этом наверняка, ведь такую картину наблюдала не раз и не два, а бесчисленное множество. И как всегда, первый месяц купалась в изобилии родительской любви и ласки. Чужая жизнь уже давно перестала напрягать отличительной и явной не собственностью, но… выбора нет. Поэтому каждый переход теперь ассоциировался с новым рождением на свет.

– Сладенькая моя девочка, – причитала мама, – мы так испугались. Так страшно! Ты точно хорошо себя чувствуешь? Голова не болит? Нет?

Добрые материнские глаза, казалось, укрывали своим теплом, создавали невидимую ауру защиты, кричали: «мы здесь и мы защитим тебя»!

– Врач сказала, что страшное уже позади, и тебя скоро выпишут. – Мама немного успокоилась, – как ты?

– Ты что-нибудь помнишь, Лиска? – спросил отец.

Этот момент она снова упустила, поскольку всегда знала происходящее с ней на сто процентов. Обычно вышедшие из обморока или комы люди спрашивают «где это они» или «как здесь оказались». Привыкнув к постоянным перемещениям, Свет постоянно упускала важные моменты человеческой предсказуемости.

– Ничего… А что произошло? – попыталась удивиться девочка.

– Ты потеряла сознание прямо на празднике. Веселилась с подружками, а потом… Мы с мамой не видели, но Аня сказала, что ты доставала из шкафа свою куколку…ну…эту, Ненси, кажется… и неожиданно упала в обморок… – Пояснял отец.

– Девчонки закричали и прибежали к нам на кухню, – перебила мама, – и вот ты здесь.

– А что за праздник был? – искренне не понимая, спросила девочка.

– Отец с матерью как-то встревожено переглянулись, и папа ласково ответил:

– Твой день рождения, милая. Ты и этого не помнишь?

– А, ну да. Да. Вспомнила, – со всей естественностью в голосе попыталась оправдаться Свет.

«Надо же! Совершить переход в день рождения своего носителя! Такое с ней, кажется, впервые». Каково пришлось родителям девочки, они, наверняка, перепугались до смерти. Сколько ей лет – спрашивать не было нужды, поскольку все носители во время внедрения в их тела имели один и тот же возраст – тринадцать лет.

– Что за напасть такая обрушилась на нас? – снова зарыдала мама. – Что с моей маленькой дитеткой случилось?

– Мама, не плачь, – попыталась успокоить её девочка, – всё будет хорошо. Я в порядке!

– Не реви больше, – включился отец, – дочке только твоих слёз сейчас и не хватало. Ей отдыхать нужно, а не успокаивать тебя.

– Да, не могу я… – слёзы брызнули из усталых глаз, эмоции вырвались наружу, высвобождая всю накопившуюся за бессонные ночи боль и тревогу, – …я очень боялась, что не увижу тебя никогда. Очень! – она бросилась в объятия мужа и уткнулась в плечо, продолжая всхлипывать от раздирающей душу боли.

– Мама, мама, – позвала девочка, – ну, мам… ну, не надо так! Ты же видишь – всё хорошо.

– Ну, ну, успокойся, любимая! – мужчина заботливо прижал конвульсивно вздрагивающее от тяжёлых всплесков эмоций тело супруги и поцеловал, – не плачь.

Но женщина не могла остановить выплеснувшуюся наружу бурю, она рыдала. И всё-таки хоть как-то сдерживая извержения собственного вулкана боли, плач был слегка сдавлен и не оглушал присутствующих звуками, которые, в принципе, вполне могли быть уместны. Немного погодя, она успокоилась – нарыв лопнул и стало легче. Улыбка окрасила лицо молодой женщины, она на глазах помолодела, а её черты удивительным образом смягчились – напряжение отпустило.

– Что нового дома? – попыталась прервать затянувшуюся неловкую паузу девочка. – Сколько меня не было?

– Три дня, – спокойно ответил отец, и по его лицу пробежало лёгкое беспокойство, – целых три дня. Дома ничего – всё как обычно, только вот Силка тебя заждалась…

«Кто такая Силка»?

Отец улыбнулся, по-видимому, в данном случае ему удалось сменить тему на более подходящую, потому что мама с радостью подхватила, перебивая его ярким, на её взгляд, рассказом:

– Да, да. Она вчера… – спешила передать мать, – … уселась на твою подушку… и сидит, как будто всегда это делала!

«Уже лучше – речь о домашнем животном»

Наверняка, вчера это происшествие не вызвало у них никаких положительных эмоций, скорее наоборот – только расковыряло больную рану, напомнив о трагедии. А сейчас, они с улыбками смотрят на свою дочь, и непредвиденное потрясение медленно уходит в прошлое, оставляя переживания и ночи без сна далеко позади.

– Она тебя ждёт, – продолжил папа, – вот, животное, а ведь чувствует… понимает.

– Я подошла к ней, а она «мяу» «мяу». Представляешь!

«Понятно – речь о кошке»

– Заговорила, – усмехнулся отец. Девочка недоумевающим взглядом смотрела на родителей, пытаясь до конца понять, в чём тут прелесть, вызывающая восхищения. Видимо потупившийся вид обнажил её колебания – папа смутился и спросил:

– Ты что, Алиса?

– Что? – она поняла, что выдаёт своё неведение. Но, в конце концов, её организм только что испытал сильнейший шок – она пролежала в коме три дня. Может она вести себя неестественно? Конечно, может. Более того, провалы в памяти – родные братья таких вот происшествий. Немного и как всегда потупит первые дней десять, а потом жизнь войдёт в привычное русло. Такое пройти не впервой – она, так сказать, ветеран преодоления подобных ситуаций, и частые расспросы у будущих родителей ничуть не смущали, напротив – зажигали некий азарт. Это как игра «угадайка», только вопросы задают не тебе, а ты задаёшь их себе и аккуратно без лишних глупостей находишь ответ.

– Сидит и мяукает! – непонятно чему удивлялась мама.

– Алиса. Ты как себя чувствуешь, доченька? – папа выглядел взволнованным.

– Да, всё нормально, па! – воскликнула девочка, – просто в голове кавардак, мысли в кучу. Не могу ничего понять.

Иногда, в подобных ситуациях стойкость выносить собственное незнание куда-то пропадала, и ей нестерпимо хотелось всё выложить как есть – мол, вот я очнулась и я ни черта не помню (не знаю), поэтому будьте добры всё рассказать поподробнее и побыстрее, со всеми нюансами. Только Свет никогда не прибегала к таким откровениям, поскольку что-то человеческое в ней всё же присутствовало – обитающая в ней совесть напоминала о себе. К тому же, у неё была душа. Лучистая составляющая энергия – и есть её внутреннее начало, её сознание.

– Ничего не болит? – теперь встревожилась мама.

– Тебе, может, поспать надо? Вид у тебя не очень, Алиса, – волновался отец.

– Нет, нет, – нетерпеливо старалась успокоить родителей девочка, – просто в голове муть. Я плохо соображаю – о чём речь.

– Ничего, милая, ты поправишься, и скоро пойдём домой, – ласково сказала мама и погладила дочку по щеке.

– Наша Силка никогда не мяукает, она же молчунья, королева безмолвия, – снова и достаточно лихо перешёл на более приятную тему папа, – Ты что, Лиска? Забыла?

– Ну, да, – спокойно ответила Свет, – из головы как-то вылетело. Не могу с мыслями собраться.

– И мы тут ещё тебя донимаем, не даём покоя. Тебе отдыхать нужно, а не слушать нас. Надоедаем тебе, – серьёзно заговорила мама. – Главное, что с тобой всё в порядке, а то мы с папой себе места не находили. Бабушке вообще плохо было, сейчас вроде бы ничего – полегчало. Она придёт попозже – мы звонили ей.

– Мы не будем долго с тобой – врач запретила. Нас пустили на двадцать минут, и добавили: никаких тебе встрясок. А мы пришли тут и… – отец покосился на мать, – …тревожим тебя своими слезами.

– Папочка, – засмеялась девочка, – ну что ты так!

– Он не может без этого, – рассердилась мама.

– Я же пошутил…

Сознание натянулось словно тугая резина, исказилось как в объективе видеокамеры, свет слегка померк, а картинка палаты чуть-чуть отдалилась. Сложилось впечатление, что глаза проваливаются в голову, погружаются всё глубже и глубже. Душу будто вдавило внутрь, словно чья-то рука схватила девочку и потащила в себя. Это как провал в собственный внутренний мир, не поддающийся никакому объяснению. И прежде чем Свет смогла сообразить в чём тут дело, зрительная картинка уже достаточно сильно скривилась, напоминая зрелище сквозь огромную лупу, немного стемнело вокруг, а сзади послышался знакомый и в то же время жутко пугающий голос:

– Кто ты?

Свет оглянулась – достаточно необычное и жуткое ощущение поворачиваться внутри «себя». В глазах с ошеломительной быстротой пробегают тысячи картинок – множество эпизодов чужой памяти; вдруг, неожиданно вспыхивают и проносятся, напоминая о неприятной действительности. Секундный миг поворота превратился в долгий и изнуряющий промежуток испытания. Казалось, тело девочки потребовало от бесцеремонно ворвавшегося в чужую плоть неприятеля хоть каких-то объяснений происходящего, принуждая пройти каждую тропинку истории жизни своего носителя. Оно жестоко и упорно сопротивлялось, и впервые за всё мучительное и безумно долгое существование Свет почувствовала силу противодействия, с которой никогда прежде ей не приходилось сталкиваться. В этот безмолвный момент стремительного натиска Свет поняла всё, и с нарастающим странным чувством детской радости вперемешку с нелепым удивлением к душе подкрался страх.

«Как такое возможно? Быть этого не может!?»

Тысячи-тысячи лет абсолютной власти над любым носителем, столько же бесполезных вызывающих только глупое и обидное разочарование попыток найти и установить контакт с душой несущего безжалостно наброшенное бремя, и вот…

«Неужели этот момент наступил? Неужели носитель здесь?»

Но, миг секундной радости неприятным щекотанием внутри перечеркнул навалившийся страх. И что дальше? Что, если девочка сильнее её? Что будет с ней – со Светом? Ответ не заставил себя ждать – пришёл сам собой. Мимолётная слабость, перешедшая в такой же непродолжительный выстрел испуга, тут же исчезли. Она – Свет, она – энергия и, в то же время, она не принадлежит себе, поэтому ей совершенно нечего бояться. В конце концов, она не сама сюда пришла, не по собственной воли ворвалась в чужую жизнь.

«Этого не может быть!?»

Преодолев нелепые действия человеческого сознания вытолкнуть чужака из собственного внутреннего мира, Свет оглянулась: перед ней стояла девочка. Приятные миловидные черты усталого лица в данной ситуации придавали ребёнку особую строгость. Девочка не только не мешала своим присутствием, напротив – притягивала, будто в волшебстве своём завораживала Свет какой-то внутренней силой.

«Этого не может быть!?»

– Кто ты? – легко, но всё же достаточно требовательно спросила девочка.

Глупо, конечно, но Свет молчала. Она с изумлением рассматривала собственного носителя и, наверное, знакомилась с новым обликом не в зеркале. Поток безумной и живой информации кружился вокруг, и в этот миг Свет неожиданно для себя подумала: «Интересно, а как на самом деле выгляжу я?»

Никогда она не задавалась этим вопросом, никогда прежде он не возникал в её голове. И сейчас этот простой и в то же время вполне не уместный вопрос просто взорвал её сознание. Почему она ранее не спрашивала себя об этом? Почему этот вопрос возник именно сейчас? Миллион «почему» секундным отрезком времени проскользнул в голове и болью несбыточных надежд и желаний проткнул истерзанную веками чужой жизни душу.

– Кто ты? – снова с удивительной лёгкостью и твёрдым натиском спросила девочка.

– Я… – начала было Свет, но тут же осеклась. И правда, кто она? Внутри себя она в тайне только могла догадываться, кто она есть, но как объяснить собственную сущность другому, когда до конца не понимаешь сама кто ты есть на самом деле? Все эти годы Свет только ощущала своё «я», и то мимолётное озарение возникало только в непродолжительный отрезок времени раз в год; а никаких конкретных ответов о своём происхождении или предназначении так и не нашла. Она с радостью, пускай и не по собственной воли, погружала себя в чужую жизнь, забывая тем самым мучительно горькие безответные вопросы.

Девочка с ожидающей требовательностью стояла напротив, а Свет с восхищением разглядывала её.

– Кто ты? – вновь потребовала Алиса, в какой-то миг осеклась и огляделась по сторонам. Строгость и настойчивость сменило лёгкое изумление, и девочка спросила, ни на секунду не изменяя требовательный тон, – Где я?

Она могла задать тысячи вопросов, могла сколь угодно пытаться разглядеть вокруг себя дурманящую пустоту – Свет безусловно была уверена, что девочка прекрасно всё понимает. Алиса чувствует и видит внутри истинный облик происходящего, но отрицание действительности, словно лекарство от страшной болезни, позволяет разуму хрупкой девочки не сойти с ума.

– Я… – снова попыталась найти нужный ответ Свет, но он ни в какую не желал возникать. Но всё же ей удалось выдавить из себя первое, что пришло в голову – … меня зовут Мита.

Однажды, давным-давно Свет уже сталкивалась с сопротивлением. Конечно, оно было не таким сильным и ярким, как сейчас, но всё же та девочка, в тело которой в очередной раз была брошена сияющая энергия, достаточно долго и упрямо сопротивлялась непрошенному противнику. К сожалению, уже через два дня девочка глубоко заснула и больше никогда не тревожила Свет. Но случившееся в далёком прошлом крепко зацепилось в сознании путешествующей живой энергии, что каждый раз при переходе Свет вспоминала эту девочку и с надеждой ожидала появления подобной – одиночество издевалось над ней. Девочку звали Мита – именно поэтому это необычное имя так неожиданно и вполне предопределённо вдруг всплыло.

– Мита? – удивилась Алиса. Она уже не разглядывала чарующую и совсем не страшную пустоту вокруг себя, казалось, девочка просто забыла о ней. – Никогда не слышала такое имя.

Алиса замолчала, её мысли сопротивлялись реальной действительности – одновременно она понимала всё и ничего; странное чувство существующей необходимости поселилось внутри. Ей хотелось спрашивать, требовать и в то же самое время не хотелось делать этого, ничего не хотелось. «Спать» – вот что волной равнодушия окатило её с головы до ног, но какое-то острое ощущение собственной потребности не позволяло девочке поддаться слабости и уснуть.

– Где я? – очнулась Алиса. – И всё-таки, кто ты?

От этих последних слов Свету вдруг стало жутковато, но в то же время в душе закипал неминуемый восторг.

«Не может быть!»

Такую силу Свет не встречала никогда – тысячелетия чужой прожитой жизни не могли побаловать её столь яркими впечатлениями. Девочка не только не уснула, не только не позволила чужой сущности властвовать над собственным телом, она понимала происходящее и, похоже, видела Свет. Видела её такой, какая на самом деле она есть.

«Но как такое может быть? Неужели пришёл … её час? Час Света?»

– Ты знаешь… – спокойно вымолвила Мита, – … знаешь!

– О чём ты? – не унималась девочка. – Где я? Что происходит?

Свет смотрела на неё, и грудь переполняло счастье. Настоящее живое и только её счастье. Чужие жизни, чужое счастье каждый раз безжалостно разбивались на глазах, разрушали её пусть такое ненастоящее существование; и каждый переход отнимал частичку живой сущности, разрушал собственное «я». И сейчас она, наконец, испытала своё счастье, настоящее живое счастье.

– Ты знаешь, Алиса, – с непоколебимым спокойствием повторила Мита, – ты всё прекрасно понимаешь. – И, будто сомневаясь в собственных выводах, Свет с незаметной ноткой надежды в голосе спросила, – да? Алиса?

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – настойчивость девочки восхищала Миту.

«В ней столько силы, она …»

Дикая мысль пронеслась в голове Миты, полностью охватила удивительной несуразностью появления, и Свет улыбнулась:

– Я знаю много, очень много. А ещё я знаю, что ты … бесподобна!

– Ты что несёшь, Мита? Говоришь как-то странно… – глаза девочки заблестели, Алиса опустила голову. С минуту она молчала, потом посмотрела на Свет и прошептала, – родители… мама… папа… они здесь, я чувствую…

«Она просто великолепна!»

Улыбка на лице Миты растянулась ещё больше и она слегка отстранилась, позволяя неясной и расплывчатой картинке реально происходящей действительности озарить лицо напуганной Алисы. Девочку потянуло вперёд, от мириады ярких цветных вспышек безумно закружилась голова, глаза накрыла ослепительная пелена, а в голове неожиданно возникли нарастающие доносящиеся издалека звуки. Алиса ощутила неприятный щекочущий зуд в по всему телу, лёгкость исчезла – её место заняла тяжесть, странное ощущение собственного тела. Пробуждаясь от внезапно набросившегося на ослабленный организм ребёнка обморочного состояния, тысячи малюсеньких иголочек впились одновременно в безжизненное тело.

Алиса услышала тревожные голоса родителей и настойчивые требования кого-то ещё, увидела расплывчатые силуэты родных. И наряду с тонким хрупким пробуждением, почувствовала сзади себя великое превосходство огромнейшей силы. Силы, которая могла не только раздавить её волю, но и при желании – уничтожить. И в этот миг Алиса всё поняла, стремительным неиссякаемым напором позволила правде влиться в разум. Громадное множество разных судеб непосильной ношей нависли за спиной, миллионы голосов переплелись в адском оркестре, миллиарды лиц замелькали перед глазами.

И только великая сила, лучистая живая энергия – сущность, имеющая душу – не позволила Алисе навсегда утонуть в безумном танце сумасшествия чужих воспоминаний. Свет вырвала девочку из тугих объятий собственной силы и погрузила в сон.

Но только сейчас и как никогда Свет была счастлива.

«Она проснётся! Уж я то знаю это наверняка!»

***

За дверью послышался слегка уловимый, но достаточно знакомый звук, затем – щелчки поворачивающегося в замке ключа. Дверь со скрипом отворилась – давно уже необходимо смазать петли, но Алексей всё никак не мог сделать этого. То ли забывал, то ли – после тяжёлого трудового дня уставший и голодный просто не мог и не хотел. Возможно Настя вполне в состоянии была исполнить столь несложную процедуру, но вот только как? Женский разум, впрочем как и мужской, наряду с логикой, не совсем горел желанием заходить на территорию материальных условностей противоположного пола. Поэтому всё шло по чётко запланированному и довольно-таки глупому плану повседневной жизни.

Дверь вновь скрипнула, и заскрипел закрывающийся замок. Настя сидела в небольшой комнате и работала. Почти всё время она проводила дома, правда не только в качестве домохозяйки. Профессия жудожника-иллюстратора вполне могла прижиться и в домашних условиях, поэтому почти вот уже два месяца ей приходилось работать на дому. И дело не в том, что ей так хотелось, просто так получилось. Студия, в которой она трудилась не первый год волею судьбы, а скорее – по закономерной прихоти времени, просто развалилась. Старое ветхое деревянное здание с достоинством пережило свой век и последнее время, словно больной раком, медленно умирало. Наконец, наступил такой момент, когда находиться в нем стало просто опасно для жизни сотрудников. И всё бы ничего, но незадолго до сего дня внезапно наступившая «долбанная перестройка» навсегда изменила политическую структуру государства, что не могло не отразиться, причём в худшую сторону, на бюджетных учреждениях России. Таким образом, чуть менее половины сотрудников издательства оказались без непосредственных рабочих мест. С тех пор Насте приходилось трудиться дома. Благо хоть так, а то могло быть и хуже – остаться и вовсе без работы. Конечно, эта перспектива ужасно пугала её, поскольку в трудный для страны период творились просто немыслимые, а порой – даже страшные вещи.

И всё же она была рада, что так вышло. У неё появилось больше времени проводить с сыном, тем более, что сейчас как никогда она чувствовала потребность в общении с ним, необходимость присутствовать рядом. У мамы и сына есть несколько часов побыть вдвоём, что в последние шесть лет происходило довольно редко, можно даже утверждать – никогда.

Она заставила себя отвлечься от упрямо нескладывающейся в необходимый на бумаге образ фигуры человека, отложила карандаш и, устремляя сладкий громкий голос в нужном направлении произнесла:

– Привет, милый сын!

– Привет, мама! – охотно ответил из коридора юношеский голос.

– Ты сегодня припозднился, – она вышла к нему. Мальчик снимал намокшую от надоедливого трёхдневного дождя куртку. – На продлёнке задержали?

– Не-ет, – с лёгкой искренностью протянул мальчишка, – мы с пацанами поиграли немного.

– В мяч что ли? – спросила Настя и с укоризной добавила, – я же тебя просила не играть в мячик в брюках. Пришёл домой, переоделся и – гоняй сколько влезет. Не надо портить одежду.

– Не мама, не в мяч. Так просто походили, поиграли, – оправдывался Дима.

И в этих словах была правда – он старался не расстраивать маму, поэтому беспрекословно выполнял её требования, и уж тем более понимал, что в случае порчи, ему как минимум в ближайшее время не видать новых штанов – с деньгами в семье был характерный для того времени напряг. Вот только некоторый момент он всё-таки постарался упустить из разговора, а точнее – попросту умолчать. Вдохновившись китайскими фильмами про Шаолиньских бойцов и всемогущих неуязвимых ниндзей, они с Костей просто не смогли пройти мимо хозяйственного магазина. И в кармане, как на удачу, оказалось целых двадцать копеек. От радости такой мальчики устремились в хозтовары и, конечно, купили долгожданные бойцовские палки, которые в простонародье попросту имели название «черенки». Но для будущих вершителей справедливости во всём мире такой термин не подходил для оружия, да и не был известен вовсе. Счастливые дети выбежали на улицу и побежали в ближайший пролесок – только там они могли полностью погрузить себя в мир всепоглощающих боевых фантазий и вдоволь потренироваться. С трудом уничтожая воображаемых злодеев, они били палками сухие деревья. И когда все вредители на планете были повержены, подростки показывали друг другу чудесным образом возникший в голове крутой и очень сложный приём, не упуская возможности отбить палец товарищу. Так мальчики играли не долго, поскольку палки, не выдержав очередной виртуозный приём, неожиданно сломались. Разочарование продолжалось секунды, так как Костя в миг нашёл выход из сложившейся ситуации, пообещав, что завтра обязательно попросит у родителей мелочь и купит новое оружие.

– Ты проголодался, наверное? – она вышла к нему в коридор. Мальчик сидел на корточках и с усердием ковырялся в ботинке – боролся с запутавшимся в клубок шнурком. – Как дела в школе?

И по обыкновению – стандартный вопрос рождает стандартный ответ:

– Нормально! – Он уже закончил возиться с непослушным шнурком-недругом и поднялся. Красное вспотевшее лицо, взъерошенные выцветшие на солнце волосы, перекрученный воротник рубашки – всё свидетельствовало о том, что после школы мальчик хорошо провёл время и нисколько ни удручал себя житейскими заботами, забыв на миг проблемы и став тем, кем он на самом деле является – ребёнком.

– Опять бегал с Костей? – Настя взъерошила сыну волосы и нежно обняла, – Ну весь красный как помидорка!

Дима улыбнулся и охотно ответил на материнские объятия, обхватив женщину за талию.

– Да, с Костей, – легко признался он, – мы так … в лесочке побегали.

– Ты кушать будешь? – спросила мама, когда уже мальчик бежал к себе в комнату.

– Попозже, мам!

Что ни говори, но работа на дому была совсем не такой, какой вообще в действительности должна быть её деятельность. Ей приходилось не только прибираться в квартире, мыть посуду и тому прочее; конечно нельзя утверждать, что раньше она не делала этого. Просто до перехода на домашний вид работы Настя делала это реже – физически не успевала. Каждый вечер, словно выжитый лимон, приходила домой, в котором её с кривой злорадствующей улыбкой ожидала домашняя рутина. Конечно, приходилось заниматься и домашними делами – никуда не денешься. А сейчас, когда она чуть не лишилась работы, уже дом занимал большую часть её жизни. И почему-то Насте ужасно хотелось прибрать в квартире, изменить обстановку мебели. Привычные вещи, которые как ей казалось ранее занимали вполне подходящие места в интерьере, вдруг стали раздражать женщину. Они находились не там, где им необходимо быть. Полы, стены, мебель и даже потолок в одночасье из привычных нормальных превратились в грязные и неухоженные.

«И как это я раньше не замечала такую грязь. Ого… а здесь вообще жирные пятна! И ковры пора постирать, и стенку тщательно протереть, и потолок побелить… А это что за бардак!? Почему здесь валяется одежда?» И так далее и тому прочее.

И наряду с обыкновенными бытовыми проблемами, материнский инстинкт срабатывал моментально, когда сын приходил со школы. Каждый день густым сладким мёдом ничем не обременимая материнская забота покрывала мальчика. Внутренняя женская природа толкала ее – хотелось ухаживать за сыном, хотя в действительности она понимала, что совсем недавно буквально несколько месяцев назад, он вполне самостоятельно делал всё сам и не умер. Но каждый раз невидимая нить тянула её совершать, может быть то единственное, что человек делает без даже самой маленькой, мизерной, микроскопической доли корысти.

Настя прошла в комнату: Дима лежал на диване, подложив руки под голову. Красные румяные щёки и мечтательный упёршийся в потолок взгляд читались на лице плавно переходящего во взрослую жизнь подростка. Всем своим видом он невольно демонстрировал счастливый миг жизни, такой простой и лёгкий день.

Не проходя в комнату, она немного полюбовалось собственным дитя и, решив не отрывать его от явно искрящихся и блуждающих в подкорке сознания грёз, пошла за рабочий стол. Как ни крути, но работать всё-таки необходимо.

Уже тридцать с лишним лет рисование занимает основную часть её жизни. Порой ей казалось, что карандаш она взяла в руки с самого рождения. Сколько она себя помнит – всегда перед лицом возникали ожившие на бумаге образы. И не важно, каким образом возникал творческий всплеск, будь то пролитый на стол кетчуп, в красно-сером пятне которого под тонкими линиями пальцев неожиданно оживал прекрасный цветок, или непонятно каким образом выложенная на столе аппликация из картофельных очисток, поражающая превосходной и абсолютной идеальностью совпадения граней, в которой каждый элемент находился именно там, где ему положено – без лишних деталей; главное – она творила всегда и везде.

Поэтому её родители, не пренебрегая талантом маленького ребёнка, всеми силами старались проложить перед Настей именно эту тропинку развития, в последствии отдав дочку в художественную школу. С тех пор она не представляет себя без карандаша и красок. Правда, за годы обучения в школе рисования, а потом – в художественном училище, формировалось предпочтение старому доброму другу, простому карандашу. Именно это и послужило основой её творческих заданий на работе – по большей части все они были лишены цвета, составляли графические образы, состоящие из тонких и толстых чёрных линий. Насте безумно нравилось работать таким инструментом – серым не навязывающим цветные вкусовые вспышки другом.

С самого утра она работала над картиной двух людей, которые упрямо не желали вписываться в подходящий графический образ. Она мучилась около пяти часов, сотни раз стирала с бумаги нестерпимые и как ей казалось уродливые формы, в порыве раздражения разорвала несколько листов, а ненасытные её неудачами образы никак не хотели оживать.

Она подошла к столу и, не взглянув на бесполезные труды прошедшего дня, села на стул. Ужасно не хотелось вновь возвращаться к работе, но, в конце концов, она из тех людей, в которых пусть даже такие мелкие неудачи зажигают некий спортивный интерес. Поэтому художник-иллюстратор вполне привычным способом моментального включения самообладания взяла себя в руки. Она посмотрела на картину, и по коже пробежал холодок.

«Что это?»

Странно и жутковато что-то повернулось внутри, дыхание на миг остановилось. И когда это она нарисовала подобное? В какой такой момент непрерывной работы рука, будто не подчиняясь воле хозяина, набросала чужие, не её штрихи?

«Что такое?»

Нарисованный размытый совокупностью штрихов силуэт человека, грубой размашистостью чёрных линий больше напоминающего мужчину, угрожающе наклонился над жертвой, в роли которой также выступал человек – только поменьше. Сильная фигура огромными обломками скал нагромоздилась над беспомощным, а поднятые вверх руки казалось вот-вот обрушаться сокрушительным ударом.

Анастасия прекрасно помнила сюжет иллюстрации, собственные старания по созданию упрямых образов, даже в голове размытыми воспоминаниями остались последние минуты работы, полуфинальные штрихи эскиза. И всё бы ничего, если бы ни лицо жертвы. Не может быть, чтобы она смогла забыть, что нарисовала буквально несколько минут назад. Невероятная картина никак не укладывалась в голове. Выходит, Настя попросту не помнит ничего из последних минут, а может и часов, проведённых за рабочим местом. И что это могло быть? Провал в памяти? Или помутнение рассудка? Ведь прежде такого никогда не было. Чтобы бурлящие жаждущие вырваться на свободу и обрести жизнь, пусть даже на белом полотне, творческие образы начисто стёрлись из памяти? Не может быть! Поскольку картина – не просто творение рук, она – частичка внутреннего мира творца, капля жизненной энергии, с щедрым предвкушением пролитая на бумагу. Настя не помнила, чтобы рисовала именно то, что сейчас видела перед собой.

Лицо даже не пытающейся защититься жертвы поражало тщательной прорисованностью мельчайших деталей. Казалось, каждый волосок помимо того, что можно было отдельно посчитать, находился точно на своём месте. Каждая характерная линия индивидуального облика соответствовала образу человека, испытывающего сильнейший испуг, и в точности передавала беспомощное состояние мужчины. Уши, нос, рот – всё с уклонной кропотливостью и талантливой лёгкостью было прорисовано на бумаге. Тонкие и толстые, плавно меняющие величину, грубо обрывающиеся и выпрыгивающие из пустоты линии находили собственное место в одном художественном организме, создавая единый и откровенно пугающий образ. И что больше всего наводило жути, так это чёрные глаза, которые на фоне нечеловеческой утончённой прорисовки деталей лица здесь были совсем не к месту. Неряшливо брошенные чёрные штрихи вместо глаз больше напоминали дыры. Складывалось впечатление, что автор таким весьма неординарным способом подытожил работу и просто раздавил, испортил собственные труды.

Настя пялилась на картину и не могла поверить. Конечно, она видела в ней свой, присущий только ей стиль. Даже тщательная и, в какой-то степени может быть даже не уместная в данной работе, прорисовка головы уже ничуть не удивляла её. Она вполне могла нарисовать так грамотно и талантливо. Вот только зачем? Никогда прежде женщина не занималась этим, считая подобный стиль полной ерундой, лишённой жизни и творческого духа. Хотя знала, что читателю книжек именно такие картинки по душе. Зачем ей это? А тут ещё эти жуткие штрихи! Глаза страха, глаза отчаяния, глаза безумия!

Но больше всего её пугали не глаза, не старательная кропотливая прорисовка. Одна только мысль, что картину нарисовала она, приводила её в ужас. Всепоглощающий охватывающий с головы до ног ужас.

«Не может быть! Как? КАК?»

Разум отказывался не только воспринимать увиденное, но и принимать это за собственное деяние. Никогда не случалось с ней подобных ситуаций. Может быть всё дело в усталости, а может – возрастное? Но ведь ей всего тридцать пять – ещё очень даже молода и красива.

«Что происходит?»

В такую минуту первое, что в качестве защитной реакции пришло ей в голову – это нарисовал кто-то другой, поскольку она бы не смогла… И спасительная мысль секундой вспыхнувшая в голове напуганной женщины по обыкновению тут же растворилась в трясине сковавшего тело страха. Безрассудство, нелепое обстоятельство.

Конечно, так и есть – временный потеря сознания, и вот тебе! Получай шедевр подсознательной деятельности, пакость автопилота! Стоило на минуту забыться, как руки начинают творить чёрт знает что! Творят и творят без ведома хозяина, выставляя на показ его скрытые таланты.

«Да, всё так» – успокаивала она себя и, разбавляя нахлынувшее напряжение каплей собственных рассуждений, попыталась пошутить, – «как во сне».

Но с какой стати? Какие, нахрен, провалы в памяти? Какое, в задницу, художество во сне? Да что вообще такое?

Настя не сводила глаз с картинки и не находила никаких разумных объяснений происходящему. Словно загипнотизированная коварным и кровожадным пауком бабочка, попавшая в сеть, она не могла поверить в собственную участь. Неужели она была не в себе? Неужели это состояние отсутствия в реальном мире накатилось на неё? Неужели начался он… «прилив»? Она называла его так с самого детства, поскольку маленький ребёнок в тот момент не нашёл подходящих слов дать название происходящему. Неужели это начинается вновь?

«Других объяснений просто нет»

И, в конце концов, от себя не убежишь. Может быть, однажды ей удалось усыпить в себе это, затолкать далеко и глубоко внутрь, так, чтобы никто, не дай бог, не увидел и ненароком не узнал её тайну. Но собственную душу невозможно изменить, разделить на отдельные частички, а потом отбросить это пугающее от себя. Нельзя быть кем хочешь, если ты, по природе своей, другой. Так не получиться. Никогда.

Она знала об этом, но всю жизнь обманывала себя. И каждый раз, когда наступал «прилив», тщательнейшим образом скрывала это от родных. А потом глубоко зарывала это в себе, иногда на долго, а бывало – всего на несколько месяцев.

Как ей удавалось сделать это в себе? Она не знала, и знать не желала. Настя ненавидела свой талант, некие способности вызывали отвращение и наполняли сердце горечью детских неприятных воспоминаний.

Наконец, она нашла в себе силы оторваться от картины. Настя повернулась и пошла на кухню. Словно в густом тумане борющегося с неприятелем сознания, женщина еле переставляла налитые свинцом ноги. В горле пересохло так, что невозможно сглотнуть, а любая попытка сделать это отражалась сжимающей и пульсирующей болью.

Она наполнила стакан и залпом осушила его, затем налила другой и также быстро опустошила. В голове немного прояснилось – вода по-прежнему творила чудеса. Самое главное сейчас – успокоиться.

«Прилив»

Да ей даже думать не хотелось об этом, не говоря уже о том, чтобы рассказать мужу.

«Ну, ничего. Не первый… и не последний. Как наступил так и…»

Вот только подобное с ней впервые. Прежде не возникало никаких помутнений рассудка, никаких провалов, и уж тем более раньше никогда она не обнаруживала пред собой никаких шокирующих рисунков. Такого не было. НИКОГДА!

«Это что-то новенькое»

И это «новенькое» как раз и пугало её, невольно принуждало сердце замирать в ожидании чего-то дурного. Настя всеми силами попыталась отбросить неприятные мысли и отвлечь себя, но никак не получалось.

В коридоре послышались шаги, хоть чуточку заставившие её выйти из коматозного состояния: Дима направлялся на кухню. Она села на табурет, и, не стараясь не поворачивать головы, чтобы сын случайно не прочитал на нём тревогу, налила себе ещё воды и принялась пить, но уже не так жадно.

Не проронив ни слова, мальчик прошёл мимо, открыл холодильник и, по-видимому обнаружив что-то съедобное, зашуршал пакетом. Настя сидела и молчала. Стакан женщина поставила на стол – наполненный водой желудок уже отказывался принимать столь желанную минуту назад воду. Появление сына прибавило ей немного сил и уверенности в себе. Анастасия повернулась к сыну и спросила:

– Ты проголодался, малыш? – как всегда ласково и нежно прозвучали её слова.

Дима стоял к ней спиной и молчал. По движениям рук и подёргиванием ушей можно было понять, что подросток интенсивно что-то уплетает за обе щёки.

«Опять бутерброд. Суп – как всегда не о чём»

– Дима, суп есть. Тебе разогреть? – заботливо поинтересовалась мама, но мальчик молчал. Настя улыбнулась и добавила, – У тебя рот занят? Не можешь ответить маме?

Подросток что-то невнятно пробубнил и снова полез в холодильник за очередной порцией колбасного хлеба. Достал пакет и громко зашуршал им.

– Дима, – позвала Настя, но в душе уже зашевелился маленький острый комочек непонятно откуда взявшегося беспокойства. Может быть, в другой раз она могла бы свалить всё на неприятные обстоятельства, которые случились пятнадцатью минутами позже, но только не сейчас. Дурное волнение накатило зелёной волной и не нисколько желало сдавать позиции. – Дима. Дима. Дак, ты что?

Мама взяла его за руку и тихонько потянула. Подросток послушно повернулся. Довольное лицо и широкая плавающая в безмятежном жевании улыбка могли свидетельствовать лишь о том, что мальчик безумно счастлив, по-видимому, радуясь букету долгожданных вкусовых ощущений во рту, но это была не его улыбка. Точнее сказать – неестественное чужое выражение, будто мальчик сам себе навязывал нежеланную мимику. Словно только что раздосадованный плохим событием, он неумело попытался скрыть собственное мрачное настроение, вот только выходило ужасно плохо. Да, что тут говорить – невероятно плохо! И по началу ей показалось, что мальчик чем-то расстроен, но…

На Настю смотрел совершенно другой человек. Именно так. В этот миг по её телу обжигающими колючими лапками снова пробежал неприятный холодок. К тому же нелепая небрежно жующая физиономия наводила смутное чувство, от которого, в добавок к слабой дрожи в теле, замерло сердце. Мало того, что сын молчал, он просто стоял с глупой улыбкой дауна и с жадностью голодного волка жевал бутерброд с колбасой. Отсутствующий счастливый взгляд напоминал полугодовалого ребёнка, устремившего всё своё внимание на завораживающую новую игрушку. Дима жевал, а кусочки хлеба валились из рта. Но он не обращал на них никакого внимания, как и не замечал обеспокоенную в этот миг маму.

Может быть, стойкое самообладание позволило ей не дать панике захватить власть над ней, а может быть и что-то другое. Что-то более сильное, чем просто черта характера, поскольку свойственные ей качества поведения были не единственными достоинствами. Может, панику остановил «прилив» или ещё что?

Анастасия неподвижно сидела и смотрела на внезапно изменившегося на глазах сына. И помимо всей неестественности происходящего, всей открывшейся перед глазами жутковатой картины, ей не было страшно. Дело не в том, что она не боялась за сына, за его здоровье. Конечно дело не в этом. Просто в этот момент буквально на секунду, ей показалось, что она уже видела это. Когда-то, очень давно, а может быть совсем недавно, но Насте приходилось видеть подобное, и это зрелище происходило опять таки с её сыном. Вот только когда это было? Почему она не помнит? Женщина твёрдо знала, что не первый раз наблюдает за столь странным поведением Димы. Но как такое может быть? Мозг бунтовал: если бы она видела, то – несомненно запомнила. Да и как такое можно забыть?

Необычное чувство дежа вю встрепенулось в груди. Мальчик уже почти доел последний кусок, не упустив момент уронить пару-тройку крупных крошек на пол, и громко рыгнул. Даже этот звук чужим режущим эхом прозвучал в её ушах. Дима явно был не в себе. И тут его глаза забегали, да так быстро, что, казалось, вот-вот выскочат из глазниц. В них промелькнул металлический блеск. В этот миг Настя уловила вспыхнувшую на долю секунды искорку. Она загорелась и тут же погасла, оставляя на дне её глаз чёрный след. Частичка посторонней энергии озарила выцветшие от стремительных быстрых движений глаза. Разыгравшееся воображение молодой художницы играло на нервах – самообладание испарилось. Она схватила его за руку и интенсивно, как только могла, начала её трясти. Мальчик заулыбался ещё шире, его глаза остановились, он вытащил из сжимавших словно тиски рук матери кисть, повернулся к холодильнику и, как ни в чём не бывало, зашуршал пакетом.

До сих пор сохранявшая выдержку, женщина была не просто ошарашена, она испугалась. Бешено затряслось сердце в хрупкой груди, хотелось закричать, но звук застрял внутри. Хотелось поддаться панической власти страха, вскочить и остановить всю эту невероятную бессмыслицу, но вместо этого Настя продолжала безмолвно наблюдать за сыном. Хотелось поднять руку и схватить сына, но вместо этого конечности, словно читая её мысли, налились свинцом. Её тело враз окаменело, будто невидимая рука накинула на плечи тяжёлые оковы, которые тут же обездвижили женщину. Такое впечатление, что её что-то удерживало. «Не лезь! Не надо!» – схватило Настю неведомая сила, – «Не вмешивайся!»

Дима вновь повернулся: всё та же глупая неестественная улыбка переигрывающего свою комедийную роль актёра, отсутствующий взгляд с тёмным блеском в глазах и огромный бутерброд в руках. Мальчик впился в еду, откусил неимоверных размеров кусок и принялся с интенсивно жевать, будто минуту назад вовсе и не ел. Кусочки еды падали изо рта – они просто не вмещались в нём. И ко всему прочему, одновременно рот парня растягивался в широкой чужой улыбке.

Почувствовав мимолётную слабость в теле, Настя нашла в себе силы протянуть к мальчику руку. Из груди, словно вылетевшая пробка, сорвался еле слышный сдавленный хрип:

– Сынок. Сыно-о-ок!

Она вскочила и обняла его. Женщина крепко прижала мальчика к себе. Странно, но в этот миг она верила, что таким образом всё кончиться, вся пугающая нелепость происходящего бесследно исчезнет и растворится в памяти. Ничего не было, ничего не произошло, ничего… ничего. Это всего лишь ошибка, всего лишь недоразумение природы. Ей не хотелось думать о другом, женщине даже не пришло в голову: «А почему, собственно, она так считает?»

Почему думает, что всё – плохо? Может быть, всё не так уж и плохо? Может быть, мальчик лунатит? А может быть, ей это сниться? И вообще, почему она так реагирует, как будто может случиться или уже случилась беда? Почему женщина воспринимает увиденное именно таким образом, а не иначе? Возможно, другая бы на её месте вызвала скорую помощь или разбудила сына, подарив ему пару-тройку увесистых пощёчин. Но вместо этого, женщина схватила сына и не отпускала.

Её сиплый голос с трудом издавал лишь отдалённо напоминавшие речь звуки:

– Сыно-о-ок. Малыш мой, – молила она, – очнись же.

Она делает всё правильно, абсолютно правильно – уверенность не покидала её. Нисколько не сомневаясь в своих действиях, Настя изо всех сил сжала худощавое тело сына. Неожиданно в голове вспыхнула недавно нарисованная картинка. Снова эти загадочные пугающие силуэты людей, вызывающая в её желудке только лишь дискомфорт тщательная прорисовка и эти дыры вместо глаз. Образы появились из неоткуда и как всё происходящее с ней сейчас приводили её в растерянность.

– Сыночек!

Образы засмеялись, они радовались, ликовали. Чужая беда – их счастье. Ей показалось, что она слышит их нервный хохот, видит злорадное удовлетворение на нарисованных оживших лицах. Настя закрыла глаза, но они никуда не исчезли, напротив – теперь они стали ближе, а их демонический хохот превратился в громкий сверлящий шум. Звук оглушал, сбивал и разрушал мысли, блокировал волю. Он сводил с ума.

– Сыночек. Дима.

Она попыталась открыть глаза, но ничего не получалось – хохот подавлял их и не отпускал веки. А нарисованные люди пустились в пляску – замельтешили штрихи, заиграли линий, вспыхивали и гасли чёрные, серые и белые пятна. Кавардак продуктов творчества молодой художницы стремительно заполонил голову, слившийся в беспорядочный шум хохот заложил уши.

– Сыночек. Дима. – Молила она, и руки сжимали всё сильнее и сильнее, – Дима.

Настя чувствовала, как чавкает сын. Она не видела его лица, но точно знала, что глупая пугающая улыбка, словно присосавшийся к жертве паразит, до сих пор сидит на том же месте. Женщина была уверена – не исчез и стальной блеск в глазах Димы. И в кромешной темноте её сознания продолжали нести свой злобный танец нарисованные образы. Множество переплетений чёрных, белых линий растворились в огромном клубке ритмичных движений. Они пришли к ней. Только к ней. Сейчас, как никогда, ей вдруг стало ясно видно. Они пришли к ней. Им нужна она. Они хотят свести её с ума. И нет избавления от них, никто и ничто не поможет, может только…

Мысль пришла неожиданно, прежде чем женщина смогла осознать, что всё очевидно. И почему она сразу не воспользовалась им? Настя представила свою руку с огромным в виде ластика орудием, зажатым между пальцев. Ещё миг и она интенсивно принялась стирать бесноватый клубок чёрно-белых линий. И как ни странно, но это сработало – образы таяли, растворяясь в бесконечной белизне.

– Дима, очнись, – прошептала она, – сынок, очнись.

Последний штрих растаял, а шум окончательно исчез. Настя открыла глаза – почувствовала лёгкое головокружение. От злобного хохота звенело в ушах, но ведь это пустяки. Внутренняя радость нарастала внутри, поскольку очевидно – всё получилось. И почему она не догадалась воспользоваться им сразу? Страх за свою жизнь и жизнь близких людей все эти годы заставлял женщину скрывать и запирать глубоко-глубоко свой дар. Именно поэтому Настя не поняла сразу, что можно воспользоваться им. В этот раз «прилив» наступил неожиданно, буквально ворвался в её жизнь, и так же непредвиденно смог помочь ей. Остаётся один единственный вопрос: в чём? В чём он помог?

Анастасия ослабила руки и без всякого страха посмотрела на сына. Мальчик поймал её взгляд и спросил:

– Мам, ты чего? – Крайнее удивление читалось на его лице, и в то же время он явно не понимал, что произошло. – Мама, ты что?

– Ничего, – с присущим спокойствием ответила женщина, – Мне нельзя тебя обнять?

На вряд ли ещё кто смог бы так искусно, с чугунным стержнем колоссальной выдержки, замаскировать сложившеюся ситуацию. Сколько потребовалось бы сил и хладнокровия, чтобы в данный момент не выдать себя. Но только не для неё. Настя сделала это с лёгкостью, нисколько не утруждая себя, как будто так нужно. Как будто кто-то или что-то взяло на себя всю грязную работу и не позволило женщине погрузиться в истерику и всё испортить.

– Ну, мама! – совсем по щенячьи проскулил Дима, – мам, отпусти меня.

И она так же с удивительной лёгкостью и внутренней свободой его отпустила, будто минуту назад ничего и не было. А ведь подросток даже не понял, что с ним случилось, и что минувшие десять минут он не принадлежал себе.

А так ли это? Предстоит ещё выяснить.

Женщина проводила сына нежным взглядом. Не смотря на прошедший, словно вихрь, стресс, чувство окрылённости не собиралось покидать её тело. Странная и приятная лёгкость в груди. Когда последний раз она испытывала подобное? Трудно вспомнить, может быть – никогда. Сейчас она почувствовала в себе прилив необычайной силы. Дурманящий плен в голове доставлял удовольствие, и Настя решила для себя всё. Только сейчас женщина нашла оправдание самой себе. Только сейчас она раз и навсегда приняла себя такой, какая есть – теперь очередной «прилив» будет первым и последним, кого не сомнут и не выбросят в далёкие и недосягаемые уголки женского сознания. Настя примет его, она воспользуется им, в конце концов – будет собой. От себя не убежишь, и это – истина. Истина, которую на протяжении всей жизни женщина всячески старалась заглушить, уничтожить.

С самого детства Настя думала, что душа её больна. И нет такого лекарства, которое способно излечить её, и нет такому человеку места на земле. Поэтому напуганный собственными умозаключениями и внутренними переживаниями ребёнок не придумал ничего лучше, чем запереть это в себе. В последствии на протяжении многих лет дар не однократно напоминал о себе – выползал наружу в виде очередного «прилива».

Настя улыбнулась и села на стул. Внутренняя лёгкость придавала уверенности в себе, но оставался всего лишь один неразрешённый вопрос, который продолжал беспокоить женщину.

Что произошло?

***

Довольно-таки странное чувство – иметь две души. Никому никогда не понять те сумасшедшие часы, проведённые взаперти. И не где-нибудь в помещении, в яме, пещере, да где угодно, чёрт побери, а в собственном теле. Как бы жутко не звучали эти слова, какими абсурдными они ни были, правда всегда одна. Алиса могла видеть, слышать, даже разговаривать. Вот только себе она не принадлежала. Не сказать, что девочка полностью потеряла власть над телом, но и утверждать обратное абсолютно нельзя.

Дни перебирались тягучей рекой – долгими казались даже минуты, не говоря уж о бесконечных днях. И эти дни были настоящим испытанием для девочки. Конечно, ведь ей приходилось разделять собственное тело с другой. С другой девочкой, другой сущностью. Она общалась с ней уже тысячи раз, и всегда их диалог был некой проверкой возможностей – испытанием.

Откуда было знать Алисе, что Свет изо всех сил старалась ей случаем не навредить, поскольку вполне могла сделать это, не специально, конечно. Ведь прежде Мите не приходилось контролировать свою силу, и уж тем более не доводилось использовать. Свет всячески предпринимала попытки понравиться своей новой и единственной подруге. По сути, Алиса, пусть и не по своей воле, за прошедшие тысячи, а может – миллионы, лет стала той единственной девочкой, которая смогла дать отпор чужой сущности и стать для Света лучиком до сих пор несбыточной надежды – приобрести смысл в собственном существовании. Поэтому Мита очень деликатно, лишний раз, обдумывая каждый шаг и каждое слово, подходила к девочке с расспросами. Трудно сохранить тонкую, словно паутина, нить, связывающую их в одно целое не только физически, но и духовно.

По-настоящему Свет никогда не была человеком, но природа наградила её чувствами, не чуждыми человеческим. Она знала: девочка станет для неё нечто большим, чем просто очередным носителем. Может быть, прожитые века в бессмысленном, как ей казалось, одиночестве и повлияли на здравый рассудок энергетического существа, но надежда в ней не умирала никогда. Мита твёрдо верила в грядущее спасение. Наконец-то наступит тот миг, когда её жизнь обретёт не только хоть какой-нибудь смысл, но и станет вполне реальной, а может и материальной. Вот только каким образом это произойдёт? Свет не знала и думать не хотела. Она, как любой человек в минуты безысходности, просто верила.

И в то же время, Свет была безумно счастлива. Алиса не только не спала, что не скажешь о предыдущих носителей, но и к великому изумлению разговаривала с ней. Да что говорить: девочка выступала на равных за право обладать своим же по существу телом, и это восхищало Миту. В первые же дни после грубого вторжении Алиса поняла абсолютно всё и на удивление восприняла происходящее с ней вполне разумно и спокойно, правда не без некоторого лёгкого вмешательства Света, которая немного удерживала девочку от возможного провала в истерику. Всемогущая бестелесная сила в обличии девочки при желании могла не только управлять Алисой, но и при удобном раскладе раздавить, уничтожить носителя. Конечно Свет никогда бы не сделала подобное, не считая тех далеких моментов жизни, о которых ей всегда было горько вспоминать. И уж тем более она никогда не сотворила бы это с Алисой. Будучи обладательницей огромнейшей силы, она боготворила девочку-носителя, сопротивление Алисы приводило её в безудержный восторг.

Мита не могла поверить в собственное счастье. Каждый раз, после погружения Алисы в сон – всё-таки адаптация в новом для себя содержании, когда твоё тело принадлежит кому-то ещё, сказывалась на самочувствии ребёнка – Свет была рядом и любовалась спящей девочкой. Ей нестерпимо хотелось общаться, хотелось о многом расспросить Алису. Ещё бы, за тысячи лет у неё накопилось не мало вопросов, на которые никто и никогда не смог бы ей ответить.

«Алиса сможет»

Алиса сможет дать ей ответы на многие вопросы, просто она ещё не знает об этом. Совсем скоро, ещё чуть-чуть, девочка привыкнет к ней, посторонней, и расскажет Свету всё. Но самое главное – Мита не сомневалась – Алиса будет ей другом. Единственным и настоящим другом, которого она так ждала, о котором во время и после перехода всегда мечтала пока хоть как-то могла осознавать горькую действительность.

«Алиса – подружка»

Быстрее ветра пролетели для Света три недели, и… О, чудо – она по-прежнему находится в собственной памяти, ничего не забыла. Такого просто не могло случиться. Как ей удаётся сохранять память, сдерживаться и не погрузиться с головой в чужую жизнь, как происходило всегда? Как? Что изменилось?

Свет прекрасно понимала, что в действительности происходит, или просто ей хотелось верить в это. Всё дело в Алисе. Конечно, девочка как дар божий прислана освободить Миту от тяжкого рока. Она появилась не случайно, вековые просьбы молитвы Света были услышаны. Может показаться странным: неизвестная и невидимая никому, но действительно реально существующая, пусть и без тела, жизнь – энергия верила в бога. Искренне верила и молила. Молила о скором спасении, о собственной жизни, о смерти. И вот сейчас её молитвы были услышаны – пусть не совсем, но она принадлежит себе, и к тому же у неё появился друг. О таком подарке судьбы она могла только мечтать.

Сейчас Мита наблюдала, как еле заметно поднимается и опускается грудь спящей девочки. Она ждёт уже час или два, и всё это время не сводит глаз с Алисы. Их последний разговор был немного длиннее, чем обычно, и как обычно начинался и заканчивался одним и тем же: расспросами друг о друге. Правда Алиса уже не спрашивала кто она и зачем здесь, а больше интересовалась о её прошлой жизни – кем она была раньше. Свет в свою очередь охотно отвечала, предварительно дав себе зарок, что ничего не будет скрывать от девочки. Лишь однажды Мите пришлось солгать, когда Алиса совсем неожиданно спросила её: «Ты будешь со мною всегда?»

Свет ответила: «Нет». Но почему-то тут же усомнилась в собственных словах. Конечно, очередной переход должен наступить ровно через год. Но, будет ли он? – большой вопрос. Смутные сомнения охватили Миту – предвестник того, что действительность скорее всего поменяется. Предчувствия никогда не изменяли ей, и она знала об этом. Если подобная уверенность, вдруг, поселилась в голове, значит: так будет.

– Ты уверена в этом? – будто ощутив обман, спросила тогда Алиса, – Ты уверена, что через год ты … ну, уйдёшь, Мита?

– Конечно, – ответила Свет и с грустью добавила, – ты не хочешь видеть меня? Я…

– Не знаю, Мита. – Алисе было жалко её, она узнала её судьбу. Спустя три недели, как чужак ворвался в её тело, она немного свыклась с мыслью о неизбежности дальнейшего существования. И сейчас, когда Мита симпатизировала ей, Алисе меньше всего хотелось думать об этом. – Я ещё не поняла.

– Ладно. Пройдёт год и «они» вырвут меня. – В процессе очередной беседы девочка и Свет решили, что виной всему «они», только кто такие «они» – не решили, просто так было легче. Дать определение неизвестному, и первый шаг уже сделан. – Я же говорила тебе.

– Говорила, – задумалась Алиса, – да, говорила.

– Я уйду, и очнусь где-нибудь в другой девочке, – больше уверяла себя, чем девочку Свет. – И мы никогда не увидимся.

– Никогда, – повторила Алиса и повернулась к Мите. – Я не уверена, что хочу этого.

«Какая же она сильная!» – восхитилась про себя Свет. Она не переставала удивляться способностям девочки. Алиса поражала её всё новыми и новыми открытиями в собственных возможностях. Вот и сейчас Мита в буквальном смысле ощущала, как девочка чувствует ложь, как старается просканировать её, как предпринимает жалкие попытки покопаться в её мозгах.

«У неё ничего не выйдет, конечно, если я не позволю».

Девочка не знала, на что способна. Что больше всего завораживала Свет, дак это то, что будучи носителем такой колоссальной энергии, таких неограниченных возможностей, она тоже не знала на что способна девочка. Некоторые комнатки сознания Алисы были закрыты для Миты, и она как ни старалась, так и не смогла заглянуть в них. Такое впервые. Чтобы Свет не поглотила разум ребёнка весь целиком и полностью – не может быть. Алиса упорно не открывала некоторые свои тайны, которые возможно были не доступны и для неё самой. Тем не менее, спустя многие века Свет столкнулась с сильным духом, с нечто необъяснимым самой себе. Порой ей казалось, что Алиса вполне могла стать на равных рядом с ней.

– О чём ты?

– Ты мне нравишься, Мита, – Алиса немного странно взглянула на Свет, – правда, я не уверена, что в действительности тебя так зовут, но ты мне нравишься. Я хочу помочь тебе.

– Как?

– Пока не знаю, но почему-то… – она замолчала, и Свет решила, что девочка не просто подбирает слова – она чувствует. Чувствует также как она. До конца не осознаёт это, но чувствует. Алиса набирает силы. – … я верю… верю, что смогу.

Мита смотрела на спящую девочку и вспоминала их беседы. Сейчас как никогда она была частью этого мира, была настоящей, ощущала себя человеком.

Алиса открыла глаза: она сидела на диване, в сумеречном свете лампы чуть слышно болтал телевизор, отец сидел рядом. Поглощённое, по-видимому, чем-то интересным, выражение его лица в тусклом свете казалось немного напряжённым. Девочка обернулась: всё верно – она дома, и как ей помнится – уже примерно неделю. У неё снова случился обморок, но родители, конечно, ничего не заметили, поскольку в этот момент её заменяла Мита. На удивление Алиса вполне спокойно перенесла тот факт, что теперь она не одна. Да, её тело разделяет кто-то ещё, но ведь это не столь важно, поскольку её душа по-прежнему принадлежит только ей одной. Она – всё та же Алиса.

И, в конце концов, в происходящем есть свои плюсы. Пока они не совсем понятны для неё, но ясно одно – девочка менялась. Присутствие рядом нечто большего, нечто сильного и светлого неизменно влекло к внутренним переменам. Алиса, хоть и оставалась всё той же синеглазой девчонкой, всё же чувствовала некое перерождение.

Ко всему прочему, девочке было приятно общаться с Митой. Вот только она так и не смогла запомнить её лица. Каждый раз, пробуждаясь от обморочного состояния, девочке казалось, что на неё смотрит совсем другая Мита. Нет, конечно, она не сомневалась – перед ней действительно Мита, только почему её лицо кажется иным? Её лицо совсем другое! Свет выступала в новом обличии, в новой форме. Но, зачем?

В комнату вошла мама. Она присела рядом с дочкой и обняла её.

– Как ты себя чувствуешь? – стандартный и ставший в последние дни весьма привычным вопрос немного раздражал.

– Хорошо, мама! – ответила Алиса и вновь ощутила присутствие сзади. Благородная Свет никогда не вмешивалась в разговор, не влезала на место хозяйки, хотя ей вполне под силу вытолкнуть Алису и занять её место, и вообще держалась в стороне, стараясь, лишний раз, не выдавать своё присутствие. Правда, как бы она ни пряталась, как бы ни закрывалась в дальних углах сознания девочки, Алиса чувствовала её. Девочка была не из тех обычных носителей, которых приходилось видеть Свет. Она была необычной, особенной. И эту удивительную особенность Мита изо всех сил старалась сохранить, чтобы не дай бог не нарушить, не сломать хрупкий распустившийся цветок её счастья, её спасения.

– Ты какая-то серьёзная стала. Ни с кем не разговариваешь. Ходишь, бродишь по квартире целыми днями. Я же волнуюсь за тебя. А, зайка! – Мама погладила дочку по голове и прижала крепче. – Больше молчишь. Раньше весёлая была – улыбалась постоянно, а сейчас на тебе лица нет. Ты уверена, что чувствуешь себя нормально?

– Да, мама, – Алиса не взглянула на маму, но ответила ласково, правда в её словах отсутствовала жизнь. Так отвечает чем-то очень занятый и с головой поглощённый в дело человек, который позже не сможет ответить на вопрос «о чём же таком его тогда спрашивали».

– И гулять не ходишь. Уже почти неделю дома, а на улицу так и не выходила. Так же нельзя, Алиса… – на лице матери читалось неприкрытое беспокойство, – … Что с тобой, милая?

– Всё хорошо, мама, – девочка уставилась в телевизор и, казалось, была отключена от окружающего мира. В этот момент она больше напоминала своего отца, который за время разговора матери и дочки ни разу не проявил хоть какой-нибудь заинтересованности, а только неподвижно сидел с жёстким взглядом человека, увидевшего летающую тарелку, и не издавал ни звука.

– О чём ты думаешь, Лиса? – не унималась мама.

– Ни о чём, – пустыми словами и всё также непринуждённо ответила девочка.

– Милая, – вздохнула мама, прижала изо всех сил и поцеловала, – я тебя люблю, доченька моя!

Посидев рядом ещё минуту, мама поднялась с дивана и вышла из комнаты. Сердце женщины наполнялось тихой болью – сгусток переживаний крепко окутал цепкими ниточками страха за родное дитя. Не получив никаких ответов и не найдя нужных оправданий, хоть как-то объясняющих поведение ребёнка, мама ушла ни с чем. Откуда было знать обеспокоенной женщине, что тысячи чужих жизней ураганом пронёсшихся сквозь сетку разума маленькой девочки, навсегда изменили не только самого ребёнка, но и её судьбу. Алиса стала другой, она никогда не будет тем ребёнком, который мог иногда покривляться перед зеркалом, полечить любимых кукол, на время ощутив себя самым лучшим доктором в мире, повизжать с подружками, раскачивая до небес качели во дворе, наконец, той ласковой дочкой, которая могла иногда вечером лечь рядом с мамой и, обняв маленькими ручонками родного человека, ласково прошептать: «Мама, я тебя люблю».

В один миг Алиса стала не просто взрослой, она обрела мудрость. Глубокий ум, вся история поколений, множество линий жизни, словно губка, впитал её мозг. Девочка обрела часть мира, а он в свою очередь крепко зацепился в её голове и стремительно растворялся в ней. Всё, что за годы существования накопила в себе Свет, горячим ливнем окатило девочку и полностью впиталось в детское тело.

Сейчас Алиса одновременно присутствовала в двух мирах: разделяя пространство с Митой, в собственной голове и в реальном материальном мире, в котором у неё есть родные и близкие люди. Будто у неё раздвоение души. Жить в двух совершенно разных мирах – как это? А разве все люди на земле живут иначе? Разве они не находятся одновременно в двух разных мирах: в собственном сознании и реальном мире? Разве не так?

Очень может быть, но с Алисой совсем другая ситуация. Отнюдь, не похожая ни на что. Довольно-таки странное чувство – иметь две души. Ужасно странное.

– Ты не можешь? – всё же не стерпела любопытная Мита и вышла из укрытия.

– Что? Что не могу? – спросила Миту про себя Алиса.

– Не можешь взять это? – Свет с пристальным вниманием изучала девочку. Ей хотелось верить, что она до конца понимает поведение подружки.

– Могу, – Алиса заранее знала, что спросит Мита, но всё равно делала непонимающий вид. Свет ещё не успевала произнести слова, как они сами по себе возникали в голове девочки, легко и непринуждённо, будто так должно быть, будто это её собственные мысли. Вводить в известность о вдруг откуда не возьмись появившейся способности Алиса не хотела. И не потому, что ей так хотелось – просто так было необходимо, так было запланировано.

«Тебе тяжело?» – спросили мысли.

– Тебе тяжело? – спросила Мита. В её голосе девочка услышала печаль и что-то ещё. Возможно страх или Свет действительно безумно переживает за неё. В любом случае новая Алиса ощущала всё иначе. Каждое слова или фраза произнесённая человеком тут же материализовывались в её голове в некий концентрированный пучок чувств и эмоций, обретала не только смысл, но и силу. Девочка и подумать не могла, что любое слово может иметь цвет. И каждое понятие имеет свой ни на что не похожий цвет, свою несущую величину. Выражение «сила слова» теперь в буквальном смысле для ребёнка обрело действительный весомый смысл.

Слова возникали в голове, а после произнесения Митой в слух, тут же вспыхивали букетом переплетающихся в круговороте цветов, где всякий оттенок принадлежал к своей собственной частичке человеческих эмоций и чувств.

– А как ты думаешь?

«Я думаю: тяжело»

– Я думаю: тяжело, – беспокоилась Свет, – я …

«…могу тебе помочь…»

– Нет, – перебила её Алиса, – мне легко. – Она повернулась к Мите и улыбнулась, что случалось крайне редко – может быть всего пару раз. Когда-то, не так давно, девочка улыбалась чаще, гораздо чаще. Сейчас уже не то время, и его не вернёшь. Никогда.

Алиса смотрела на Миту, нежные черты лица по-прежнему сохраняли девственное начало детской красоты, но вот глаза… Глаза навсегда заволокла пелена грусти. Накопленная веками великая сила легла на хрупкие детские плечи и безвозвратно уничтожила сказочный мир, безропотно обитающий в голове любого ребёнка. Мир, в который каждый из нас верил, в котором каждый из нас, хоть и не по-настоящему, жил, о котором мы всегда мечтали в том далёком прошлом, когда жизнь казалась беззаботной и сказочно красивой.

Энергия, поселившаяся в девочке, начисто лишила её детства.

– Поверь мне, Мита, мне легко, как никогда! Я никогда не чувствовала себя лучше. Я никогда не чувствовала себя такой свободной!

Ложь. Наглая ложь. Зачем она лжёт себе? Какая может быть свобода, когда на тебя накинули тяжёлое ярмо, и тебе приходится нести его? Какая может быть свобода, когда ты не принадлежишь себе полностью, когда твоё тело разделено на двоих? Какая может быть свобода, когда ты чувствуешь своё неизменное предназначение, но не знаешь что это? Какая может быть свобода, когда на тебе великая ответственность?

Она лжёт сама себе! Но так нужно, и Алиса уверена в этом. То, что она так легко назвала свободой – ни что иное, как переполняющая её безграничная энергия.

– Я могу тебе помочь, – прошептала Свет. Она не могла прочитать мысли девочки, не могла ощутить её эмоции, и это пугало Свет, – я…

– Я знаю, – вновь перебила Миту девочка. – Поверь мне – я справлюсь сама.

«Ты уверена…»

– Да, я уверена, – опередила Алиса, и Мита переменилась в лице.

«…как? …она…может…»

– Да, я могу, – твёрдым голосом произнесла девочка, – я могу взять это. Я могу.

***

Дима ждал её. День за днём проходил за школьной партой. Друзья мальчишки, учёба и ещё раз учёба, яркие впечатления после насыщенного трудового дня в учебном заведении. И всё бы ничего, если бы ни отсутствие Алисы. Сколько он не видел её – сказать трудно. Где-то около месяца или больше.

Он прекрасно помнил: с чего всё началось. Помнил, как Алиса неожиданно для всех потеряла сознание на собственном празднике. Как её увезла «скорая». Сказать, что Дима переживал, значит не сказать ничего. Он просто не находил себе места, особенно первые три дня пока подружка находилась без сознания, в коме. Первый день мальчик даже не мог уснуть, долго крутился в кровати и всё думал о случившемся. Но потом, когда родители Алисы сообщили Диминым родителям, что девочка очнулась и идёт на поправку, он немного успокоился. Хотел придти к ней, но её родители почему-то были против.

Этот момент изрядно обижал парня, но деваться было некуда и приходилось просто ждать. Дни проходили, а Алиса всё не появлялась. Только её родители изредка, примерно раз в три дня, сообщали о здоровье девочки.

«Всё хорошо»… «Алиса дома»… «Она скоро придёт в школу»… «У неё всё отлично» и так далее. Но для Димы таких утвердительных обещаний было мало – он хотел видеть Алису.

В эти безумно долгие дни он навсегда усвоил одно – он не может без неё. Ему не хватает синих глаз, не хватает её улыбки – он по-настоящему влюблён. И, может быть, необходим был именно такой поворот событий, чтобы он осознал для себя, что испытывает к подружке несколько иные чувства, чем просто дружба. Конечно, у них всегда были совсем другие чувства друг к другу, нежели у детей их возраста. Они всегда с трепетом относились друг другу. Но сейчас внутри мальчика зарождалось совсем иное чувство, которое нельзя выразить словами, невозможно представить. Его можно только испытать, а объяснить – на вряд ли. Это чувство – любовь.

Он ждал Алису. Приходил на то место, где они всегда встречались, у окна, но девочки там не было. Он знал: она давно уже дома, но почему с ней нельзя встречаться? Больной вопрос, который не давал покоя растревоженному подростковому сердцу.

Неожиданно для себя он вдруг осознал, что сегодня меньше всего ожидал увидеть её. Алиса стояла на том самом месте, где с самого начала учебного процесса они встречались практически каждый день. Он же, в свою очередь, направлялся совсем в другое место, забыв на миг о гнетущих переживаниях и погрузив себя в, заманчивые раздумья о предстоящих каникулах. Дима направил отсутствующий взгляд в её сторону и сначала даже не понял – кого перед собой видит.

– Привет, – улыбнулась девочка, и заметив замешательство друга, добавила, – привет, Дима!

– А…Алиса!? – только и смог пробубнить от удивления он.

– Да, – будто соглашаясь с исключительностью сложившейся ситуации, ответила девочка.

– Ты… – никак не мог собраться с мыслями мальчик, – … вылечилась?

Вопрос довольно глупый, но это первое что пришло ему в голову, и, чтобы не разрушать необыкновенность обстановки и возобновить самообладание, он выпалил эти слова, подкрепив их следующим ещё более нелепым вопросом:

– Совсем?

– Да, – её улыбка стала ещё шире, и она захохотала, вытащив парня из состояния «затерявшегося в собственных мыслях», – ты такой смешной! Что с тобой? Удивлён, что я здесь?

– Удивлён и … рад, – покраснел Дима и добавил уже с улыбкой, – очень рад.

– И я рада! Знаешь: мне столько надо рассказать тебе, столько всего случилось за эти дни! Ты … – она немного странно посмотрела на него, будто до сих пор в чём-то сомневалась, – …не поверишь! Хотя, нет – ты как раз и поверишь. Пойдём!

Она взяла его руку и потащила в даль коридора, намереваясь, по-видимому, именно там рассказать что-то очень важное, что-то необходимое узнать ему.

– И что это такое важное? – поинтересовался взбудораженный необычным поведением подружки мальчик.

– Узнаешь, – лукаво бросила взгляд Алиса и пошла быстрее, – да пойдём же, Дима.

– Дак, ты куда бежишь, Лиска? Уроки закончились – мне спешить некуда.

– Тебе некуда, а мне ещё на идиотское пение идти, – возмутилась девочка, чем ещё больше привела Диму в недоумение. Что не говори, а распевать песенки девочка любила всегда. И урок пения был для неё одним из самых любимых, точнее – единственным самым любимым. Алиса пела всегда и везде, в детском саду во время игр, в туалете, в ванной комнате, гуляя по улице, в кровати перед сном, даже умудрялась нашёптывать мелодии на уроках. Дима всегда знал её такой и иногда в шутку называл её поющей девочкой – птичкой-певичкой. Даже при воспоминаниях о ней в его голове всплывали знакомые мелодии звучавших из сладкоголосых уст Алисы песен. Стоило только подумать о любимой подружке, как портрет синеглазой девчонки раскрывался в объятиях ожившей музыки. Ему нравилось её пение, он да такой степени привык к неразрывной связи между Алисой и песней, что совсем не представлял подружку иначе. Поэтому мальчика не просто удивили её слова, он был поражён.

– Ты что? – остановился Дима.

– Что? – слишком спокойно спросила она.

– Что ты сказала?

– И? – с тем же хладнокровием в интонации возмутилась девочка. – А что я сказала?

– Какое пение? – не унимался Дима, и только теперь он заметил изменения в подружке. С ней однозначно было что-то не так, но в чём именно кроется секрет – ему пока непонятно.

– Какое, какое, – словно утомлённая длительными и изрядно наскучившими расспросами, вздохнула девочка, – вот такое. Какое слышал!

– Идиотское? – уточнил мальчик. – Как?

– Ой, да что «как»? – в её голосе не слышалось и нотки раздражения, но Дима, вдруг, остро почувствовал накипающую волну недовольства, – Дима, ну что ты пристал, как банный лист? Ну, сказала я так. Ну и что с того?

– А то, что ты так никогда не говорила! – воскликнул подросток. – Что с тобой, Алиса?

– Не говорила, а сейчас сказала. Что с того? Пение – бессмысленная ерунда, набор звуков и информации, которая ничего в себе не несёт, кроме силы возбуждения своих и чужих эмоций.

Вот тут мальчик был окончательно сражён и поставлен в тупик. Такие словечки и заумные фразы ему удавалось услышать только по телевизору. Конечно, его родители были весьма интеллигентными гражданами советского союза: папа – инженер в конструкторском бюро, мама – художник-иллюстратор; но услышать подобное от девочки тринадцатилетнего возраста, которую, ко всему прочему, знаешь как свои пять пальцев – немыслимо. Она никогда не отличалась изъявлением подобных изречений.

– А? – только и сумел сказать Дима.

– Я говорю, что петь песенки – может быть, не настолько и глупо, сколько абсолютно бессмысленно и … в общем, напрасная трата времени.

Говорила она это с таким безмятежным и невозмутимым видом, что Дима на миг почувствовал себя чужим. Он открыл от изумления рот и всё же сумел выдавить:

– Да, что ты несёшь, Лиска? Тебя там, что лекарствами перекормили?

– Не смешно, – улыбнулась девочка, но теперь улыбка казалась совершенно иной, чужой. Подружка вела себя не просто неестественно – перед ним стояла совершенно другая Алиса. С ней не всё в порядке, но вот что не так – пока не ясно. И наряду с охватившими его мыслями, он чувствовал, что вот-вот поймёт, в чём дело – раскроет тайну. Дима не просто верил в собственные весьма убедительные чувства, он знал: сейчас он посмотрит, в чём тут…

– Видимо, точно таблеток наелась на всю жизнь, – попытался сыронизировать мальчик, но некая опасливая мысль коготками беспокойства заскребла в голове, – ты же пела всегда и везде. Да, ты – не ты, если не будешь петь.

– Ага, точно, – попыталась замять и, может даже повернуть в другую сторону, разговор девочка, – я несу что-то невообразимое, но… – она снова приняла облик серьёзной и невозмутимой девочки, – … я так думаю.

– Хватит, Алиса! – воскликнул возмущённый затянувшейся шуткой Дима, – хорош нести фигню. И вообще, прекрати издеваться.

– Да, я и не издеваюсь, – оправдывалась девочка. Она взяла его за руку и впилась в него круглыми глазами, – я всё объясню, и ты сразу поймёшь. Понял?

И в это момент внутренний колокольчик оглушил поразительной догадкой: «Вот оно» «Смотри же» «Секрет здесь – перед глазами» «Видишь?» Он не понимал, но точно чувствовал. Он не видел, но ощущения нашептывали ему картину. Он не знал, но мысли находили ответ. Странное чувство поселилось внутри, словно вспоминаешь давно забытый сон, который видел буквально за минуту перед пробуждением. Будто картинки уходящих образов непонятными обрывками безжалостно растерзанных кем-то сюжетов прыгают в голове и не находят себе места. Ты видишь их, но не понимаешь, что перед тобой. Пытаешься схватить и склеить неподвластные частички мыслей, но каждая попытка завершается провалом.

Дима видел, но глаза заслоняли реальную картину, невольно обманывали, сохраняли былое и постоянное превосходство. Они путали и не давали уловить действительность. Лишь короткий миг правды удалось вырвать с тугих объятий зрительного плена, и этого было достаточно, чтобы мальчик ощутил лёгкий укол. Подобное чувство раньше, очень давно, он уже испытывал. Когда? Где? Не помнил, но знал наверняка: с ним это было всегда. Это состояние он нёс в себе всю жизнь, и только сейчас оно выскочило наружу и открыло ему глаза. Яркой вспышкой озарило внутренний мир мальчика и раскрыло то, что долгие годы сидело взаперти.

Но секундный миг немой реальности прошёл, и чувство пропало, оставив глубокий след в сознании. Этого было достаточно, чтобы мальчик всё понял. Он без страха уставился в синие глаза и достаточно смело без лишних эмоций спросил:

– Кто ты?

– О чём ты? Не поняла? – искреннее удивление промелькнуло в синих очах.

– Кто ты? – повторил мальчик с особой убедительностью человека твёрдо знающего о чём спрашивает. Он не испугался – воспринял как есть, как от него требовала необходимость, как взрослый человек находящий любое объяснение необъяснимому. В эти секунды мальчик реально знал, что надо говорить и делать. Его взгляд выбрал боевую форму, и он повторил снова:

– Кто ты?

– Да что с тобой, Дима? – встревожилась Алиса. Её тёмные волосы, казалось, на миг почернели, контрастом выделяя светлый овал юного лица. Ещё чуть-чуть и оно превратится в мел.

«Ещё немного и я увижу…» – подумал Дима.

– Ты чего? Дима?

– Алиса помолчи, – слишком серьёзным голосом потребовал подросток. Чёткие грани строгого лица оголяли внутреннее напряжение. Дима не сводил с девочки сверлящего взгляда, будто собирался с мыслями для очередной словесной атаки.

– Я и молчу, – успокоилась девочка и отвела взгляд. – Ну, и что ты хочешь там увидеть?

В её словах он услышал толику обиды и лёгкого недоумения. И к общему удивлению, она продолжала искусно маскировать свои эмоции, но только перед Димой её защита не работала.

– Я уже вижу.

– Что? – вот тут она действительно испугалась. Конечно, она собиралась о многом рассказать ему, но в измученной душе хранились тайны, которые при всём желании она ни за что не выдала ему. И дело не в том, что Алиса не хотела этого, просто девочка боялась. Будь она по-прежнему той самой девочкой, которую он знал ещё месяц назад, то правда нескончаемым потоком непременно бы вылилась на него. Но сейчас она не та, что была раньше. Алиса прятала секреты внутри себя, и каким-то немыслимым образом Дима чувствует это.

Лёгкий испуг пробежал по телу, а спустя секунду, самообладание вновь вернулось к ней. Убедив себя в абсурдности промелькнувшей в голове мысли, Алиса натянула улыбку и проговорила:

– Ди-и-има-а-а! – фальшивый капризный голосок и неестественное выражение лица подружки окончательно вывело мальчика из себя. Он крикнул, да так, что в беспорядочном шуме детских игривых голосов большущей массы находящихся в коридоре школьников многие услышали его:

– Замолчи же!

«Он не шутит»

«Он не шутит»

«Он не шутит»

– Кто ты? – потребовал Дима.

– Что? – прошептала девочка, но в букете оглушительных детских криков её слова не нашли себе жизни. – Что? – выражали губы.

– Я говорю тебе! Кто ты?

– Это я. Алиса, – в последней попытке защититься еле слышно произнесла девочка.

– Алиса, я знаю, что это ты, – немного смягчился Дима, – но кто там?

Его глаза вспыхнули, и она прочитала жест: «Там… да…да. Именно там – внутри тебя. И не говори, что это не так. Даже не думай об этом»

Она смотрела на него и не могла убедить себя, что он действительно может видеть Миту. Как такое может быть? Мало того, что с ней случились странные, немыслимые, не укладывающиеся в голове вещи, так ещё лучший друг может видеть то, что другим не под силу. Она определённо спит или, может быть, хуже – умерла. Никаких других идей, объясняющих происходящее, у неё в этот момент не возникало.

Как? Как могли два совершенно нереальных случая сомкнуться в одном направлении на одной дорожке в один короткий промежуток времени? Как? Так не бывает. И сейчас она смотрела на него и с остатками угасающей надежды молила, что этот безумный миг всё-таки когда-нибудь прекратиться, и всё пойдёт по запланированному с утра плану. Плану, в котором нет и намёка открыться о поселившейся в её теле сущности. Но, похоже, заранее намеченным действиям не суждено случиться.

– Я жду, – требовал мальчик, – я должен знать.

Алиса закрыла глаза, и свет погас.

***

Сегодня сын опять припозднился. Она ждала его уже третий час, и, наконец, он пришёл. Настя снова встречала его у порога и с материнским трепетом расспрашивала о часах, проведённых в школе, нет ли у него конфликтов с одноклассниками, и достаточно осторожно – о его здоровье. Излишняя навязчивость мамы нисколько не смущала и не настораживала его, и парень охотно всё рассказывал. Он ничего не подозревал, абсолютно ничего такого сверх необычного в её поведении не замечал, напротив – ему казалось, что так было всегда – родительское внимание присутствовало повседневно. Причиной тому послужили навалившиеся на него явления, которые он старательно маскировал от родителей. Именно поэтому мамины расспросы о том о сём не казались ему необычными, не вызывали у него никаких сомнений в обыденности родительской ласки. Своих проблем хватало.

События уходящей недели не могли не заставить женщину забыть о работе и сосредоточиться на родном дитя. Она ужасно переживала за Диму, поскольку с ним происходили необъяснимые вещи, которые не только пугали её, но и вынуждали сохранять внутренний «прилив». Чтобы защитить сына женщине пришлось побороть внутренний паразитирующий с самого детства страх, открыть в себе то, что годами терзало душу и просилось наружу, выпустить то, что всегда было частью её мира.

Время пришло. Волей неволей она обрела себя, и отчасти, может даже, не осознавая до конца, Настя получила ту самую крохотную частичку внутреннего счастья, которую давно заслуживала. Правда, последние события, связанные с сыном, не могли не омрачить её внезапное перерождение.

Каждый день она наблюдала одну и ту же картину примерно в один и тот же час, когда Дима приходил домой и на какое-то время выключался. В какой-то дьявольский миг его сознание покидало реальный мир, превращая мальчика в жалкое подобие зомби. Он ходил, как дебил улыбался и ел. Снова и снова ел, будто беспризорный ребёнок, который кроме корки хлеба на помойке ничего в жизни не видел, и, дорвавшись до еды, пытался набить живот как можно больше. Иногда в приступах безумия, а по-другому происходящее с ним и не назовёшь, мальчик начинал громко мычать, словно возмущённый чем-то душевнобольной. И что удивительно: вполне подходящая в этот момент глупая улыбка на лице Димы оставалась прежней. От этих звуков Насте становилось жутко, и, если при наступлении у ребёнка приступа, вначале она просто наблюдала, выдерживая необходимую паузу – чтобы почувствовать уловить нужный момент, то после дьявольского мычания она тут же мчалась к сыну и крепко прижимала к себе. Почему это срабатывало – она не задумывалась, но известно наверняка, что женщина чувствовала, когда нужно помочь сыну и применить рвавшиеся наружу способности.

Сегодня пятница. Когда началось это сумасшествие? Настя не помнит. Вроде бы в начале недели, в понедельник. А, кажется, что прошла целая вечность – бессонные проведённые в изнуряющей до изнеможения тревоге ночи оставили след в её памяти. Часы утратили последовательность, дни потеряли счёт, а небывалые доселе размышления и прилив сил находили в её голове и теле новый смысл, обретали жизнь. Да, она не спала уже давно, с того самого времени, когда всё началось, но никогда прежде Настя не чувствовала себя такой сильной. Наряду с внутренними переживаниями, не оставляющими женщине и капли покоя, расцветали её способности, которые Настя успешным образом применяла, чтобы выгнать из тела ребёнка злой дух.

У неё было время подумать, что же такое твориться с Димой. И ответ пришёл сам по себе, причём никоим образом не подвергался никаким, даже самым малым, сомнениям. Причина странного поведения ребёнка лежит в нечисти. Такая дикая мысль пришла к ней ночью и вполне объясняла всё, по крайней мере для неё – точно. Злой дух вторгается в тело ребёнка, хочет завладеть его душой и телом.

Конечно, Настя всегда была верующей, но отнести её к числу истинно верующих нельзя. Она носила крестик на груди, дома находились пару иконок, которые давно принесла её мать, и на этом всё заканчивалось. Когда последний раз женщина посетила церковь? Да, она и сама не вспомнит. Когда последний раз она молилась? Вчера и всю безумную неделю. А до этого? Сказать трудно. Может только в юности?

Что есть, то есть. Злой дух, демон или ещё как, но именно так и не иначе она для себя решила. И, наряду с твёрдой уверенностью в собственных суждениях, Настя чувствовала, что вполне может справиться с этим. Победить, изгнать, уничтожить, вылечить ребёнка. Сомнений нет и быть не может – она сделает всё, что в её силах.

– Привет, сынок!

– Привет, ма! – он даже не взглянул на неё.

– Всё хорошо?

– Ну, да, – сухо бросил Дима и поплёлся к себе в комнату, – хорошо.

Что-то новенькое, и это новое во всё горло кричит ей, что с сыном что-то не то. Он несёт на душе тяжкий груз. Боже мой! Всеми фибрами она ощущает этот мрак на себе, она видит его. Дима может не говорить матери, может многое скрывать, теперь она всегда почувствует это. Что творится в её голове, что происходит с ней? И что же, наконец, случилось с её мальчиком? Безумное внутреннее напряжение сдерживает он внутри, страшную тайну хранят его заблудившиеся в лабиринте сознания мысли. Настя увидела их, женщина знает о них, только прочитать необходимую суть – не в её силах. Даже её теперешняя сила отнюдь не всемогущая и не может читать мысли.

У сына что-то произошло, что-то из ряда вон выходящее – очень важное и невообразимое. Что-то, что заставляет его закрыться от внешнего мира. Сейчас Настя может чувствовать это, ведь у неё есть сила.

– Дима, – позвала она, а в ответ – тишина.

Настя завернула в комнату, куда только что вошёл её сын, и вздрогнула. Прямо перед ней лицом к лицу стоял Дима. Округлившиеся огромные глаза мальчика казалось вот-вот выпрыгнут из орбит. Но самое страшное было то, что это были не его глаза – на женщину сверлящим злобным взглядом смотрел чужак. У женщины перехватило дыхание, подобное ей приходилось видеть впервые, впрочем, как и всё происходящее за неделю. Голубой цвет радужки превратился в грязный коричневый, чем-то напоминающий перегнившую мякоть сливы. И, если в предыдущие приступы безумия, у ребёнка полностью отсутствовала сознательность во взгляде, то сейчас на женщину смотрел или смотрело вполне здравый субъект.

Такой поворот событий шокировал женщину, но сейчас выбить Настю из устойчивой колей самообладания было практически невозможно. Храбрым вызывающим на бой взором она уставилась на противника и … «Прилив» откликнулся и вышел. Она почувствовала, как жарким огнём закипает сердце, как из груди наружу рвётся что-то большое и светлое, как огромный заключённый в ней мир концентрируется в пучки непобедимой энергии.

Всё произошло за доли секунды – в какой-то миг она обрела всевластие над невидимыми материями и, как полагается, в нужный день и нужный час. Женщина была готова – теперь она полностью обрела свободу. Случай был предопределён и, наконец, свершился.

А чужак впился в неё сгорающим от злобы взглядом, и губы прохрипели:

– Алиса.

И в тот же миг глаза обрели голубой оттенок – мрак покинул их. Лицо мальчика стало немного мягче, но тут же обрело глупый вид. Дима приоткрыл рот и тихонько завыл, обнажая ряд белых зубов в идиотской улыбке. Не замечая ничего и никого перед собой, он потянул руки вперед и упёрся в маму, будто хотел протиснуться сквозь неё. Женщина не собиралась сдаваться – она упорно стояла перед ним и не отходила. Мальчик навалился на мать и мычал, а счастливая глупая физиономия просто сводила с ума.

Медлить было некуда – Настя схватила сына в охапку и что есть силы прижала его к себе. Она почувствовала как эликсир живой силы охватывает их тела и тугим узлом света связывает во едино, как нечто покидает мальчика, как душа сына сбрасывает крепкие оковы чужака, как злой дух растворяется в могуществе её силы.

– Ма-ма-а, – пропищал Дима, и уже по-взрослому добавил, – опят ты за своё. Не надо меня так обнимать, я же не маленький.

– А какой? – лукаво спросила она, ослабляя руки и выпуская сына из крепких объятий. – Для меня ты всегда будешь маленьким.

– Ну, да уж, – возмутился он и подарил ей улыбку, свою улыбку. Затем развернулся и, как ни в чём не бывало, направился к письменному столу. Будто минуту назад ничего и не было. Сел, зачем-то включил лампу, достал журнал «Юный техник» и принялся перелистывать и с интересом разглядывать страницы.

– Я люблю тебя, сынок! – нарушила затянувшуюся тишину Настя. На что Дима повернулся и подарил ей ещё одну нормальную и, что не мало важно, свою собственную улыбку. Ничего не сказав в ответ, подросток вновь уткнулся в брошюру.

«Хоть так, чем ничего»

Видеть безумие особого желания не возникало. С тяжёлым сердцем Настя направилась на кухню – нужно разогреть еду и покормить маленького мужчину.

«…пока он нормальный»

От этой мысли внутри похолодело. Почему ей пришла в голову столь навязчивая мысль? Неужели…?

Страшная догадка рассекла грудь, сотрясая тело от нахлынувшего страха. Руки задрожали, и женщина не могла сдержать охвативший её тело ужас. Она попыталась присесть, но вместо этого непослушные ноги только слегка согнулись в коленях. Ей захотелось заплакать, но вместо слёз из груди вырвался отчаянный хрип.

Настя поняла, что сейчас произойдёт. И прежде чем, женщина смогла взять себя в руки, мальчик, точнее то, что сидело в нём, уже оказался рядом. Его дьявольские уже чёрные глаза будто горели от желания сожрать её душу. Они уставились на женщину, и, казалось, с закипающей ненавистью готовы были вот-вот наброситься и растерзать.

Оно протянуло руки и стремительно схватило напуганную женщину за горло. Захват был не столько сильный, сколько символический, будто предупреждение. И в нём было столько злобы, столько крайней безысходности с нескрываемой демонстрацией неприязни и внутреннего превосходства, что на короткий миг Настя почувствовала себя жалкой букашкой.

«Ты ничто передо мной»

«Ничтожество»

Эти слова оглушительным эхом зазвенели в голове, и будь Настя обычным человеком, возможно, это было бы последним, что она услышала в этой жизни. Но сейчас они только спровоцировали её – «прилив» вспыхнул, и, в ответ на попытку раздавить её горло, женщина схватила руки чужака и с силой вывернула их, отстраняя от себя. Он попытался воспротивиться её действиям, но, похоже, власть монстра над телом мальчика была не настолько сильной – не полной. Настя опустила руки сына, и чужак сдавленным голосом проговорил:

– Где она?

Скрежетом разрывающего металла эти слова отпечатались в ушах женщины. Она схватила сына и, прижимая к груди, крепко впилась в его тело пальцами. Тут же Настя вновь почувствовала, как наступил «прилив», как живой поток нескончаемой чистой энергии прошил её тело, вырвался наружу и ударил в мальчика, как нечто без сопротивления вышло из сына, как наступил покой. Внутреннее умиротворённое состояние, отсутствие волнений и переживаний, тишина. Всё произошло очень быстро. Ещё секунда и послышалось:

– Ма-ма-а! Опять? Ну, что ты … я не знаю, – Дима выполз из её объятий и продолжил, – я же просил.

– А я ничего и не делала, – попыталась пошутить Настя, – только проходила мимо и всё.

Удивительно: откуда у неё столько сил и несгибаемой выдержки? Каким образом она умудряется за какие-то жалкие секунды побороть свои эмоции и, как ни в чём ни бывало, растоптать боль, страх и превратить всё в шутку? За короткое мгновение проанализировать действия и ситуацию, не сдаться в тяжёлый миг и не позволить злому случаю взять верх над собой.

«Он не понимает, что происходит»

– Да, да, конечно так и было! – воскликнул мальчуган и побежал к себе, не забыв запереть за собой дверь.

Женщина опустила голову: руки сжаты в кулак, дрожь никак себя не проявляла, она бушевала глубоко внутри. Но, не смотря на это, Настя держалась уверенно и выглядела довольно спокойно. Расклеиваться сейчас никак нельзя, да и «прилив» не позволит ей такой роскоши.

Навалившись на стену, она села на пол и закрыла глаза. Что-то подсказывает ей, что хуже уже не будет, и скоро всё закончиться. Былое раствориться и исчезнет, как страшный сон – наступит свет. И, всё же, на душе беспокойно и тяжко. Пусть она знает и чувствует, что конец дьявольским проявлениям уже совсем близок, и «прилив» однозначно поможет ей, но душно становится от одной только мысли, что это происходит с её ребёнком. Ко всему прочему, в момент освобождения от злого духа Насте на миг показалось, и в этом ни капли сомнений, что какая-то часть сына сопротивляется. Это противодействие чужому вторжению нельзя не отметить, поскольку по своему характеру оно очень напоминало «прилив». И, хотя неожиданно появившаяся сила не принадлежала ей, Насте удалось ощутить её присутствие.

Всё это могло значить только одно – у сына те же способности. Возможно, они появились совсем недавно, иначе как ещё объяснить, что она не обнаружила их раньше. А, может быть, многие годы он искусно прятал свой дар, и женщина его не видела – ведь она занималась тем же. Так ли на самом деле или нет, ещё предстоит выяснить, но определённо мальчик пошёл в неё. Радоваться или плакать – ответ на этот вопрос весьма затруднителен, поскольку сейчас «прилив» больше не пугал её, напротив – она чувствовала огромную силу, беспредельную энергию.

И что же будет дальше? Пока что остаётся только ждать.

Чует её сердце: это не конец, определённо не конец.

***

Оставаться собой – разве это не великое счастье.

Деревянное окно с частичками облупившейся краски и не уступающая ему в чересчур простом дизайне батарея, измазанная пастой от шариковой ручки, – это место их встреч. Каждая царапинка на теле подоконника, каждая почеркушка на окне, каждая скорлупка слезшей от старости краски по-своему стали родными и близкими. Так уж сложилось, что здесь на этом самом месте они встречаются очень давно и не собираются изменять своим привычкам. Старое окно, как знак дружбы, выступало в роли символа их тесной взаимосвязи, тем более – сейчас.

Он подошёл: девочка стояла спиной. Интересно, кого он увидит сейчас – Алису или Миту? Правда, последняя появлялась крайне редко, объясняя это тем, что не собирается вторгаться в чужую жизнь. Какое благородство! Только ни к чему все эти проявления добра, ведь по сути Свету совершенно некуда деться. И днём и ночью Алиса всегда остаётся под её наблюдением, всегда за спиной. Ничего не поделаешь – остаётся только смириться. Даже нормальный человеческий сон не выходит из поля зрения Миты – сама она лишена такой возможности и никогда не спит, попросту не может. Конечно, происходит это не специально, ведь Свет не может закрыть глаза, чтобы хоть на секунду не видеть происходящее, поскольку у неё их нет. Даже отвернуться она не может, потому что всюду видит одно и то же. Лишь иногда Мита может оказаться в неком произвольном пространстве, и то только по желанию девочки, если та входит в непосредственный с ней контакт. Невероятно, но Алиса всё же имела, пусть даже самую малую, власть над Светом. Когда девочке хотелось встретиться с чужой лицом к лицу, она создавала внутри себя некоторую форму бесконечной материи, если так можно сказать, и свободно общалась. Свет же, как ни старалась, не могла этого сделать и, в очередной раз, поражалась одарённости Алисы. Девочка не просто продолжала жить своей жизнью, она питалась энергией Света, в некоторых случаях противоборствовала его проявлению. А ведь при желании Мита в любой момент может раздавить и уничтожить девочку, только она никогда не сделает этого.

Мита была абсолютно не против и радовалась каждому проявлению человеческого сопротивления, поскольку считала, что именно противодействие Алисы каким-то совершенно немыслимым образом влияет на сохранение её памяти.

Да, по истечении вот уже четырёх месяцев Свет до сих пор находилась в собственном сознании, жила своей жизнью, хотя для здравомыслящего, назвать это жизнью – весьма затруднительно. Но, не смотря ни на что, Мита радовалась – такой поворот в судьбе, как подарок свыше. Девочка повернулась: сейчас Свет видит Диму, и душа радуется. Такое великое счастье оставаться собой и иметь друзей. Именно друзей, хоть Мита не являлась человеком, не имела собственного тела, зато очень тонко и достаточно чётко определяла человеческие чувства и эмоции.

Алиса не просто привыкла к чужой сущности внутри, девочка полюбила её. Как любят сестру или брата, как любят друга, настоящего друга. И дело не в том, что у них, может быть, были общие интересы, хотя и это – тоже, просто каждый прожитый день они принимали друг у друга частички своих душ. Невольно происходило перерождение каждой, слияние необыкновенной энергии света и человеческого мира души. Всё больше и больше Свет ощущала себя частью реального мира – настоящим человеком.

Она испытывала чувство привязанности к Алисе и Диме. Теперь её жизнь уже не имела смысла без двух друзей, которые приняли её, как есть, без страха и лишних эмоций. Даже в тот день, когда мальчик впервые увидел её, поначалу возмутился, но после он не отверг, не воспротивился, напротив – будто почувствовал её боль и, может быть, пожалел.

– Привет, Алиса, – он заглянул глубоко в синие бездонные глаза и добавил, – Привет, Мита!

«И как у него получается это?» – задавалась вопросом Свет.

«Мне интересно не меньше» – поддерживала Алиса.

– Привет, Дима! – улыбнулась девочка, и Дима почувствовал, что не только она.

– Что новенького?

– Ничего. Абсолютно ничего.

– Что? Совсем? – спросил подросток, – такого быть не может!

– Почему? Ну, если ты спрашиваешь о нас, то … – она приняла задумчивый вид, будто с трудом вспоминает очень важную информацию, и, после короткой паузы, продолжила, – сегодня мы разговаривали про какую-то фигню… – Алиса засмеялась, – …я не помню как она называется… ах, да! Мита мне подсказывает. Называется «дуит».

Девочка засмеялась громче:

– Такое смешное название и … я не знаю о чём вообще речь!

– А что это? – спросил Дима. Он перестал удивляться забавным и странным словечкам Алисы. Почти каждый раз при встрече, девочка выдавала пару-тройку новых слов или фраз, про которые рассказывала ей Свет. В основном взятые из прошлых жизней много-много веков назад эти необыкновенные слова казались весьма занимательными, и часто их суть была не столь важна, сколько смешное произношение затягивало в интересную игру произношения трудных звуков, от которых язык сломаешь. Иногда речь шла о каких-нибудь простых предметах, о чайнике, например, или о космосе, но не редко попадались словечки, означающие предметы, природа которых была непонятна не только Диме и Алисе, но и до Миты совершенно не доходило, откуда они могли взяться у неё в голове. И сейчас, похоже, что новое слово «дуит» относится к числу неизвестных.

– Не знаю я, и Мита не знает, никто не знает, – улыбалась Алиса, – оно, конечно, напоминает мне некоторые английские слова, но наша богиня света, иногда в шутку они с Димой так называли Свет, сказала, что это совсем не так. Она мне показала это, только я ничего не поняла. И что самое странное… – сдерживала смех Алиса, – …Мита тоже не понимает, что это за хреновина и с чем её едят!

Тут девочка больше не могла сдерживаться и засмеялась. Заразительный смех перекинулся на Диму, и они захохотали вместе.

Мальчику было страсть как интересно, каким таким способом Мита показывает Алисе вещи. Он спрашивал об этом девочку, и она отвечала, что образы предметов на короткий миг возникают у неё в голове. Таким необычным образом богиня света демонстрирует свои воспоминания. Иногда природа возникновения картинок различных предметов Мите попросту не известна, но она всё равно показывает их Алисе, чем в основном вызывает у той недоумение, которое остаётся без объяснений и в последствии приводит к безудержному и нелепому смеху.

– Одно известно наверняка: «дуит» – это какая-то кругленькая фигня, и теперь мне придётся всю жизнь её помнить, засорять свой мозг совершенно ненужной информацией, – произнеся это, Алиса немного успокоилась, вздохнула и добавила, – вот тебе и новенькое.

– Очередное слово… – внёс заключительную фразу Дима, – … которое ты никогда не забудешь. Понятно. И что же ты ещё видела? Что ещё тебе показала Мита?

– Да, в общем больше ничего. Только это. Правда… – она задумалась, – …кругленькая штучка-дрючка и … а вокруг неё другие кругленькие штучки-дрючки.

Сказав это, девочка залилась звонким смехом. Её смешило больше не отсутствие понимания увиденного ею предмета, а сам факт того, что Мита показывает ей такое. Причём, все появившиеся картинки прошлого, настоящего, и очень может быть, будущего, словно вживляются в память Алисы, создавая достаточно устойчивую связь со ставшим уже далеко недетским мышлением. Девочка не раз ловила себя на том, что некоторые слова становятся частью её речи. Они вылетают непроизвольно, будто она с рождения общается на подобном языке и с детских лет знает предназначение тех или иных предметов, которые в человеческой природе не существуют совсем, по крайней мере, она не слышала и не видела ничего подобного.

Практически всегда, прежде чем, на фон бесконечной тьмы наложить картинку очередной вещи, Свет интересовалась у Алисы, не хочет ли та посмотреть чего-нибудь этакое новенькое. На что девочка с радостью соглашалась, терпеливо дожидаясь пред этим вопроса Миты, поскольку к тому моменту уже знала – о чём спросит богиня света. Алисе нравились загадочные материальные явления – каждый раз они завораживали её необычными формами, цветами, странными, а порой – и смешными, названиями. Они привносили в жизнь нечто новое. Девочка чувствовала, что познаёт частичку чего-то чужого, фантастического, необычайного и далёкого. Она сама становится частью другой никому неизвестной жизни – ни один человек на всём белом свете не знает то, что знает она, не видел то, что видела она. Чужая жизнь – теперь и её жизнь.

Свет спрашивала – Алиса с искренней радостью принимала. Но иногда, крайне редко, образы возникали спонтанно, чем немного шокировали девочку и приводили в лёгкое замешательство. Особенно в те неприятные и совершенно неподходящие моменты, когда она могла погрузиться в чтение книги или в школе на уроке, даже во сне. Яркой вспышкой перед глазами возникала картинка и оставляла глубокий след, который какое-то время с упорством не желал исчезать.

И что самое странное во всём этом – эти самопроизвольные явления не могла объяснить Мита. Ей, как и Алисе, было любопытно, почему они возникают без её непосредственных действий. Для неё они были столь же необычными и загадочными, даже немного пугали. Может именно потому, что Свет была не в состоянии объяснить их природу, эти спонтанно вспыхивающие картинки заставляли настораживаться, готовиться к чему-то плохому.

Да, в глубине души, Мита ожидала нехорошей развязки. Её странная и необъяснимая жизнь заставляла думать только о таком конце. И сейчас, как никогда, тот самый момент, когда необходимо задумываться об этом, поскольку всё происходящее с ней в эти счастливые месяцы не укладывается в привычный запрограммированный ход последних пару-тройку тысяч лет. Ну, как ещё объяснить то, что душа носителя рядом с ней, что Свет до сих пор в здравом уме и доброй памяти, собственной памяти, что у неё есть друзья, которые хотят ей помочь, что её душа, наконец-то, принадлежит самой себе? Никак. Она боялась завершения счастливой жизни, завершения триста шестьдесят пятого дня?

И тут как в подтверждении её догадок возникают странные образы, которые она ничего не могла сказать. Эти предметы Мита никогда раньше не видела, не понимала для чего они. И всё же раз за разом, однократно в неделю, они появлялись. Из неоткуда и уходили в некуда.

Создавалось впечатление, что Алиса волей-неволей принимает роль Миты, а та, в свою очередь, роль Алисы. Их души переплелись, и теперь они не принадлежат самим себе – они во власти чужого и необъяснимого. Во власти той могущественной силы, с которой на протяжении веков пыталась совладать Мита. Словно Свет, как разносчик неизлечимой болезни, перенесла заразу на девочку.

– Слушайте… – ошеломлённый неожиданной яркой мыслью, засиял мальчик, – …а мне показать сможете?

Алиса в миг успокоилась и приняла серьёзный вид:

– Не знаю, но не думаю, что у меня …нас получиться. – Она пристально взглянула на Диму и добавила, – и вообще я считаю, что это плохая мысль.

«Почему бы не попробовать» – возразила Свет, – «возможно у меня получиться, если ты мне уступишь. Пустишь?» Вышвырнуть девочку и занять место для неё не составляло никакого труда, но соблюдать формальности приходилось, ведь она никогда не причинит ей зла – Алиса друг.

– Не надо, Мита, – обеспокоилась девочка, – поверь мне, в этом нет нужды.

«Ничего такого я не сделаю, просто покажу то, что сама совсем недавно впервые увидела»

– Я думаю… – Алиса не сдавалась, – … мы не должны делать этого. Ты никогда не пробовала, вот и не стоит.

– Алиса, – вмешался Дима, – почему ты думаешь…

– Вы не понимаете… – небрежно перебила она, – … вы не понимаете…

Она замолчала, будто собиралась с мыслями. Свет попыталась прочитать их, но, как и прежде, ничего не услышала – воля девочки была сильна.

«Ты можешь объяснить, почему?»

– Я просто чувствую, что делать этого не стоит, вот и всё, – оправдывала внезапную тревогу Алиса.

– Ну, же. Лиска! – просил Дима. – Так не честно. Ты, значит, видишь и радуешься, а мне при появившейся и, может быть, единственной возможности нельзя одним глазком взглянуть. Так? А?

Для большей убедительности в собственной правоте он даже слегка надул губы и с укоризной смотрел на подружку.

– И как ты себе это представляешь? – спросила Алиса и поймала себя на мысли, что не сможет отказать другу, – это же тебе не телевизор какой-нибудь, не подзорная труба. Ты заглянешь мне в глаз? Или в ухо? Или, может быть, открыть тебе рот? А? Каким образом ты намерен посмотреть на … эту хреновинку?

«Я покажу ему, Алиса. Пусти меня.»

«Это плохая идея, Мита.»

«Почему же?»

«Не знаю.»

«Я сделаю очень быстро.»

Алиса молчала. Молчала внутри и снаружи. Не решалась, хотя вполне знала, что Мита сможет сделать всё что угодно и без её разрешения. Беспокойные мысли не позволяли ей согласиться с желаниями богини света и друга Димки. В другой раз она может и настояла на своём, но не сейчас. Умоляющие воодушевлённые будущим созерцанием неизвестного неизведанного глаза друга растопили её сердце, и она сдалась:

– Ладно.

Свет подскочила и вошла, Алисе сдавило грудь и в следующий миг телом правила уже богиня. Дима сразу понял, что произошло. Он видел Миту не раз и лишь в те крайне редкие моменты, когда она находилась достаточно близко, чтобы можно было разглядеть особые признаки появления чужой сущности. И всегда это походило на слегка уловимую пелену, словно на портрет человека накладывают полупрозрачный силуэт другого. Правда, как ни старался мальчик, но разглядеть лица богини света ему так и не удалось.

Мита стремительно вошла, и Диме показалось, что охватившая лицо девочки дымка теперь намного чётче. От неожиданности он только и успел сказать: «Ух!»

К этому времени Мита уже держала его руку в своей, а до сих пор синие глаза девочки превратились в мутно-серые. Они в буквальном смысле ухватили взгляд мальчика, пригвоздили к себе и не отпускали. В то же мгновение Диму ударила волна яркого света, и в беспрерывном движении ослепляющих лучей он с трудом различил надвигающуюся картинку. Она быстро приближалась, и вот уже мальчик находился в какой-то странной комнате в окружении загадочных предметов. Какие-то странные переливающиеся появляющиеся и в то же время исчезающие шары. Они, то набирали блеск и мерцали, то затухали и приобретали тёмный матовый цвет, который заставлял их исчезать на фоне погруженного во тьму помещения. Никогда прежде подросток не видел ничего подобного, столь необъяснимого и завораживающего.

Его охватил страх – картина была настолько реалистичной, что Диме почудилось, будто он и впрямь там находится. Неожиданно для себя мальчик поразился мыслью, что сейчас, в этот самый момент, кто-то войдёт. Догадка была неоспоримой и в то же время шокирующей. В паническом страхе Дима начал озираться по сторонам: его окружали одни и те же круглые предметы, которые в беспорядочной перекличке мерцаний будто издевались над ним. Они надвигались на него и отступали, они светились и гасли, они появлялись всюду и исчезали нигде, они словно смеялись и плакали, они жили и умирали у него на глазах, они говорили с ним.

«Дуит» «Дуит» «Дуит» «Дуит» «Дуит»

От страха он совсем забыл, что находится лишь в воображаемом пространстве, и что материальной реальности в происходящем нет. Но инстинкт самосохранения заставил действовать – он попытался побежать, но ноги стояли на месте. Глазами он искал выход, но головокружительная пляска странных предметов не позволяла увидеть, где он находится. Может быть, это не помещение вовсе. Тогда что?

В состоянии полной растерянности мальчик почувствовал приближение – что-то или кто-то совсем рядом. Кто-то точно ощутил присутствие Димы и воспринял его внезапный приход, как вторжение. Оно могущественно, оно здесь, оно слышит его, оно ненавидит его, оно хочет …

«Боже мой»

Сколько сжигающей ненависти несло в себе обрушившееся на Диму восприятие невидимой силы, сколько нескончаемой и никому неизвестной боли почувствовал мальчик. Он закричал, но его вопль не нашёл жизни, а растворился во тьме.

Кто-то приближался и с очередным его шагом, мальчик ощущал могучую силу в океане всеобъемлющей безудержной злобы. Диму сдавил страх, который подкрепляемый неизвестным воздействием из вне с каждой секундой становился только сильнее. Ещё миг и тело лопнет, разорвётся, растворится и исчезнет навсегда. Конец близок, и ничего не изменить. Мальчик обречён.

Дима почувствовал тёплое прикосновение на лице. Перед глазами появилась Алиса, девочка улыбалась и что-то говорила, только мальчик её не слышал. Звенящая тишина заволокла уши, и, спустя какое-то время, когда подружка, вероятно, заметила что-то неладное, и её лицо приняло серьёзный обеспокоенный вид, слух постепенно пришёл в норму.

– Димка! Что с тобой?

Он смотрел на Алису, а сквозь неё разглядел и Миту. Они ничего не понимали, как не понимал и он. Что произошло? Ничего особенного – просто мальчик увидел картинку, и вместе с ней, может быть, постигнул часть её истории. Раскрыл образ изнутри, вывернув на изнанку саму суть. Не ощутил, а прожил её жизнь, познал действительность в её развитие. Картина прошлого, настоящего или будущего навсегда обрела место и в его истории, заняла частичку его сознания. Может быть, так оно и было, а может – нет.

– Дима, ну ответь же.

– Ничего, – сухо произнёс он, – всё в порядке, наверное.

– Ты какой-то странный, – затараторила Алиса, – Мита показала тебе эту штуку… как её там… «дуит»… а ты … Кстати, ты видел её?

– Да, видел, – сказал Дима и подумал, что он наверняка увидел всё иначе, чем Алиса, – только…

– Что?

– Только, неприятно как-то это, – выкрутился он с ответом. Дима решил, что рассказывать об этом не стоит, просто не стоит и всё.

– Само ощущение что ли? – полюбопытствовала девочка.

– Ну, да, – с лёгкостью согласился мальчик и добавил, – противное ощущение.

– Интересно. А у меня никаких таких неприятных ощущений не возникает и не возникало. Только иногда картинки приводят врасплох, а так – всё нормально. И что? Как тебе эта штуковина?

– Необычная, я таких не видел, – ему не хотелось сейчас говорить об этом, ему вообще ничего не хотелось. Он подумал: «Как хорошо бы сейчас забыться и куда-нибудь провалиться»

– Таких? Чего таких? – удивилась девочка.

– Таких шаров.

– Их было много? Интересно. Я видела только один, а вокруг – много других кругленьких фигнюшек, но они совершенно не похожи на эту, которую я видела.

«Мне тоже интересно, где это Дима разглядел столько» – спросила Мита.

– Да, и Мита спрашивает об этом. Ведь она продемонстрировала тебе то же самое, что видела сама, что показывала мне. Странно всё это…

– Не знаю, – ответил Дима. Ему ужасно захотелось завершить разговор и уйти. К тому же в груди поселилось мерзкое чувство, будто подобное случалось с ним ранее, будто такие явление в его жизни уже происходили, словно ему уже приходилось испытывать этот неисчерпаемый страх. Да, именно страх, и его след в груди вновь проявился, напомнил о себе. Когда-то давным-давно он приходил к нему, сжигал мальчика, и его власть оставила шрам на сердце. И сейчас при странных обстоятельствах затянувшаяся рана закровоточила, воспаляя прошлое раскрыть забытые воспоминания.

«Это было. Я помню» – думал Дима.

– Это ужасно интересно, – заключила Алиса, – расскажи, что ещё ты видел.

– Мне… – навалилась усталость, и Дима выговорил, – … Алиса, я потом расскажу тебе. Ладно?

– Ну, хорошо, – она приняла невозмутимый вид, а потом улыбнулась и торопливо заговорила, – дак, вот. Я не договорила. Мита показала тебе эту самую штуку, и ты так непонятно уставился на неё, ну…, то есть на меня. Это трудно объяснить. В общем, вид у тебя был такой, будто ты увидел слона в кабинете директора.

Алиса звонко засмеялась, и её смех быстродействующим лекарством повлиял на него – Дима немного оживился.

– Ты секунды две, наверное, или три так стоял и смотрел. Я думала, что у тебя глаза из орбит вылезут, – смеялась девочка, – но обошлось, слава богу! Потом, я спросила тебя: «Ты видел?», а ты молчишь и, будто сам не свой. У-у-у-у…. – она состряпала гримасу, – я увидел привидение!

«Не издевайся» – заступилась Мита, увидев растерянный вид Димы.

– Я не издеваюсь. Просто смешно было, – улыбалась Алиса.

Она замолчала. Возникшая на короткий миг улыбка на лице мальчик тут же погасла, Дима нахмурился. С минуту он ничего не говорил, и Алиса не решалась прерывать затянувшуюся тишину, а потом спросил:

– Мита, – она приблизилась, и впереди появилась слабо видимая плёнка колеблющегося силуэта, – что же это? Что ты показала?

Это прозвучало с особой решительностью в голосе и, в то же время, спокойно с глубоким подтекстом в интонации, будто мальчик подбирал нужные слова, чтобы максимально правильно выразить вопрос.

«Я не знаю»

– Она не знает. Я же говорила тебе, что некоторые картинки появляются сами по себе, и Мита не понимает откуда они взялись.

– Как тогда она показала мне это? – не мог понять Дима, – как?

– Дак, ты что? – возмутилась Алиса, – я же тебе рассказывала. Она увидела эти образы вместе со мной, запомнила их и показала тебе. Вот и вся арифметика. Ну, ты вообще нифига не помнишь что ли?

– Нет, – задумался Дима, – не помню, наверное.

– Мита запоминает абсолютно всё, причём в самых мельчайших подробностях, – воскликнула девочка, – и типа ты не знал, да?

– Да, – тихо ответил он. Дима чувствовал себя паршиво: кружилась голова и ужасно захотелось пить. И всё же перед тем как уйти он счёл нужным бросить фразу, которая в будущем коренным образом повлияет на его судьбу. Позже Дима вспоминал эти слова и не мог объяснить себе, зачем вообще их сказал. Какую важную информацию хотел он донести тогда? Чем оперировал разум, и какой такой вывод заключил его мозг, чтобы так легко с твёрдой уверенностью в голосе сказать:

– Я был там!

Он развернулся и пошёл, будто выражение делового человека был его жизненным коронным жестом, которым при любом подходящем случае мальчик успешно пользовался.

«Где?» – не удержалась Свет и вошла. В её памяти неожиданно промелькнул момент, который и заставил так бесцеремонно ворваться вперёд и вытолкнуть девочку. Она как будто вспомнила, что тоже вполне могла видеть эти шары, или как их там не назови, раньше. Когда это было? Очень-очень давно. А, может быть, совсем недавно, буквально вчера или сегодня. Нет, нет, этого ещё не произошло. Конечно! Это только будет, скоро, совсем скоро, в недалёком будущем. И чем больше она копалась в пучине собственной памяти, тем больше понимала, что ей не удастся найти ответ. Остаётся лишь найти способ принять это странное чувство и выделить ему укромное местечко в душе.

– Где, там? – поспешила спросить богиня света, – где?

– Там, – обернулся Дима, – там в твоём… в твоей картинке. В том мире.

Алису швырнуло вперёд – никогда прежде она не занимала своё место в теле так быстро и столь молниеносно. Секунды назад девочку с пугающей стремительностью вытолкнула Мита, а сейчас её в буквальном смысле притянуло магнитом и припечатало в собственное тело. Алиса ощутила непонятную лёгкость внутри. Только сейчас девочка осознала, что совсем недавно, на протяжении четырёх месяцев, она несла груз, будто по всей спине тянулась мокрая тряпка, которая прилипла к телу и тянула вниз. Это ощущение исчезло, как исчезла…

Алиса тут же поняла, что произошло, и испугалась. Девочка крикнула:

– Дима! – ей с трудом верилось в происходящее, – Миты нет.

– Как… – пришёл в недоумение мальчик, – …нет?

– Её нет. Нет. Понимаешь? – девочку охватила паника. Хотя четыре месяца назад богиня света без спроса вторглась в её тело и жила в ней, девочка успела полюбить излучающую свет сущность. Она привязалась к ней и даже по-своему была рада, что у неё есть такой друг, как Мита, единственный и неповторимый во всей вселенной.

– Как… – не мог поверить мальчик, – …не может быть. Что, совсем?

– Ну, конечно! – глаза девочки намокли, она еле сдерживала слёзы.

– Но, почему? – задался вопросом Дима. Он подошёл к Алисе и попытался заглянуть вглубь, как проделывал подобное не раз. Переливающая пелена слёз горечи не позволяла увидеть внутреннюю скрытую от человеческого глаза часть тайного мира. Дима попытался снова, но ничего не увидел. Слёзы застилали глаза и мешали проникнуть внутрь. Может, её действительно больше нет.

– Её нет? – неуверенно спросила Алиса и прошептала, – Её нет. Миты нет.

Девочка заплакала, она не могла сдержать охватившую её боль. Алиса навалилась на плечо мальчика и обняла его. Её губы шептали, выплёскивая внезапно нахлынувшую горечь и обиду: «Её нет. Миты нет.» Вокруг кружились беззаботные школьники, увлечённые собственными не менее важными делами, а мальчик с девочкой стояли посреди коридора и разделяли одну на двоих беду. И не важно «как», и не важно «почему». Важно, что Миты нет.

Резким движением Алиса подняла голову. Мокрые глаза теперь не казались наполненными болью, они заискрились неожиданной поразившей в самый подходящий момент идеей. Девочка, будто что-то вспомнила и решительно захотела поделиться этим с Димой.

– Нет. Она не могла вот так уйти. Здесь определённо что-то не так, – её глаза забегали, и в следующую секунду она заявила, – я попробую. Да, да! Сейчас попробую.

– Попробуешь что? – удивился Дима. Его немного озадачило такое поведение подружки.

– Она не ушла. Понимаешь, Димка?

– Но ведь ты утверждала, что её нет. Ты же сама чувствуешь это!

– Вот именно! Именно чувствую! Чувствую, что она здесь. Понимаешь? – её глаза забегали ещё быстрее. Создавалось впечатление, что девочка ищет какой-то способ.

– Ты… – Диме, вдруг, почудилось, что сейчас это самое важное, на данный момент это самое главное, и ничего важнее, чем найти богиню света, в данную секунду нет, – …ты уверена в этом?

– Да, – её глаза вспыхнули, а синева будто стала ярче, – я уверена. Абсолютно!

– Дай я попробую снова, – попросил мальчик и потянул её к себе.

– Нет, я сама.

– Сама? – поразился Дима, – Но как?

– Есть один способ, правда… – она задумалась. Глаза искрились в бесконечном танце немыслимых идей. Ещё миг, и девочка заключила, – … правда, было это всего один раз. А, если быть точнее, то сама я проделывала это всего один раз. Просто этим всегда занималась Мита, а я и не пыталась. Зачем мне это.

Дима, кажется, сразу понял, о чём идёт речь, но сомнения всё же оставались. Кто его знает, что творится в голове подружки, и кто его знает, что произойдёт через минуту. Она всегда отличалась непреодолимой для обсуждения экстравагантностью, а уж когда в ней поселилась некая сущность именуемая Митой, девочка стала абсолютно непредсказуемой. Но, не смотря на это, Алиса всегда оставалась той звёздочкой, которая с самого детства неисчерпаемым светом освещала ему путь.

Девочка закрыла глаза. Она постаралась представить себя, как нечто отдельное от души. Алиса хотела ощутить себя чужой в собственном теле, к счастью, у неё это довольно легко получилось – не даром Свет замечала неповторимые и необратимые изменения в девочке, который с каждым днём только увеличивали силу.

Алиса испытала лёгкое головокружение и совершила поворот внутри себя. Она огляделась: бесконечность поглотила тьма – её больше не освещал магический свет лучезарной силы богини света. Вокруг ничего не было – только густой мрак. Тяжёлая пустота заняла пространство, где только что присутствовали воспоминания, где существовали чувства и эмоции, где нашла временное пристанище чужая и никому не нужная навеки одинокая жизнь.

Девочка смотрела в чёрно-матовую бесконечность и, не в силах бороться с внутренними противоречиями, закрыла лицо руками.

«Мита здесь – я чувствую»

Алиса раздвинула пальцы рук и погрузила взгляд в густую темноту – ничего, лишь где-то вдалеке в не прекращающейся черноте девочка разглядела малюсенькую точку угасающего света. Точка вздрагивала слабыми всплесками света и на миг гасла, затем, будто набравшись сил, она вновь вспыхивала и снова утопала в чёрной жиже.

«Мита здесь»

Девочка устремилась туда, где угасающий миг жизни ещё боролся за существование, где свет потерял надежду и уже не мог сопротивляться с могуществом тьмы, где была Мита. Толчок, ещё один, и Алиса оказалась рядом. Окружённая ореолом тёплого света, богиня лежала на плотном покрывале чёрнеющей пустоты. Её глаза были закрыты, но она была жива – девочка нисколько не сомневалась в этом. И, не смотря на то, что Алисе, как и прежде, не удавалось разглядеть очертаний её лица, Мита была прекрасна. Богиня света спала. Может быть, впервые за свою бесконечно долгую и нестерпимую жизнь ей, наконец, удалось погрузиться в забытье. На время перестать думать о несчастной судьбе, рассуждать о никчёмной жизни и погрузиться в свой единственный и неповторимый сон.

Алиса присела рядом с ней и прикоснулась к её руке – от неё исходило приятное тепло. Свет на глазах уходил, казалось, всепоглощающая темнота пожирала последние капли лучезарной жизни. Ещё чуть-чуть и Мита навсегда раствориться в густом чёрном тумане. Этого Алиса никак не могла допустить, она вложила в мысли всю свою силу и схватила руки богини.

За долгие месяцы девочка впитала достаточное количество силы света и сейчас, как никогда, необходимо воспользоваться этим. Сейчас самый нужный момент. Алиса прошептала:

– Я не отпущу тебя.

Странно, но только в этот миг она почувствовала, что не хочет терять Миту. Для девочки больше не существует жизни без неё. Она должна быть рядом, иначе для чего тогда вся эта никчёмная, лишённая всякого смысла, жизнь? Сама того не подозревая, Алиса стала неразрывной частью Миты. Богиня – не просто чужая сущность, которая однажды вторглась в сознание человеческого ребёнка, она – тот устойчивый элемент, которого, возможно, всегда недоставало Алисе. В один прекрасный момент необходимый пазл нашёлся. То, что было предопределено, наконец, свершилось.

– Я не отпущу тебя. Никогда! – шептала девочка, и её слова сотрясали чёрную бесконечную пустоту, – Слышишь? – бросила Алиса в темноту, – я не отдам её никогда. Никогда!

Густая чёрная жижа покрылась мелкой рябью, а девочка шептала: «Не отдам. Не отпущу. Никогда.» С каждым словом, тьма расходилась – чёрные зёрна лопались, освобождая пространство для лучистой энергии. И вот уже их становилось всё меньше и меньше, а ощутивший внезапную свободу свет, стремительно распространялся, наполняя сознание любовью.

«Я не отпущу…Я не отдам»

Последние искры чёрного пламени гасли в лучах бушующей энергии и загорались вновь. Казалось, они хватаются за последние кусочки отброшенной надежды, чтобы снова обрести власть и погрузить пространство в мрак, разнести заразу и сжечь разум бестелесного существа. Тьма боролась, тьма не собиралась смириться с поражением, тьма не привыкла проигрывать, тьма не могла…

«Я не отпущу…Я не отдам тебя. Никогда»

С последним вздохом утопающего в свете мрака чёрное зёрнышко лопнуло, и Алису оглушил резкий скрипящий звук. Тысячи бумажных листков разорвались, погружая пространство в дикий непреодолимый хаос – утративший силы мрак, казалось, окончательно отчаявшись, ударил. Грубым беспорядочным движением запульсировал свет, и в бесконечном хаосе раздирающих уши звуков Алиса услышала:

– Мы потеряли… Крьииич… Крьииич…Он ушёл… Крьииич… Крьииич… Мы упустили… Крьииич… Крьииич… Найти… Крьииич… Крьииич… Найти…

Наступила тишина. Свет и тишина. Мита открыла глаза. До чего же она прекрасна! Её лицо по-прежнему было непреодолимо для созерцания. Девочка смотрела на богиню и не могла запомнить хотя бы одну маленькую черту в её красоте. Казалось, с каждой секундой перед ней появлялось совершенно другое лицо, ещё прекрасней, чем предыдущее. Торжество чарующей красоты притягивало Алису, а могущественная сила лучистой энергии не отпускала.

Мита присела и огляделась. Необычная обстановка, непривычное обстоятельство их встречи, казалось, ни сколько не удивили богиню света, и она спросила:

– Я спала?

Алиса улыбнулась, и именно в этот самый момент она ясно для себя увидела, что Мита не покинет её.

– Да. Представляешь? – сияла девочка.

Мита протёрла глаза, потом строго с толикой внезапно охватившего подозрения спросила вновь:

– Теперь у тебя тоже есть свет?

Вопрос показался Алисе чересчур неуместным, но она никогда не забывала, что богиня не принадлежала к человеческому роду – направление и скорость её мышления несколько отличались от людского. Девочка протянула руку и погладила Миту по щеке:

– Теперь у нас есть свет!

Никто и никогда не узнает о великой тайне трёх неразлучных сердец. Судьба играет по своим правилам и не терпит вмешательства. И кто знает, какой сценарий она приготовила для каждого? Как распорядится жизнью любого? И тот, кто считает, что может соперничать с ней или обмануть её, тот, скорее всего, уже находится в абсолютной власти хладнокровной хозяйки. Может быть, потому что существующая реальность в миллионах таких же реальностей уже заранее предопределена. Или – нет.

Как знать. Не известно, наверняка.

Известно только, что мальчик, совсем недавно обнаруживший в себе необычные способности, вскоре лишится их и навсегда забудет тот промежуток времени, в котором жизнь подростка и его подруги окрасило присутствие лучистой энергии света, в котором была и навсегда исчезла Мита.

***

День как день, вот только он не похож на другие, поскольку для неё нет покоя и не будет. Материнское сердце не знает границ в любви к своему дитя и никогда не смирится с внезапной напастью, обрушившейся на её сына. Дни набирали медленный счёт и, казалось, кошмар не кончится никогда. Каково было матери ежедневно наблюдать за пугающими странностями, происходящими с Димой, которые ко всему прочему происходили с той же необычной периодичностью и практически всегда в одно и то же время.

Правда, чужой больше не нападал на неё, по-видимому, осознав, что не сможет справиться. Она не знала радоваться ей или плакать, ведь от того, что злой дух никак не проявляет к ней интереса, ничего по сути не изменилось. Дима по-прежнему выключается, а его место занимает вечно голодный радостный умалишённый, который совсем недавно начал разговаривать.

Не сказать, что его речь походила на речь обычного человека, но всё же это были уложенные в складный разумный ряд звуки, которые образовывали слова. Вот только ни одного слова Настя разобрать так и не смогла, поскольку этот язык ей не был знаком. И вообще, он не походил ни на один другой язык, который женщине когда-нибудь доводилось услышать, будь то беспорядочное баляканье по радио или в телепередаче по телевизору.

Она допускала принадлежность данной речи к какому-нибудь малоязычному народу, живущему где-нибудь в джунглях Африки или ещё где. Но, все-таки, эти звуки были довольно странными, и их произношение больше походило на лай гиены. Да и вообще, с чего бы чужому, занявшему тело её сына, принадлежать к роду людскому. Ведь Настя давно уже решила для себя, что сына истязает нечисть, а она, как известно, не является относится к человеческому роду.

Такие безумные думы кружились в голове измученной длительными переживаниями и припадками ребёнка женщины. Что ещё могло придти ей на ум, когда изо дня в день приходится видеть пугающие вещи, с которыми не можешь справиться. Конечно, Настя понимала, что если бы не её дар, если бы не высвободившийся из тридцатичетырёхлетнего заточения «прилив», то у неё скорее всего ничего не получилось. Каким-то непонятным образом она сдерживала вторжение неприятеля, не позволяла полностью овладеть ребёнком.

Что, если бы она не имела таких способностей? Что тогда? Такие вопросы вертелись в голове Насти и ещё больше тревожили беспокойное сердце. Может быть, именно таким образом люди и сходят с ума? Злой дух проникает в тело, сжирает душу или отламывает особо лакомый кусочек, а потом счастливый с чувством исполненного долга покидает человека и устремляется на поиски очередной жертвы. Поражённая неизлечимым недугом душа уже не может найти покоя и никогда не смирится с жизнью в этом мире.

Дурные мысли раковой опухолью разрастались, сводили с ума, и вот уже всякая ерунда лезет в голову к женщине. Внезапный всплеск, гул в ушах, и ей на секунду кажется, что она понимает то существо, которое совсем недавно пугало. Она будто погружается в чужое сознание и становится частью той жизни, которой живёт оно. И что самое страшное, ей порой даже жалко то создание, что иногда сидит в теле сына. На миг Настя разделяет его чувства и эмоции, когда как они совершенно чужды для неё.

После таких мимолётных провалов в чужое сознание Насте было не по себе, и с каждым днём ей казалось, что всё больше и больше съезжает с катушек. Иногда ей чудилось, что ничего такого сверхъестественного не происходило и не происходит, и её сын был таким всегда. И после таких тяжёлых мыслей, которые почему-то приходили только перед сном, она с трудом засыпала. А на утро с ясной головой и трезвомыслящими мозгами она вспоминала свои прошлые умозаключения, и ей становилось ужасно стыдно. В то же время Настя понимала, наряду с тем, что сына атакует злой дух, с ней также творится что-то немыслимое. По всему телу происходит некая перестройка, результатом которой и является странные и из ряда вон выходящие мысли, от которых на следующий день становится стыдно.

Так или иначе, женщина была абсолютно уверена, что происходящие с ней и сыном вещи не случайно сплелись в единый виток времени. То, что «прилив» вышел наружу и остался – вполне закономерная тенденция развития событий, поскольку помочь сыну просто было бы не кому. Вторжение существа и выход «прилива» произошли одновременно, и это, отнюдь, не случайно. Она должна была выпустить, открыть свой дар именно сейчас, в тот самый день, в тот самый миг. Тридцать четыре года он сидел в заточении, и вот настал тот самый момент, когда «прилив» обязан выполнить своё предназначение.

Все рассуждения и мысли сводились к одному – необходимо что-то делать. Нужно решительно действовать, нельзя откладывать неизбежное. Настал момент для реальных действий. Да, она могла бороться с чужим. Да, она останавливала его как могла. Но сейчас необходимо нечто большее, чем просто наблюдать и сдерживать. Нужно прогнать навсегда или… уничтожить.

Настя не могла смириться с поведением сына, больше не в силах наблюдать за ежедневным безумием. Сколько продолжается этот ужас? Долго, очень долго! Почти год или вроде того. Только сейчас она почувствовала, что может нечто большее. Гнетущие тяжёлые бесконечные дни заставили женщину побороть внутренние противоречия и обрести абсолютную власть над собственным даром. Она больше не боялась «прилив», точнее – появления тех нежелательных последствий после его использования, которые происходили в далёком детстве. Настя полностью и безвозвратно поддалась гипнотической власти могущественной силы и обрела ключик к её использованию.

Теперь она чувствовала, что сможет, наконец, побороть злой дух. Вот только с этой безрассудной уверенностью рождались неприятные сомнения. Что, если она навредит сыну? Такое вполне могло произойти, ведь так? Конечно, поскольку Настя – новичок среди людей её способностей – экстрасенсов, и может сделать что-нибудь неправильно.

Сомнения разрастались и, словно плесень, проникали в глубь и удерживали страх внутри. Измученная сжигающими душу переживаниями женщина не находила себе места. С одной стороны она должна сделать что-нибудь, с другой – существует риск развития не совсем хороших событий. Что, если с изгнанием существа, её сын останется в том же виде – жалким умалишённым овощем? Что тогда? Тогда она никогда не простит себе этого. И в то же самое время, бездействовать абсолютно нельзя, поскольку близится развязка, и Настя отчётливо чувствует это. Конец безумия рядом.

Сейчас, сидя на кухне у окна, женщина ждала сына, чтобы поставить точку и завершить закрыть измазанную чёрным проклятием страницу их жизни. Твёрдо решив, как дальше действовать, Настя нисколько не сомневалась, что завтра наступит новая линия семейного благополучия.

Ещё с утра она приступила к весьма странной, но вполне сносной и необходимой процедуре – женщина убивала в себе страх. Страх сделать неверный шаг, совершить непростительный поступок, допустить ошибку. Это нужно было сделать – страх мешал ей осуществить неизбежное. Слишком долго Настя оттягивала этот момент истины, слишком много бессонных ночей прошло, слишком часто чужой вторгался в тело её дитя.

Женщина окончательно поборола гнетущие сомнения и теперь готова совершить задуманное. Совершить и не жалеть об этом, иначе будет поздно, слишком поздно.

«Я излечу тебя, сынок»

Глаза устремились в даль, а тело непреодолимо напряжено. Ещё немного и оно вот-вот взорвётся от переполняющей его энергии, которая ждёт своего часа, чтобы выплеснуться и исполнить предназначенное. За охватившими разум мыслями она и не заметила, что снова рисует. Весь обеденный стол был изрисован карандашом, грифель которого уже давно скрылся в деревянном панцире ствола и нехотя выглядывал, обиженный столь дерзким и неприятным обращением. Белая гладь теперь походила на измазанный грязью лист бумаги, но во всей неприглядной серости явственно просматривалось великолепие сочетаний линий и сложных форм, оттенков и переходов. Картина манила своей девственной красотой, будто каждая линия карандаша прошла именно тот необходимый путь, который первоначально был заложен её судьбой.

Настя смотрела на результат бессознательных действий и не могла оторвать взгляд. «Прилив» снова напомнил о себе и подарил ещё один знак, который, может быть, ничего и не значил. На картине были изображены всё те же персонажи, в тех же позах, с теми же лицами. Точная копия нарисованной около года назад картинки предстала перед взором женщины. К чему бы это? Линии повторялись до мельчайших подробностей – ни одна не была здесь лишней.

Женщина созерцала скрытое послание и не могла войти в толк, что в картинке не так. Вроде бы всё идеально до безобразия сходится с тем рисунком, но всё-таки что-то не так. Только что именно – не найти ответ. Всё те же штрихи, тот же стиль, даже некоторые ярко выделяющиеся чёрточки, которые, казалось бы, весьма не к месту, были на том же самом месте той же длины и формы. Она отчётливо запомнила их – они сохранились в памяти и сейчас всплыли.

Господи, как же идеально и мерзко одновременно выглядела эта точная копия – Настя испытывала отвращение к ней. Словно художник пропустил картинку через ксерокс в миллионный раз, и его тошнит от одного только вида своего творческого труда, в котором наизусть знает каждый квадратный миллиметр, потому что видит его уже в бог знает какой раз.

Женщина поднялась со стула и направилась в коридор к двери – сейчас дверь откроется, и зайдёт сын. Она готова, и сегодня всё произойдёт. Тянуть нельзя – нужно решительно действовать.

Настя навалилась на стенку и прислушалась – нет ли звуков шагов в подъезде. Она уже знала, что через мгновение услышит, как ключ входит в замочную скважину, как со скрипом откроется дверь. И дело не в том, что сын был излишне пунктуален, как раз таким он никогда не был, а в том, что она просто знала об этом и всё. Иногда её посещали картины ещё не случившихся событий. Правда, они не отличались громким содержанием, как, к примеру глобальные происшествия в мире, катастрофы, напротив – были весьма просты и всегда касались её семьи, а в последний месяц – только о сыне. «Прилив» подарил Насте и такую маленькую радость.

Послышался знакомый звук, и вошёл сын. Первое что сразу же пришло в голову женщине – произошло что-то плохое. Белое как мел лицо и понурый вид, он даже не взглянул на маму, хотя не заметить рядом стоящую женщину было не возможно. Опять проблемы в школе? Вполне возможно. Вот только чует её сильное материнское сердце, что дело совсем не в этом. Школа или проблемы со сверстниками здесь совсем ни причём. Произошло нечто такое, что навсегда изменит его жизнь. И это неизвестное ей событие уже случилось, буквально несколько часов назад. Очень важное и значимое событие, которое перевернёт ход событий.

«Каких событий»

«Что произошло?»

«Что, чёрт побери, лезет ко мне в голову»

«Откуда всё это?»

Почему этому суждено было произойти именно сегодня, в тот самый день, когда Настя настроилась совершить задуманное, когда она как никогда сильна и готова действовать, когда она чувствует, что сможет изгнать нечто? Ну, почему же?

Дима разделся и прошёл мимо, лишь на секунду он бросил на мать обременённый тяжёлым испытанием взгляд. Мальчик был не в себе, и Настя чувствовала горечь наполненного болью сердца Димы. Его поведение совсем не походило на привычные приступы безумия, но оно тем и напугало женщину. Несколько месяцев она готовилась сделать очень важный шаг, и теперь её планы в раз могут рассыпаться. Этого допустить никак нельзя.

«Дима, что с тобой?» – крикнула измученная материнская душа.

Мальчик остановился и обернулся. Он как-то странно посмотрел на маму, будто был немного удивлён и растерян, и, в то же время взгляд был достаточно серьёзен – тяжёлые мысли не отпускали его разум, и ничего не сказав, Дима пошёл в комнату.

«Всё в порядке, мама»

Слова прозвучали чётко и звонко, будто он говорил прямо в ухо. От удивления Настя открыла рот и хотела что-то сказать, но из груди вырвался только тяжёлый выдох. Ей не послышалось, и сын действительно услышал её? Он точно услышал вопрос матери. Да, именно так.

Может быть, разыгравшееся воображение играет с ней и таким образом издевается? Может быть, виной тому бесконечные думы о сыне, которые просто выжили из женщины последние соки и теперь окончательно свели её с ума? Нет и нет – она чувствует себя превосходно, сегодня она – владычица всей силы мира и не позволит внезапным происшествиям сломить её дух и подвергнуть задуманный план гнусным сомнениям. Каким-то образом сын однозначно услышал её крик и, сам того не осознавая, ответил тем же образом.

И это значит только одно – он такой же, как она. Абсолютной уверенности, конечно, возникнуть не могло, но то, что сын уловил внутренний голос матери, в этом сомнений уж точно нет.

В подтверждении неожиданной догадки Настя спросила вновь:

«Дима, что с тобой?»

Он уже скрылся за углом и, казалось, её старания были напрасны и надежды бессмысленны, когда Дима выглянул из комнаты и после напряжённого молчания, когда в бесконечности минуты их глаза испытывали друг друга, спросил:

– Мама, ты… – бледность немного исчезла, и её место занял грязно-сероватый оттенок, – … ты тоже не такая как все?

Этот вопрос сразил женщину поразительной простотой и открытым прямым контекстом, что она не смогла сдержать одну единственную горячую предательски выскочившую слезу. Столько сил и времени потрачено на принятие главного решения, и сейчас нахлынувшие, словно волна за волной, открытия просто всё испортят.

Ну, уж нет. Настя – женщина с твёрдым характером и её волю сломить не так-то просто. Она не ответила – горло сжал невидимый капкан, лишь про себя шепнула:

«Да»

Дима испытующе наблюдал за матерью, а затянувшееся безмолвие Насти было уже не столь важным. Внутри мальчика бушевал хаос – что-то немыслимое творилось в его голове, и женщина почувствовала это. Гнетущее напряжение и печаль, с которыми он зашёл домой, сменил внутренний панический ужас.

Что-то сильно напугало мальчика и это что-то заставило его неожиданно сменить поведение. Его лицо исказила гримаса тупой боли, и Настя услышала:

«Алиса потеряла сознание… она исчезла – я чувствую…»

С чрезвычайной быстротой пробегали слова в её голове, казалось, Дима торопится изложить свою мысль. Мальчик спешил:

«… я никогда больше не увижу Алису… мама, никогда… они исчезли… я знаю это… я чувствую…»

Потом издалека: «Всё будет хорошо. Вот увидишь»

«Всё будет хорошо, как всегда. Вот увидишь!»

«Всё будет хорошо, как всегда. Вот увидишь!»

«Всё будет хорошо, как всегда. Вот увидишь!»

Прогремевшие барабанной дробью слова в её голове не нашли ничего другого, как застрять, и словно заблудившаяся меж четырёх стен пуля, они бились в сознании и не собирались оставлять женщину в покое. Ошарашенная неожиданным поворотом событий Настя схватилась за стену и попыталась набрать в грудь воздух – дыхание перехватило, а горло не отпускал тугой хомут.

Резким движением Дима повернулся и исчез, устремившись к себе в комнату. Страх, жуткий страх разрывал его сердце, и мать, будто невидимый передатчик, пропускала сквозь себя немыслимое буйство внезапно охвативших эмоций сына. Она испытывала их на себе. Сейчас ей тоже было ужасно страшно, и непонятно почему жутко захотелось спать. Как же сильно хочется закрыть глаза и не сопротивляться, забыться и ни о чём не думать. Это сладкое чувство надвигающегося со всех сторон давления, от которого кружится голова и хочется только одного – спать. Тисками сжимало душу – ещё чуть-чуть и её вышвырнут изнутри, словно ненужную вещь уберут за ненадобностью.

Только, когда Настя упала на пол, и яркая вспышка боли в коленке вытащила её из объятий разума ребёнка, только тогда она поняла, что полностью погрузилась в чувства и мысли Димы. Она будто вышла из глубокого сна. Ещё у двери, когда Настя ждала Диму, ей завладело приближающееся настроение ребёнка. Сам того не подозревая, сын продемонстрировал свою силу, насильственно окунув мать в омут собственных переживаний.

Женщина вышла из транса и направилась за сыном. Боль и страх ребёнка не выходили из головы, она до сих пор ощущала их присутствие, их запах. Они пахли ненавистью… Пора это прекратить раз и навсегда.

Злоба отравила воздух вокруг, стало трудно дышать, и прежде чем Настя удалось сделать ещё шаг и войти в комнату сына, оно набросилось на неё. Серое безликое облако ненависти зашипело в лицо настигнутой врасплох матери. Холодные руки сжали горло Насти и с силой толкнули вперёд, а чёрные глаза, казалось, наизнанку выворачивали её душу. Существо швырнуло женщину на пол, и женщину оглушил треск разрывающейся бумаги.

Настя упала на пол, а летящая следом рука с размахом рассекла деревянный стульчик и ударилась о металлические прутья полки для обуви. В глазах потемнело, из раскрывшейся раны на запястье хлынула кровь. Существо в теле сына схватило не успевшую придти в себя женщину за ноги и потащило на кухню. Женщина не слышала ни треск разрывающейся одежды, которая зацепилась за сломанные металлические прутья, ни скрип трущихся о линолеум кровавых рук, ни собственный стон – её сознанием овладел бесконечный бумажный шум.

Сквозь мутный свет выходящего из обморочного состояния сознания она смотрела на чужака: серый в неясных очертаниях силуэт и чёрные, словно дыры, с мерзким синеватым отблеском глаза. От лица сына не осталось и следа.

Он остановился у стола и наклонился к ней – запах ненависти вновь поразил её мозг. Ни на что не похожее чувство сдавило лоб и сковало мысли. Неугасающий шум в голове женщины перерос в душераздирающий свист. Существо схватило Настю за волосы и потащило вверх. От нахлынувшей боли женщина закричала, и её голос разрубил невидимый барьер, который до сих пор сдерживал накопленную силу. Окровавленная рука, из которой не прекращала струиться кровь, упала на стол и немного размазала рисунок.

Серый монстр завизжал, и бумажный крик стал ещё громче. Отчаянный вопль выплеснулся из груди, существо ослабило хватку и отпустило жертву. Настя навалилась на стол, онемевшие руки упёрлись в нарисованные образы, в аккурат на образ убийцы. Чёрные линии и штрихи растворялись в изобилии крови, и силуэт нападающего утопал в красном цвете разлившейся жизни.

Существо упало на пол и затряслось в конвульсиях. Окончательно выйдя из шокового состояния, Настя ощутила приятное тёплое течение светлой энергии по венам. Сила наполняла тело и оживляла разбитые мысли. Женщина мигом сообразила что к чему. Со всего размаху она ударила по столу и принялась размазывать то, что совсем недавно являлось скрытым посланием с небес. Теперь на столе остался только красный холст – рисунок окончательно и безвозвратно уничтожен.

Серый монстр издал нечто подобное на треск и затих. В наступившей тишине Настя увидела, как в воздух поднялось и растворилось серое облако. На полу без сознания лежал её сын, теперь его лицо было таким, какое она привыкла видеть – приступ закончился. Ребёнок спал, он ничего и не знал об этом, и мама очень надеется, что не узнает никогда. Уж она то постарается сделать это, и уж, наверняка, без лишних сомнений, у неё получиться.

Злой дух вышел, и Настя абсолютно уверенна – навсегда. Покой поселился в душе, и сейчас она, наконец, почувствовала себя счастливой. Целый год нескончаемых терзаний, и вот момент истины настал – она исполнила свою роль.

«Прилив» наступил как всегда внезапно, но вот «отлив» уже не наступит никогда.

***

У неё плохое настроение. Откуда оно взялось, и что послужило причиной его появления, сейчас волновало её меньше всего. Поскольку, наряду с обострившимся нервным напряжением, связанным с ожиданием неизбежного конца их истории, истории жизни Алисы и Миты, у неё сегодня четырнадцатый день рождения.

С утра перед уходом в школу родители поздравили дочь и подарили замечательный подарок, золотое колечко, но плохое настроение упрямым притяжением привлекало всё больше и больше дурных мыслей. Оно и понятно, ведь прошёл год с тех самых пор, как Мита ворвалась в жизнь девочки и навсегда изменила не только её характер, но и повернула тропинку судьбы несколько в иную сторону, совсем не похожую на чью-либо.

Яркой вспышкой в плотном пространстве времени пролетел знаменательный год, и наступил день рождения Алисы. День рождения носителя, а это значит, что Мита покинет её. По крайней мере, по всем установленным правилам это должно произойти, и невозможно изменит неизбежный ход событий, который поставила чья-то всесильная рука.

Уходящий месяц богиня света только об этом и говорила. Также как и Алиса она находилась в постоянном гнетущем страхе и ужасно боялась наступления этого дня. Внедрение в тело Алисы стала новым поворотом в её непонятной жизни, и этот приятный момент не хотелось терять. Кто знает, что ждёт её впереди? Переход и очередной носитель? А что потом? Будет ли она теперь всегда находиться в состоянии абсолютной власти над собственным разумом и памятью, или нет? Этот вопрос интересовал её больше всего. Обрести настоящую жизнь, пусть и в чужом теле, почувствовать свою собственную, ни коим образом не имеющую отношения к носителю, радость от общения с людьми – это счастье. Её маленькое счастье. И теперь оно может исчезнуть и раствориться в холодном течении времени.

Ну, уж нет – этого нельзя допустить. Обрести счастье и потерять – что может быть хуже. К тому же Мита не могла смириться с мыслью, что Алиса исчезнет из её жизни. Вот так – раз и всё, мыльный пузырь существования лопнул, а за ним появился другой. Девочка была не просто носителем, и не просто другом, единственным и неповторимым, она стала частью её души. Свет прониклась к ней всем сердцем, а измученное артиллерийским обстрелом тысяч судеб сознание не желало ничего другого, как оставить всё как есть.

«Почему нельзя оставить всё как есть?» – спрашивала Алиса, – «я не хочу тебя терять. Однажды, я чуть не лишилась тебя, Мита, и больше не хочу».

«Потому что так нужно» – отвечала Свет, – «так должно быть…» – утверждала она, но с сомнением добавляла, – «… наверное»

Всё-таки у Миты оставалась малюсенькая надежда, что не всё потеряно и чудо бесспорно произойдёт, ведь однажды оно не осталось равнодушной к бестелесной сущности и заглянуло в её жизнь, и случилось это тогда, когда она оказалась рядом с Алисой. Неужели всё так кончится? Неужели звезда счастья погаснет и никогда не загорится вновь? Всё вернётся на круги своя, и Свет засунут в новую девочку, натянут хомут чужой жизни и заберут частички светлой памяти, которые бережно хранят сладкие воспоминания о реальной жизни? Не уж то всё так просто? Тогда зачем всё это? Для чего нужно было нарушать привычное течение её бессмысленного тысячелетнего существования?

Может быть не всё так просто, и в этом есть какой-то смысл? Именно такая мысль зажгла надежду в Мите – прыжка из тела в тело больше не будет, и она останется здесь, со своей любимой Алисой.

С каждым днём момент истины становился всё ближе и ближе, неминуемо сокращая временное расстояние до неизбежной развязки. Новый день прокладывал новый курс на ухудшение и без того паршивого настроения. Алиса, также как и богиня, не могла смириться с предстоящим расставанием. Она всячески возмущалась, пыталась найти хоть какое-нибудь решение, но с каждым днём только всё больше осознавала, что в данной ситуации она абсолютно бессильна.

Сегодня у неё плохое настроение, впрочем, не удивительно – четырнадцатый день рождения может стать последним для Алисы и Миты. Девочка пришла в школу, занятия в такие особые дни никто не отменял, и не могла думать ни о чём другом, как о грядущем явлении.

Напряжённая до безумия Свет вздрагивала от любого звука – она ждала горькой участи, была настроена и готова к различным неожиданностям судьбы. Алиса чувствовала её тревогу и, не в силах найти в этот момент подходящие слова, девочка молчала. Для Миты слова в общем то были не нужны – она и без того с чрезвычайных ярких красках ощущала настроение Алисы, ведь до сих пор она оставалась носителем.

Девочка сидела в коридоре на лавочке. В беспорядочном шумном хаосе детских звуков царила полная тишина – на миг внешний мир просто перестал существовать. Слишком тихо и … одиноко. По воображаемому телу Миты пробежал холодок надвигающегося одиночества. Дерзким толчком он ворвался в душу и проткнул ядовитой стрелой высокомерия всё, что для богини было свято. Одна на всём белом свете, никому не нужна.

«Мне нужна» – голос Алисы заставил вздрогнуть охватившую раздумьями Миту и привёл в замешательство. Конечно, она не раз наблюдала беспредельное развитие способностей девочки – Алиса частенько удивляла своей внутренней силой – но, чтобы прочитать её мысли в собственной голове, и к тому же без каких-либо признаков, такого ещё не было. Мита приблизилась:

– Ты можешь слышать, что я думаю?

– Да, – тихонько произнесла Алиса, – прости, что не сказала тебе раньше.

– И как давно?

– С самого начала, как ты появилась.

Свет нахмурилась – сейчас совсем неподходящее время для новых открытий, и уж тем более таких. Казалось, она загрустила ещё больше, может быть, потому что не узнала об этом раньше или не сумела обнаружить это сама. Так или иначе, и без того плохое настроение в мгновение опаршивилось.

– Прости, – с лёгкой слабостью в голосе попросила девочка. Ей и без того было не по себе от бесконечного ожидания, а теперь ещё поселившееся чувство вины, что скрыла сей факт от подружки, наполняло душу жёлтой тоской, – прости меня, Мита. Это получилось случайно, я сразу даже не подумала рассказать тебе об этом, а потом уже было поздно.

– Поздно… – повторила Свет и спросила,– … почему? Почему поздно?

– Ну, не знаю. Я думала, что если сообщу тебе об этом, то … – она на секунду задумалась, глаза завесила печаль, – … после всей твоей жизни… после всего, что ты рассказала мне о себе … после всего этого, я … я не могла поступить иначе. Это было бы чересчур… Понимаешь?

– Нет, – без всякой злобы ответила богиня, – не понимаю.

– Я не хотела, чтобы … – глаза девочки намокли, накопившиеся эмоции требовали выплеснуться и выйти наружу, – … я боялась, что ты станешь другой, когда узнаешь это.

Мита подняла на неё сгорающие от возмущения глаза и торопливым голосом проговорила:

– Дурёха! Какая же ты дура! Ни за что на свете, никогда я не причинила бы тебе зла. Ты знаешь, что я люблю тебя, в конце концов, я люблю вас, людей! Ни одной девочке я не причиняла зла… – её глаза потускнели, и она с грустью добавила, – … кроме тех, что ушли из жизни по моей вине. Но тогда я не понимала что творю. Я искренне сожалею о содеянном, и очень надеюсь, что бог простит меня.

– Ты думаешь он есть? – неожиданно спросила Алиса, чем немного шокировала Свет.

Богиня строго посмотрела на неё и с особой твёрдостью в голосе произнесла:

– Никогда и никому не задавай подобный вопрос. Вы… мы созданы, чтобы верить, а рассуждать на эту тему мы не в силах, поскольку любое умозаключение будет иметь силу только лишь для нас самих, и не являться истинным. К сожалению, люди думают только так, а не иначе. Даже форма вашего сознания имеет определённую форму, как бы парадоксально и нелепо это звучало, и другие формы мышления вам недоступны. И никогда не будут доступны.

– О чём ты говоришь, Мита? – удивилась девочка.

– Не о чём, – вздохнула богиня, – ты всё понимаешь, но отрицаешь. Такова твоя природа, такова ваша природа.

Они молчали, а момент перехода приближался, всё ближе протягивал когтистые лапы рокового расставания. Наконец, Мита произнесла:

– В любом случае, это уже не важно, как и то, что ты можешь читать меня, – она улыбнулась и добавила. – Я рада, что ты можешь и так. Ты очень сильная девочка, и я думаю, что это не просто совпадение.

– Совпадение? – воскликнула Алиса, – нет никакого совпадения, ты должна была появиться у меня тогда…

Свет с иронией взглянула на внезапно вспыхнувшую от собственных догадок девочку и перебила:

– А ты стала взрослее. Я не говорю «умнее», это совсем другое, да и ум у тебя был всегда, а после перехода – его вообще с избытком. Именно взрослее, – богиня снова улыбнулась. – Может быть, ты права, но сейчас уже не важно.

– Как не важно! – от возмущения у Алисы даже слегка запнулся язык, она не могла вовремя поймать нужные слова и поставить в свою речь, – я… я не отдам тебя. Понимаешь? Обломятся они… эти как их там… они не получат тебя никогда. Не отпущу, не отдам. Пусть мне вновь придётся вытаскивать тебя из чёрной пустоты, но они не получать тебя. Я же сделала это, помнишь?

– Дурёшка! – Миту радовала заботливый настрой подружки. – Тогда не было перехода. Тогда было что-то другое, но никак не переход.

Они снова замолчали, и никому больше не хотелось говорить, тем более – поднимать эту тему. В окружении избыточного безмолвия две неразлучные души объединяла одна на двоих тоска. Тоска по тем светлым дням их жизни, которые уже никогда не вернуть, которых больше не будет, они останутся лишь в памяти.

Охваченные горьким унынием они не заметили, как подошёл Дима. Мальчик знал о сегодняшнем дне, о грядущем переходе и, конечно, не забыл, что у его подружки сегодня день рождения. Он присел рядом и радостно воскликнул:

– С праздником тебя, Лиска! С днём рождения! – и, широко улыбнувшись, добавил. – И тебя с рождением, Мита!

– Спасибо, Димка. Хороший сегодня день, только не для нас, – начала было рассуждать Алиса, но, по-видимому, вспомнив что-то важное, спешно спросила, – ты будешь рядом?

– Конечно, как договаривались, – утвердительным многозначительным тоном произнёс подросток.

– Скоро. Совсем скоро это наступит.

– Ты боишься? – Дима смотрел на Алису, а юная мальчишечья душа уже наперёд знала исход.

– Не знаю, – опустила голову девочка, – я боюсь потерять Миту.

– Понятно, – он обнял подружку и шепнул ей в ухо. – Не бойся. Всё будет хорошо, как всегда! Вот увидишь!

– Как всегда, – не глядя на друга, повторила она, – как всегда.

– Да, как всегда! Всё будет хорошо, как всегда. Вот увидишь! – повторил мальчик.

– Не может вот так всё закончиться, Дима, – заплакала Алиса. – Почему кому-то надо забрать её? Почему?

– Лиска, ну ты чего? Не плачь. С чего ты вообще взяла, что кто-то будет её забирать? Может быть, это происходит само собой, как в природе по какому-нибудь неписанному закону? Ну, я имею в виду, что в этом нет чьей-нибудь вины. – Попытался успокоить подружку Дима и тут же понял, что довольно глупо и не разумно говорить сейчас такое.

– Я не отдам её. Слышишь, Мита ни за что на свете я не позволю этому произойти. Пусть я умру, но не отпущу тебя! – разгорячилась Алиса.

– Да, что ты такое говоришь?

– Что думаю, то и говорю, – резко бросила девочка, – я не отдам Миту. И вообще, ты понимаешь, что кроме нас с тобой у неё никого нет. Мы единственная надежда на спасение!

– Спасение? – недоумевал Дима. В глубине души он понимал, что как и Алиса хотел бы изменить форму и образ существования Миты, в конце концов она – живое существо, но в его голове к сложившейся ситуации никак не прикладывался термин «спасение». – Спасение от чего? Ты о чём, Лиска?

– Спасение… – она замолчала. Глаза потускнели, и в серой пелене хронической печали читалось лёгкое замешательство, – … просто спасение. Спасение от несчастной жизни, от вечности.

Она хотела сказать что-то ещё, но крепкими объятиями губы сковала грусть. В потускневших талых глазах, казалось, погас огонь борьбы за справедливость. Девочка молчала, а стоявшая в глубокой сторонке сознания Мита просто наблюдала и не вмешивалась, не найдя в себе сил и разумного повода для проникновения в спор. Может быть, ей и хотелось что-нибудь сказать, но богиня прекрасно знала – любой довод повлечёт за собой другой и, наконец, наполнив сосуд правды, причинит боль. Ко всему прочему, у неё вообще не было желания разговаривать – она ждала. Боялась и ждала. Боялась и ненавидела себя за это. Ненавидела, но нисколько себя не жалела.

Затянувшуюся паузу молчания разрушил Дима:

– Так, во сколько ты родилась? Напомни мне, а то я опять забыл. В двенадцать или в час дня?– полюбопытствовал он. – Что-то типа того?

– Я же тебе сто раз говорила, Димка. В двенадцать пятнадцать, – сказав это, её глаза округлились. Она вскочила, – сколько сейчас времени?

Они побежали в другой конец коридора, спустились по лестнице и помчались к электронным часам. Сломя голову неслись к счётчику времени, будто, увидев злополучные цифры, это могло что-то изменить, будто, знание даст им столь необходимую сейчас силу. Оставалось каких-то пять-десять метров до поворота, преодолев который, они узрели бы заветные часы, когда Алиса внезапно споткнулась и упала.

Все последующие годы он будет вспоминать этот момент, и с каждым разом на арене расплывчатых воспоминаний раздавшийся в стороне глухой удар становился всё громче и громче. Порой ему будет казаться, что он отчётливо видел её падение, как в замедленной съёмке видел удар, даже её яркие синие глаза в тот миг ему как будто запомнились. Но на самом деле, Дима ничего не видел и не слышал. Охваченный ядовитым ожиданием очередного перехода, мальчик всё внимание устремил к цели – добежать до часов.

Девочка ударилась головой о пол и затихла. Бежавший с ней в ногу подросток тут же остановился. Он подскочил к распластавшейся на сером полу подружке и схватил её за руку:

– Лиска! Лиска! Вставай! – тряс он руку, до конца ещё не осознавая, что девочка потеряла сознание, – ну, же вставай. Лиска, ты чего?

Глаза девочки были закрыты. Дима не забудет никогда, те последние минуты, когда он видел Алису. Мальчик ещё не знал, что они никогда больше не встретятся, и четырнадцатый день рождения подружки был последним днём их дружбы. «Переход» всё же наступил и свершил дьявольское предназначение. Где-то глубоко в душе Дима чувствовал, что это конец. Конец их истории, их дружбы.

Происходящее потом скрыл густой туман повреждённого рассудка. Он помнил беспорядочный шум собравшейся вокруг толпы, помнил людей в белых халатах с носилками. Кто-то с ним разговаривал, но о чём – он не помнил. Изредка кто-то хватал его за локоть, но кто именно – он не помнил. В обрывках памяти остались лишь её красивое лицо и нежная тёплая рука, которую он ни на секунду не отпускал.

Это всё, что смог удержать его мозг. Это то единственное, что не удалось стереть из памяти уходящего года. Только её светлое лицо всегда будет жить в облаках прошлого, а вместе с ним возникшие из неоткуда наполненные леденящей вечностью слова:

«Я опоздал».

Часть 2. Свет и тьма

Вступление

На томный беспросветный взор налипли слабые блики пробивающегося сквозь тьму огня. Свет и тьма. Свет с экрана и тьма внутри него. Рождение света и медленное увядание древнего, как сама вселенная, мрака. Пламя судьбы разгоралось, только он не думал об этом. К чему столь неуместные рассуждения в такой час, когда всё и так ясно. Нужно действовать, и, похоже, он уже знал, на чём остановится внутреннее чутьё. Правда есть одна проблема (конечно, кроме той, что сейчас возникла) – сомнение. Мерзкое чувство колебания. Чувства играют с ним – перескакивают, будто футбольный мяч, с одной, казалось бы, непреклонной стороны решений на другую.

«Будет правильно? Если нет – как иначе?»

Твёрдый нрав и нерушимый ум сейчас ему не помешали бы. Только они покинули его, причём не так давно (ему хотелось верить в это), буквально… На этот вопрос у него отсутствовал ответ, впрочем, как на тысячу других, которые, словно зараза, жевали мозг.

«Зачем мы здесь?»

Конечно, он знал, зачем. Вот только заряд веры иссяк – села батарейка глобальных побуждений. В один момент мир утратил смысл, опрокинув на странника таз с миллиардом колючих песчинок-сомнений.

«Зачем всё это и что происходит?»

Разумный вопрос, в особенности сейчас, когда их место пребывания, так сказать обитания, поразило нечто. Свет возник внезапно и в буквальном смысле заставил задрожать сердца тех, кто находился здесь. Они испугались. Страх сковал и пробивающиеся сквозь густой мрак мысли, которые глухим еле уловимым эхом заскрипели в голове:

«Мы все умрём»

Он – единственный кто так не думал. Трудно сказать почему, но что-то подсказывало ему действовать нужно иначе. Проще всего применить закреплённые в инструкциях решения и запереть проникшую в сердце их жилища аномалию в энергетическую оболочку. Внутренний голос (каким он был всегда) подсказывал ему, что это будет не правильно. Пусть так, тогда что делать? Как уберечь всех от назревающей опасности? Как поступить в сложившейся ситуации?

Так или иначе, но время на раздумья неуклонно тает. Казалось бы, здесь и думать не о чем – действуй, властитель. Только терзающие душу сомнения уже глубоко проникли внутрь и неплохо устроились там, вынуждая его медлить.

Если бы он был таким же как все, конечно физические характеристики его ничем не отличали от других, то без излишнего промедления сделал ход и отдал команду на уничтожения световой аномалии. Однако, властитель обладал уникальными для представителей его рода способностями, скрывать не только мысли, но и чувства. Он прятал свой дар всю жизнь и, возможно, именно это и послужило причиной редкостного роста карьеры (если, конечно, в их мире можно так говорить).

Этот подарок судьбы не раз выручал его в трудных ситуациях, правда, сейчас будто исчез. Притаился, как испугавшийся и дрожащий от страха зверь. Отказался помочь ему.

«Мы все умрём» – зашелестели слова в голове странника.

Свет ослепил глаза, а в унисон ему на соседнем экране вспыхнул другой. Две яркие звезды проникли внутрь корабля, пожирая последние сгустки ускользающей в панике тьмы. Они ворвались так стремительно и дерзко, что шёпот тысячей странников тут же превратился в крик:

«Мы все умрём. Действуй же, властитель!»

Медлить нельзя, и его сознание уже потянулось за нужными словами, когда неожиданно появилась совершенно ясная мысль:

«Мы нашли её»

Сотни лет, потраченные на поиски мечты, наконец, оправдали себя. Она здесь и сейчас, совсем рядом. Очень близко. Жизнь. Другая жизнь. Чужая жизнь.

«Мы нашли то, что искали»

Мечта сбылась, но в то же время грозила упорхнуть, словно птица из клетки. Зародившаяся на корабле аномалия в виде светящегося шара представляла реальную угрозу не только их жизням, но и цели всего рода странников.

«Мы все умрём. Действуй же, властитель!»

Он верил, а какая-то его часть знала наверняка, что смерть обойдёт стороной. Не время для неё, только не сейчас. И был прав, поскольку, на чём бы сейчас не остановил свой выбор, их время ещё не пришло.

«Мы нашли её – вот наша цель»

Цель достигнута, но что-то не так. За долгое путешествие накопилось слишком много вопросов, которые тут же закружились вокруг. Чужую жизнь не дано понять и постигнуть. Она навечно останется тайной. С каждым шагом слепой веры загадка мира станет только ещё больше, пока в один нежданный миг лопнет, как воздушный шарик и исчезнет навсегда. Нельзя уразуметь то, что не в силах осмыслить – чужая жизнь всегда будет чужой.

«Мы все умрём. Действуй же, властитель!»

Странник отбросил в сторону охватившие его мысли и весьма неуверенно (только никто не почувствовал этого) скомандовал:

«Включить поле и устранить аномалию».

Глава 1. Другая жизнь

Он вышел из программы, отключил систему жизнеобеспечения и глубоко вздохнул. Очень трудно вот так резко переходить к собственным ресурсам. Тяжело вновь ощущать себя тем, кто ты на самом деле есть. Тяжёлый воздух наполнил лёгкие, и тысячи мельчайших иголок отреагировали на движение тела и пронзили костлявую грудь. Внутри загорелся огонь – смесь составляющих воздух газов проникла в застывшую кровь и принудила включить мотор. Тёмно-серая желеобразная масса потекла по венам, и слабая боль электрическим разрядом запульсировала во всём теле.

Подняв веки, он увидел свой предел. В огрубевшей от времени темноте он без труда различил сферу, в которой находился практически всю жизнь, по крайней мере – большую её часть. Предел был его родным домом, без которого он просто не мог существовать. Может, отчасти именно из-за неспособности жить по-другому, он больше всего на свете ненавидел свою сферу. Система давно перестала доставлять удовольствие, в большей степени она просто была необходима, как и генерируемые газы, которые заменяли воздух.

Он попытался пошевелить рукой, и она нехотя откликнулась неприятным покалыванием. Затрещали окаменевшие суставы, и длинные чёрные пальцы впились в горячую мякоть живой подложки. Он вновь почувствовал прилив сил, собственных сил. Не с чем несравнимое ощущение, казалось, только ему одному приносило искреннее удовлетворение от осознания, что он всё ещё по-настоящему жив. Многие подобные ему, члены его общества, уже давно забыли дорогу в реальный мир – система с лёгкостью поглотила их души и заманчивыми надеждами затуманила разум.

Некоторые из них, погрузив однажды свой разум в омут спасительной программы, так никогда не выходили из неё. Их тела практически окаменели, но маленький огонёк жизни в них всё-таки присутствовал. При необходимости они могли выйти из системы и покинуть свой предел, но понимая всю глубину собственного чрезвычайного положения и возможную пагубность данного действия, никто не собирался делать этого. Да, и зачем? Ведь, там в облаках ненастоящей жизни намного лучше, чем здесь в гниющей от чёрной пустоты реальности, в которой уже нет и не будет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.

Он был одним из немногих, кто выходил из системы и покидал свой предел, правда – единственным, кто делал это так часто, практически раз в месяц по земному исчислению времени. Всё дело в том, что он сознательно выходил и отключался, когда чувствовал, как программа пытается овладеть его разумом.

Были и те кто как и он покидал программу, но больше по необходимости, чем из собственных желаний. Кому-то необходимо было следить за состоянием приборов жизнеобеспечения всего общества, поэтому существовала команда, занимающаяся именно этим. Также существовала необходимость в контроле за передвижением лучины, которая за пределами хоть и не представляла никакой опасности, в силу особой значимости всё же требовала к себе пристального внимания. Поэтому некоторые составляли так называемую группу «контролёров» по отслеживанию её пути и передвижения на планете. Группе приходилось покидать систему и наблюдать за лучиной до определённого времени, пока их не заменит другая команда. «Пост сдал – пост принял.»

Так было раньше, не так давно, пока в один прекрасный момент она неожиданно для всех исчезла. Произошло это в тот самый период, когда она набрала слишком много силы и запланированный сброс избытка энергии должен был вот-вот наступить. Так требовала необходимость, так требовала система, иначе…

В какой-то миг сброс всё же произошёл, и так называемые контролёры не сразу обратили внимание, что лучина пропала. Ни один датчик не фиксировал её местонахождение, ни один прибор не регистрировал хотя бы малейшие свидетельства её существования. Контролёры ринулись искать, они задействовали весь зарезервированный, накопленный годами запас энергии, которая при острой необходимости, к примеру, угрозы из вне, могла ввести в боевую готовность весь арсенал вооружения, но не смогли найти её. Она бесследно исчезла.

А что потом? Особой паники не было, тем более, если учесть, что о случившимся узнали только особо узкий круг руководства и группы контролёров. И не потому что это не афишировалось, просто всем остальным до этого не было никакого дела, поскольку они в этот момент пребывали в сладостопьянящем мире, который так щедро преподнесла им система и так безропотно выполняла программа. Вскоре, конечно, об этом будут знать все, спустя примерно месяц или более того, но это уже не имело особого значения. Созданная тогда чрезвычайная группа так называемых исследователей вынесла вердикт, что лучина растворилась в пространстве и времени и больше никогда не появится вновь.

В теории такого произойти совершенно не могло, но ведь и происходящего с ними по всем правилам космического передвижения масс во времени не должно было произойти вовсе. Разрушая все существующие законы природы, они застряли на этом мизерном участке бесконечного космоса и ничего не могли поделать с этим. Поэтому заключение о том, что лучина просто исчезла привела всех в восторг. Они порадовались как дети и тут же позабыли о этом навсегда – куда приятней не думать о проблемах, а жить в безоблачном мире пожирающей разум и душу системе.

Лучины больше нет. Забыли все, кроме Крэйва и групп контролёров, которым напоминала об этом вынужденная служба. Как всегда правила требовали от них прослеживать не только правильность работы всех систем жизнеобеспечения, но и вероятность появления лучины, хотя такая равнялась нулю, опять-таки в теории. Дикая безудержная и громадная по своим масштабам энергия больше никого не интересовала, на великую радость всем, она исчезла.

Это хорошо, поскольку существовала реальная угроза уничтожения их рода. Лучина могла нанести необратимый вред, точнее просто стереть их с лица космического пространства, будто их и не было вовсе. Поэтому после неожиданного инцидента на корабле, объяснений которому, спустя многие-многие годы, так и не нашлось, возникшую непонятным образом и растущую с ошеломительной скоростью энергию постарались усмирить всевозможными способами. Её отстранили и удерживали на значительном расстоянии долгие годы, неуклонно наблюдая за перемещением и сбросами, пока не наступил тот самый день, когда она просто исчезла.

Лучина растворилась. Контролёров она больше не пугала – если её нет, значит никакой угрозы тоже нет. Тем более, что внутри сжигало нестерпимое желание закончить смену и подключиться к своей ячейке. Довольные долгожданным истечением срока, члены группы слежения с глубоким удовольствием вновь погружались в сладостные объятия программы.

Словно наркоман, не смыслящий себя без очередной дозы, они не могли жить вне системы. Однажды включенная, как единственное средство на спасение, программа не просто заработала в нужном режиме, она уничтожила их души, превратив чувства и эмоции в прах. Остался только сжигающий и всеобъемлющий отрицательно направленный против всего сущего аффект. Гнев. Поддаться животным инстинктам и соединить уникальный разум с первобытной жестокостью – для системы это было просто и легко.

Теперь для них не существовало такого понятия как чувства, и любые проявления эмоций, особенно положительных, были чужды. Они сами не заметили как превратились в некий грубый феномен, выражающий удовольствие от осознания в причинении боли и страданий живому существу. Никогда прежде такой способ существования не питал корни их культуры. С безвыходным погружением в лоно программы необратимо пришёл он, жестокий безэмоциональный мир, но только не для него.

Крэйв не походил ни на кого из собратьев, он мог чувствовать, даже – любить. В своё время система с удовольствием поглотила и его разум, на короткий период превратив в монстра, но он смог извлечь из сознания её яд. С тех пор прошло достаточно много времени, но ужасно мало – в сравнении множеством проведенных взаперти системы лет.

Когда именно он приобрёл такую удивительную способность? С точностью он сказать не мог, но знал, наверняка, откуда она пришла. Порой ему казалось, что таких удивительных чарующих изобилием ярких красок чувств он не испытывал и в то забытое время, когда ему и множеству его собратьев не нужно было прибегать к крайней мере и подключаться к программе.

Как система стала вредной привычкой всех, так и человеческие чувства заняли главенствующую нишу в его голове и приобрели постоянный образ существования. Вот только с кем-нибудь поделиться удивительным приобретением у него никогда не получится. Поскольку, узнав об этом, его несомненно уберут, сотрут, уничтожат. Крэйву и без того приходилось тяжело – он прятал способность от второй половинки. Каждый имел пару, даже капитан. Будучи способным, как и остальные собратья его рода, к общению без применения вербальных символов, он не мог долго скрывать данный факт в голове, опасаясь, что кто-нибудь сможет прочитать сжимающие чёрное сердце опасения и страхи в его сознании. Это было довольно рискованно, если ещё учесть тот факт, что никто не испытывал подобных эмоций, и их невольное проявление могло просто выдать его.

В начальный период созревания способности испытывать чувства, в большей степени он ещё принадлежал к числу жестоких и бесчувственных представителей его существ, что послужило к возникновению внутренней борьбы. Он не знал, как поступить с его биологически схожей и признанной к потенциальному значимому воссоединению половинкой, которая рано или поздно могла прочитать его мысли и непосредственно стать одним из палачей. Но, в тот период Крэйв ещё оставался хладнокровной сущностью, поэтому он не придумал ничего другого, как запереть её в системе, усилить искушение вкусить доступные плоды и поддаться их притягательной силе. Он закрыл её в одной из миллиона ячеек, когда в очередной раз она воспользовалась правом перейти из одной в другую и совершить …

Зло. Только для него одного это слово хоть что-то означало, в его голове оно обрело истинный смысл. Когда как для остальных, это слово абсолютно ничего не значило, кроме, может быть, значения «необходимое удовлетворение». Именно такой способ существования вынесла программа и приняла как главенствующий приоритет в борьбе за выживание, где нет врагов кроме самих себя, но только не для него.

Сколько в этот раз он был в анабиозе? Примерно месяц или около того, опять таки по земному исчислению времени. Длинные конечности ломило в суставах, а тело сгорало от приходящего в движение внутреннего потока энергии. Но это всё пустяки, по сравнению с надвигающимся облаком информации. Как всегда оно возникает в голове спонтанно, медленно набирая темп движения мыслей тысячи его собратьев, в мгновение вырастает до безумных размеров и оглушительным эхом взрывается, принося с собой боль горьких разочарований.

Голоса, иногда безудержно быстрые, мчащиеся со скоростью света, иногда излишне медленные, с особой тщательностью перебирающие каждую секунду времени, но всегда холодные, наполненные дикой ненавистью и безобразной желчью бессмысленных чувств охватившей их жестокости. Крэйв чувствовал каждого из собратьев, мог обратиться к любому и услышать о чём тот думает. Но сейчас ему меньше всего хотелось копаться в чужих действиях рассудка, поскольку без его воли информационное облако чёрной тучей всеобъемлющей ненависти ринулось в дебри разума. Это причиняло боль, нет, не физическую – душевную. Правда, только ему одному.

Необходимо также позаботиться ещё и о том, чтобы в очередной раз контролёры ничего не заподозрили. Слишком часто он выходит из системы, и это весьма подозрительно. Конечно, им уже известно о его выходе, и они вновь находятся в лёгком недоумении, почему программа снова выбросила его. Крэйв явственно слышит их мысли. Один из контролёров копошился в устье программного потока, пытаясь выяснить причину выброса, другой с излишним спокойствием подсказывал ему. Пройдёт немного времени, буквально каких-то двадцать-тридцать секунд, и они уже перестанут обращать на это внимание. Ведь такое бывает, иногда программа даёт сбои, которые сейчас не имеют значения. Гораздо важнее, чтобы система продолжала работать, иначе весь их род погибнет, иначе больше не будет наркотических объятий ненастоящего, но вполне реального, мира, который полностью поглотил их разум и волю.

«Сбой» – подумал Крэйв и повторил, чтобы контролёры отчётливо услышали его, – «снова сбой».

«Да, сбой» – леденящим душу голосом произнёс контролёр и таким же безжизненным тоном добавил, – «сбой… сейчас пройдёт… подключайся…»

«Хорошо» – максимально стремясь попасть в тон контролёру, проскрипел Крэйв и фальшиво добавил – «скорее бы»

Длинные тонкие руки почти набрали силу – он чувствовал их. Вот только ноги не ощущались совсем. Оно и понятно, поскольку ног в реальности вовсе не было. И не только у него одного – у всех. Вместо прямых конечностей, которыми так гордились люди, в нижней части длинного скрюченного в дугу тела их род имел нечто похожее на широкий неправильной формы цилиндр, который позволял им передвигаться в пространстве, преодолевая слабое гравитационное поле, и успешно заменял ноги. Да и особой нужды в перемещении тела не имелось – большую часть передвижений осуществлял телепорт, а с появлением программы необходимость пространственных перемещений и вовсе отпала, поскольку все находились в ней и пребывали в анабиозе.

Шумные голоса наполняли разум ядом отвратительной враждебности ко всему живому. Ему захотелось почесать в нижней части тела и устранить нестерпимый зуд в несуществующих фантомных ногах, но он только неслышно выругался:

«Когда же это закончиться? Заткнитесь все!» – он схватился за голову в надежде, что тем самым хоть как-то заглушит информационное облако, но мысли собратьев неуклонно впивались в разум, принося с собой боль.

«Замолчите!» – уже громче потребовал Крэйв, нисколько не сомневаясь, что его никто не услышит. И с каких это пор он начал говорить вживую, использовать то, что раньше предназначалось только для пищи, ну, иногда, в редких случаях, для каких-нибудь сигналов? Ведь они уже тысячи лет не используют между собой вербальное общение. С чего вдруг?

«Неужели я превращаюсь в человека» – подумал Крэйв и растянул маленький круглый рот в жалкое подобие улыбки, – «глупости».

Способность испытывать чувства подарила ему некое индивидуальное свойство запирать разум. Он мог закрыться от всех, его мысли не проникали в информационное облако, пролетали мимо и устремлялись в бесконечную бездну космоса. Таким образом, никто из собратьев, а уж тем более из контролёров, не мог прочитать его мысли. Оно и к лучшему, иначе его бы уже не было в живых – узнав об этом, его без всяких угрызений незамедлительно уничтожили бы.

Дар сохранял ему жизнь, которую в последние годы он ненавидел больше, чем его одурманенные наркотической системой собратья ненавидели всё живое. Крэйв всё чаще и чаще задумывался о своём существовании, ему как никогда опротивело всё вокруг: его предел, его сфера, его ячейка, без которой, к глубокому сожалению, он не мог существовать. Такая жизнь была не для него. А, если учесть те безобразные немыслимые и жестокие вещи, которые творят представители его рода, то и вовсе нет смысла находится здесь. Нет смысла жить дальше.

«Пора прекратить всё это» – вновь прошептал он и удивился, как всё-таки некрасиво звучит его голос. Он присел – живая подложка откликнулась приятным приливом тепла. Опустил длинные руки и посмотрел на себя. В слабом свете мерцающей сферы его тело выглядело чёрным – привыкшие к яркому свету глаза не воспринимали краски действительной реальности. Он разглядывал тонкий полумесяц своего тела, длинные, словно сухие ветки, руки и отчасти сожалел о том, что видит себя вновь таким, что покинул систему. Конечно он любил своё тело, но каждый раз, когда он просыпался, оно невольно напоминало ему о неизбежности, в которую погрузил их случай. Несчастный случай, в корне изменивший способ их жалкого существования и изуродовавший их души. Горько вспоминать об этом.

Шум в голове не угасал, но уже не причинял столько боли – Крэйв старался не обращать на него внимания. Оглядев тело, он поднял тяжёлую голову, взглянул на половинку: лёжа на такой же без определённого цвета подложке в собственной сфере, она пребывала в системе. Её неподвижное чёрное тело сквозь пелену сферы казалось безжизненным, но он то знал, где она сейчас и чем занимается. От этой мысли внутри похолодело. Он не мог поступить иначе. В тот миг ему пришлось принять такое решение – либо запереть её и навсегда лишить воли, погрузив в безвластную ячейку, либо убить, что никак не входило в его планы, поскольку Крэйв любил её. Любил по-настоящему. Никогда не испытывал этого чувства прежде, но система, точнее её отголосок, невольно подарила ему это удивительное чувство.

«Пора прекратить всё это…» – повторил он, но уже про себя, – «…чуть не попался»

Неожиданно для себя он вдруг понял, что кто-то до сих пор ищет лучину, иначе как ещё объяснить происходящее. Конечно, этот удивительный человек в последние дни и стал объектом всеобщего внимания, но это – абсолютно не то. Погоня – всего лишь игра, в которой не прочь принять участие практически все. Это как попытаться найти блоху на теле животного – азарт, да и только. «Охота» – кажется так они и называют свои неугасаемые поиски. Но вот лучина – совсем другое дело. Крэйв до последнего сохранял уверенность, что интерес к ней навсегда пропал. Как он мог так сглупить? Ведь он знал, что кроме контролёров есть и другие.

Сегодня Крэйв был близок к провалу. Всё наступило с молниеносной неожиданностью, что он не успел сообразить сразу, как попал в ловушку. Благо его дар, смог защитить его и не позволил вычислить преследователям истинное лицо жертвы, правда ячейку, которую он занимал последние двадцать с лишним лет, он всё-таки потерял.

Кто-то идёт по следу, и Крэйв, кажется, знает кто.

В голове раздался сильный требовательный голос:

«Инлан номер сто шестьдесят шесть, у вас опять произошёл сбой» – звуки резали упрямо сопротивляющийся разум – контактор пытался заглянуть поглубже. И после короткой паузы – по-видимому не обнаружив ничего подозрительного – голос продолжил: «мы попытаемся устранить»

Конечно он узнал его, ведь именно о нём он сейчас и думал. Неужели Хрод его вычислил? Хотя случись это на самом деле, Крэйв бы не сидел на живой ткани подложки, а к этому времени уже сгорал в объятьях вечного космоса. Именно так поступают с нарушителями или с теми, кто больше не нужен – «вычищают».

«Да, капитан» – попытался придать голосу максимум холодного безразличия представитель рода инланов Крэйв.

«Инлан номер сто шестьдесят шесть не желает что-нибудь сообщить или продемонстрировать?» – чёрствый словно мёртвый голос Хрода вновь заставил Крэйва напомнить кем он в действительности является.

Инлан выпрямил спину, превратив тело в длинную уродливую башню – это помогает на время сосредоточить силы для совершения в данный момент столь важных действий – согнул перед собой руки в локтях и погрузился. Довольно сложно и чрезвычайно неприятно делать это сразу же после анабиоза, но Крэйву необходимо было удостовериться, что Хрод или ещё кто не приминяет какие-нибудь обходные пути. Дурацкая мысль конечно. Какие могут быть обходные пути сканирования его мыслей и памяти? Всем давно известно каким образом происходит это, ведь инланы – не люди, для них нет ничего удивительного в общении без использования речевых звуков. Нет никакого другого способа прочитать его, и уж тем более сделать это в скрытой форме в тайне от него – полный абсурд. Можно только силой извлечь информацию, и Хроду это под силу, но тогда Крэйв давно бы корчился от боли.

Да уж, слишком мнительный он стал последнее время. Общение с людьми не проходи без следа – мало того, что Крэйва совершенно не поразила болезнь системы, как его собратьев, так ещё с каждым годом он всё больше походил на человека. Душой, конечно. И излишнее чувство приближения опасности как раз являлось результатом изменения внутреннего мира инлана.

«Инлану номер сто шестьдесят шесть нечего сообщить капитану Хроду…» – будто робот проговорил Крэйв и неожиданно для себя добавил, – «…к сожалению»

Ну, кто дёргал его за язык? Такие бестолковые спонтанные поступки завершат его существование совсем скоро.

«Инлан номер сто шестьдесят шесть сообщает довольно странно» – голос стал громче, и у Крэйва похолодело внутри. – «Инлану номер сто шестьдесят шесть необходимо сменить ячейку»

«Я знаю» – подумал инлан, но про себя, так чтобы Хрод не прочитал, – «Знаю».

А ведь никто даже не догадывается, в том числе и капитан, что ячейку, в которой существовал Крэйв двадцать с небольшим лет, уничтожили именно они – представители рода инланов. И случилось это совсем недавно, буквально каких-то полчаса назад, что заставило инлана номер сто шестьдесят шесть выскочить из системы. Программа просто выплюнула его, как ненужный фрагмент. Обычно это случается по собственной воле, когда ячейка надоедает или умирает от старости, а бывает такое, что любой из рода инланов сам избавляется от неё, путём совершения суицида. Но не в этом случае.

Собратья жестоко расправились с ним, даже не подозревая, что убивают ячейку, заполненную таким же как они инланом. В тот момент никто не увидел в человеке постороннюю жизнь, и слава богу. Ещё один неоспоримый плюс его способности.

«Да, капитан. Инлан номер сто шестьдесят шесть последует сообщению капитана Хрода» – согласился Крэйв.

«Может быть, тогда… инлан номер сто шестьдесят шесть знает, что программа жизнеобеспечения нашей команды даёт иногда сбои… смена ячейки, возможно, устранит неполадки и прекратит чрезвычайно участившиеся выбросы инлана номер сто шестьдесят шесть из системы»

«Да, капитан. Инлан номер сто шестьдесят шесть последует сообщению капитана Хрода» – сухо и без всяких эмоций ответил Крэйв.

Образовалась пауза. Инлан чувствовал, что Хрод не покидает его разум и хочет спросить что-то ещё. Он ждал. В сумасшедшем безобразии дьявольских мыслей тысячи его собратьев, казалось слышалось дыхание капитана, который почему-то молчал. Что это? Выжидание? Или, опят таки, попытка применить обходной путь сканирования мыслей?

«Инлан номер сто шестьдесят шесть» – наконец раздался мертвенный звук.

«Да, капитан Хрод»

«Инлан номер сто шестьдесят шесть имеет хоть какие-нибудь догадки, где находится эта вирусная ячейка, которую все разыскивают…»

Вот такого поворота событий Крэйв никак не ожидал. Не то, чтобы он сам не задумывался, каким таким немыслимым программа не может найти созданную ей же ячейку, просто такой вопрос не мог прозвучать, тем более от Хрода. Никто из теперешних существующих в данный день и час представителей инланов не проявляет эмоций, даже страх остаётся за гранью разума. Исходя из соображений, напрашивается вывод: капитан чувствует. Может быть и не так как Крэйв, но всё же какой-то минимальный уровень эмоционального восприятия присутствует. Каким образом вышло так, что Хрода не поглотила система? Для инлана номер сто шестьдесят шесть, как и многие другие вещи, остаётся загадкой.

Ясно одно: капитан боится, боится не только возможного возвращения лучины, но и необъяснимого поведения программной ячейки, которая, ко всему прочему, непонятным образом просто исчезла. Хрод испытывает страх. Едва заметная, и то только Крэйву, интонация сразу же выдала его. Но остальные члены многотысячной команды рода инланов никогда не поймут всей сути – такие тонкости доступны лишь номеру сто шестьдесят шесть.

«Инлан номер сто шестьдесят шесть имеет хоть какие-нибудь догадки, где находится эта вирусная ячейка?» – уже громче спросил Хрод. На этот раз промелькнула слабая раздражительность, заставив Крэйва выйти из замешательства.

«Инлан номер сто шестьдесят шесть не знает, где находится вирусная ячейка» – с максимально возможной убедительностью ответил Крэйв. Весьма трудно было отвечать на поставленный вопрос, тем более лгать. Конечно, он знал. Более того – он чувствовал его. Пусть ему и не известно точное местоположение вируса – при желании инлан мог найти не только сам вирус, но и его ячейку. Правда делать этого он никогда не будет, иначе – не случиться задуманному.

«Ответ ясен, инлан номер сто шестьдесят шесть… найдите новую ячейку и незамедлительно погрузитесь в программу – ресурс корабля необходимо беречь» – произнёс Хрод и вновь выдал себя излишней заботливостью.

«Да, капитан. В течении заданного времени ввод будет произведён» – отчеканил Крэйв и задумался, когда последний раз довелось пообщаться с капитаном. Очень давно, как раз тогда, когда лучина бесследным образом пропала с экранов слежения. Именно в тот период Хрод вёл себя так, как и должен вести заражённый программным ядом инлан. А что случилось потом? За двадцать с лишним земных лет с капитаном могло произойти, что угодно, и такие изменения вполне допустимы. Ведь Крэйв не такой как все, почему бы и Хроду не стать немного лучше.

«Приступайте…» – приказал капитан и неожиданно смягчил тон, – «…надеюсь вы, наконец, обретёте заслуженный покой»

«Да что он несёт! Какой «надеюсь», какой «вы», какой «покой»? Что он говорит?» – встревожился про себя Крэйв, – «Он же реально палится!»

Не в силах больше сдерживать нахлынувшие с упрямым натиском чувства холодное сердце инлана номер сто шестьдесят шесть дрогнуло в груди и бешено заколотилось. Уж больно много приключений и загадок на сегодня свалилось на Крэйва, да и неожиданный и совсем незапланированный выход из анабиоза отнял много сил. Не выдержав эмоциональную нагрузку, внутренний мотор цвета спелой сливы дал сбой и предательски забарабанил.

Инлан услышал как тысячи собратьев оживились в шелесте леденящих душу голосов, тревожной волной промелькнула ненависть и ненасытная злоба прикоснулась к груди клинком правосудия. Обеспокоившись за капитана, он невольным образом обличил себя.

«Что с …» – начал было капитан и замешкался. Крэйв понял: он подбирает слова. – «…что с инланом номер сто шестьдесят шесть?»

Вопрос был адресован не Крэйву, не всем присутствующим в общем информационном поле. Хрод спросил программу, которая уже анализировала недопустимое состояние инлана и вот-вот готова была вынести вердикт.

«Что с инланом номер сто шестьдесят шесть?» – вновь потребовал Хрод, а отравленные жалким существованием в системе голоса собратьев уже шептали «вычистить». Господи, и откуда столько злобы!

Крэйв ждал. Наконец программа откликнулась, и дурманящий цифровой код заструился в теле информационного облака, словно приговор, вынося одно единственно верное решение. Хрод тяжело вздохнул, но никто, как и прежде, не смог уловить это, кроме Крэйва.

«Инлану номер сто шестьдесят шесть необходимо отдохнуть. Пока разумное присутствие находится здесь на корабле инлану номер сто шестьдесят шесть нужно пройти дополнительную реабилитацию. Приказ ясен?» – на время став объектом пристального внимания тысячи подчинённых, капитан всячески сдерживал чувства.

«Почему бы вам просто не избавиться от меня? Удаление одного из членов команды оставит дополнительный ресурс для остальных. Ведь все хотят этого, все они желают моей смерти, для них я – всего лишь рудимент на теле такой любимой программы. Дак почему бы вам не сделать этого?» – из последних сил сдерживал внутренний крик души Крэйв, который сейчас никто не мог услышать. Вместо этого его ослабленный разум неряшливыми манипуляциями мысленно состряпал:

«Приказ ясен, капитан Хрод.»

Чёрное облако непосредственного присутствия растворялось в шелесте холодного безразличия тех, кто только что с искренней надеждой желал ему смерти. Капитан отстранился тоже, и Крэйв с удивлением обнаружил, что его сердце бьётся спокойно и ровно, именно так как должно быть. Мозговой центр корабля принял это явление за последствия выхода из анабиоза и пощадил инлана.

От этой мысли на душе Крэйва стало так тоскливо и тошно, что он спешно слез с подложки и направился к половинке. Инлан прошёл сквозь сферу, приблизился к слабо светящемуся ложе из такой же живой, как и у него, ткани и с горечью посмотрел на неё. Не смотря ни на что, он всё же любил её. Пускай она и была одной из них, пускай минуту назад она, также как и они, желала ему самой страшной смерти, и пускай она никогда не будет такой же как он, но он любил её. Когда-то давным-давно всё было по-другому, и память Крэйва бережно хранила остатки угасающих с годами воспоминаний той счастливой жизни.

«Прости меня, милая. Прости за всё.» – прошептал он, нисколько не удивившись, что опять-таки произнёс слова вслух. – «Пора прекратить всё это.»

Он сильнее свернул и без того скрюченное тело и прильнул к холодному телу своей половинки, закрыл чёрные глаза и погрузился в свой собственный настоящий сон. Сон, к которому не могла прикоснуться грязная рука системы и отравить смертельным ядом ледяного бездушия.

Нужно набраться сил, а потом… найти новую ячейку, и, кажется, Крэйв уже знает, кем, совсем скоро, он будет.

Глава 2. Возрождение

«Очнись!»

«Дима, очнись!»

Шёпот приближался издалека, лаская потерянную душу Знакова сладостными прикосновениями нежных звуков. Из чёрного тумана он нарастал и всё больше заполнял музыкой приятно щекочущих сознание слов внутреннюю пустоту, озаряя спасительным светом пробуждения заблудшую душу Знакова.

«Дима, Дима, очнись!» – в какой-то момент ему показалось, что его зовёт мама, но в усилившемся бурлящем потоке слов её голос тут же растворился, оставив слабый огонёк возродившейся надежды.

«Просыпайся!»

Он слегка поднял окаменевшие веки: ничего не изменилось – всё та же темнота, с нетерпением жаждущая поглотить остатки разбитой веры. В угнетающей своим неизмеримым великолепием таинственности окраске мглы, настилающей плотным покрывалом глаза, лениво проявлялись слабые блики жизни. Сквозь узкую щелку обессиливших глаз Дима увидел неясные очертания оживающей улицы.

«Очнись, Дима!»

Всё тот же поражающий избыточной нетерпеливостью радиошум в голове заставил Знакова вспомнить события уходящих в потоке времени дней. Внутренний насыщенный пустотой осадок в миг поразила печаль. А ведь совсем недавно у него была вполне обычная беззаботная и в меру счастливая жизнь. И что сейчас?

«Поднимайся!»

Знаков открыл глаза шире: на улице властвовали сумерки. Только сейчас он, вдруг, осознал, что ужасно замёрз. Весенняя прохлада хоть и имела столь приятную внешность, опьяняющую любую даже самую критически настроенную душу, всё-таки была до безобразия коварна, и, отнюдь, непритязательной её не назовёшь.

«Поднимайся, Дима!»

Он присел, огляделся по сторонам: никого. Только медленные ровные покачивания голых веток окруживших со всех сторон деревьев, убеждали, что он уже не спит. Ужасно болела спина – место совсем не подходило для отдыха и созерцания сновидений. Знаков не сомневался, что его укрытое тонким слоем одежды тело сейчас полностью походило на ту скамейку, которой он уделил особое внимание последние, быть может, несколько часов.

Часов ли? Сколько он провалялся здесь? Может прошло уже несколько дней? Вероятнее всего – нет, иначе его давно забрала милиция или разбудила проходящая мимо особо бдительная бабушка. Сколько бы он не лежал здесь ясно одно – ему безумно хочется домой.

«Уходи, Дима!»

Не обращая внимания на голоса, Дима подумал о Мирре. Странно, никогда прежде он не вспоминал её с таким теплом в душе, с такой любовью. Это не походило ни на одно другое чувство, которое Знаков испытывал к ней ранее. Он любил её всегда, с того самого дня, как повстречал. Но сейчас его чувства словно приняли другую окраску, стали ярче и насыщеннее. Только сейчас Дима осознал – насколько хрупок этот мир и насколько силён и беспощаден, чтобы в один раз взять и изменить судьбу любого. Только сейчас он до конца понял, как сильно любит свою жену и насколько серьёзно то положение вещей, в котором так мгновенно оказался.

«Уходи, Дима!»

«Уходить говорите!» – проскрежетал Знаков, – «Ха! Да, хрен вам! Большой, нет – огромный, преогромный, один единственный в своём роде, так сказать, последний из могикан, толстый хрен!»

«Уходи, Дима!»

«Ага. Не понятно вам? Ладно…» – продолжал закипать Дима, – «…я могу написать, раз вы нихрена не слышите меня. Где? На асфальте?…»

«Уходи, Дима!»

«…У меня, к величайшему сожалению, нет мела…» – паясничал Дима, а грудь разрывала злость, – «… или, может быть, вам письмом отправить? Точно! Напишу смс! Только я номер ваш не знаю…»

«Уходи, Дима!» – не унимался радиошум и, будто отвечая распоясавшемуся Знакову, стал громче.

«…Скажите номер» – потребовал Дима, доставая из кармана куртки сотовый телефон, – «…Ну! Давайте! Что же вы?»

– Что же вы такие упрямые? – крикнул Знаков в окутавшую пространство полутьму.

«Уходи, Дима! Дима! Дима!»

– Ах, да! Вот я балбес. Здесь же нет связи… – заключил он, глядя на загорающий в приветственной заставке телефон, – … как я мог забыть. Ой, ё-ёй! Связи же ещё нет. Ха-ха!

«Дима! Уходи, Дима! Дима! Дима!»

– Я тут так подумал на досуге… – вскипел Знаков, в сумасшедшем вихре переплетающихся мыслей каждое слово озаряла вспышка ушедших в прошлое воспоминаний, в которых не было ни серых отродий, ни безумных убийств, а только он и его Мирра. – …а что, если я никуда не пойду? А? Как вам такой расклад?…

«Уходи, Дима! Дима! Дима!»

– …Думаю, что он не совсем входит в ваши планы, – рассуждал Знаков и поймал себя на мысли, что со стороны это смотрится весьма забавно. Одинокий псих сидит на скамейке и разговаривает сам с собой. – Н-н-н-да. Весьма удручающе.

Подумав о психах, он невольно вспомнил старика Анатолия, который хотел ему помочь.

«Стоп!» – зацепился за собственную мысль Дима, – «Помочь? В чём? Да, что, вообще, я несу? Помочь? Искоренить зло на земле?»

– Ха-ха-ха! – закричал в наступающую ночь Знаков.

«Да, зло, блин! Я же, нахрен, долбанный супергерой, призванный защищать человечество от зла.»

– Трепещи, супостат, я иду за тобой! – будто герой фильма проголосил Дмитрий.

«Тихо, Дима! Уходи, Дима! Дима! Дима!»

– Ха-ха-ха! – вновь ответил он неумолкаемому радиошуму, а сзади уже подкралась горькая мысль о собственном безумии. Знаков вновь ощутил её мерзкий пронизывающий холодок, Острые коготки очевидной реальности царапали измученное едкими сомнениями сердце, а возникающие в голове картинки бесспорных событий минувших дней только прибавляли им сил, позволяя вонзить лезвия глубже и погрузить разум в бездну разочарования. Осталась лишь жалкая безысходность, которая в этот момент показалась одним единственным правильным решением в поиске ответа на вопрос «Что, чёрт возьми, происходит со мной?»

«Я схожу с ума» – теперь эта мысль, как никогда, показалась ему самой верной, самой правдивой и искренней. – «Ничего этого на самом деле нет и не было. Всё происходящее – лишь плод моего безумного воображения…»

«Уходи, Дима! Дима! Дима!»

«…На самом деле, я сумасшедший. Свихнулся и не заметил, как вот он …настал великий момент погружения в мир душевнобольного человека. Дак, вот ты какой, неизведанный мир? Такой чарующий и … немного страшноватый»

– Я иду к тебе, – прогремел голос Знакова, и в пустом безмолвии ночи ему ответили вспыхнувшие фонари, ослепляя холодным светом небольшую аллею, которая в минуты отчаяния с удовольствием его приютила.

«Вот только жалко старика. Какого старика? Его и не было вовсе, он лишь в моей голове, как и …»

«Уходи, Дима! Дима! Дима!»

«… как и всё это вокруг» – с тоскою заключил Знаков и почувствовал смутное волнение, которое появилось столь неожиданно и, ко всему прочему, возникло с необычайным прояснением рассудка. Как будто Дмитрий только что не разговаривал сам с собой, а просто спал. Ясность в голове поражала своей чистотой и открытостью, словно Знакову доверили великую тайну и разрешили открыть дверцы в неизведанные уголки человеческих возможностей.

«Уходи, Дима! Дима! Дима!»

«Да, заткнитесь вы уже!» – подумал Знаков, заглушая рёв беспрерывной гаммы белого шума. Возникшее в груди беспокойство со всевозможной стремительностью набирало темп, а радиошум не прекращал изнуряющую заученными наизусть словами песню и барабанил по Диминым извилинам.

«Уходи, Дима! Дима! Дима!»

И, конечно, Знаков мог предположить, к чему бы это столь неожиданное и отвратительное чувство. Вот только делать по велению безумных голосов в его сейчас планы никак не входило.

«Беги, Дима! Дима! Дима!»

«Нет уж, пусть будет по-моему. Встретим судьбу с распростёртыми объятиями!»

Вдалеке послышались частые шаги: кто-то довольно быстро приближался как раз с той стороны, где по чьёму-то злому велению фонари совсем не горели. Лишь слабый свет ночного города, будто маяк, буквально вырвал из тьмы силуэт бегущего человека.

Дима услышал неровное дыхание захлёбывавшихся от непривычной нагрузки лёгких, почувствовал тупую боль в онемевших от сумасшедшей пробежки ногах, ощутил безумие умирающего в запредельном ритме человеческого сердца, уловил безудержную рвущуюся наружу ненависть. По спине пробежал холодок страха, а тёмный силуэт непрошеного гостя стремительно приближался. С каждым шагом, с каждым вздохом, с каждым ударом угасающей в груди незнакомца жизни Знакова всё больше вбирало величие огромной силы, надвигающейся на него. Неудержимая мощь и бесконечная ненависть слились в тугой стебель невидимой плети и швырнули в Дмитрия всю энергию накопленного зла.

Там где свет и тьма обнимали друг друга тончайшими нитями, образуя расплывчатую границу, разделяющую вечное единство противоположностей, проявилось оно. Разрывая оболочку невидимого раздела, чужак ворвался на освещённый участок аллеи и побежал ещё быстрее. Только теперь, когда непрошеный гость появился на свету, предчувствия Димы подтвердились. Обезображенное серой маской злобы лицо устремило чёрный взгляд пылающей ненависти, а облепленные бледными мерклыми нитями руки уже были наготове, чтобы раздавить, задушить, уничтожить.

«Я знал, что это ты…» – приготовился Дмитрий, – «…знал»

«Беги, Дима! Дима! Дима!» – не унимался белый шум.

Серый монстр стремительно приближался, и в безудержной атаке с каждым прыжком его бездонные глаза наполнялись адским безумием. Если бы Дима был обычным человеком, то давно бы упал замертво от разрыва сердца, не выдержав натиска дьявольского взгляда, наводящего парализующий ужас.

«Уж теперь я не побегу…» – подумал Знаков и ощутил стойкую уверенность, что на этот раз преследователь один, и больше никого. Возможно, где-нибудь на достаточно отдалённом расстоянии от них возникла подмога и уже со всех ног мчится сюда, но у Димы есть немалый запас времени, чтобы сразиться с одним.

«Беги, Дима!» – в печальном разочаровании угасали радиоголоса, – «Беги, Дима!»

«Я справлюсь…» – убеждал себя Знаков. Хорошо, что внутренний голос не умеет дрожать от страха, иначе – уверенность в собственных силах вмиг улетучилась бы, – «…смогу… ну, давай же, тварь»

До неизбежного столкновения оставалось каких-то десять метров, когда Диму оглушил вопль раздирающей в клочья бумаги. Казалось, одновременно от боли закричали тысячи бумажных листов. Монстр сделал два затяжных прыжка и с диким криком набросился на, казалось бы, остолбеневшую жертву. Он направил серые конечности к голове Знакова, вероятно, устремляя длинные пальцы к горлу, и взревел:

– Низкое…, – громкий крякающий звук разрезал напряжённый воздух, – …оно умрёт сейчас! Низкое умрёт прямо сейчас.

Дима с ловкостью опытного спортсмена увернулся от прыжка и схватил демона сзади, обхватив руками и с невероятной силой прижав к груди. Нападавшего это нисколько не остановило, казалось, разозлило ещё больше, поскольку он с лёгкостью разорвал путы и молотом швырнул правую руку влево, сбивая Знакова с ног. Но и Дмитрий не собирался уступать: в падении он сумел сгруппироваться и сделать кувырок. Вскочив на ноги, Знаков отважно ринулся навстречу уже летящему к нему в очередном рывке монстру.

Они столкнулись в яростном поединке двух пропастей безраздельных сил – битва тьмы и света. Будто подвластные воле невидимого судьи, фиксирующего дуэль, в нервном мерцании заиграли фонари. Никто не желал сдаваться, никто не уступал в силе и мощи, никто не хотел умирать.

Дима вдыхал запах ненависти и злобы, а беспросветные глаза демона в попытке раздавить волю засасывали в бездонное чёрное пекло. Яркая чёрная вспышка озарила сознание Знакова – нечто до боли знакомое и, в то же время, отталкивающе безобразное промелькнуло в голове. В мимолётном помутнении рассудка Дима не заметил, как в неугасающей схватке их напряжённые тела свалились и оказались на переливающемся в холодном волнующем свете фонарей, словно гирлянда, асфальте.

– Низкое умрёт…, – бумажным криком разорвал воздух демон, – …умрёт.

С невероятным усилием Знаков оттолкнул серого монстра от себя, да так, что тот прокрутился несколько раз, ударяясь об твёрдую поверхность всеми частями чужого тела, будто сильный ветер поднимал и бросал сломанную ветку дерева. Не упуская подходящий момент, когда противник был несколько обескуражен невообразимым действием жертвы, Дима вскочил и схватил монстра сзади, одной рукой сдавливая расплывчатую пепельную голову, а другой – сжимая шею.

В безумном отчаянии демон захрипел, и в неистовой смеси безграничной ненависти и злобы Знаков почувствовал его страх. Такой развязки серое существо совсем не предвидело, оно испугалось. В предчувствии неминуемого приближения смерти оно с яростью продолжало бороться, но все попытки разбить стальной капкан были обречены – Дмитрий не сдавался.

«Ошибаешься, тварь! Сегодня умрёшь ты!»

Непроницаемым чёрным светом сознание вновь осветила яркая вспышка, погружая разум в нечто бесцветное и постороннее, знакомое и таинственное, парализующее в леденящем ужасе душу. В последнем дыхании угасающей жизни серый монстр вздрогнул, и Дима провалился во тьму. Внезапное помутнение рассудка поглотило волю, растворяя в чёрных объятиях. Лишь нервозное мерцание уличных фонарей свидетельствовало о том, что поединок ещё не завершён.

Он почувствовал холод. Вокруг беспросветная пустота, лишь еда заметный перелив играющего разноцветьем света на секунду оживлял пространство и тут же исчезал. Что это? Сон?

«Не думаю, что это так»

Он лежал. Сильная боль во всём теле заставила усомниться в созерцании собственных грёз, и Дима понял, что не спит. Обжигая внутренности жгучим огнём, множество острейших игл разом вонзились в тело. Казалось, миллионы червей сжирают его изнутри, заставляя испытывать приступ физического страдания.

Знаков попытался вскрикнуть, но ворвавшийся в нутро воздух раскалённой лавой наполнил лёгкие и парализовал грудь, а изо рта выскочил сдавленный нечеловеческий хрип. Боль. Перед глазами тьма, которую на миг вновь разрубил слабый переливающийся свет. Он стремительно промелькнул, будто дразня, и исчез, погружая пространство в темноту.

«Что это? Где я?»

Дима почувствовал, как неслышно проснулось сердце и в слабом ритме, будто после заморозки, откликнулось ему; ощутил болезненное давление ожившей кожи к ложе, а тело будто растягивали вдоль. Глаза немного привыкли к мраку, и в очередной вспышке тусклого света он разглядел тонкую прозрачную материю, по которой, словно ток по проводам, с невероятной быстротой проносился колоритный свет.

«Что это? Оболочка?»

Боль медленно оставляла тело, оставляя неприятную ломоту в зачерствевших суставах. Знаков испытал странное ощущение, словно его организм приобрёл новые навыки и возможности, даже конечности казались совершенно другими, а нутро не покидало мерзкое чувство растянутости туловища.

Проснувшиеся мышцы с трудом, но всё же позволили ему пошевелить конечностями. Превозмогая боль, он повернул голову: в неясном мерцании оболочки проявилось нечто похожее на чёрную скрученную внушительных размеров корягу, которая лежала на матово-серой массе. В этот миг от наполняющего душу страха глаза, вдруг, стали видеть чётче, и окружающая обстановка приобрела ясность. Рядом с ним находилось окаменевшее тело некого существа, напоминавшее больше засохшую безобразную куклу. Но что больше всего поразило Знакова и заставило сердце биться чаще, дак это то, что огромная голова чудовища была повёрнута лицом к нему, а чёрные круглые глаза, наделённые непроницаемым взором, казалось, были устремлены только на него. Дима узнал их. Ни за что на свете он не забудет такого всепоглощающего безумия, такой бесконечной ненависти, которую излучали эти глаза.

Поглощённый всеобъемлющим ужасом Дмитрий попытался поднять руку и к великому удивлению вместо привычной конечности обнаружил длинную тёмно-серую, больше походившую на ветку дряхлого дерева, палку. Он приподнялся, чтобы разглядеть себя: на тёмной массе лежало скрюченное длинное цвета чёрного пепла тело. Его тело. Ноги отсутствовали, а вместо них виднелась какая-то штука, похожая на абажур.

«Что за фигня!» – про себя воскликнул Знаков. Он хотел сказать это вслух, но в горло будто налили свинец.

«Что происходит?»

Боли в теле уже не было, её место занял панический страх, который тут же затуманил разум, и вынудил сердце молотить, что есть мочи. Бежать, но куда? Спрятаться, проснуться и забыть весь этот кошмар! Да, сколько можно, в конце концов?

«Где я?»

Уже практически полностью ожившее, его и, в то же самое время, чужое тело задрожало. Его сумасшествие с каждым разом привносило в жизнь всё больше и больше безумных сцен, а измученный изнуряющими испытаниями разум противился принять реальность за действительность.

«Господи, помоги мне»

Будто в ответ, в голове Димы возник нарастающий шум, но к досадному изумлению он совершенно не походил на тот, который донимал Знакова последние несколько дней. Словно ядовитое облако, наполненный ненавистью шум тысячи голосов ворвался в сознание и впился мерзкими клыками безумства в обессиленный разум Дмитрия. Не в силах сопротивляться ужасающему по своему масштабу гулу посторонних голосов и мыслей сознание Знакова позволило всосать себя. В тот же миг Дима понял всё – бесспорность явлений просто разорвало разум очевидностью происходящего с ним, перед ним раскрылась тайна всего ещё неразгаданного, неизученного и секретного. За одну единственную секунду он стал частью совершенно непохожего и чужого мира, он стал частью рода инланов, поглотил все знания, историю и культуру разумных существ. Знаков поверил в реальность происходящего – все гнетущие сомнения остались позади, он не сумасшедший. Теперь он знает, что эта реальность, которую так упорно отвергал его измученный разум, на самом деле существует.

«Мы есть»

Наряду с беспрестанно поступающей в мозг информацией, Дмитрий почувствовал холодную сухую злобу. Он услышал, как в нервном шепоте перекликаются чужие мысли, как страх неминуемой опасности наполнил души всех тех, кто находился здесь.

«Низший… низший… он здесь… убить… уничтожить»

«Уничтожить…»

«Аномалия…»

«Низший… низший… сбой»

«Опять сбой… чужак…»

«Уничтожить…»

Знаков ощущал их ненависть на коже, будто тысячи глаз сверлили его пылающими ледяной злобой взглядами, насквозь пронзая пространственную оболочку с одним лишь только вожделением – УБИТЬ. Безжалостный вой требующих голосов оглушил Дмитрия.

«Убить… уничтожить… стереть…»

«Низший… низший… низкое…»

Панический вой призывал свершить необходимое злодеяние. Дима поднялся и сел. Скрюченное тело охотно слушалось и по ощущениям даже походило на родное, но всё-таки оставалось весьма непривычным. Он спрыгнул с подложки и, на секунду позабыв, что у него нет ног, тут же распластался на холодном полу. Ядовитое облако просто разрывало голову, и никуда не денешься от него.

«Низший… низший… убить… уничтожить»

«Уничтожить…»

«Низший… низший… сбой»

«Опять сбой… опять аномалия…»

«Уничтожить…»

Он с трудом поднялся – длинные конечности, хоть и с удовольствием отзывались на команды мозга, всё же вели себя несколько неуклюже.

«Что же делать?» – в отчаянии спросил себя Дима, и тут же получил ответ, – «Сфера… сфера… пересечь… думать… думать… дуит… дуит…»

Обезумевший от страха он ринулся сквозь прозрачную оболочку и проскочил сквозь сферу. В голове засели непрерывно повторяющиеся слова: «дуит… дуит… дуит…» Он плюхнулся на холодную поверхность, напоминающую металл, и обнаружил, что оказался всё в том же бесконечном пространстве, где нет ни конца ни края, где властвовал мрак, скрывая от глаз границы.

«Низкое… уничтожить… низкое…» – едкий шёпот наполненных злобой голосов, казалось, проникал в каждую клеточку тела.

«Где он? Какой предел?» – из беспорядочного хаоса слов и мыслей он различил особенный более сильный голос. Странно, Дмитрию был знаком, может быть, не буквально этот голос, но его владельца он знал наверняка. Вот только откуда? Где он мог слышать его? К тому же этот голос отличался от остальных – не смотря на безудержную ненависть, в нём ощущалась жизнь. Если в сумасшедшем шёпоте присутствовала некая озлобленная пустота, будто ненавидеть для них привычное, ставшее скучным и обыденным, состояние, которое превратило их в бездушные орудия для убийств, то здесь Дмитрий почувствовал настоящие живые эмоции. Их носитель был другим, не таким как все.

Мысли Знакова перепутались в головокружительной пляске, сквозь которую стремительно пробивались одни единственные слова: «дуит… дуит… дуит…»

Распростёртое тонкое тело озарил слабый жёлтый свет, и в тот же миг невидимая сила приподняла туловище, отрывая от пола. Мир поплыл перед глазами, и чёрное полотно бесконечной тьмы обернулось в мириады мельчайших зёрен, которые плотным потоком ринулись на Знакова.

«дуит… дуит… дуит…»

Он почувствовал, как сдавливается тело; услышал, как трещит, искажая пространство, составляющая мироздание материя; увидел, как тело проникает сквозь полотно бескрайней тьмы и растворяется в океане непроницаемых зёрен. Яркая вспышка чёрного света на мгновение ослепляет глаза, и вот он уже в другом месте, в другом пространстве.

«Низкое… уничтожить… низкое… убить…»

Что это? Вновь ощутив болезненный укол дежавю, Дмитрий впал в лёгкое замешательство. В медленном чарующем танце множество сфер кружились вокруг Знакова. Они переливались в колдовском разноцветье и, словно магнит, притягивали к себе манящей красотой, а внушительные размеры лишь подтверждали их незыблемое величие. Каждая из них была размером с воздушный шар, и их было так много, что создавалось впечатление об их бесчисленности.

«Низкое… уничтожить… низкое… убить…стереть…»

«Где же он?» – грубый голос вырвал из оцепенения околдованного красотой Дмитрия. Он определённо знает, кто это, как и место, где сейчас находится. Ещё чуть-чуть и красочной картинкой оживут в голове воспоминания. Дима определённо видел эту красоту, причём – собственными глазами. Как такое может быть? Это немыслимо. Если бы он побывал здесь ранее, то бесспорно запомнил и уж, конечно, не забыл никогда. Но, Знаков никогда не был здесь, по крайней мере, наяву. Или был?

«Низкое… уничтожить… уничтожить… убить…»

Сферы вращались вокруг него и в беспорядочной перекличке завораживающих мерцаний кружили голову, будто издевались. На миг они почудились ему живыми существами. Шары приближались и отступали, светились, будто смеялись, и гасли, словно плакали. Ещё немного и они заговорят с ним, ещё чуток и они возьмут его с собой, в волшебный мир нескончаемой радости и сладостной беззаботности.

«Низкое… уничтожить… уничтожить… убить…»

И наряду с всеобъемлющей неприязнью и ненавистью к себе, он, вдруг, услышал что-то ещё. Будто открылись дополнительные запретные каналы, освещая чужаку святые тайны. Лучи просветления упали на его лицо, и угнетающий душу демонический шёпот сменил другой более густой насыщенный… словно отражение истории. Упорядоченной лентой перекликающихся событий жизни вспыхнули картинки, и зачарованный Знаков без страха принялся вбирать запретную информацию.

«…что происходит?… капитан… это невозможно… мы не можем просто выпасть из пространства… мы же на самом деле существуем?… где мы сейчас?… что? крохотная планета?…»

«…нужно что-то делать… она может нас уничтожить… мы перестанем существовать… она опасна… она растёт… её невозможно остановить… нужно убрать…»

«…капитан на корабле паника… мы же не можем вечно здесь торчать… мы все погибнем… запас пищи и энергии очень мал… есть только один вариант…»

«…как она работает?… и сколько можно так существовать?… было бы намного проще, если бы эта планета была пригодна для жизни… сколько у нас времени?…»

Затем вечная чёрная пустота, лишь короткими отрывками вспыхивали и угасали отдельные фрагменты, демонстрируя медленную утрату веры и надежды.

«…убить… убить… убить… убить… убить… убить… убить… убить… убить… »

И вновь в душе поселился страх. Зачарованный величием сфер, он совсем позабыл, в каком положении находится сейчас, и лишь медленно выползающий из глубины сознания крик жутких демонических голосов на миг оглушил его и напомнил ему, что он в опасности.

«Низкий… уничтожить… низкий… здесь…»

«Он здесь…» – раздался властный чёрствый голос, и шум встревоженных тварей тут же затих, – «…он здесь»

От этих слов внутри всё похолодело, и неожиданно для себя Знаков поразился мыслью, что сейчас, в этот самый момент, кто-то войдёт. Пространство исказит форму, позволяя существу проникнуть внутрь, и оно… нечто войдёт, чтобы свершить задуманное и утолить неистовую жажду алчущих тварей. Страшная догадка была неоспоримой, и в паническом страхе Дима озирался по сторонам, ощупывая нервным взглядом окружённое мерцающими сферами пространство.

Перед глазами, вдруг, вспыхнул жёлтый свет, затмевая величественную красоту, и ослеплённый Знаков почувствовал дыхание смерти. Совсем близко, буквально в нескольких сантиметрах от лица, он услышал его. Сухой голос рассек обессиленный рассудок, и в нескончаемой белизне ничего не видящих глаз прогремел приговор: «Умри, низкое»!

Бездушный холодный воздух тугим хлыстом скрутил тело, и дикая боль пронзила грудь, выбрасывая из неё крик отчаяния. Крик, который услышали все, заставив ледяные сердца на миг вздрогнуть и погрузить в болезненное смятение. Крик, который не могла затмить программа и вычеркнуть из системы, как ненужный элемент. Крик настоящей живой души.

Через ярко-жёлтую пелену света затухающий разум Димы выхватил едва различимую картинку палача. Обезображенная всепоглощающей яростью серая маска монстра с торжествующим ликованием буравила Знакова чёрными бездушными глазами.

«Умри, низкое»!

Эти слова громовым эхом застряли в неожиданно охватившей разум сладостной тишине. Боль ушла, как исчезли свет и тьма. На смену им пришёл чарующий и пьянящий покой. Где-то вдалеке тихой струной проснулась волшебная музыка, погружая усталые мысли в забытье.

***

Сквозь пропасть ворвалась и оживилась знакомая ритмичная музыка. Пробуждая затухающий разум, она, словно маяк, вела к долгожданному пробуждению. Камнем сдавило внутренности, а исчезнувшая боль болезненным фантомом напоминала о себе.

«Это небеса»?

«Я умер»?

Волшебство льющейся в уши родной мелодии придавало мнимое ощущение домашнего уюта. Нечто подобное он уже испытывал, только это была не смерть. Это было…

Превозмогая неизмеримую тяжесть во всём теле и душевную разбитость, Знаков разлепил веки. В груди тяжёлым фантомом, будто оживший и кровоточащий шрам, напомнил о себе след ужасной боли. Но, что это? Сон? Опять сон? Или это рай?

«Я в раю»?

Дима повернулся набок: укутавшись, будто в кокон, одеялом Мирра сладко спала рядом. Прилипшие к щеке светлые пряди волос, всё тот же любимый и родной курносый нос, припухлые ото сна губы. Что может быть прекраснее, чем после всего произошедшего вновь оказаться дома рядом с любимым человеком? Ничего.

«Господи, я дома. Я в раю»

От поразившей до глубины костей догадки он тут же повернулся в сторону, чтобы убедиться в своей, ни коим образом не укладывающейся в голове, правоте. Радио стояло на то самом месте, где и положено, и расширяющиеся попсовые ритмы теперь не казались такими уж нудными и навязчивыми. Сейчас они только радовали израненное сердце своим присутствием.

«Я думаю,…» – не умолкал весьма разговорчивый радиоведущий, – «… эта композиция сейчас подарила всем не просто хорошее настроение, а… и мы, конечно, послушаем ещё много любимых… как всегда, скоро прозвучит рубрика… в рамках живого дозвона… и мы узнаем кто стал счастливым… итак звоните…»

Внутреннюю разбитость вытеснил всплеск крайнего удивления, а налипшую непосильной ношей разочарования и страха тяжесть, как рукой сняло.

«Не может быть!…» – поражённый до глубины души Дмитрий не находил объяснений происходящему, – «…неужели, я снова дома?»