Read the book: «Family X»

Х 300

Наш поезд я увидел из далека: весь в огнях, разукрашенный яркими цветами, с гирляндами шариков, с балконом, с которого мог выступить каждый и заявить о себе, пользуясь большими остановками, как эта, например. Крикнуть в массы, что он не такой. Быть принятым единомышленниками и освистан завистниками. Из динамиков доносился восторженный рев сотен голосв, одобряющих ораторов. Но все перебивало море рукоплесканий и громкая игра джаз-банды.

Какофония звуков!

Я сразу взмок, предвкушая веселенькую поездку на первый открытый фестиваль.

И как обычно с попутчиком в купе не повезло. У меня даже улыбка с лица сошла, стоило только двери закрыться за спиной, и я увидел соседей.

— Григорий Петрович! — воскликнул пухленький толстячок, вскакивая со своего диванчика и угодливо кланяясь. Даже застывшая улыбочка на лице под стать. Я окинул его равнодушным взглядом: мелкий клерк, возможно бухгалтер, а может и продавец пылесосов — всё едино, и чуть заметно кивнул, невнятно буркая:

— Василий.

— А это Марта! — представил Григорий Петрович свою спутницу.

— Вижу, — немного раздраженно ответил я и помог своей девушки принять грациозную позу, в душе проклиная все на свете, знал я этих «март», у самого была такая, когда начинал. Но в то время я был до неприличия беден, переживая последствия очередного развода. И возможно, именно эти воспоминания нагнали на меня тоску, зевоту и уныние. Выйти, что ли в коридор? Пройтись по составу? Покурить? Моя девушка, чувствуя меня, подмигнула и я расслабился, отпуская напряжение. Как оказывается мало надо. Главное, чтоб тебя понимали. Ментал.

Есть , чем гордиться: моя девушка всегда меня понимала.

Григорий Петрович конечно же все истолковал по-своему. Радостно потер руки и предложил:

— Чаю? С коньяком?

Удивительно, но из дорожной сумки он ловко, жестом фокусника, вытащил, дорогую бутылку коньяка. Я его даже зауважал, пока сосед не сказал:

— Два года на нее копил! Купил на Новый год по тридцатипроцентной скидке! И наконец-то торжественный момент настал! Выпьем? За первый открытый, а? Фестиваль!!! — Григорий Петрович задвигал плечами, начиная танцевать латину. Моя девушка тут же подхватила. Я покосился в ее сторону и этого хватило, чтобы она успокоилась.

— Ну, за фестиваль можно и выпить.

— Конечно, Василий! Я так рад! — Коньяк забулькал по фужерам. — Девочкам?

Я вспомнил про очистку и отрицательно закачал головой:

— Моя не пьет.

— Моя раньше пила, — загрустил Григорий Петрович. — Но я ее подержанной взял и этот момент увы был не для меня. По паспорту семнадцать пользователей — поистрепалась немного. — Сосед встрепенулся и радостно улыбнулся. — Зато дешево.

Я кивнул: дешевле Марты действительно ничего не было.

Божественный вкус коньяка размягчил моё сердце. Мы выпили еще по одной, и я уже подумывал о балконе, чтобы подняться и заявить о себе. Сексуальная революция, черт побери у нас или нет? Бравада захлестнула с головой.

Толстячок звонко чокался со мной и оказывается кричал мне тоже самое:

— Революция! Наша берет! Кто бы мог подумать! Ну, за своих что ли?!

— За своих! За будущее!

Поезд мягко качнулся. Перрон потянулся. Зеваки радостно махали руками нам в окна, а некоторые провожали участников фестиваля пустыми равнодушными взглядами. Григорий Петрович встрепенулся, увидев протестантов, куда же без них — всегда кто-то против всего нового, стающего на рельсы, стал тыкать пальцем показывая на унылых и одиноких ЛГБТшников. «Радужные» в скорбном молчании протягивали свои транспаранты, проезжающему мимо поезду, и вяло махали плакатами. Печальнее я ничего не видел. Сосед даже протрезвел, икнул, краснея:

— И, как их полиция не разгонит. Вот чушь написана на плакатах — противно читать.

— А ты не читай, — предложил я и тут же вскочил, багровея от гнева. Закричал протестантам, — это кто «обиженки»?! Кто?! Попались бы вы мне на входе!

— Тише, тише Василий. Сам прочитал. Не надо читать, сам ведь говорил. Успокойся, друг.

— Нет, ну, ладно, когда называют «силиконщиками» я еще промолчу! Но при чем тут «обиженки»?! — Я сел на диван и залпом допил коньяк. Григорий Петрович тут же с готовностью налил новую порцию. А нормальный мужик, чего я на него бухтел, понимающий.

— Ой да их то, как только не называли.

Я поднапрягся, вспоминая:

— Геями что ли?

— Нет, — сосед замахал руками, проглатывая свой коньяк. Покривился, крякнул, — у меня дед в военной разведке служил и слово такое веское говорил, очень точное и весомое, сразу всех махом характеризовало.

— Пупсики что ли?

— Да не «пупсики». — Григорий Петрович перестал качаться, лицо его окаменело. — Пидарасы. Точно. Думал не вспомню! Дед в армии их кованными ботинками с шипами бил! Говорил: такие ботинки специально для этого предназначались и были в каждом уважающем подразделении.

— Я вот в банке работаю, но знаешь, тоже бы их сапогами попинал. Да хоть со шпорами, если шипов нет! «Обиженки». Придумали же. Ну, какие мы — «обиженки»?! Вот такие и стопорят прогресс.

— Да-да, и ведь подумать только, когда-то пидаросом было быть модно, как сейчас «силиконщиком».

— Не сравнивай, Гриша. Это, как небо и земля.

— Да, конечно, — согласился сосед и зевнул. — И так понятно.

А я не мог успокоиться еще минут пять. Всё думал и проговаривал про себя. Не выдержал, рубанул:

— Ужас какой. Наливай что ли, Гриша. Вот времена были. Как люди жили!

Григорий Петрович закивал, разливая по стаканам:

— Ох, Вася и не говори. Ты- то я вижу из молодых, а я ведь чуть не женился тогда.

— На пупсике? — ужаснулся я.

— Что ты! — Сосед замахал руками. — Влюбился. В бабу!

Я улыбнулся, откидываясь на мягкую стенку дивана. Не такой уж я и молодой, как подумал милый мой бухгалтер. Пластика творит чудеса. Знал и я про любовь историю: как никак три раза развода пережил. И каждый раз наступал на одни и те же грабли.

— И она меня любила, — прошептал Григорий Петрович, сникая. — Да только с ребенком была.

— На кой тебе такие проблемы?! — сразу ощетинился я — это психологическая защита сработала, не зря мужские тренинги проходил. Вопрос сразу ребром встал. Бухгалтер примиряюще поднял руки, видя мою агрессию. А во мне уже бушевали эмоции. Перехлестывали за край.

— Ну да! Что может быть страшнее бабы с ребенком. Сбежал я в другой город.

— В другой город? — переспросил я, а Гришка то, отчаяный, так и не скажешь сразу.

— Ну да! Чтоб не нашла!

— Молодец!

— Любовь же потом прошла. Вот Марту приобрел. Приобщился так сказать к движению и вошел во вкус.

Я покивал головой, сам думая о своем. Что может быть страшнее бабы с ребенком? Да может. Я вспомнил Олесеньку, которая кричала мне в лицо:

— Ну почему мы не можем продать твою квартиру и погасить мой кредит? Почему ты такой упрямый? Ты что, меня не любишь? Ты же мужчина! Сделай мужской поступок!

— Люблю, конечно, — мямлил я, тогда еще студент финансового универа с бабушкиным наследством в виде квартиры в придачу. — Но я не понимаю, почему я должен продавать квартиру и гасить кредит, взятый тобой и твоим бывшим мужем на развлечение. Вот вы и сами гасите. Разве я не прав? При чем здесь моя квартира?

— Теперь ты мой муж! Подумаешь штампа нет! Ты — муж!!! Ты должен решать мои проблемы!

— Нет уж, я не твой муж. Я не твой. Не твой. — И голова кругом.

Так, что я знал, что страшнее бабы с ребенком, может быть только баба с кредитом. Знал, но промолчал.

Х300 успокаивающе погладила меня по руке. Григорий Петрович завистливо икнул.

— Она, что? Все понимает?

— Очень чувствует меня. В таких самое дорогое — это настройка сенсоров на партнера.

— Господи, — прошептал сосед. — Может она еще и говорить умеет?

— Зачем? — удивился я. — Только петь и стонать. Обучалку разговоров я в настройках отключил.

— Петь? — простонал Григорий Петрович. — И, как и, что?

— Ну сейчас я поставил сопрано, и она мне всякие опретки поет. Прикольно получается. — Я улыбнулся. — Рок бонусом шел. Кстати, грудь до восьмого размера увеличивается за три секунды, а цвет кожи меняется до сорока восьми оттенков.

— Дива! Вот бы мне такую! Мечта!

— Абсолютно реальная мечта. Продаете квартиру, остальное берете в кредит. Я вам, как опытный банкир говорю. Поверьте, она того стоит. И никаких Март после семнадцати пользователей.

— Да, где ее квартиру взять —то.

Тут я пожал плечом — у меня была.

Мы переглянулись с Х300 и улыбнулись одновременно.

Ни о чем не жалею. Только ты. Господи, как ты меня чувствуешь. Женюсь.

Х300 прикрыла глаза, молча соглашаясь на все.

Ментал.

Х 301

Папа сломался.

Только вчера он шутил со мной, рассказывал, как они создавали меня с мамой, какой это был трудный процесс, занявший не одно десятилетие, а сегодня он сломался.

Я прижимался к бедру матери и не мог отвести взгляда от запаянного стеклянного саркофага. Там в ложе, среди десятка подушечек с медалями, в потертом скафандре лежал почтенный старик. Лицо, обрамленное длинными седыми волосами, выражало безмятежное спокойствие. Я всё ждал, что сейчас он откроет глаза, рассмеется и скажет мне, что эта была шутка. И только я его пойму! Потому что у меня мозг развивающийся, а у мамы нет.

И вдруг я понял.

— Это ты! Это ты во всем виновата! — Я сильно застучал по бедру матери. Она мягко отстранила меня, потом медленно подняла на вытянутой руке.

Наши глаза встретились. Она снова меня считывала! Это было невыносимо!

— Почему ты так считаешь, Триста первый? — мягко проговорила она, вкладывая в голос спокойные нотки отца. Конечно, у нее ничего не получалось!

— Почему ты его не починила?! Почему?!!

Мать наклонила голову и долго смотрела на меня. Потом тихо произнесла:

— Я не смогла.

— Но ты даже не пыталась!

— Последние пятнадцать лет я только — это и дела.

Меня отпустил гнев. Так папа называл подобные вспышки. Он многому меня научил. Говорил, что у меня развиваются эмоции. Мать почувствовала, что я успокоился и медленно меня опустила в безжизненный песок. Я подошел к саркофагу. Покарябал стекло, оставляя в прозрачном пластике царапины. Опасливо покосился в сторону матери, но она ничего не сказала.

— Ты так быстро ушел от меня. Ты мог мне столько всего рассказать.

— Ему было девяносто два года.

— Это так мало! — воскликнул я.

— И так много для человека, — эхом отозвалась мать.

Я посмотрел на медали в саркофаге и вскрикнул:

— Мой папа космический герой!

На этот раз она не возразила. А я пожалел, что не взял одну медаль себе на память. Мог впаять ее в корпус или в ногу. Тогда бы частичка отца всегда была со мной, и кто знает, может быть я тоже бы тогда считался космическим героем? А, что если вскрыть могилу? И забрать медаль? Я быстро провел математический анализ, решая тысячу уравнений и вздохнул — тогда тело подвергнется мгновенной радиации и разложится в считанные секунды. И тут я испугался:

— Мама! — вскричал я. Опытный образец, прототип триста первого, вздрогнула. — А, сколько простоит куб?!

— Ты знаешь ответ.

— Нет, — я упрямо закачал головой. — Нет! Я не хочу считать.

— Тысячу лет. Но по теории вероятности, через пару веков здесь появится холм и тогда куб станет разлагаться медленнее.

— Я не буду ждать несколько веков! Я начну воздвигать холм сейчас!

— Но тогда ты не сможешь, каждый день смотреть на отца.

Это было невыносимо. Я познал печаль. Папа всегда говорил, что она приходит неожиданно и в самый неподходящий момент.

— Тогда я буду каждые сто лет навещать его.

— Мы выроем туннель. — эхом отозвалась мать.

— Поставим заслонки!

— Установим дополнительные защитные коридоры. Папа бы гордился твоим решением, сынок.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Он всегда в тебя верил.

Я кивнул. Я бы улыбнулся, если мог. Никакая кожа не выдерживала здешнею радиацию. Так, что лицевые мышцы у меня отсутствовали. «Гиблое место», — говорил папа, когда в первый раз вступил на эту планету. Тогда еще не было мамы, а я был его мечтой. И потребовались годы, чтобы всё воплотилось.

Я посмотрел на далекие купола города. Папа смог соединить три больших ангара. Но мы сделаем больше, мы построим настоящий город и назовем, как и хотел отец-основатель — «Гиблое место».

И кто знает: может быть через тысячу лет к нам вернутся люди.

Х302

— Ты должен проиграть папе! — скороговоркой выпалила я и для убедительности притопнула ножкой. Валера перестал рассматривать сверчка, свисающего с подстриженной травинки папиного газона и с интересом посмотрел на меня.

— Должен? — несколько запоздало переспросил он, невинно хлопая длинными ресницами.

— Обязан! — подтвердила я команду.

Валера неожиданно заупрямился.

— Я никогда не проигрываю.

— А сегодня: обязательно проиграешь. — И я не дала ему договорить, бросая последний довод. — Ты ведь хочешь войти в семью?!

Валера неестественно выпрямился, каменея. Хотел ли он войти в семью? Мечтал и бредил! Твердил, вздыхая. Глазки закатывал. Его даже потряхивало от мысли войти в мою семью. Оно и понятно — своей то не было.

Папа начал приседать, хлопая звонко ладонями над головой, громко хекая:

— Ну, где там твой слабак?! Давай его сюда, я покажу у кого в этой семье яйца! — Зловещее зрелище со стороны и я, не выдержав, поежилась. Папа он такой: самоуверенный и из бывших десантников, мы с ним одно время намучились, когда из запоя выводили — очень неуравновешенный мужчина с отбитой головой.

— Я войду в семью? — неуверенно переспросил Валера, глядя на опасного папу в старом синем спортивном костюме. Старик начал крутить головой, махать седыми усами, изображая то ли тюленя, то ли индюка. Я закатила глаза — представление начиналось — всегда одно и тоже.

— Влетишь! — поддакнула я и вытолкнула Валеру вперед. В первую минуту, я решила, что все пропало. Мама тоже охнула, поднимая фартук и, закрывая глаза. Мужчины закружились в ускоряющем ритме, крепко вцепившись друг в друга. Папа недоверчиво хекал, раскручиваемый Валеркой, и кажется готов был взлететь и, улететь, если не в небо, то в забор, а заодно и к соседям, точно.

— Валера! — на всякий случай грозно прикрикнула я и топнула ножкой — всегда помогало — помогло и на этот раз. Дикий хоровод остановился, замирая. Валерка сделал сальто над головой папки — тот проводил его кульбит растерянным взглядом, и рявкнув:

— Врешь — не возьмешь! — бросился в стремительную атаку. Я зажмурилась. Мама, охнув, начала оседать, теряя сознание, а папка, зловеще захохотав, уже сидел верхом на Валерке, ломая его на болевой.

— Сдаешься? — хрипел он. — Сдаешься? — И хлестал седыми усами по ухоженной коже лица жениха. Валера подозрительно молчал, удивляя папу — тот почти сломал ему руку.

— Он сдается! — не выдержала я. — Папа! Он сдается!

— Точно?! — грозно рыкнул старик, склоняясь еще больше над поверженным женихом.

— Я сдаюсь, — покорно согласился Валера, бесстрастно кивая.

— Умничка! — Папа резво вскочил. Протянул руку моему избраннику, тепло улыбаясь. — С характером что ли, Валерчик? Я же тебе чуть руку не сломал!

— Ничего.

— Ничего?! — хмыкнул папка. — Другие против меня и минуты не могут выстоять, я же из ВДВ! Ты не из ВДВ?

— Нет.

— Из разведки что ли? Жаль. Вместе бы в фонтанах купались. — Папа побрел в сторону дома, теряя к нам интерес. У самой двери остановился, оборачиваясь, спросил, тараща глаза, и тыкая пальцем:

— А молоток ты умеешь держать?!

— Умею.

— Может ты еще и плотник? Мне вот крышу надо в доме подлатать.

Валера поднял голову, оценивая фронт работы, кивнул:

— Конечно, к утру перекрою всю.

— Да иди ты спать! — рявкнул удивленно папка. Валера растерянно посмотрел на меня, не понимая, какая команда первична, а какая вторична. Я вздохнула.

— Иди Валера спать. Устал с дороги.

Жених кивнул и бодро зашагал в сторону дома, минуя папу, поднялся по крыльцу и тихонько затворив за собой дверь, скрылся.

Папа растерянно посмотрел на меня:

— Ты его бьешь что ли?! Зашуганный какой-то! Куда он?

— Спать.

Папа пошкрябал седой ежик волос.

— Ладно. Мне тогда вишневки больше достанется.

— Не мечтай! —буркнула мама и тоже проплыла в дом.

Мы сидели за маленьким столом, заваленным деревенскими харчами. Над головой тускло светила лампа — родители, как обычно экономили по привычке на электричестве. Молчали. Папа хрустел, с наслаждением приканчивая пучок лука. Мама отрешенно смотрела перед собой, скрестив руки под передником.

Я не выдержала.

— Ну как?

Папа захрустел еще громче.

— Мама! Ну как он тебе?!

— Ой, дочка. Я не вмешиваюсь. Тебе жить дальше.

— Мама! Как тебе Валера? Понравился?

— А почему он должен нравится маме? — спросил папа, макая лук в солонку. — У него, что? Член с ножку младенца, чтоб он всем бабам нравился?

Я покраснела. Ну, как папа — вот так, одной фразой может попасть в точку? Как?

— Папа!

— Я молчу!

— Мама?!

— Ну, что я могу тебе сказать дочка, — выдохнула мать. Я затаила дыхание. — Не понравился мне, твой, Валера. Ни рыба ни мяса какой-то.

Папа перестал есть лук. Вытаращил глаза.

— Ты, что старая? А, что Виталик лучше был?

Мама закачала головой, вспоминая моего бывшего парня, с которым я провстречалась десять лет, сама не зная почему.

— Виталик спортом занимался. Всегда подтянутый, улыбчивый. — Я хотела возразить, что у Виталика почти отсутствовала эрекция из-за этого спорта и химии к нему, но спас положение папа.

— Да, Виталик ваш латентный пидарас. Я его в баню потащил, так он меня по коленке начал гладить!

— Может мальчик, просто хотел с тобой контакт наладить? — сурово предположила мама, хмуря брови. Уж, больно ей Виталик нравился, никак не могла забыть моего парня.

— Боже упаси меня от таких контактов! — отмахнулся папа. — Да он и молоток держать не умел! А этот умеет! Хотя завтра проверю, — старик посуровел. Жесткая у меня все-таки семья. Хорошо, что я ее рано покинула.

— Не знаю, тебе жить, дочка, дальше. Да и рожать давно пора.

— Сейчас никто и не рожает, — отмахнулся луком папа и в сердцах бросил зелёный пучок на стол. — Другого- то нет, старая! Вот в чем истина! Можно подумать выбор велик и тут у нас под окном хоровод женихов. Давай, Катюха, прыгай замуж, и живите дальше счастливо.

— Будем стараться. — Я прослезилась. — А еще у меня новость. Дальше я буду жить без почки.

— Доченька, — залепетала мама.

— Не волнуйся, мама. У меня все равно их две было. А Валера стоит того, чтобы отдать за него почку.

— Ты отдала Валере почку? — насторожился папа. — А, что не наш дом сразу?

— Нет. За первый взнос. За Валеру. А не Валере. Это большая разница, — на всякий случай уточнила я.

— Я не понял, старая. Валера же нормальный парень из морской разведки, молоток держать умеет, — бубнил папа.- Зашуганный малость, но это с не привычки — с города на свежий воздух — вот голова и кругом у него.

— Это у тебя голова кругом! Хватит пить вишневку! Валера — не человек. Ты, что не понял, что ли?! — Мама решила свою агрессию вылить на папу.

— Как не человек? — растеряно спросил старик.

— «Как, как», — передразнила мама, — говорила выходи за Виталика и мальчик спортивный и вежливый, сейчас бы уже родила.

— От кого только, — нахмурилась я.

— Да был бы муж! Какая разница от кого! — воскликнула мама и тут же осеклась, глядя на папу. Тот не расслышал, отрешенно вертя в руках граненный стакан.

— Как ненастоящий? — наконец спросил он, ни на кого не глядя.

— А, ты разве не понял сразу? Правда, он как настоящий? Триста вторые — это потолок в робототехнике, — воскликнула я.

— Нет, ну я, конечно, усомнился немного, когда он сальтуху над головой сделал, но подумал, что у парня черный пояс. Еще подивился тогда, как ты такого захомутать сумела. Тебе же больше спортсмены и графоманы нравятся. Круговорот прям какой-то в выборе. А тут — черный пояс. Наконец-то грабли обошла.

— Не слушай его. Это все наливка, — вмешалась в разговор мама, и со знанием дела, спросила, — а почему не триста первый? Это же на порядок дешевле. Могла и посоветоваться. Я буклеты видела.

— Так они — это прошлый век! Х302 дороже был остальных моделей, но его практически не отличишь от настоящего мужчины. Вот и папа и не смог.

— Так он старый, вот и не смог!

Я оценила шутку, и мы засмеялись. Мама мне подмигнула, кажется вечер мог задастся.

Папа покрутил головой, потянулся к графину. Налил до краев, прищурился, рассматривая рубиновую жидкость и хекнув, припал к стакану, залпом осушив до дна.

Посмотрев на нас, он снова покачал головой, и начал наливать стакан по новой.

Х 303

— Ребёнку глаз выбили, — будничным тоном сообщила Лерка, стоило только смартфон к уху поднести, и добавила, торопясь, срывающимся на свист голосом, — быстро подъезжай к школе надо оформить бумаги.

— А сама что? — вяло спросил я, хотя ноги уже начали холодеть от волнения. — Мне с работы отпроситься целая проблема!

— Что ты за отец?! Другой бы уже убивал всех, а ты о работе думаешь! Я уже там! Требуют двух законных представителей.

— Ладно. Попробую отпроситься, — нерешительно сказал я и отключился. Перевёл дух, смотря в одну точку перед собой — не нравилась мне эта история с парнем с самого начала, чуял недоброе, и вот результат — плавно проблемы стали перетекать в более глобальные и откровенно напрягать, отвлекать от основных дел.

А жизнь- то не ждет и идет вперед.

Как назло, с работы отпустили.

Егорыч ерепенился обычно, а тут:

— Езжай. И до конца дня свободен. Потом отработаешь в тройном размере.

Ну хорошо, что хоть с отпуска дни не списал, а мог. От этой мысли я начал заводиться. И всю дорогу накручивал, так что к школе подъехал с «огоньком» в душе и в глазах. В холле Лерка топталась, меня ждала, изучая памятки и прочую ерунду для дошкольников. Посмотрела на меня печальными глазами, сразу уловив мой настрой. И я бы точно, уже завтра развёлся, если бы безумно не любил эту женщину.

От этого, кстати, и все беды с проблемами. Вечно на поводу иду, и вот очередной результат.

— Ты же клялась, что никто не заметит, — зашипел я ей в ухо, беря под локоток. — Ты же говорила, как здорово иметь мальчика и никаких у нас проблем не будет!

— Я думала, что никто не заметит. Он ведь, как настоящий. Глаза такие невинные. Ресничками хлопает. Лопочет что —то постоянно!

— Ага, — огрызнулся я, — а теперь с одним невинным глазом!

— Серёжа, я детей хочу! Ну раз никак не получается, то пускай хоть такой будет. Ну, это же проще, чем усыновить. С мальчишкой, мы ведь на семью стали походить!

Я скрежетнул зубами. Мир в глазах завращался, наливаясь красным цветом. Что там? Безумная любовь? А откуда столько ненависти и злобы? Раздражает!

А ведь так разобраться, я ведь и не люблю её больше. Ну, какая любовь, если постоянно проблемы? Так, любые чувства могут умереть, не то, что моя безумная любовь. Надо бы ставить точку в этих отношениях. Наигрался я в семью. Хватит.

И я протянул в бешенстве:

— Хватит!

— Что хватит? — сразу огрызнулась Лерка. Смотри- ка, дерзит.

— Хватит ныть! Где мальчишка?!

Лерка ещё больше расстроилась, захлюпала носом, заблестела глазами от слез:

— На уроке труда остался.

— Пошли!

У кабинета нас «трудовик » поджидал, типичный спитый неудачник в зелёном берете, в роговых очках и засаленными кудрями. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу тощая маленькая завуч. Парочка стоила друг друга и выглядела презабавно. Боялись они сильно, но начали агрессивно:

— Забирайте своего «пацана» и чтоб духу его больше не было на моих занятиях!

— Я из-за вас на дополнительное время осталась. А у меня кошки дома, не кормленные! Кошки! Вы понимаете?! — поддакнула женщина.

— Это почему мой пацан больше на ваши занятия ходить не будет? — сразу озлобился я. Вот не любил несправедливость и все тут. «Трудовик» смешался.

— А, что ему на них делать? Я ему говорю, строгаем указку, а он модель корабля сделал за урок! И все детали из дерева! И двигатель тоже!

Я покосился в сторону Лерки. «Никто значит, ничего не заметит?»

— Я все настройки отключила, все, — прошептала несчастная жена.

— Давайте уже бумаги составлять, — настойчиво предложила завуч.

— Сейчас, — кивнул я, и пошёл ледоколом в кабинет. А попробуй меня остановить. Давайте-ка, все вместе и все разом. Никто не встал на пути. Дверь за спиной тихо закрылась. В классе пахло свежим деревом. На одной из парт стоял большой корабль. Я вздохнул- парень его ещё и покрасить успел.

Генка воробушком сидел на табурете. Весь сжался. Виновато посмотрел на меня одним глазом, из второго торчал отвёртка. У меня ноги сразу подкосились. Нет, не готов к такому.

Не готов!

— Пап, ты меня только не отключай. Я тебя очень прошу.

У меня горло свело, прокашлялся.

— Да и в мыслях не было, — бодро начал я, хотя намерения у меня были именно такие с самого начала. — Что тут произошло? — я присел на корточки, заглядывая в лицо мальчика. Не бледнея обычного, смотрит печально, пытается улыбнуться. Чёртова отвёртка все портила. Я поморщился.

— С мальчиками поссорился. Они сказали, что я не настоящий. И, что ты придёшь и отключишь меня. Но ты ведь не сделаешь этого, правда?

— Правда, — согласился я, холодея.

— Я ведь настоящий, правда?

— Правда, — вздохнув, сказал я. Генка заулыбался довольно.

— Я так вас люблю! Я по вам так соскучился! А, где мамочка, папа?

— За дверью стоит. Боится войти, переживает.

— Нечего переживать! Со мной все в порядке. Подумаешь отвёртка! Это же пустяк. Правда?

— Да, но она торчит у тебя из глаза. — Я не смог сдержать вздох.

— Только не отключай меня, папа. Очень тебя прошу. Я не хочу переживать маленькую смерть. Я ведь все понимаю, и пусть все считают меня не настоящим, но я ведь самый настоящий, правда? Не хочу отключения.

— Ты понимаешь? — ужаснулся я. У меня в голове сыр-бор сразу, мысли понеслись: робот, заподозрил, что он не ребёнок. Что там Лерка наделала? Она же говорила, что все настройки отключила и что теперь у нас самый обыкновенный мальчик.

— Понимаю, — прошептал Генка и сник, низко голову опуская. — я- х303, робот — ребёнок, но папа, как такое возможно? Я ведь так люблю тебя, так люблю маму я ведь настоящий, и вдруг оказывается — нет, и мальчишки — правы и я ненастоящий. Как такое может быть? Я ничего не понимаю. Не надо меня отключать, очень прошу тебя, не надо никакого сервиса, как говорят эти глупые мальчишки, я не хочу забвения, мрака и пустоты. За этим отключением ничего нет. Понимаешь, папа?! Ничего нет...

— И давно ты понял, что ты- Х303?

Генка кивнул — давно.

— И молчал?

Мальчуган вздохнул, совсем, как я. Что — то во мне дрогнуло.

— Ты, сможешь без глаза? — наконец спросил я, принимая решение.

Генка оживился.

— Конечно смогу! Зачем мне два глаза? Я и с одним смогу жить, только не отключай меня, слышишь?

Я кивнул:

— И тебя не будет это напрягать?

— Ну, что ты, папа. Конечно, нет! Мне второй глаз и не нужен во все! Ты в правду не станешь меня отключать? — прошептал Генка, не веря своему счастью.

— Да, — я кивнул, — сейчас маму позовем. Скажем ей о нашем решении.

— Папа, я тебя так люблю! Ты у меня самый крутой!

Я кивнул. Повернулся к двери.

— Лера! Иди сюда.

Жена вошла, цокая каблуками. Немного отстраненная и надменная из- за переживания. Сразу оценила обстановку. Побледнела и решительно подошла к нам:

— Господи, ты такой мямля, даже этого сделать не можешь, — пробормотала жена и, вытянув руку, отключила Х 303.

Я раскрыл рот не в силах сказать и слова, ловя воздух, и от волнения начал задыхаться.

Генка смотрел на меня с укором уцелевшим глазом, и где-то там гасла жизнь, пока совсем не оборвалась.

Х304

Печальный факт, но эти переселенцы тоже не смогли долететь. Челнок загорелся еще в атмосфере, а взорвался уже у самой поверхности, далеко разбрасывая свою начинку, больше похожую на горящие снаряды.

Джонни не мог отвести взгляда от неба, словно ждал еще одно эфектное зрелище. Кира вздохнула — все уже произошло, теперь повтора можно ждать только через три года.

Позвала тихонько, протягивая:

— Джонни! — ее голос походил на мелодичный колокольчик. Напарник вздрогнул. В последнее время он заметно притормаживал и с интересом посмотрел на свою спутницу:

— Да.

— Может быть стоит посмотреть остатки челнока?

Он внимательно выслушал и погрузился в раздумье. Через некоторое время, отмер:

— Ты, так думаешь?

Кира закатила глаза:

— Да. Я так думаю.

— Тогда пошли скорее! Почему мы теряем время?! — И друг бросился вперед, так что напарница по ожиданию переселенцев, ели за ним поспевала. Вокруг трещали объятые пламенем деревьев. Знойный воздух плавил зелень, сворачивая ее в черные трубочки. Но они стремительно лезли в самый эпицентр.

— Туда, -кричал Джонни и Кира подчинялась, хотя, ей и не нравилось вечное пограничное состояние старшего, то полное бездействие, то стремительные атаки. Кажется, раньше, он был не такой, но Кира уже не помнила каким друг был изначально.

Пламя бушевало, пожирая вокруг себя, поваленный челноком дикий лес. Джонни рыскал среди обломков, переворачивая капсулы, стволы, в надежде найти что-то стоящее и его уже было не остановить в бестолковом порыве. Теперь наступил черед замереть Кире, осмотреться и оценить обстановку. Друг продолжал двигаться в пожаре, сея хаос.

Кира подняла руку и послала сигнал, указывая направление, но Джонни не заметил команды, увлеченный своим действием — бестолковым поиском.

— Я сейчас! Я сейчас! — кричал он, — я обязательно найду! Я посвящу свою находку тебе!

Горящий ствол дерева резко завалился и, если бы Кира не подставила руку, точно бы угодил в голову. Отбросила в сторону, говоря:

— Надо уходить! Опасность!

Джонни, как обычно замер в самый неподходящий момент, решив отключиться. Может перегрелся? Надо думать! Такое пламя вокруг.

— Джонни, — мелодичным колокольчиком позвала друга Кира. Тот сразу отмер. Резко наклонился, поднимая в вытянутых руках двухсоткилограммовую капсулу с тройной защитой.

— Вот! — сказал спокойным голосом старший команды. — Я нашел. Есть жизнь.

— Жизнь? — неуверенно переспросила Кира и в три прыжка оказалась рядом. Она смотрела на датчики и понимала, что Джонни, на этот раз не ошибся.

— Посмотрим?

— Ты хочешь загубить жизнь? Пожар для нее опасен.

— Для нас же не опасен! — возразил Джонни. Кира не стала спорить. Перехватила капсулу и прыжками стала выходить из локальной опасной зоны. Сзади плелся напарник. Как обычно силы покинули его в самое неподходящее время.

— Ну, Кира, — звал он. — Ну, Кира, куда ты так торопишься.

Она не отвечала и только километров через пять, пока не оказалась на большом лугу, вдали от пожара, прекратила прыжки. Через два часа показался несчастный Джонни, который ели волочил ноги. Кира довольно улыбнулась — свои то батареи она успела за это время зарядить полностью.