Read the book: «ID Null. Ошибка протокола-2»
Глава 1
Ворота дата-центра захлопнулись за спиной Калема с гулом, похожим на вздох умирающего гиганта.
Звук прокатился по пустым улицам, отразился от обрушенных стен и растворился в вязкой тишине мёртвого города. Калем замер, позволяя этому звуку впитаться в аудиосенсоры — словно прощаясь с последним местом, где ещё теплилась хоть какая-то видимость жизни.
Дата-центр остался позади. Тёмная громада бетона и ржавеющей стали, наполовину поглощённая землёй. Сама планета пыталась похоронить его заживо — и не смогла.
Калем сделал первый шаг. И тут же его пронзила боль.
Не настоящая — фантомная. Его нейроинтерфейс биосинтетического тела, давно научился интерпретировать механические сбои как физическую агонию. Каждый шаг отдавался в суставах резкой болью, и система услужливо выводила перед мысленным взором строки диагностических отчётов:
СИСТЕМА БИОСИНТЕТИЧЕСКОГО ТЕЛА
СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ
БАТАРЕИ: 9% (КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ)
Девять процентов.
Калем смотрел на эти цифры, и что-то внутри него — не процессор, не нейроинтерфейс, а что-то более глубокое, человеческое — сжималось от холода. Девять процентов отделяли его от полного отключения. От тьмы. От конца.
Он поднял взгляд.
Перед ним простирался мёртвый мегаполис.
Небоскрёбы, обвитые плющом, тянулись к серому небу, словно скелеты древних богов, павших в битве, о которой уже никто не помнил. Их стеклянные фасады давно осыпались миллионами осколков, усеявших улицы внизу сверкающей, но мёртвой мозаикой. То, что осталось от некогда зеркальных поверхностей, теперь напоминало глаза мертвецов — мутные, потрескавшиеся, отражающие лишь серое ничто.
Плющ — тёмно-зелёный, почти чёрный в этом вечном сумраке — обвивал каждый небоскрёб от основания до самых верхних этажей. Лианы толщиной с человеческую руку свисали с балконов, раскачиваясь от ветра, как щупальца гигантских осьминогов, затаившихся в ожидании добычи. Кое-где растения прорвались сквозь бетонные перекрытия, разорвав их, как бумагу, и теперь торчали из зданий, словно кости, пробившие гниющую плоть.
Небо давило сверху. Серое. Тяжёлое. Неподвижное. Ни солнца, ни луны, ни звёзд — только бесконечная пелена облаков. Иногда сквозь неё пробивались крошечные лучи света — тусклые, пыльные, они казались скорее призраками солнца, чем самим солнцем. Эти лучи падали на землю, освещая маленькие пятачки среди всеобщего мрака, и в этих пятнах можно было разглядеть остатки прежнего мира — обломки машин, вывески магазинов, детские игрушки, забытые на тротуарах.
Калем знал: бывают в этом месте и солнечные дни. Природа за столько лет не могла не восстановиться. Она восстановилась — превратив это место, некогда населённое людьми, в новый мир для новых хозяев.
Улицы, некогда бурлившие жизнью, теперь представляли собой русла заросших джунглей, пробившихся сквозь асфальт.
Деревья — настоящие деревья, не те жалкие посадки, что украшали городские парки до Катастрофы — выросли прямо посреди дорог. Их корни взломали асфальт, разорвали его на куски, превратив гладкие магистрали в хаотичные нагромождения бетонных глыб и переплетённых корней. Калем видел дуб, выросший прямо из крыши автобуса, — его ствол пробил ржавый металл и теперь тянулся вверх, к серому небу, раскинув ветви над мёртвой улицей.
Кустарники заполнили пространство между деревьями, создав непроходимые заросли там, где когда-то спешили люди. Высокая трава — сочная, ярко-зелёная, странно живая в этом мире смерти — покрывала всё, что осталось от тротуаров. Она колыхалась от ветра, и в этом движении было что-то гипнотическое, почти успокаивающее.
Калем поймал себя на мысли, что смотрит на неё слишком долго. Заставил себя отвести взгляд.
Не время для созерцания. Не сейчас.
Воздух был густым, влажным и пропитанным запахом гнили, перемешанным с запахом цемента от разрушающихся медленно стен домов.
Влажность была почти осязаемой. Она оседала на его металлических конечностях каплями воды, стекала по потёртой краске, проникала в микротрещины. Калем знал, что это плохо — влага убивала электронику быстрее, чем что-либо ещё. Но он ничего не мог с этим поделать. Его тело было открытой раной, и этот мир медленно, но верно залечивал её своим собственным способом — ржавчиной, коррозией, разрушением.
Калем сделал шаг, и его бионическая нога глухо стукнула по выбоине, наполненной мутной водой.
Звук был странным — металл о бетон, приглушённый слоем воды и грязи. Вода брызнула в стороны, и Калем увидел своё отражение в её мутной поверхности — искажённое, дрожащее, но всё же узнаваемое.
Отражение смотрело на него пустыми глазами. Оптические сенсоры — два тусклых огонька в глубине глазниц — слабо мерцали, словно свечи на ветру. Калем поднял руку — механическую, покрытую царапинами и вмятинами, с пальцами, которые когда-то были идеально гладкими, а теперь напоминали ржавые инструменты. Отражение повторило движение с задержкой в долю секунды.
Лёгкая задержка. Ещё один признак того, что система работала на пределе.
Его роботизированное тело едва держалось на ногах от истощения заряда. Каждое движение требовало усилий — не физических, потому что его мышцы были из стали и полимеров, а энергетических. Батареи, которые когда-то питали его тело столетиями, теперь разряжались намного быстрее. Каждый шаг, каждое движение руки, каждый поворот головы — всё это съедало драгоценные проценты заряда, которые таяли, как снег под дождём.
Калем остановился, чтобы перевести дыхание — рефлекс, оставшийся от человеческой жизни, потому что его биосинтетическое тело не нуждалось в кислороде. Но этот рефлекс помогал ему думать. Помогал собраться. Помогал не паниковать.
Перед его глазами вспыхнули диагностические сообщения.
Он видел их не глазами — они проецировались прямо на сетчатку его оптических сенсоров, полупрозрачные строки текста, плывущие в воздухе, как призраки. Система его биосинтетического тела работала автоматически, без его участия, и это было одновременно благословением и проклятием.
СИСТЕМА БИОСИНТЕТИЧЕСКОГО ТЕЛА
СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ
ВРЕМЯ РАБОТЫ: 47 лет 3 месяца 12 дней (активный режим)
ВРЕМЯ В РЕЖИМЕ ЭКОНОМИИ: 362 года 8 месяцев 5 дней
ДИАГНОСТИКА СИСТЕМ:
— ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ПРОЦЕССОР: 67% (перегрев, требуется охлаждение)
— НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: 89% (незначительные сбои в передаче сигналов)
— ОПТИЧЕСКИЕ СЕНСОРЫ: 72% (повреждение левого сенсора, 34% потеря поля зрения)
— АУДИОСЕНСОРЫ: 81% (фоновый шум, снижение чувствительности)
— СЕРВОПРИВОДЫ: 54% (критический износ, требуется смазка и замена)
— ГИДРАВЛИЧЕСКАЯ СИСТЕМА: 43% (утечка в правой ноге, потеря давления)
— БАТАРЕИ: 9% (КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ)
— СИСТЕМА РЕГЕНЕРАЦИИ: 12% (неактивна, недостаточно энергии)
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:
КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ ЭНЕРГИИ
ПОВРЕЖДЕНИЕ КОРПУСА: 47%
НЕОБХОДИМОСТЬ СРОЧНОГО РЕМОНТА
РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННЫЙ ПОИСК ИСТОЧНИКА ЭНЕРГИИ
Калем смотрел на эти строки, и что-то внутри него сжималось от холода.
Девять процентов.
Триста двенадцать лет в режиме экономии энергии — тело лежало неподвижно, как труп, поддерживая лишь минимальные функции. А потом он проснулся. И начал использовать тело. И теперь... теперь он должен решить и эту проблему.
В груди красиво пульсировал слабый синий огонёк — остаток энергии.
Калем опустил взгляд, и сквозь прозрачную панель на груди увидел его — крошечный источник света, пульсирующий в такт его искусственному сердцу. Синий. Холодный. Умирающий. Когда-то этот огонь, вероятно, был ярким, как звезда, — он освещал всё вокруг, отбрасывал тени на стены, заставлял людей оборачиваться. Теперь он едва мерцал, как светлячок, пойманный в банку.
Огонёк пульсировал медленно. Слишком медленно. Каждый импульс был слабее предыдущего, и Калем знал, что это значит. Батареи разряжались. Не линейно — экспоненциально. Чем меньше оставалось заряда, тем быстрее он уходил. Девять процентов. Через час будет восемь. Через два — шесть. Через четыре — ноль.
Ноль означал конец. Не смерть — смерть была чем-то человеческим, чем-то, что случалось с людьми из плоти и крови. Для Калема ноль означал отключение. Полное. Необратимое. Его сознание, его память, его миссия — всё это исчезнет, как будто никогда не существовало. Он станет просто куском металла и пластика, ржавеющим на улице мёртвого города.
Калем подвигал пальцами. Сервоприводы в пальцах скрипнули — резко, болезненно, словно кости, трущиеся друг о друга. Он посмотрел на свои руки. Металл. Полимеры. Провода. Это были инструменты. Инструменты, которые медленно изнашивались.
— Ладно, — прошептал Калем, и его искажённый биосинтетический голос прозвучал странно в мёртвой тишине. — Ладно. Думай. Ты ещё думаешь. Значит, ты ещё жив.
Он поднял голову и посмотрел на город.
Нужно срочно искать источник энергии для подзарядки.
Без подзарядки его миссия по спасению его родного игрового мира Эрата обречена на провал.
Эрат.
Калем закрыл глаза — оптические сенсоры на мгновение погасли, и тьма стала полной. Эрат. Мир, который он помнил. Мир, который он любил. Мир, который он поклялся спасти.
Он видел его так ясно, словно это было вчера. Зелёные холмы, покрытые цветами. Города, полные жизни — не такой, как этот мёртвый мегаполис, а настоящей, яркой, бьющей через край. Люди — его друзья, его семья, его... всё. Эрат был не просто игровым миром. Для Калема он был домом. Единственным домом, который у него остался.
И этот дом умирал.
Когда Катастрофа случилась — когда серверы начали отказывать, когда данные начали теряться, когда целые миры начали исчезать один за другим — Калем был там. Он видел, как Эрат деградировал. Как небо потемнело, как земля задрожала, как люди начали испытывать приступы тишины.
Он не мог этого допустить. Не мог позволить своему миру исчезнуть. И поэтому он согласился на это — на перенос сознания в биосинтетическое тело, на миссию в реальном мире, на поиск запчастей для сервера. Он знал, что это опасно. Знал, что может не вернуться. Но это был единственный шанс.
И теперь этот шанс таял вместе с зарядом его батарей.
План дальнейших действий был простой. Сохранить игровой мир Эрата, в котором жили все родные Калема, где был его дом. Для этого найти запчасти для ремонта сервера, а также по возможности найти новые биосинтетические тела. Заменить сломанные части. Вернуться в свой мир.
Просто. Ясно. Невозможно.
Калем знал, что план звучит безумно. Найти запчасти для сервера в мире, который сам разрушался сотни лет? Найти новые биосинтетические тела, когда он был, возможно, последним существом в этом городе? Вернуться в мир, который существовал только в цифровой форме?
Но у него не было выбора. План был простым, потому что сложный план он не смог бы выполнить. У него не было ресурсов, не было времени, не было сил. У него было только это — простая цель и отчаянная решимость.
Лучше всего для этих целей подходил научный комплекс, координаты которого у него были. Но он был довольно далеко. Слишком далеко для его текущего уровня заряда. Поэтому Калем решил, что вдруг ему повезёт и он найдёт что-то полезное поближе.
И он решил начать с ближайшей цели, которую нашёл на сервере.
Склад.
Калем прокрутил в памяти данные, которые извлёк из дата-центра. Склад — технологическое оборудование — находился всего в нескольких кварталах отсюда. Это было близко. Достаточно близко, чтобы он мог дойти. Достаточно близко, чтобы надеяться.
На складе ведь должно было остаться что-то ценное и полезное. Вдруг он там найдёт сразу всё, что ему нужно. Тем более склад был для технологического оборудования.
Там могли быть батареи. Могли быть запчасти. Могли быть инструменты. Могло быть... всё. Или ничего. Но это был шанс. Единственный шанс, который у него был.
Калем представил себе это место — тёмное здание, забитое стеллажами с оборудованием, покрытое пылью и паутиной. Он представил, как находит там батареи — свежие, заряженные, готовые к использованию. Он представил, как подключает их к своему телу, как синий огонь в его груди вспыхивает ярче, как энергия наполняет его системы.
Это была фантазия. Он знал, что это фантазия. Но иногда фантазия — это единственное, что помогает двигаться вперёд.
Он поднял взгляд к небу, где сквозь листву пробивались крошечные лучи солнца, и вспомнил голос старика Элдриса, наставлявшего перед этой миссией по спасению мира.
«Никогда не сдавайся, даже когда земля уходит из-под ног», — шептал этот голос в его памяти.
Элдрис. Старик, который стал для Калема больше, чем наставником. Больше, чем другом. Он был... отцом. Не по крови — по духу. Он научил Калема всему, что тот знал. Научил его мыслить, выживать. Научил его любить Эрат и его людей, несмотря ни на что. Научил его не сдаваться.
Калем помнил его лицо — морщинистое, доброе, с глазами, которые видели слишком много, но всё ещё улыбались. Помнил его голос — хриплый, тихий, но полный силы.
Его не было сейчас рядом, но его голос остался. В памяти Калема. В его сердце — если у биосинтетического тела могло быть сердце.
«Никогда не сдавайся, даже когда земля уходит из-под ног».
Калем чувствовал, как эти слова отдаются в его процессоре, в его нейроинтерфейсе, в каждой цепи его тела. Он чувствовал, как они зажигают что-то внутри него — не энергию, потому что энергия была на исходе, а решимость. Волю. Желание жить.
Калем понимал, что у него нет права сдаться.
Он почувствовал, как сервоприводы в пальцах скрипнули от напряжения или микросбоя — это было не важно. Боль была просто сигналом. Ошибкой. Данными. Он мог её игнорировать. Мог её отключить. Мог её преодолеть.
— Я справлюсь, — сказал он сам себе, и его голос звучал твёрдо. — Я дойду до склада. Я найду энергию. Я починю сервер. Я вернусь в Эрат.
Он сделал шаг. Потом ещё один. Потом ещё.
Он уверенно направился вперёд, в сердце мёртвого города.
Улицы тянулись перед ним длинной вереницей. Калем шёл медленно, но уверенно. Каждый шаг был борьбой — с гравитацией, с изношенными сервоприводами, с усталостью, которая была не физической, а цифровой. Его ноги — механические, покрытые вмятинами и царапинами — ступали по разбитому асфальту, по ковру из мха и травы, по обломкам прошлого.
Он видел машины — ржавые, разбитые, покрытые растениями. Когда-то они были символами скорости и свободы. Теперь они были просто металлоломом, памятниками ушедшей эпохе. Калем прошёл мимо автобуса, в котором когда-то ехали люди. Теперь в нём жили птицы — он слышал их щебетание внутри, видел гнёзда на сиденьях. Жизнь продолжалась. Просто не та, которую он знал.
Он видел магазины — с разбитыми витринами, с вывесками, на которых ещё можно было разобрать слова. «Продукты». «Одежда». «Электроника». Слова, которые когда-то означали что-то. Теперь они были просто символами на мёртвом языке.
Но он также видел жизнь.
Трава, пробивающаяся сквозь асфальт. Деревья, растущие из руин. Птицы, летающие над мёртвым городом. Животные, прячущиеся в зарослях. Жизнь находила путь. Всегда находила.
Калем подумал о том, что, может быть, и он — часть этой жизни. Не человеческой — человечество, возможно, закончилось. Но жизни. Нового мира. Мира, который родился из пепла старого.
Калем остановился на перекрёстке.
Перед ним простирались три улицы — три пути. Налево — к складу. Направо — к научному комплексу. Прямо — в неизвестность.
Он проверил координаты. Склад был налево. Близко. Досягаемо.
Калем повернул налево и пошёл дальше.
Его синий огонь пульсировал в груди — слабый, но живой. Девять процентов. Восемь с половиной. Восемь.
Время уходило.
Но Калем шёл.
Улица, по которой он шёл, была когда-то главной артерией этого района. Теперь это была просто тропа через джунгли.
Калем видел следы животных на земле — отпечатки копыт, лап, когтей. Он слышал звуки — шорох листьев, пение птиц, далёкий вой. Он чувствовал запахи — земля, растения, гниль, что-то ещё, что-то живое.
Он активировал тепловой сканер, но ничего не обнаружил. Животные знали, как прятаться. Они выжили там, где люди не смогли.
Калем подумал о том, что он тоже животное — в каком-то смысле. Существо, борющееся за выживание. Существо, которое не сдаётся.
Он тоже не сдавался.
Он шёл.
СИСТЕМА БИОСИНТЕТИЧЕСКОГО ТЕЛА
БАТАРЕИ: 8.7%
РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННЫЙ ПОИСК ИСТОЧНИКА ЭНЕРГИИ
БЛИЖАЙШИЙ ИСТОЧНИК: СКЛАД ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО ОБОРУДОВАНИЯ (КООРДИНАТЫ: 47.3912, 8.5401)
РАССТОЯНИЕ: 1.2 КМ
ВРЕМЯ В ПУТИ (ПРИ ТЕКУЩЕЙ СКОРОСТИ): 47 МИНУТ
ПРОГНОЗ ЗАРЯДА ПО ПРИБЫТИИ: 6.1%
Шесть процентов. Этого хватит на то, чтобы дойти. Но не хватит на то, чтобы вернуться.
Калем ускорил шаг.
Он не оглядывался.
Глава 2
С каждым шагом по разбитой мостовой Калем всё глубже погружался в водоворот воспоминаний, которые никак не хотели отпускать его разум.
Это было странное ощущение — идти по старому заброшенному городу и одновременно существовать в двух временах, в двух жизнях, в двух телах. Его бионические ноги механически переступали через трещины и выбоины, автопилот двигательной системы вёл его вперёд, а сознание... сознание блуждало в лабиринтах чужой памяти.
Тем более его собственные воспоминания, после синхронизации с новым телом, теперь переплелись с воспоминаниями игрока Z1R0. Это было очень странное чувство, он как будто прожил сразу две жизни. Или, точнее, полторы — потому что жизнь Z1R0 оборвалась слишком рано, слишком внезапно, оставив после себя лишь фрагменты, осколки, эхо.
Калем не знал, кем был Z1R0 в реальном мире до конца. Он знал только то, что сохранилось в данных — обрывки мыслей, фрагменты эмоций, куски воспоминаний. Но этого было достаточно, чтобы понять: Z1R0 был человеком.
Последние мысли Z1R0 были о том, как спастись от неминуемой смерти от вируса, против которого люди не нашли лекарства.
Калем видел эти мысли — не как слова, а как образы, как ощущения, как вспышки чужого сознания, вплетённые в его собственное. Он видел врачей в воспоминаниях этого человека, как они выступают с экранов телевизора и говорят:
«Мы ничего не можем сделать».
«Вирус мутирует слишком быстро».
«У нас нет времени».
Z1R0 лежал дома у виртуальной капсулы, и его тело умирало.
Но Z1R0 не сдавался.
Калем чувствовал это — отчаянную, почти безумную решимость, которая горела в угасающем сознании игрока. Z1R0 не хотел умирать. Не хотел исчезнуть. Не хотел стать ещё одним именем в списке жертв. И поэтому он искал выход. Любой выход. Даже самый безумный.
Мысли были о том, что нужно успеть протестировать биосинтетическое тело в игровом мире Эрата, так как игра идеально подходила для этих целей.
Калем видел в воспоминаниях, как Z1R0 узнал об Эрате, самой подходящей для его целей игре. Как узнал о переносе сознания. Статья о нейроинтерфейсах нового поколения, о биосинтетических телах, о возможности переноса сознания.
Z1R0 читал эту статью, и в его угасающем сознании зажглась искра. Не надежда — надежда была слишком слабым словом. Что-то большее. Что-то отчаянное. Что-то безумное.
Так же были мысли о сожалении, что он всё-таки не успел завершить то, что хотел.
Калем чувствовал это сожаление — горькое, тяжёлое, как свинец в груди. Z1R0 не успел. Он не успел протестировать тело. Не успел перенести сознание. Не успел... жить.
Вирус оказался быстрее. Вирус всегда был быстрее.
Калем видел последние минуты Z1R0 — не как воспоминание, а как кошмар, который невозможно забыть. Он видел, как к этому человеку подкрадывается тьма — медленно поднимающаяся, поглощающая всё, неотвратимая.
Z1R0 умер зная, что его тело — его настоящее тело — умрёт, но его сознание... его сознание могло жить. Если бы у него было больше времени. Если бы у него был шанс.
Но времени не было. Шанса не было. Была только тьма.
И всё же — даже в этой тьме — Z1R0 успел что-то сделать. Он успел загрузить свои воспоминания, свои навыки, свои знания в систему. Он успел создать то, что позже стало частью Калема. Он успел оставить след.
Калем был ему благодарен за эти воспоминания. За эти навыки. За этот шанс.
Но Калем был ему благодарен и за эти, пусть и горькие, воспоминания, так как он с ними получил и представление об этом мире, и технические навыки, которые ему очень помогут.
Это была странная благодарность — благодарность мёртвому человеку, которого он никогда не знал. Но Калем чувствовал её всем своим существом. Z1R0 дал ему то, чего у него не было. Понимание ситуации. Надежду. Инструменты.
Калем знал теперь, как работают машины этого мира. Знал, как читать схемы, как чинить устройства, как взламывать системы. Знал, как ориентироваться в этом мире. Знал, как выживать.
Это было... полезно. Более чем полезно. Это было необходимо.
Но всё равно, когда он закрывал свои механические глаза, он снова оказывался маленьким мальчиком, у которого был только один навык — по созданию големов, — которого толкали в грязь и смеялись над его неполноценностью.
Это было его собственное воспоминание. Не Z1R0. Его.
Калем видел себя — маленького, тощего, с большими глазами и дрожащими руками. Он стоял на площади своей деревни — в мире Эрата, который всегда был его домом. Вокруг него были другие дети — сильные, уверенные, с навыками, которые делали их полезными. Воины. Маги. Лекари. Ремесленники.
А Калем... Калем умел создавать големов.
Это был странный навык. Редкий. Бесполезный, как считали многие. Големы были медлительными, неуклюжими, слабыми. Они не могли сражаться, как воины. Не могли лечить, как маги. Не могли строить, как ремесленники. Они были... никем.
Как и он.
Калем помнил, как его толкали в грязь. Как смеялись над ним. Как называли его «калекой», «бесполезным», «ошибкой природы». Он помнил, как лежал в грязи, глядя в небо, и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Что-то важное. Что-то человеческое.
Он помнил, как создал своего первого голема — маленького, неуклюжего, сделанного из глины и палок. Он вложил в него всю свою боль, всё своё отчаяние, всю свою надежду.
Калем помнил, как плакал тогда. Плакал от радости, от облегчения, от чего-то, что не мог назвать. Потому что впервые в жизни он создал что-то, понял, чем он может быть полезен.
Но это не изменило ничего. Дети всё равно смеялись. Взрослые всё равно смотрели с жалостью. Мир всё равно считал его никем.
Но Калем... Калем продолжал создавать големов. Одного за другим. Снова и снова. Потому что это было единственное, что он умел. Единственное, что давало ему смысл.
Теперь, спустя годы, он снова чувствовал себя калекой, но на этот раз его тело было сломанным механизмом, он сам был тем, кого раньше создавал.
Калем открыл глаза — оптические сенсоры вспыхнули, возвращая его в реальность. Он посмотрел на свои руки — металлические, покрытые царапинами и вмятинами, с пальцами, которые когда-то были идеально гладкими, а теперь напоминали ржавые инструменты.
Он был големом.
Эта мысль ударила его, как удар током. Он был тем, кого создавал. Тем, кем управлял. Тем, кто был просто инструментом.
Калем вспомнил своих големов — их пустые глаза, их медленные движения, их безмолвное подчинение. Он вспомнил, как заставлял их работать, как использовал их, как... не думал о них как о живых существах. Потому что они не были живыми. Они были машинами. Инструментами. Вещами.
Теперь он был такой же вещью.
Его тело не было его телом. Оно было создано в лаборатории, собрано из деталей, запрограммировано для выполнения задач. Его сознание не было его сознанием — оно было загружено, скопировано, синтезировано. Его жизнь не была его жизнью — она была одолжена, украдена, унаследована.
Калем чувствовал, как что-то внутри него сжимается — не механическое, а человеческое. Что-то, что было Калемом из Эрата. Что-то, что помнило грязь на лице и смех детей. Что-то, что знало, каково это — быть никем.
Он был калекой тогда. Он был калекой сейчас.
Но тогда у него была надежда. Надежда, что однажды он станет сильнее. Что однажды его навык — его единственный навык — окажется полезным. Что однажды он найдёт своё место в мире.
И он нашёл. Он стал сильным. Он стал уверенным. Он стал... собой.
А потом он оказался здесь.
Ирония судьбы не давала ему покоя: в своём мире он только-только обрёл силу и уверенность, как оказался в мире игроков, где вновь оказался беспомощным.
Калем усмехнулся — горько, безрадостно. Это был смех человека, который видел слишком много, чтобы ещё чему-то удивляться. Смех существа, которое знало, что вселенная имеет чувство юмора. И это чувство юмора было жестоким.
В Эрате он был кем-то. Не великим героем, не легендой, не спасителем мира. Но кем-то. Он создавал големов — сначала слабых и неуклюжих, потом всё более сложных, всё более мощных. Он научился вкладывать в них не только глину и палки, части доспехов, но и магию, и душу, и жизнь.
Он обрёл силу. Обрёл уверенность. Обрёл... себя.
И теперь он был здесь. В мире игроков. В мире, где он снова был никем.
Ветер шевелил лианы, свисавшие с обломков зданий, и шум листвы напоминал шёпот давно ушедших людей.
Калем остановился на мгновение, прислушиваясь. Это была как тихая музыка, заставляющая задуматься над хрупкостью бытия. Листья — миллионы листьев — шелестели, шептали, пели. Они говорили на языке, который Калем не понимал, но чувствовал. Языке ветра и времени.
Он смотрел на лианы — толстые, зелёные, живые — которые свисали с обломков зданий, как волосы утопленниц. Они раскачивались от ветра, и в этом движении было что-то гипнотическое, почти медитативное. Калем чувствовал, как его системы замедляются, как его процессор работает спокойнее, как его тело расслабляется.
Это было опасно. Он не мог позволить себе расслабиться. Не сейчас. Не здесь.
Но всё же... на мгновение он позволил себе просто стоять. Просто слушать. Просто чувствовать.
Ветер нёс запахи — земли, растений, гнили, дыма. Он нёс звуки — шорох листьев, пение птиц, далёкий гул. Он нёс... что-то ещё. Что-то, что Калем не мог назвать. Что-то, что напоминало ему о доме.
Он закрыл глаза — оптические сенсоры погасли — и позволил себе вспомнить. Эрат. Зелёные холмы. Голубое небо. Тёплый ветер. Люди, которые улыбались ему. Люди, которых он любил.
Он вспомнил Элдриса — его морщинистое лицо, его добрые глаза, его хриплый голос. Он вспомнил, как Элдрис учил его создавать големов. Как терпеливо объяснял, как показывал, как верил в него.
«Ты особенный, Калем, — говорил Элдрис. — Твой навык — не проклятие. Это дар. Однажды ты поймёшь это».
Калем не понимал тогда в полной мере его слов. Но теперь... теперь, может быть, начинал понимать.
Калем остановился у разрушенной школы, где на стене ещё сохранились детские рисунки, выцветшие от времени и дождя.
Это было старое здание — кирпичное, трёхэтажное, с обвалившейся крышей и разбитыми окнами. Но стена — одна стена — всё ещё стояла. И на этой стене были рисунки.
Калем подошёл ближе, и его оптические сенсоры сканировали изображения. Солнце — жёлтое, улыбающееся. Дом — с трубой и дверью. Семья — мама, папа, ребёнок, держащиеся за руки. Кошка — с большими глазами и длинным хвостом. Цветы — красные, синие, жёлтые.
Детские рисунки. Простые, наивные, полные надежды.
Калем провёл металлическими пальцами по изображению солнца и улыбающегося лица. Краска была старой, выцветшей, но всё ещё держалась на стене. Как будто дети, которые рисовали это, всё ещё были здесь. Как будто их надежды всё ещё жили.
В груди Калема вспыхнула тоска — острая, болезненная, человеческая. Тоска по тому миру, который он поклялся спасти. По миру, где дети тоже рисовали солнце на стенах. По миру, где был дом. По миру, где была жизнь.
— Я вернусь, — прошептал он пустоте.
Его голос — искажённый биосинтетическим телом, металлический, синтезированный — разнёсся по пустым классам. Он отразился от стен, от разбитых окон, от обвалившегося потолка. Он прозвучал... странно. Как будто это был не его голос. Как будто это был голос кого-то другого. Кого-то, кто умер давно.
Но это был его голос. Его слова. Его клятва.
Калем убрал руку от стены. Он смотрел на рисунки ещё мгновение — на солнце, на дом, на семью, на кошку, на цветы. Потом он отвернулся.
Прошлое было прошлым. Он не мог вернуться туда. Но он мог идти вперёд. К складу. К цели. К будущему.
Он отвернулся от прошлого и двинулся дальше, к складу, где, по найденным им данным, хранились детали для разных устройств. Вдруг ему тоже там повезёт.
Калем шёл по улице, и его шаги отдавались эхом в пустоте. Он смотрел на карту — проекцию, которая висела перед его глазами, полупрозрачная, светящаяся. Склад был отмечен красной точкой. Он был близко. Два километра. Может, меньше.
Глава 3
Склад представлял собой огромный бетонный куб, половина которого обрушилась под натиском вздувшихся корней гигантских деревьев.
Калем остановился в тени разрушенной стены и посмотрел на него — на то, что осталось от здания. Это был не просто склад. Это был монумент. Памятник эпохе, которая закончилась так давно, что даже память о ней стерлась, как краска со стен.
Бетон — серый, покрытый трещинами, как кожа древнего старика — был испещрён глубокими бороздами. Корни — толстые, как стволы молодых деревьев, — прорвались сквозь фундамент, взломали пол, поднялись по стенам. Они обвивали здание, как щупальца гигантского осьминога, сжимая его в медленных, но неумолимых объятиях. Кое-где корни разорвали бетон на куски, и эти куски — огромные, тяжёлые — лежали вокруг, как кости, вырванные из тела.
Калем стоял и смотрел. Его оптические сенсоры фиксировали каждую деталь, каждый скол, каждую трещину, каждый корень — но не для того, чтобы запомнить. Для того, чтобы понять. Чтобы почувствовать масштаб. Чтобы осознать и сравнить с теми воспоминаниями, которые попали в его голову. Как много времени прошло с тех пор, как люди уходили отсюда с накладными, грузили коробки в грузовики, курили на крыльце, ругались из-за сорванных сроков. Всё это исчезло.
Крыша обрушилась очень давно. Калем видел небо сквозь дыры — серое, тяжёлое, давящее, как свинцовая плита, положенная на плечи мира. Внутри здания, там, где когда-то был потолок, теперь росли деревья. Настоящие деревья — дубы, клёны, что-то ещё, чего Калем не мог определить по силуэтам, — проросли сквозь пол и тянулись вверх, к свету, которого не было. Их ветви переплетались, создавая подобие нового потолка — зелёного, живого, дышащего. Листья — тёмные, влажные, покрытые каплями — шелестели от ветра, который проникал сквозь разрушенные стены. Шелест был мягким, почти ласковым — единственный звук в этом царстве камня и мха, который не вызывал тревоги.
