Read the book: «Зевъ»

Глава 1. Вечерняя погоня

– А шо я и говорил, – заголосил старый хохол Велемир Александрюк, – демон нечестивый во плоти! Сущий дьявол из преисподней!

– Угомонись нэпман! – рявкнул на него кто-то из уголовного розыска.

– Уберите этого старого хрыча с глаз долой, болваны! – приказал Краснов. – И чтоб расписку о неразглашении взяли. Живо!

– Есть, товарищ, подполковник! – Двое сотрудников губро подхватили Велемира под руки и поволокли вверх по склону, к дожидавшемуся экипажу.

– Да шо же вы, товарищи!? – надрывался старик. – Я же по его следу вас вывел! Хлопцев-сынов своих собрал и было не настиг гадину! С выползнями своими отобрали денюжку и как дадут стрекача! Но знамо мне их направление! Народу много через цех мой проходит, поголоски цікаві відають! Вся округа про подземку эту знает!

– Утихомирься, дед! – прикрикнул Аркадий. – Наверху тебя твои хлопцы дожидаются!

Но нэпман не унимался:

– А денюжку-то хто возместит? Товарищи?! Хлопцев своих, извольте, демону не выдам! Целый отряд ГПУ укопошил!

– Ещё одно слово, Велемир, и наверх не поднимешься – с обрыва сорвёшься и башкою оземь, контра недобитая! – процедил Михаил, напарник Аркадия, в голосе которого гремела сталь.

Александрюк мгновенно замолк – слишком уж правдиво прозвучало предупреждение. Подъём завершили в тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием.

Вечерело. Подземелье отдавало могильным холодом. Из зияющей дыры вынесли пятое тело.

– Продолжить поиск! – распорядился подполковник Краснов. Желваки на скулах старшего боевого офицера ходили ходуном от едва сдерживаемого гнева. В лучах заходящего солнца седина в его волосах казалась неестественно белой.

Четверо прибывших добровольцев вновь бесследно растворились в непроглядной тьме.

– Господи, боже… – невольно вырвалось у начальника губро Решетникова, – они же как мумии!

Обезвоженные тела являли собой кошмарное зрелище: распоротые брюшины, внутренности, превратившиеся в бесформенную, окаменевшую массу, кожа, ставшая твердой, как кора дерева, и неестественно темного, коричневого цвета. Широко распахнутые, застывшие в ужасе глаза и беззвучно раскрытые рты довершали картину.

Краснов молчал. Несмотря на вечернюю прохладу, пот крупными каплями стекал по его лицу.

– Мог ли человек сотворить такое? – Лицо Решетникова исказила гримаса неподдельного страха.

Седые усы подполковника нервно зашевелились:

– Это мы обязательно выясним, Станислав. Обязательно.

– Вы тоже чувствуете это? – прошептал Решетников. – Страх – липкий, как деготь.

Краснов выжидающе смотрел на вход в подземелье:

– Для всего найдется объяснение. Вы бы не упоминали здесь бога. Его отменили, товарищ.

– И то правда, – согласился Решетников, поёживаясь в сгущающейся темноте. – Хоть глаз выколи, ни зги не видать.

– Группа с собой служебный фонарь унесла, – довел Краснов. – Без него соваться – безумие.

– Да уж, – подтвердил начальник губро. – Ни блика, ни лучика. Видать на этот раз далеко забрались.

– Ничего, – успокоил Краснов. – Ребята опытные.

– Как и те, что первыми вошли, – невольно вырвалось у Решетникова, и новая волна ледяного ужаса окатила его спину.

– Аркадий! Михаил! – позвал седовласый чекист. – Чего застряли-то?

Парни, перепрыгивая кочки, резво преодолели склон на зов старшего офицера. Через минуту они стояли перед ним, тяжело дыша.

– Нэпманские прихвостни заваруху пытались учинить, – выпалил запыхавшийся Аркадий. – Но как увидали наши обрезы, так сразу и присмирели.

Мишка усмехнулся:

– Чуть коки этим нэпманам не отстрелили.

Усмешка тут же слетела с его лица, когда взгляд упал на жуткое место складирования мумифицированных тел их товарищей – зрелище настолько невероятное, что отказывалось укладываться в голове.

– Сергей Иванович, – обратился к Краснову встревоженный начальник губро, – ребята не возвращаются, скоро час будет.

– Значит что-то случилось, – мрачно заключил Аркадий.

– А я вот спущусь в эту дыру и проверю, – вызвался Михаил, выхватывая наган из кобуры. Он рванулся к чернеющему зеву подземелья, не раздумывая ни секунды, и уже готов был нырнуть в его утробу, как властный, словно удар хлыста, голос пригвоздил его к месту:

– Стоять!!!

Лицо Краснова Сергея Ивановича – старшего боевого офицера ГПУ, перекосила гримаса ярости:

– Ты что, парень, возомнил о себе? Самовольничать вздумал? Решил, что круче вареных яиц?

Михаил замер, растерянно хлопая глазами. Сергей Иванович гремел, словно гром небесный:

– С десяток товарищей твоих боевых здесь в мумии обратились! Другой десяток – и вовсе канули в Лету!

– Я это…Товарищ подполковник, я как лучше хотел, – пробормотал Михаил, чувствуя себя школьником перед строгим учителем.

– Понимаю, молодежь нынче горячая, да только дело здесь темное!

– Михаил, – обратился к нему напарник, – здесь противогазы, возможно, нужны. Вдруг, это подземный газ. Товарищ подполковник, как считаете?

– Двадцать боевых товарищей из ГПУ: десять трупов, десять пропавших безвести! Да тут не то, что без противогазов, без света соваться – верная смерть!

Эмоции били ключом, заглушая собственный страх Краснова: он боялся признаться себе, что тоже дрожит перед этой бездной.

– Вот что, – провозгласил он, приняв волевое решение, – темнеет и наших сил явно недостаточно. Поднимаемся наверх. Рисковать нельзя. Я подготовлю донесение в главк и запрос о выделении дополнительных сил и средств. Поднимаем тела!

– Товарищ, подполковник, – вскипел Михаил, – там же братья наши! Негоже их без помощи оставлять!

– Отставить! – рявкнул подполковник. – Знаю я, да только предчувствие у меня поганое.

– Предчувствия от лукавого, – огрызнулся Михаил, – а его, как и бога отменили.

И с этими словами он ринулся в темную пасть провала.

– А ну, стоять!!! – заорал Краснов, но парень уже исчез в темноте, словно его и не было.

– На погибель верную ушел, – констатировал Решетников.

– Я пытался, – произнес Краснов, опуская плечи – сами все видели. – Поднимаемся!

Михаил долго пробирался в темноте, подгоняемый ураганом эмоций: эка невидаль товарищей боевых в беде бросать, не таким он видел новый мир, – да и для чего такому миру трусливые командиры?

Подземный ход оказался просторным, позволяя идти в полный рост. Он прижимался к шершавой стене слева, опираясь на просмоленные бревна, густо поросшие отвратительным сырым мхом. Впрочем, сейчас это было меньшей из его забот. Главная проблема – абсолютная и выжигающая глаза тьма. В правой руке Михаил уверенно держал наган. Но уверенность таяла с каждым шагом, даже несмотря на обрез за спиной. Он мог поклясться, что слышит чей-то шепот рядом. В такие моменты все его мышцы напрягались, и он быстро перемещался, стараясь обследовать пространство перед собой, так, как его учили в учебном центре ГПУ. Но тщетно: руки рассекали лишь густой, душный мрак. Он обливался потом, но продолжал идти.

Земля под ногами предательски ныряла то вниз, то вверх – древний ход извивался, словно змея. Михаил знал, что эти туннели были вырыты еще при основании Вечнокаменской крепости. Ими пользовались как монахи, так и население, спасаясь от пожаров, либо готовясь к вынужденной капитуляции. Краснов говорил, что схемы этих лабиринтов хранятся в главке под семью печатями. Зачем такая секретность, когда они так нужны здесь и сейчас? Старый подполковник, видно, не счел нужным сразу доложить наверх: выход на след банды легендарного разбойника Альшина – событие нерядовое! Столько ребят полегло… Михаила гнала вперед лишь слабая, но все еще живая надежда: а вдруг кто-то еще жив?

Внезапно, в ноздри вонзился тошнотворный запах мертвечины, заставив Михаила остановиться. Голова закружилась. Где-то впереди, в самой глубине тьмы, раздался скрежет когтей. Он не знал, откуда это понял, но был уверен – это когти. От былого запаса сил не осталось и следа. Колени предательски задрожали от надвигающегося ужаса. Шепот стал отчетливее, почти осязаемым. Михаил прижался спиной к стене, и в тот же миг его обдало порывом ледяного воздуха – кто-то пронесся в дюйме от лица. Наган выстрелил, и в ответ раздался жуткий рев – неживой, противоестественный. Существо, судя по затихающему стону, не собиралось нападать, оно удалялось, поскуливая, словно раненый зверь. Парень коснулся живота: ткань полевой формы была липкой от крови. «Что за…» – пронеслось в голове Михаила, но ответ пришел мгновенно, когда рука нащупала зияющую рану и вываливающиеся наружу кишки. Собрав волю в кулак, он затолкал внутренности обратно, затянул куртку потуже и, опираясь на бревенчатую стену, продолжил свой мучительный путь. Впереди забрезжил свет, слабый и далекий, но от этого еще более желанный. Превозмогая боль, Михаил ускорил шаг. «Еще немного, за поворотом…» – твердил он, словно молитву. И вдруг рука его провалилась в стену по локоть, во что-то мокрое и вязкое. Скудный свет не позволял разглядеть, что там. Михаил не увидел вмурованное в стену омерзительное лицо, в чью пасть угодила его конечность. Не успел он и попытаться вырвать руку, как в нее вонзились острые зубы, разрывая плоть, дробя кости. Вопль, полный отчаяния и боли, разорвал тишину подземелья. Где-то в темноте другие лица осклабились в предвкушении. Заполучив частицу человеческой плоти, они поняли, что пир неизбежен. Во мраке разлилось зловещее предчувствие. Михаил больше никуда не спешил. Свет впереди погас. «А был ли он вообще?» – промелькнула мысль, и он приготовился встретить свою участь в этой непроглядной тьме.

За поворотом, в мерцающем свете огня, из мрака явилась фигура: человек среднего роста, облаченный в жалкие лохмотья. Лицо его скрывала густая, спутанная борода, но глаза, несмотря на грязь и усталость, выдавали молодость – не более тридцати пяти лет. Глубокий капюшон прятал голову. Прихрамывая, незнакомец приблизился к керосиновому фонарю, поднял его и, словно мотылек, устремился вглубь паутины древних подземелий, туда, где тьма сплеталась с вечностью.

Глава 2. Во мраке кабака

Тела были доставлены в отдел судебной медицины в тот же вечер, после чего Краснов связался с главком и доложил о происшествии. Утром в Вечнокаменск прибыла бригада из Государственного политического управления при НКВД РСФСР в составе пятнадцати человек. Но никто из них не рискнул спуститься в утробу подземелья, чтобы попытаться вызволить оставшихся там товарищей. Все выходы из вечнокаменских катакомб, как природные, так и рукотворные, спешно замуровали. Некоторые – заминировали и сровняли с землей взрывами. Дело мгновенно обросло грифом "Совершенно секретно". Руководителя местного отдела ГПУ Краснова и начальника губро Решетникова сняли с должностей за допущенную халатность.

– Что ж, я устал, – тихо проронил Краснов, глядя на померкшего лицом Решетникова. – С большевиками с основания партии… А оно вон как обернулось. Помогли, называется. На пенсию спровадили. И вас, Станислав Витальевич, туда же.

– Да я-то человек маленький, винтик в системе, а тут сразу под раздачу… Как же так?

– Только не вините меня, Станислав Витальевич! Я зовом сердца руководствовался, которое Родине принадлежит!

– Сергей Иванович, так разумом надо было, разумом! И доложить сразу наверх! – взорвался Решетников. – Банда Альшина – на особом контроле! Вы распорядились полномочиями самовольно! Да вы нас под трибунал чуть не подвели! Не могу поверить!

– Я посчитал, что действовать нужно незамедлительно. Сколько раз из-за промедления Альшин ускользал, помните?

– Дьявол, он всегда неуловим, – устало констатировал Решетников. – Это верно.

– К тому же, упустили бы момент – тоже под трибунал, за бездействие.

– Палка о двух концах, – согласился бывший начальник губро.

– Именно.

– Позвольте, а кого вместо меня назначили?

– Ведомо это, – произнес Сергей Иванович. – Молодца из столицы – Димитрия Николаева.

– Вот оно как, – с горечью выдохнул Решетников. – Списали, словно балласт, как рухлядь… Знаете, что обиднее всего? Молниеносность решения руководства! Будто и не было этих тридцати лет службы.

– Станислав Витальевич, делу партии из них вы посвятили девять, – сухо напомнил Краснов. – Двадцать один год – на службе у царя.

– Девять лет! – с надрывом воскликнул Решетников. – Целая жизнь, извольте. Отдана…

– Согласен. – Краснов утвердительно кивнул. – Да и в большевики вас приняли, не сомневаясь ни секунды.

– Ровно также и исключили. – Лицо Решетникова исказила ядовитая усмешка.

– Все ваши расследования… – Краснов запнулся, – некоторые еще при царе-батюшке… Они ведь потрясающие!!! – попытался приободрить он собеседника.

– Высшим руководством дана… соответствующая оценка, – глухо отозвался Станислав Витальевич.

– Это тоже верно, – согласился подполковник. – Мои заслуги и то меркнут перед вашими, сударь.

– Говорить можно до бесконечности, а вот дела – как кот наплакал, товарищ подполковник, – не выдержал Решетников.

– Вы что-то предложить хотите? – в упор спросил Краснов.

– Неужели, товарищ подполковник, вы готовы доживать свой век на завалинке?

– А вы не промах, Станислав Витальевич, выкладывайте, что задумали!

– Гадину изловить я задумал, – прорычал Решетников. – Костьми лягу, но изловлю эту суку.

– Дело благородное, Станислав Витальевич, – осторожно похвалил Краснов. – Но по зубам ли вам?

– Нам, – отрезал Решетников, – нам, Сергей Иванович!

– Значит, не только предложение, но и идея имеется? – уточнил подполковник.

– Именно, – подтвердил Решетников, с глухим стуком разливая в стаканы царскую водку.

Краснов с интересом наблюдал за Решетниковым, пока тот разливал водку. В глазах отставленного начальника губро горел огонь, а в голосе чувствовалась решимость, которую подполковник давно не встречал в людях своего круга. "Интересно, что же он задумал?" – подумал Краснов, принимая стакан.

– Итак, Станислав Витальевич, я весь во внимании, – произнес подполковник, сделав небольшой глоток. Водка приятно обожгла горло, приводя мысли в порядок.

– Димитрий Николаев, говорите? Молодец из столицы? – переспросил Решетников, словно пробуя на вкус новое имя. – Значит, у него будут глаза, полные энтузиазма, и голова, забитая теориями. А у нас – опыт, Сергей Иванович, и знание этой грязной подноготной.

– И что вы предлагаете? – нетерпеливо спросил Краснов.

– Работать вместе, – твердо ответил Решетников, – Мы с вами, Сергей Иванович, покажем этому столичному молодцу, что такое настоящая охота. Мы выследим эту гадину и предоставим ее правосудию, или, если понадобится, сами вернем должок. Вместе.

Тусклый свет свечей выхватывал из мрака кабака шакальи лица посетителей. Спертый воздух заведения был насквозь пропитан спиртовыми парами. За стойкой, поблескивая стеклами пенсне, возвышался хозяин – низкий, лысый человечек в засаленном фраке, исколотом молью. Он злобно, исподтишка протирал бокалы, но взгляд опытного Решетникова не упустил хищного прищура, крысиной ухмылки, обнажавшей прогнившие зубы. Тип изучал их, – в этом не было сомнений.

Глаза Краснова предостерегающе сверкнули в полумраке. Без слов, они поняли друг друга – нужно быть начеку.

Неподалеку, на грубых деревянных табуретах, шумела компания. Решетников заметил, как хозяин, прежде чем отвернуться, едва заметно подмигнул одному из них. И тут же их гогот стал громче, яростнее. Со стола полетели пустые бутылки, разлетаясь брызгами стекла.

– Эй, папаша! – просипел, брызжа слюной, мужчина в кепке, обращаясь к седовласому подполковнику.

– Оглох, что-ли? – не унимался он. – К тебе, уважаемый человек, обращается, старикан!

– Не понял он тебя, Балда, – прогнусавил один из его товарищей. – Давай-ка изымем у них выпивку!

– У меня предложение получше, – осклабился Балда. – Я этому козлине старому сейчас пенделя дам!

– Слухи здесь расползаются, словно крысы по помойке, товарищи, – прошипел хозяин кабака, цедя каждое слово сквозь зубы, – товарищи… бывшие мусора.

В глазах подполковника плескалось невозмутимое спокойствие, контрастирующее с бурлящим в кабаке хаосом. Он окинул взглядом пьяную компанию, отмечая кривые ухмылки и налитые кровью глаза. Краснов оставался сидеть, чуть склонившись вперед, готовый в любой момент сорваться с места.

Балда, словно пьяный медведь, вывалился на него. Кепка съехала набок, являя миру потное лицо с багровым носом. Подонок замахнулся жилистой ручищей, намереваясь обрушить удар на голову подполковника, но не тут-то было. Сергей Иванович, молниеносный, как кобра, перехватил руку, а затем нанес сокрушительный удар пяткой по ступне нападавшего. В ту же секунду Балда, описав в воздухе замысловатую дугу, с грохотом впечатался головой в стену. Посуда на стойке зазвенела и посыпалась осколками.

– Ты что, совсем охренел, цирковой урод? – взревел собутыльник Балды и кинулся вперед, сверкая в полумраке лезвием заточки. Но замер, увидев, как на него нацелился черный ствол наградного пистолета.

Зато взбудоражилась остальная пьяная свора.

– Это вы зря, ребятишки! – предупредил Краснов. – Еще одно движение, и я ему мошонку отстрелю на память!

Тип, сглотнув, убрал заточку и жестом остановил нарастающее негодование в толпе.

– Так уже лучше, залупастые мои, – улыбнулся Краснов.

Прогремел выстрел. Кореш Балды, взревев, ухватился за простреленное колено.

– Оружие восьмизарядное, – предупредил Сергей Иванович, – пуль на всех хватит. – Так что, господа, прошу присесть.

– Вот и чудненько, – продолжил подполковник, – присаживаемся, присаживаемся…

Решетников, не теряя времени, подлетел к очкастому интеллигенту и со всей ненавистью впечатал ему кулак в самое дорогое. Мерзкий ублюдок согнулся пополам, издав хриплый стон, и рухнул на пол, как подкошенный.

– Запомни, гнида, бывших мусоров не бывает, – произнес Станислав Витальевич.

Хозяин кабака, словно побитая собака, молил взглядом отставного начальника губро о пощаде, но в ответ получил лишь оглушительный удар кулаком по вылинявшей лысине, отправивший его прямиком в объятия Морфея.

– Живо подхватили этого доходягу и проваливайте! Вы нам даром не нужны, а вот Балду оставьте, – рявкнул Решетников.

– Двое выносят раненого, а через минуту вся остальная шваль выходит по одному. И без глупостей, – проинструктировал Краснов, не отрывая взгляда от двери.

Возражать никто не посмел.

Краснов застыл тенью у стойки, контролируя вход, а Решетников, как коршун, навис над распростертым на полу Балдой. Тот был без сознания, и в чувство его пришлось приводить грубо: пара звонких оплеух и ледяной душ из графина.

– Какого хера? – взревел очнувшийся бандит, хватаясь за голову.

– Узнаёшь, падаль? – спросил Решетников, буравя его взглядом. – Ты чего, крыса, о себе возомнил? Да я тебя, сопляка, с пелёнок помню.

– А я… ничего, дядя Стас… Ох, и приложил же меня ваш дружок… Ух… Зверь!

– Слушай сюда, выродок, – Решетников вцепился ему в подбородок. – Если не захочешь сотрудничать, дядя Серёжа повторит. И поверь, для тебя это станет последним разом. Усек?

Балда кивнул.

– Мне нужен стукач среди окружения Альшина, понял? И у тебя нет выбора.

Балда заморгал:

– Дядя Стас… так это ж верная погибель!

– Погибель ждет тебя прямо сейчас, Балда, – произнес Краснов, поднимая с грязного пола заточку. Холодный блеск стали резанул по глазам.

Подполковник ухватил хулигана за воротник, рывком припечатал его спиной к шершавой стене и приставил острие заточки к самому глазному яблоку.

– Ааа! – завопил бандюга. – Дядя Стас, уберите его!!! Я согласен!

– Вот это другой разговор, – проворчал Краснов, отпуская перепуганную жертву.

– Знаешь, сколько наших осведомителей осталось в живых? – прозвучал ледяной голос Решетникова, не требующий ответа. – Ни одного.

– Поэтому ты не будешь в кругу его общения, а станешь тенью: наблюдать, подслушивать, собирать грязные сплетни и нести их мне. Посмеешь предать или сдать нас – терять нам нечего. Мы больше не слуги закона, клянусь товарищем Лениным, я вырву тебе все ногти до единого, а потом отрежу каждый палец. Веришь?

Балда молчал, оцепенев от ужаса.

– А ну, вставай! – рявкнул Краснов.

– Лицом к стене! – последовала следующая команда.

Решетников, без лишних слов, ударил хулигана под дых, заставив того согнуться и прижаться к стене.

– Ноги шире! Руки на стену! Раздвинуть! Тыльные стороны ладоней наружу! – Жулик, всхлипывая, исполнил требование.

Сергей Иванович неспешно подошел к стойке и извлек из щербатой деревянной подставки пару кухонных ножей.

– Я повторю вопрос, – прошипел Краснов, приближаясь. – Веришь ли ты, что я твою поганую шкуру спущу, мразь?

В ответ – лишь сдавленное молчание, прерванное глухим стуком: один из ножей, словно змея, вонзился в стену, пригвоздив ладонь Балды намертво.

– Дааааа!!! Верю!!! Господи!!! Верю!!!

– Бога в нашей стране упразднили, товарищ, – холодно поправил его чекист, и второй нож с хрустом вошел в плоть, припечатав вторую ладонь к грязному дереву.

Балда орал так, что казалось, стены кабака вот-вот рухнут. Решетников, не обращая внимания на вопли, достал из кармана пачку «Беломора» и неторопливо закурил, наслаждаясь табачным дымом. Краснов же, напротив, не сводил взгляда с корчащегося от боли бандита, готовый в любой момент пресечь попытку сопротивления.

– Считай, это крещение кровью, Балда, – произнес Решетников, затягиваясь. – Запомни этот день, как день своего второго рождения. Теперь ты – наш человек. И горе тебе, если вздумаешь обмануть.

Он затушил окурок о щеку пригвожденного к стене хулигана. Тот взвыл еще громче, но даже не попытался вырваться. Страх сковал его тело, парализовал волю. Балда понимал, что попал в жернова, из которых живым не выбраться.

– Освободи его, Сергей Иванович, – попросил Решетников, сплевывая на пол. Краснов, не говоря ни слова, выдернул ножи из стены. Балда, освобожденный от мучительной пытки, сполз по стене, хватаясь за изувеченные руки. Кровь струилась между пальцами, заливая грязный пол.

– Завтра жду тебя у старой башни в полночь, – произнес Решетников, глядя на него сверху вниз. – И помни: молчание – золото, а болтовня – свинец. Иди. И чтобы я тебя больше здесь не видел.

Глава 3. Месть в мешке

Велемир Александрюк был раздавлен. Убытки, словно черная бездна, поглотили его ювелирный цех, оставив на краю разорения. Тлеющий золотой запас, отложенный на самый черный день, давал лишь призрачную надежду на возрождение былого величия через долгие годы.

Он стал невольным свидетелем дерзкого налета на собственное предприятие, и лишь присутствие сыновей спасло его от неминуемой гибели. Дьявол, ворвавшийся в его жизнь, действовал с леденящей душу расчетливостью в одиночку. Как тень, он проник в цех через вентиляционную шахту – непостижимо, ведь после недавнего ремонта все крепления были надежны. Велемир нутром чувствовал, что этот визит был тщательно спланирован, каждая деталь продумана до мелочей. Возможно, Алле и не ожидал встретить хозяина, но это ничуть не поколебало его. Молниеносным броском, с кошачьей грацией, он обездвижил Велемира, скрутив его канатной веревкой в мгновение ока. В тот момент Велемир сам отдал ему ключ от заветного сейфа, понимая, что сопротивление равносильно смерти. Этот безжалостный бандит, Алле, выпотрошил бы его, как кролика, на месте.

И тут Велемира пронзила мысль: Альшин знал, что он будет здесь. Выследил его, иначе ключ не раздобыть.

По спине старого хохла пробежал озноб. В этом мире, полном предательства и коварства, нельзя чувствовать себя в безопасности ни секунды. Нужно быть всегда начеку, готовым к удару. Он слышал, как разбойник хозяйничает в производственном помещении, опустошая утробу сейфа, забирая драгоценности, которые он спрятал туда на ночь.

В памяти всплыло то трепетное мгновение надежды, когда сквозь мутное стекло проступили знакомые черты старшего сына, Андрея. Как оказалось, сын пришел с привычной просьбой – занять денег. Он часто приходил за этим, но всегда с безукоризненной пунктуальностью возвращал долг. Семья Александрюков испокон веков славилась своим рачительным отношением к деньгам, где каждая копейка была на строгом учете.

Сын метнулся за подмогой. Благо, семеро сыновей жили в двух шагах от цеха – все, как один, достойные продолжатели отцовского дела, крепкие и надежные. "Соколики мои, – думал Александрюк, – истинное мое сокровище".

Ребята подоспели вовремя, но ворвались в цех с таким грохотом, что спугнули Альшина. Казалось бы, западня захлопнулась: из цеха – только вентиляционная шахта, куда с мешком краденого не протиснуться. Но судьба распорядилась иначе. Не они нашли его, а он – их. Сыновья оказались не готовы к внезапному столкновению. В этом они уступали легендарному разбойнику, он превосходил их опытом.

Младший сын Гришка, оказавшийся ближе всех ко входу в цех, рухнул, получив удар в челюсть. Альшин метнулся прочь, используя мешок награбленного, как таран, и с диким треском вынес оконную раму, осыпая себя осколками.

Велемир просчитался: Альшин был не один, а с двумя прихвостнями. И лишь Алле, с его щуплой комплекцией, под силу было проскользнуть в вентиляцию. Низкорослый мерзавец был гибок, как акробат. Его встретили на улице, и троица скрылась в ночи на взмыленных лошадях.

Хлопцы, не щадя жизней, погнали вороных вдогонку. Но бандиты оказались слишком проворны. Бросив коней у мрачного зева, они растворились в непроглядной тьме.

Зевом местные прозвали вход в проклятое подземелье, да и само подземелье вполне заслуживало этого жуткого названия. Соваться туда было равносильно самоубийству. Древнее, изъеденное временем, оно обваливалось под ногами, кишело затопленными стоками, отравляло воздух ядовитыми газами. Ходили слухи, что этот зев – надежное убежище для банды Альшина, но смертельная ловушка для всех преследователей. Случаи исчезновений стражей порядка были редки, но то, что случилось вчера, повергло в ужас даже видавших виды. Половина отряда чекистов превратилась в безжизненные мумии. Других и вовсе не нашли. Преисподняя поглотила их без остатка.

Будучи приезжим, он всегда отмахивался от суеверных россказней местных, пока подземелье не забрало его кровиночку – пятилетнего, восьмого сына – Ваню. Что-то настигло мальчишку в этих лабиринтах много лет назад. Его братья еле унесли ноги, а Ваня… не смог.

Вместе с покойной Елизаветой он исходил подземелья вдоль и поперек, ночевал в сырых пещерах, сходил с ума от горя, но так и не нашел младшенького. Зло таилось под городом. В этом он не сомневался. Он пытался забыть о боли, и ему почти удалось, благодаря неутолимой жажде золота. Но бедная Лиза не выдержала. Сердце разорвалось.

Зев всегда возвращался, напоминал о себе. День Велемира прошел в прострации. Он не мог заставить себя встать со своего ложа. И только сейчас, когда тонкий серп луны завис над городом, в голову полезли думы, усугубляя его страдания.

Тяжёлый, утробный стук сотряс дверь внизу. Кто мог явиться в такой поздний час? Не председатель ли партячейки, что исподволь грозится раскулачить, вышвырнуть из двухэтажного дома? Хотя ему это не грозит в ближайшее время – первый этаж занимала мастерская, и закон это позволял. Снова грабители? Вряд ли они станут предупреждать. Скорее, один из сыновей, кому не спится. Но точно не Андрей – тот прекрасно знает, что в отцовском кошельке гуляет ветер после последних-то событий.

Велемир, крадучись, спустился по лестнице, проклиная незваных гостей, осмелившихся нарушить его уединение. Подойдя к двери, он замер, прислушиваясь. Снаружи клубилась зловещая тишина, лишь лунный свет равнодушно сочился сквозь стекло над дверью.

– Кто там? – Его осиплый голос казался чужим и зловещим. В ответ – лишь могильное молчание. Александрюка охватила тревога. Он приблизился, приник глазом к щели, но за дверью простиралась лишь непроглядная тьма.

И вдруг сверху донесся звон разбитого стекла, осыпая лысину Велемира ледяным дождем осколков. Вслед за этим в дом, глухо шлепнувшись об пол, влетел мешок. Александрюк отпрянул, как от гадюки. На мешке багровела надпись: «Твоё сокровище. С приветом от Алле». Велемир, объятый первобытным ужасом, судорожно огляделся. Дрожащие руки коснулись мешка, ощущая и оценивая его тяжесть. Наконец, решившись, он развязал горловину… и рухнул на пол, словно подкошенное древо. Из мешка, с немым укором, на него взирали отрубленные головы семерых его сыновей.

Димитрий Николаев был мужчиной в расцвете сил, но жизнь уже оставила на его лице неизгладимые отметины. В каждом углу его волевого, почти жестокого лица, читалась закалка гражданской войны и послереволюционного лихолетья. Коротко стриженные волосы и тщательно выбритые усы "а-ля Буденный" придавали ему вид решительного командира. Облаченный в добротно сшитый френч защитного цвета, с тяжелым маузером в кобуре на боку, этот кряжистый здоровяк выглядел угрожающе.

– И сколько он так? – Димитрий обернулся к соседу Александрюка, представившегося Никитой Смирновым. Цепкий взгляд сыщика, отточенный годами, безошибочно вычленял детали и улавливал фальшь.

– Да я мимо шел, смотрю – дверь настежь. Ну, по-соседски решил заглянуть, c Велемиром поздравкаться… а тут такое… Я как в себя пришел, он так и сидел тут, вжавшись в стену, молча. Я его трогать не стал, сразу деру дал… ну, сами понимаете…

– Здравствуйте, товарищи! – Голос раздался у самой двери, вторгаясь в хмурое утро.

Димитрий Николаев, будучи старшим оперативной группы, рывком преодолел разделявшее его и крыльцо расстояние:

– Кто вы такой?

– Так я доктор Лесорубов, – прозвучал ответ. – Меня по этому адресу вызывали.

– Ах, доктор… – Николаев на мгновение задумался, бросив вопросительный взгляд на Смирнова.

– Так это же я, – ответил тот. – Долг, как говорится, каждого гражданина. Я вызвал врача.

– Что ж… доктор, осмотрите нашего потерпевшего, – произнес Николаев, обводя рукой зловещий мешок. – А вот тому, что в мешке, уже вряд ли чем поможешь.

Лесорубов, пересилив волну подступившей тошноты, лишь скользнул взглядом по жуткой находке, прежде чем приблизиться к Александрюку.

– Удивительно, – пробормотал он, склонившись над неподвижным телом. – Почтенный Александрюк даже не моргает. Похоже на крайне редкий вид ступора, вызванного сильнейшим потрясением.

– И когда он придет в себя? – нетерпеливо спросил Николаев.

– Моргать, возможно, начнет к концу дня, – ответил доктор. – Ему необходимо постоянно увлажнять глаза, иначе он рискует потерять зрение. Это невероятная нагрузка.

– А что с остальным, док?

Лесорубов вздохнул.

– Я переживаю за сохранность его рассудка, товарищи. Ему необходима срочная госпитализация. Боюсь, что ценным свидетелем он уже не будет. Слишком велик ущерб, нанесенный его психике.

– Предъявите документы, – потребовал вдруг Николаев и осмотрев протянутое ему удостоверение, кивнул. – Можете забирать, но содержимое мешка изымаем для экспертизы.

Бригада медиков бесшумно вынесла Александрюка на носилках к карете скорой помощи.

– Итак, – подвел черту Николаев, – преступники, по указке Алле Альшина, преподали урок старому нэпману.

Затем он обратился к своему помощнику:

– Гордей, скажи: Алле остался в городе?

– У катакомб дежурят дружинники, – ответил Гордей.

– Я думаю, он ушел ночью или на рассвете, – предположил Николаев. – И вряд ли полез в эти крысиные норы.

– Посоветовал бы вам обратиться к Решетникову – бывшему начальнику губро, – предложил Гордей. – Мужик – золото, и информацией владеет как никто другой.

– Может, еще свидимся, – отрезал Николаев. – Слышал, обижен он на начальство, не горит желанием общаться с новым.

– И я слышал, – подтвердил Гордей.

– Еще до назначения я изучил Альшина вдоль и поперек: его жизнь, преступления, связи с криминальным миром.

– И к каким выводам пришли? – спросил заместитель начальника губро.

– Разбойник, грабящий богатых и раздающий награбленное бедным. Страшный он преступник. Такой человек может повести за собой толпу, поднять бунт, например, против революции.

– Но благородство здесь ни при чем, – возразил Гордей. – Контрреволюцией он не бредит, его цель – уничтожить класс капиталистов, бороться за равенство. Разве не эти цели преследовала революция, товарищ капитан?

– Знаю, – спокойно ответил Николаев. – Но разве его преступные действия не нарушают права народа? К тому же он нападал и на большевиков.

Воцарилась тишина, густая и давящая.

– То-то же… Неуловимый призрак преступного мира, купающийся в народной любви. Гремучая смесь, которую необходимо разбавить. В общем, по моим данным, в его банде числится около ста головорезов, среди которых имеются матерые рецидивисты. Для передвижения используют городские подземелья, которыми в данный момент занимаются товарищи из ГПУ – и, уверяю вас, они разберутся с этой проблемой. Помимо досконального знания катакомб, разбойник Альшин обладает чуть ли не дьявольской акробатикой…

– Говорят, он в любую щель просочится, – робко вставил кто-то из дружинников.

– А я слышал, будто он летает, словно ворон, – подхватил другой.

– Отставить мистицизм! – отрезал Николаев. – Руководствуемся трезвым расчетом, товарищи! Да, хитер, невероятно ловок, но и не таких ловили. На совести Альшина около трех сотен ограблений: лавки нэпманов, кооперативы, кражи лошадей. Более того, он подозревается в серии убийств, включая сегодняшнее, и в безвестном исчезновении множества людей.

– Прямая его причастность оперативными данными пока не установлена, – доложил Гордей.

– Никто и не утверждает, что он лично марает руки, для этого в его шайке найдутся отморозки, уверен.

– Следует учесть, что до недавнего времени он был практически законопослушным, – заметил помощник Димитрия.

– Да что тут учитывать-то, – отмахнулся Николаев. – В двадцать четвертом году заявился к Альшину председатель сельсовета из Заболотного, Дуркин Дмитрий. Застал там гулянку, девки распевали похабные частушки. Дуркин потребовал прекратить бесчинства, обозвал Альшина тунеядцем, на что тот огрызнулся: «А ты сам-то – пьяница». На следующий день Дуркин накатал донос в ГПУ. Альшину светила ссылка в Архангельскую область, и последний решил пуститься в бега. Уехал в Саранск, промышлял торговлей и мелким воровством. Дальше след обрывается. Говорят, какое-то время жил в цыганском таборе, где оттачивал свое мастерство, даже колдовству обучился. Потом сошелся с уголовником Таниным, который передал ему бесценный опыт «воровских дел» и сделал главарем. Их тандем стремительно разросся в преступную группу, а затем – в великолепно организованную банду.

– Что предлагаете, товарищ капитан? – спросил Гордей.

– Я знаю воровскую натуру. Сорвав куш, он навестит семью, а затем подастся в другие губернии на год-другой, возможно.

– Родные края его мне хорошо знакомы, как свои пять пальцев, – заявил Гордей.

– Тогда выдвигаемся туда немедленно.

Глава 4. Гончар

Тимофей Петров, опьяненный воздухом свободы, вкушал долгожданный миг. Новая экономическая политика, словно вешний ветер, распахивала перед ним горизонты возможностей. Пусть сегодня он всего лишь гончар-одиночка, чьи руки помнят тепло глины, но завтра… Завтра распахнет двери его собственная лавка, где из-под его умелых пальцев будет рождаться не просто посуда, а красота, преображающая мир. Верный конь, запряженный в им же сколоченную повозку, мерно покачивал Тимофея, везя ранним утром на Вечнокаменскую ярмарку. Свесив лапти, он любовался изумрудными лугами, раскинувшимися по сторонам дороги, и мечтал, как продаст хотя бы половину своего глиняного товара. Он предвкушал, как зардеется от гордости Наська, его любимая супруга, увидев плоды его смекалки и усердия.

Дорога вилась лентой меж полей, уводя все дальше от родного села. Тимофей примечал каждую деталь: вот пролетела мимо стайка щеглов, вот в низине блеснула речка, словно оброненное кем-то серебро. В голове его роились планы. На ярмарке он постарается выгодно представить свой товар, расскажет про особую прочность глины, про узоры, что сам придумал, про то, как каждая кружка хранит тепло его рук.

Внезапно из-за поворота выросли всадники, словно из самой преисподней. Их кони неслись бешеным галопом, а от самих фигур веяло неприкрытой угрозой. Тимофей натянул поводья, намереваясь пропустить их, но троица и не думала уступать дорогу. Первый, с густой черной бородой, изуродованной багровым шрамом, пересекавшим щеку, казался воплощением жестокости. Второй, юнец с щегольскими черными усиками и в шляпе, почему-то внушал Тимофею наибольший страх. В каждом его выверенном движении, в каждом дерзком взгляде читался зловещий расчет. Третий, с явной печатью разбойника на лице, жадно оглядывал повозку, не скрывая своих алчных намерений.

– Так-так, – протянул юнец, – кажется, мы с тобой земляки, Тимофей…

Петров смотрел на говорившего и тщетно пытался вспомнить его. Несмотря на смутное ощущение знакомого лица, он до дрожи боялся этого молодчика. Встреча не предвещала ничего хорошего.

– Да? – выдавил он, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– Куда путь держишь? – поинтересовался молодой. В его голосе слышалась насмешка.

Тимофей догадывался о том, с кем столкнулся, и сразу понял, что именно так его напугало. Перед ним был никто иной, как Алексей Альшин по кличке «Аллё», разыскиваемый милицией уже пару лет за бесчисленные ограбления, хулиганства и даже убийства. Список его злодеяний был куда длиннее. Он держал в страхе несколько губерний. И все сходило ему с рук. Он умело ускользал от засад и погонь, безжалостно карал предателей. Люди рассказывали жуткие истории об этом человеке, но Тимофей не был с ним знаком, разве что видел издали. Жили в одном селе, на разных концах, и не более. Неужели Альшин обладал способностью выведывать имена, фамилии и всю подноготную каждого встречного?

– Аллё, я… То есть… – пробормотал Тимофей, чувствуя, как холодеет спина.

– О, признал-таки, – обрадовался Альшин, оскалившись в хищной улыбке. – Можешь Алексеем величать, в народе кличут «Аллё», да только правильно должно быть «Алле». Я много времени провел в таборе цыган – в Саратовской губернии. Двадцать пятый год. Тамошний барон прозвал меня так. Производное от имени Алексей и циркового «алле». Он раскрыл во мне акробатические способности и многому научил. Но не буду утомлять тебя байками о своей жизни, лучше спрошу: что в повозке, приятель?

– Горшки… глиняные… – Петров был готов сквозь землю провалиться, в первую очередь от страха, а во вторую – от досады. Наська так и не порадуется его смекалке и деловым качествам, вместо этого, скорее всего, будет оплакивать безвременную кончину мужа.

– Да не дрейфь, показывай давай! – вмешался бородач, сверкнув недобрым взглядом. – Живее, живее!

Тимофей спрыгнул на землю и дрожащими руками стал стаскивать брезент с повозки.

– Горшки… глиняные… на продажу… – пролепетал Петров, словно оправдываясь.

– Очень хорошо, – заключил Альшин, смерив товар цепким взглядом.

– Только не убивайте, товарищи! – взмолился гончар, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Мы хоть тебе и не товарищи, но не звери же, – возмутился Алле, вскинув брови.

– А может, смараем его? – спросил выжидающе третий всадник, поглаживая рукоять ножа.

– Зачем? – резко ответил Альшин, отрезая всякие возражения. – У него же дети есть.

– У того старого хохла тоже дети были, так ты распорядился им головы посрубать! – напомнил бородач, не сводя глаз с Тимофея.

– Тот выдал нас мусорам, да к тому же дети его были взрослыми и самостоятельными людьми, а у этого малые совсем. Сделаем вот что!

Альшин подошел к повозке, взял большой глиняный горшок, осмотрел с деланным интересом и вдруг швырнул его себе под ноги.

– Ой, обронил нечаянно, – произнес он с притворной виноватостью.

Горшок разлетелся на мелкие черепки, а вместе с ним разбилось и сердце гончара.

– А за нечаянно бьют отчаянно, – продолжал Алексей, с дьявольской ухмылкой, и стал методично разбивать о дорогу один горшок за другим, одну тарелку за другой, пока не превратил весь товар односельчанина в груду глиняных осколков.

Его подельники, раскрыв рты, наблюдали за происходящим.

– Вот так вот, хорошая работа, кстати, Тимофей, – Альшин вытер несуществующий пот со лба, – Я оценил, дружище! Бывай давай!

Бандит легко запрыгнул на лошадь.

– Сколько ты хотел выручить на рынке за свой товар? – вдруг спросил он, обернувшись.

Гончар не мог выдавить из себя ни слова.

– Ну же! Отвечай! – потребовал Альшин, нахмурив брови. – Сколько?

– Три рубля, – прошептал гончар, склонив голову в знак смирения.

– Подойди ко мне.

Повторять не пришлось, Петров шаткой походкой приблизился к всаднику.

– Держи, тут десять рублей, – объявил разбойник, протягивая мешочек с деньгами. – Скажешь кому, что видел нас, убью. Надеюсь, понял меня, а теперь иди прочь, к жене и детям, им твое время дороже.

Тимофей, не веря своим ушам, взял мешочек. Тяжесть металла приятно оттягивала ладонь. Он взглянул на Альшина, пытаясь понять, что это – жестокая насмешка или минутная прихоть разбойника? В глазах Альшина не было ни тени сочувствия, лишь холод.

Троица развернула коней и скрылась за поворотом, оставив Тимофея в пыли, среди осколков разбитой мечты. Он стоял, словно громом пораженный, сжимая в руке мешочек с деньгами. В голове царил хаос. Страх, облегчение, недоумение – все смешалось в один клубок.

Медленно приходя в себя, Тимофей опустился на землю, осматривая поле боя. Разбитые горшки усыпали дорогу. Десять рублей – огромные деньги. Он сможет прокормить семью какое-то время, а там, глядишь, и дело снова пойдет в гору.

Впереди ждала долгая дорога домой, к Наське и детям, к новой жизни, в которой он непременно будет осторожнее и осмотрительнее. Урок, преподнесенный Альшиным, запомнится ему на всю жизнь.

Глава 5. Младенец в засаде

Заболотное встретило его тихим, затаенным трепетом, словно старый друг, робко выглядывающий из-за угла. Детство вихрем ворвалось в память – короткое, как летняя гроза, и такое же мрачное. Не детство, а каторга: изнурительный труд и полумрак родительской хибары, где солнце лишь изредка заглядывало в два крохотных окошка, осевших почти вровень с землей. Изба словно вросла в землю, пригнувшись под бременем прожитых лет.

Алексей Альшин остановился на околице, вдыхая влажный запах прелой листвы и дыма из печных труб. Запах детства. Запах, который он одновременно любил и ненавидел. Любил за ощущение дома, хоть и нищего, но все же дома. Ненавидел за напоминание о бесконечных днях, проведенных в поле, с согнутой спиной, под палящим солнцем.

Он помнил каждую трещинку на покосившемся крыльце, каждую щербинку на глиняной кружке, из которой пил парное молоко. Все это казалось таким далеким, словно принадлежало не ему, а герою старой сказки. А он, Алексей, – уже совсем другой человек, повидавший жизнь, вкусивший сладость успеха, не потерпев ни единого поражения.

Но Заболотное не изменилось. Время будто застыло здесь, в этой глуши, оставив все, как было. Те же покосившиеся заборы, те же унылые избы, те же лица стариков, полные усталости и смирения. И только река Инсар, как и прежде, несла свои воды к далекому морю, шепча о вечном движении и неизбежности перемен.

Алексей двинулся вперед, по узкой тропинке, ведущей к родному дому. Сердце бешено колотилось в груди вопреки его хроническому хладнокровию.

На щербатом крыльце восседал отец, попыхивая самокруткой.

– Здорово, бать! – окликнул его пришедший.

– Здорово, сынок, – отозвался старик голосом, будто просеянным сквозь песок. – Неужто надолго пожаловал?

– Да я, бать, только на полчаса. Ищут меня, пришлось скакунов до смерти гнать, легавые в городе каждый зев замуровали. Не стал я по дебрям красться, другой лаз искать, решил напрямик рискнуть.

– Давно тебя не было, Лёшка, – промолвил отец, украдкой смахивая слезу.

Заготовив новую самокрутку, старик произнес:

– Бросал бы ты это, сын… – в голосе его звучала тихая мольба.

– Не могу я уже, бать, сам знаешь. Грехов на мне – не счесть, и отвечать за них мне, не товарищам. Не смогу им в глаза взглянуть.

– А матери своей в глаза взглянул бы?! Перед самой кончиной?! Бессовестный!

– То, как она с Яковом поступила, нас уравнивает в переглядках с нею. Я её простил. Пусть покоится с миром.

– А ты разродись шестерней! – взревел старик. – Глядишь, и дурь из головы выветрится! Да и у братца твоего изъян какой был! Люди бы не поняли! Не стоило винить ее.

– Так и меня никто не поймет, отец, – тихо ответил Алексей. – Я тебе сруб новый заказал. Завтра по Инсару сплавят, соседи помогут поставить. Я договорился.

– Да на кой мне изба новая, помирать скоро, – проворчал старик. – Лесандре своей закажи.

– Так тесть ей хоромы отгрохал, знаешь ведь.

– Помоги ей и детям своим, Лёшка, а то настрогал четверых, и поминай как звали…

– Утрясется, бать, навещу я их. Я всем помогу. Силы во мне – целому селу из нужды выбраться, из болота нищеты вытянуть!

– Не хватит тебя, Лёшка, ох, не хватит на всех, не той ты дорогой пошел, – покачал старик головой.

– Предлагаешь в бедноте прозябать, плесневеть, как ты?

– Я за свою жизнь, может, и не разбогател, зато ни единой души не погубил.

Алле вынул из кармана пиджака пачку "Беломора" и, прищурившись, закурил.

– Лично я – тоже.

– Не мне сказки рассказывать! – вспылил отец.

– За все в этой жизни платить приходится, каждому, – отрезал Алексей. – Наш кодекс писан кровью на законах жизни.

– Но не на законах божьих, – сухо возразил отец.

– Отменили вашего бога, бать, – с горечью выдохнул Алле, – ну, хватит уже на него уповать, не время.

Алексей протянул отцу холщовый мешочек, туго набитый деньгами:

– Возьми, тут на год хватит, чтобы не бедствовать. Стар ты уже, бать, для хозяйства – поломанный весь.

– Тебя бы я поломал, выродок, да не по зубам ты мне, и никому пока не по зубам… А уж в нашем селе ты и вовсе в легенду превратился, проклятый.

– Я на ноги всех бедняков подниму, слышишь? Не ради себя я этим промышляю. Я до последнего вздоха за народ, отец. Бывай.

Алексей хлопнул отца по плечу и двинулся прочь от родительского дома.

– Может, последний раз видимся, – крикнул ему в спину старик.

Алле, пройдя несколько шагов, обернулся:

– Тогда знай, батя… я нашел Якова.

С этими словами он развернулся и быстрым шагом покинул двор, так и не увидев слез, градом хлынувших из глаз старика.

Шура была дома одна, томительно одинока. Мама увезла внучат на выходные к себе, оставив ее наедине с тишиной и мыслями. Она возилась со стиркой, когда на пороге возник он.

– Ах, боже! – встрепенулась она, лицо ее озарилось таким светом, словно в комнату ворвался солнечный луч. – Ты меня напугал, Лёша!

Подобно невесомой бабочке, она вспорхнула к нему, заключая в объятия и осыпая поцелуями.

– Я тебя больше не отпущу, Лёшка, слышишь? – шептала она, не прерывая поцелуев. – Немедля, в спальню!

Новый дом Александры, просторный, в несколько комнат, поражал своей роскошью. Алексей, революционер в душе, не раз говорил тестю-кулаку о равенстве людей, за что снискал его неприязнь.

Они ворвались в спальню, и рухнули на кровать. Простое ситцевое платье соскользнуло с плеч, обнажая трепетную белизну бедер.

«Как же я по ней изголодался…» – пронеслось в голове у Алексея, и он одним движением сорвал остатки ткани. Их тела сплелись в страстном танце, в вихре огня и желания, и в этот миг не существовало ничего важнее. Александра всей душой желала, чтобы это упоительное мгновение длилось вечно, чтобы ласки любимого не иссякали никогда.

И вот они лежат рядом, утомленные пламенем безудержной страсти, их тела все еще переплетены. Александра поднялась с кровати, потянулась за папиросой, предлагая и ему. Окна широко распахнуты, впуская теплый, осенний воздух.

– Я бы взял тебя с собой, – сказал Алексей, – но детей не на кого оставить, пойми.

– Знаю, милый, знаю, – отозвалась Александра. – Если б не этот Дуркин, черт бы его драл, свет бы нам был в радость.

– Да хоть бы и не он, так кто-нибудь другой, – отрезал Алексей. – Характер у меня такой, не уймешь. От судьбы не убежишь.

– Значит, мне судьба одной куковать да детишкам без отца расти? – с горечью уколола она. – Так ведь, Альшин?

– Утрясется все, немного погоди, Шур.

– Да что у бандита утрясется? Жизнь как на пороховой бочке, чужие люди в доме, вечная слежка… Кончится все тюрьмой в лучшем случае, а в худшем – твоим концом.

– Спасибо, утешила… Я тут, знаешь, легенда.

– Легенды начинаются там, где жизни конец, – отрезала она.

– Это как понимать? – усмехнулся Алексей.

– А как хочешь, так и понимай, дуралей! – Она игриво шлепнула его подушкой. Волна каштановых волос рассыпалась по ее плечам.

Когда он стал одеваться, взгляд ее омрачился. «Опять собирается в дорогу», – подумала она и тоже поспешила натянуть платье.

– Шур, держи, – сказал он, протягивая холщовый мешочек. – Тут всякие побрякушки. А тут… – Он пошарил в другом мешке и выудил оттуда женские сапожки из тонкой кожи.

– Какая прелесть, милый! – Ее улыбка показалась чуть хищной. – Ты мой преступный Дед Мороз!

– Звание не по сезону, зато сапожки в самый раз для тебя.

Они обнялись, когда в сенях раздался оглушительный грохот.

– Леша, это чужие! – ахнула Александра. – Беги!

Алексей заметил метнувшуюся у окна тень. «Выход заблокирован», – моментально сообразил он и бросился обратно в комнату, навстречу неминуемой опасности.

– Нет! – взвизгнула Александра и кинулась следом.

Когда в дом вломились милиционеры, изба содрогнулась от детского плача. Александра, встрепенувшись, кинулась к зыбке, подвешенной к потолку, и, покачивая ее, зашептала, словно заклинание: «Тише, тише, соколик… ну чего ты…». Взгляд ее, мечущий искры гнева, обвел незваных гостей, словно клеймя их за вторжение.

– Товарищ, Альшина, – обратился к ней вошедший человек лет тридцати пяти, с холодным взглядом и волчьей усмешкой, – нам доподлинно известно, что вы укрываете преступника, своего мужа.

В руке его зловеще поблескивала винтовка. Остальные, ворвавшиеся следом, также были вооружены до зубов.

– В ваших же интересах, Альшина, немедленно указать его местонахождение. Мы все равно перевернем здесь все вверх дном. И если он вздумает сопротивляться, будет открыт огонь на поражение.

– Мужа моего давно и след простыл в этих краях. А если бы и явился, то порог бы не переступил, а если б переступил, так я б ему сковородой, да по темени, чтоб помнил и меня, и детей моих сиротских!

– Что ж… – протянул вошедший первым, смерив ее презрительным взглядом. – Осмелюсь представиться: Димитрий Николаев – новый начальник губро. И буду краток: сейчас мы обыщем дом.

Дружинники, словно саранча, принялись рыскать по комнатам, заглядывая в каждый угол, ощупывая подпол, обшаривая чердак. Александра, окаменев, лишь покачивала свою плачущую кровиночку.

– Чисто, товарищ Николаев, – доложили ему. – Нет его здесь.

– Сдается мне, опять ускользнул, падаль, – процедил сквозь зубы начальник губро, сплюнув на пол.

– Может, теперь оставите меня и дитя мое в покое? – прошипела Александра, в глазах сверкнула неистовая ярость. – Принесете извинения и уберетесь восвояси?

– Что ж… – с деланым равнодушием произнес Димитрий. – До скорых встреч, Александра. Мы, пожалуй, пойдем. Будьте здоровы!

И группа милиционеров, так и не принеся ни малейшего извинения, покинула избу, оставив после себя лишь смрад ненависти.

Александра из окна проводила взглядом удаляющиеся фигуры, и, когда последние очертания растворились вдали, не сдержалась – подпрыгнула, радостно взвизгнув:

– Вылезай оттуда, мой кровинушка!

Люлька отозвалась на зов. Сначала робко показалась ступня, затем другая, потом появились руки, и, наконец, взору Александры предстала его голова.

– Господи всемогущий! – лицо ее засияло. – Как ты умудрился такое вытворить?

– Один из моих коронных номеров, – усмехнулся Альшин. – Лучше бы спросила, сколько потов сошло, пока я его оттачивал.

– Да это же за гранью возможного! – недоумевала Шура.

– Нет ничего невозможного, когда приспичит. – Лицо Алле пылало, кровь прилила к щекам, он нетерпеливо заправил за пояс наган. – Соваться на улицу – верная гибель, там наружка… Но и здесь задерживаться опасно.

– Цацки под подушку успела заныкать, туда они не додумались, а сапоги подозрений не вызвали, – пробормотала она, словно оправдываясь.

– Воспользуюсь лазом, – отрезал он, пресекая поток слов.

– А дальше куда? – тревожно спросила жена. – Ты же сам говорил, город на замке, все ходы перекрыты.

– Тем же путем и вернусь… Они наивно полагают, что отрезали мне все пути к отступлению, просто не ведают про секретные лазейки.

– Когда тебя ждать? – в голосе ее засквозило отчаяние.

– Не знаю, Шура, не знаю… Как только появится малейшая возможность, сразу к тебе. По дороге сюда я нашим соседям деньжат подкинул, никто и пикнуть не посмеет. Только вот что… Тёмка Антонов на Шириновке человека завалил, по пьяни, но все же… Свалите вину на меня, он молод еще для петли и каторги, а мне терять все равно нечего.

Она долго смотрела ему в глаза, вцепившись дрожащими пальцами в его плечи, затем жадно впилась в его губы, отстранилась, словно обожженная, и, заливаясь слезами, бросилась в комнату. Секунда замешательства – и Алле уже исчез в подполе. Нащупал в темноте лист железа, присыпанный землей, откинул его и принялся выкручивать ржавый вентиль люка, после чего бесстрашно прыгнул в зияющую бездну. Он торопился, ведь по пути нужно было кое-кого навестить.

Глава 6. Призрачная встреча

– Они упустили его, – сказал Краснов. – Хваленый Николаев оказался не таким уж и профессионалом.

– Это правда, – согласился Решетников.

– Было несколько взрывов, – задумчиво произнес чекист в отставке, будто перебирая четки воспоминаний. – Сколько их было по-вашему?

И Решетников знал. Каждый взрыв был ключом, отпирающим дверь в тот кошмарный уголок его памяти, о котором он не смел говорить вслух. Место, словно магнит, притягивало его, преследовало в яви и, особенно, во сне. Сон, как заезженная пластинка, раз за разом являл одно и то же: ослепительная вспышка, чудовищной силы взрыв, и в его эпицентре – белое здание, ощетинившееся колоннами, рассыпалось в прах. А вокруг… тела, много тел – людей? Нет, что-то иное, не звери и не совсем люди. Лишь груды дымящегося камня, из-под которых то и дело вырывались багровые языки пламени, чтобы тут же угаснуть. Земля вокруг – выжженная, мертвая. В воздухе плотный смрад пороха и едкий привкус серы. Станислав был убежден, что в том взрыве осталась часть его души, отданная в жертву, чтобы спасти другого. Это место манило его и терзало, подобно незаживающей ране. Сон казался болезненно реальным. Но была ли это его жизнь? Этот вопрос грыз изнутри, но он молчал, боясь, что его сочтут безумцем и вышвырнут из органов за профнепригодность.

– Их было шесть, – ответил Решетников, очнувшись от наваждения.

– Вам известно, сколько здесь лазеек в катакомбы?

– Рукотворные они завалили, но природных лазеек осталось куда больше.

– О существовании которых ГПУ, скорее всего, не догадывается, так?

– Именно так.

– Вы не из Заболотного будете? – испытующе посмотрел на него седовласый компаньон.

– Я городской, – отрезал Станислав Витальевич. – Но подземные ходы расположены не только в Заболотном. Соловеево, окраины деревушек… Уверен, и в самом Вечнокаменске их еще не все изучили.

– Тем не менее, Альшин каким-то образом умудрился изучить их все, да еще и за короткий промежуток времени, – недовольство сквозило в голосе Краснова. – "Зев"… – произнес он, словно пробуя слово на вкус. – Местный диалект?

– Это пасть дьявола, – мрачно ответил Решетников. – Говорят, бандит Алле якшается с самим чертом.

– Неужели настолько рискованно туда соваться… – пробормотал Краснов, больше себе, чем собеседнику.

– Я полагал, что после истории с отрядом ГПУ у вас этот вопрос отпал сам собой, Сергей Иванович.

– Это не вопрос, это размышления, – поспешно поправился Краснов. – Скажите, кто-нибудь из местных вообще знаком с этими лабиринтами?

– Безумие, – запричитал Станислав Витальевич. – Местные обходят стороной эти места. Там люди пропадают, а если и находятся – то в виде чертовых мумий.

Решетников заметил, как дернулись брови Краснова при упоминании о мумиях. Его взгляд изменился.

– Только не говорите, что вам что-то известно о происхождении этих мумий! – почти выкрикнул бывший начальник губро. – Совсем забыл, что вы ведь тоже из ГПУ. Выкладывайте!

– Это государственная тайна, товарищ Решетников, но государство мой энтузиазм не оценило, увы. Скажу лишь, что это самые настоящие мумии. Тела, словно столетия пролежали в раскаленном песке. Лучшие ученые мужи государства ломают над этим явлением головы, но пока только одни вопросы и никаких ответов.

– Вы хотите спуститься в эти катакомбы и устроить засаду для Альшина? – уточнил Решетников.

– Для начала я хочу найти проводника из местных, а потом уже и действовать.

– Да легче самому в эту дыру полезть, чем уговорить кого-то, – усомнился Станислав Витальевич.

Условленным местом оказалась старая водонапорная башня Вечнокаменска. В ней было что-то основательное, непреклонное, как будто высеченное из гранита времени. Та самая башня, что возвышалась над сонным городом, словно каменный страж, устремленный в небеса. 1848 - выцарапано на потрескавшейся штукатурке, словно автограф эпохи. Кирпичная кладка, пропитанная дождями и ветрами, хранила в себе истории поколений, шум ушедших лет и шепот надежд.

Именно здесь Краснов условился встретиться с подневольным информатором. Когда нужно было укрыться от чужих глаз это место подходило идеально. Башня была немым свидетелем встреч и расставаний. Ее тень, длинная и призрачная, ложилась на землю, будто укрывая от посторонних взглядов.

– Ты опоздал на пять минут, Балда, – с холодом в голосе произнес Краснов, не ответив на его боязливое рукопожатие. – За это у меня предусмотрен штраф.

Человек в кепке и выцветшей гимнастерке отпрыгнул в сторону, как ошпаренный, почуяв угрозу от седовласого подполковника. Краснов резко вытащил из-под плаща какой-то предмет и взмахнул. Кнут рассек воздух со свистом. Балда не смог укрыться. Удар сбил его с ног. Решетников обомлел от этой сцены.

– Ай, дядя! – воскликнул Балда обращаясь к Решетникову. – Уберите его от меня, умоляю, он убьёт меня, этот зверюга!

Решетников хотел было заговорить, но Краснов не дал ему сказать:

– Дисциплина превыше всего, чертила ты эдакий!

Он надвинулся на него и замахнулся для очередного удара, но не реализовал задуманное сказав тихо:

– Живи пока…

И последующий возглас:

– Встать!!!

Повторять дважды не пришлось. Жулик стоял перед бывшими стражами закона по стойке смирно. Решетников не мог взять в толк, как матерый чекист допустил эту балаганную суету на секретной встрече. Логика Краснова ускользала, но пустынный пейзаж вокруг подсказывал – они одни. Оставалось лишь довериться чутью Сергея Ивановича, надеясь, что он удумал плести какую-то свою непостижимую паутину.

– Разговор – короче заячьего хвоста, Балда. Слушай сюда: завтрашний день – твой день поисков. Ты должен отыскать человека в поселке Заболотное, способного быть проводником в катакомбах Вечнокаменска. Если не найдешь, то полезешь туда сам, усёк?!

– Да, товарищ Краснов, но только местные фраера меня теперь за ссученного почитают, косятся…

– Но ты остаешься в их шобле несмотря на это, так? – спросил Краснов и за него же ответил. – Конечно так, потому что мы теперь не у дел, и весь фарс они сочли за личную разборку.

Балда едва заметно кивнул.

– Проваливай и делай дело! Это твое первое испытание. Выполнишь его – быть может, и дальше жить будешь.

Балда, подгоняемый невидимым кнутом страха, метнулся прочь, растворившись в серой дымке, словно его и не было.

– Жестковато вы с ним, – заметил Решетников, провожая взглядом исчезающую фигуру.

– С таким отрепьем по-другому нельзя. Сотрудничества от них дождешься, только если плетью по хребту хлестнуть.

Краснов взглянул на полуночное небо, будто ожидая грозы. В его глазах плескалось нечто, что Решетников не мог определить – то ли усталость, то ли разочарование.

– Нам необходимо найти того, кто знает лабиринты Вечнокаменска, как свои пять пальцев. Балда – наш единственный шанс, хоть и паршивый.

Он резко развернулся, снова устремив взгляд на Решетникова.

– И чтобы этот паршивый шанс сработал, нужно устанавливать правила для таких зверей, как Балда. Помните, что цена ошибки – жизнь. Наша жизнь в первую очередь.

Решетников кивнул, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Он понимал, что предстоящее дело – это не просто поиск человека. Это игра с предстоящей опасностью, где каждый шаг может стать последним. И в этой игре у них, похоже, нет права на ошибку.

Глава 7. Гриф

– Милиция! Милиция! Ой, горе-то какое! Погубили наше дитятко! Сюда! Скорее сюда! – Старуха, завидев их, неслась по проулку, теряя лапти и спотыкаясь на босу ногу.

– Стойте! – рявкнул Николаев, и группа замерла.

– Что стряслось, матушка? – участливо спросил он, видя, как старуха задыхается.

– Ой, родимые… У Глаши сыночка… застрелили, зверье окаянное! Пойдемте, молю, скорее!

– Матвей, – обратился Димитрий к одному из дружинников, – живо за врачом!

Дружинник, не теряя ни секунды, пришпорил коня в сторону города.

– Веди, мать, – тихо произнес Николаев.

Старуха, все еще задыхаясь и прихрамывая, повела их по узкому проулку, мимо покосившихся заборов и куч мусора. Сердце Николаева сжалось от дурного предчувствия. Он уже не раз видел подобное – пьяные разборки, ограбления, но убийство средь бела дня в этом захолустье – это из ряда вон.

Они вышли к небольшому покосившемуся домику, окруженному жалким подобием сада. У калитки уже толпились соседи, перешептываясь и охая. Николаев оттолкнул калитку и вошел во двор. На крыльце сидела пожилая женщина, лица ее не было видно из-за спутанных волос, но плечи ее судорожно вздрагивали. Рядом с ней на земле лежал мужчина, в луже крови.

Николаев присел возле убитого. Молодой, лет двадцати пяти, в простой крестьянской рубахе. Выстрел поразил его прямо в сердце. Шансов выжить не было. Он оглядел двор. Никаких признаков борьбы, но на дороге многочисленные следы ног. Все говорило о том, что убийца подкрался незаметно и действовал быстро.

– Кто это сделал? – спросил Николаев, обращаясь к женщине на крыльце. Она подняла на него заплаканные глаза. – Не знаю, – прошептала она. – Он просто вышел во двор… и тут выстрел. Я даже не успела ничего понять.

– Тёмка Антонов, – пророкотал один из мужчин в толпе. – Должен ему Федька был, покойничек… Карточный должок. Вот Тёмка и прихлопнул, видать.

– Тёмка, может, и курок нажал, да руку ему Альшин направил – чёрт окаянный! – выкрикнул здоровяк, вздымаясь над толпой, как медведь, но тут же съежился под гневным взглядом жены, получив увесистый тычок в бок:

– Тсс, дурень!

– Так, уважаемый, вы утверждаете, что видели Алексея Альшина здесь? – вкрадчиво спросил Николаев.

Здоровяк побледнел, словно полотно, и его испуганный взгляд ответил за него.

– Да, может, и привиделось… – забормотал он, ища спасения в своих словах. – С кем-то он был, точно… Вот только лица не разглядел.

– Стало быть, Альшинская змея нас обвела вокруг пальца, Гордей, – прорычал Димитрий напарнику.

– Мигом! – Гордей рванулся в сторону дома Альшиной, но Николаев схватил его за рукав.

– Стой! Там и след простыл! Упустили мы его.

– В какую сторону они направились? – рявкнул Гордей, обращаясь к толпе.

Дрожащая рука одной из женщин указала в сторону жилища Александры Альшиной, подтверждая худшие опасения сыщика. Бандита Алле здесь боялись, как самого дьявола. Николаев, понимая, что вытянуть из перепуганных людей хоть какую-то информацию – задача непосильная, обратился к ним с горькой иронией:

– Доколе будете жить в страхе? Сколько еще жизней потребуется, чтобы в вас проснулась хоть капля мужества? Я – Димитрий Николаев – новый начальник губро. И у меня хватит сил и средств, чтобы изловить этого бандита и покарать его по всей строгости закона! Али затупничка в нем увидели? Что же… Смотрю не больно то и заступается, раз односельчан своих позволяет губить!

Николаев обвел взглядом лица собравшихся. Страх, затаившийся в их глазах, говорил громче любых слов. Он понимал их опасения – связываться с Альшиным означало подписать себе смертный приговор. Но кто-то должен был переломить эту стену молчания.

– Я даю вам слово, – твердо произнес Николаев, – никто из вас не пострадает. Ваша анонимность будет гарантирована. Но мне нужна правда. Любая мелочь может оказаться важной. Кто видел Альшина, кто знает, куда он мог направиться вместе с Антоновым?

Несколько мгновений стояла тишина, нарушаемая лишь рыданиями Глаши. Затем, словно прорвало плотину, из толпы начали доноситься отдельные голоса, нерешительные и полные опаски. Кто-то видел, как Альшин покидал город в спешке прямой дорогой до Вечнокаменска, кто-то слышал об их планах бежать в лес.

Николаев внимательно слушал, стараясь отделить правду от слухов. Он дал знак Гордею записывать все показания. Димитрий чувствовал, что нить, ведущая к Альшину, все тоньше и с каждой минутой может оборваться. Времени оставалось мало. Нужно было действовать быстро и решительно, прежде чем убийца с пособником успеет скрыться.

– Пятеро прочесывают Заболотное! – скомандовал Николаев. – Остальные восемь за мной! – Направляемся в лес и шерстим там все! Этот Антонов скорее туда подался, а возможно еще и с Альшиным.

И, подобно осенним листьям, сорванным порывом ветра, дружинники разлетелись по окрестностям, каждый – в свою сторону.

Из толпы вышел мужчина в кепке. Он невысок, жилист и подтянут, движения его плавны и бесшумны, как у степного волка. Одет он неброско, но добротно: кожаный плащ, видавший виды, скрывает под собой потертую косоворотку и штаны галифе, заправленные в сапоги из кожи. На голове – неизменный картуз, надвинутый на лоб так, что лицо остается в полутени, добавляя образу загадочности.

Мужчина смотрел на происходящее с усмешкой. Пьяный дебошир Антонов не стоил его внимания, хотя он мог бы выудить его из любой норы в мгновение ока. Да только у Глаши, потерявшей сына, не нашлось бы золота, чтобы оплатить его труд, да и жаждала ли она мести – вопрос. Альшин же – фигура иного калибра, его перемещения – ключ к чему-то большему. Мужчина был уверен – бандита нет в селе. Он направился в лес, туда, где дружинники его точно не найдут. Его цель – тщательно замаскированный зев, расположенный неподалеку от родника.

Альшин был костью в горле у многих, и не только в этом забытом богом поселке. Его дела простирались далеко за пределы здешних лесов и полей, затрагивая интересы людей, облеченных властью и деньгами. Мужчина в кепке это знал, и поэтому его интерес к исчезновению Альшина был куда более глубоким, чем простое желание заработать.

Он не пойдет по пятам за разбойником, нет, пусть тот углубится в чрево подземелья, а лучше и вовсе выберется наружу. Ему до смерти не хотелось столкнуться с ним лицом к лицу. Этот Алле… в нем было что-то зловещее, чуждое. Не просто бандит – зверь, закутанный в человеческую шкуру, не иначе. Мужчина невольно поежился. Осторожность не помешает.

Человек спешил в свою покосившуюся избушку на самой дальней окраине поселка. Ему нужно было успеть приготовить снаряжение, проверить все до мелочей, отточить лезвие топора, а после – забыться сном, чтобы с первыми лучами солнца двинуться в объятия дремучего леса.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в багряные оттенки. Он шел, стараясь не привлекать внимания. В голове роились планы и расчеты.

Халупа встретила его тишиной и привычным полумраком. Стены, сложенные из бревен, хранили запахи дыма и трав. Сборы были неспешны и обстоятельны, как ритуал. Добротный нож, который был как продолжение руки, топор, верный помощник в дикой чаще, моток крепкой веревки, кремень и трут, способные разжечь огонь даже в сердце тьмы. В потрепанный, но надежный рюкзак лег мешок с сухарями, пропитанными запахом костра, и вяленое мясо, пахнущее ветром дальних странствий. Не забыл он и про флягу, наполненную живительной влагой, и карту местности, где жирный крест алчно врезался в бумагу, указывая на Альшинскую сокровищницу.

В прошлый раз, он был так близок… Но тогда, словно призрак из ночного кошмара, возникла фигура в капюшоне, спугнув удачу. Кто он? Соперник, ведомый жаждой наживы? Или пес, сорвавшийся с цепи банды Алле? И откуда неслись эти леденящие кровь вопли, эхом отдававшиеся в подземелье? Вопросов было больше, чем ответов. Но сейчас он был полон решимости. Действовать осторожно, как тень. Двигаться бесшумно, как дыхание ветра. Продумывать каждый шаг, словно шахматную партию, чтобы опередить всех этих стервятников, жаждущих чужого богатства. Перед сном он тщательно проверил оружие, убедился, что все необходимое лежит под рукой. Завалившись на жесткую лежанку, он долго не мог уснуть. Обрывки воспоминаний, зловещие картины, увиденные в темных глубинах подземелья, плясали перед внутренним взором, пока сон тяжелой завесой не опустился и не поглотил его.

Удар обрушился на дверь с яростью, вырвав задвижку из объятий проржавевших гвоздей. Он пробудился за миг до этого, будто дикий зверь, ощутивший чужую поступь на своей территории. Инстинкт, отточенный годами, никогда не обманывал его. Любое колебание покоя, малейшая фальшь в тишине заставляли его насторожиться. Мышцы напряглись, готовые к прыжку, кровь закипела в венах. Они пришли поживиться его жизнью, надеясь застать врасплох.

Еще до того, как один из незваных гостей занес ногу над порогом, он соскользнул со своего продавленного ложа. Бесшумный прыжок – и он уже за дверью, в тот самый миг, когда ее вынесли ударом. Пальцы судорожно вцепились в рукоять самодельного ножа, что прятался за отворотом рваной майки. Оружие грубое, примитивное, но заточенное до дьявольской бритвенной остроты.

Дверь с треском отлетела в сторону и в комнату ворвались двое громил: их лица выражали смесь удивления и ярости. Лунный свет выхватывал из мрака их угловатые силуэты, бросая на стены пляшущие тени. В руках одного из них угрожающе покоилась кувалда.

Не теряя ни секунды, хозяин хижины бросился в атаку. Движения его были стремительны и непредсказуемы, словно танец смерти. Нож сверкнул в тусклом свете, целясь в незащищенную шею ближайшего нападавшего. Тот успел среагировать, отшатнувшись назад, но лезвие все же зацепило кожу, оставляя на ней тонкий красный росчерк.

Второй громила взревел, замахиваясь кувалдой. Удар был сокрушительным, но он уклонился, едва успев отскочить в сторону. Кувалда обрушилась на стену, оставляя в ней глубокую вмятину. Пыль и обломки посыпались сверху.

Сердце бешено колотилось в груди. Адреналин вскипал в крови, придавая сил и скорости. Он знал, что долго не продержится. Двое против одного, да еще вооруженные – шансы были невелики. Но он был готов сражаться до конца, защищая то немногое, что у него осталось.

Он вновь бросился в атаку, лавируя между ударами кувалды и яростными выпадами первого нападавшего. Нож танцевал в его руке, находя уязвимые места, нанося мелкие, но болезненные порезы. Громилы ревели от ярости и боли, но он не отступал. Он был словно загнанный зверь, готовый отдать жизнь, лишь бы не сдаться.

– Харэ! – раздалось вдруг. – Нэська! Чурбан! Назад!

Громилы повиновались и скаля зубы отступили за дверь. В дверном проеме возник новый персонаж: кепка надвинута на самые брови, грязная гимнастерка в обтяжку. Взгляд – злой, как у крысы, загнанной в угол.

– Балда, – прохрипел один из верзил, умоляя. – Ну, дай до конца с ним разобраться! Он нас порезал!

– Залижите свои дыры, остолопы! – огрызнулся Балда. – Я вас не просил к нему лезть!

– Так мы защищались!

– Закройте хавальники, придурки! – прорычал Балда. – Это вы к нему в хату вломились, а не он к вам!

– Так ты же сам… – Чурбан не успел договорить. Балда, словно юркий зверек, подскочил к нему и саданул кулаком под дых. Чурбан согнулся в три погибели, хватая ртом воздух. Второй увалень даже пикнуть не посмел.

– Эту гопоту только учить да учить, – прошипел Балда, поворачиваясь к хозяину хижины. – Здравствуй, Гриф.

Звук этого имени, подобно лезвию старого ножа, полоснул по его памяти. Десять лет… Десять лет это имя покоилось под толстым слоем забвения, и вот, словно призрак из прошлого, возникло вновь. Растерянность волной окатила его: "Откуда этот уголовник знает мое имя?"

Десять лет он выстраивал новую жизнь, тщательно заметая следы прошлого. Сменил имя, город, круг общения. И вот, все это оказалось тщетным. Кто-то его нашел. Кто-то знал его настоящее имя.

– О, не тревожься, Ерофей, – проворковал уголовник, наблюдая за его смятением. – Я успел выведать о тебе почти все за этот день, хотя, признаться, не без помощи легавых.

«Что такое?» – мелькнуло в голове Ерофея, когда он уловил в его взгляде искру панического ужаса. «Он боится, но боится не меня. Его кто-то подослал, и он не хочет облажаться».

– Я никому не расскажу о том, что Ерофей Прудник и есть тот самый легендарный Гриф – охотник за головами, чья слава гремит даже в наших захолустьях. Говорят, что ты не провалил ни одного задания. Внушает, черт возьми, уважение.

– На кого ты работаешь? – Ерофей и бровью не повел. – На фараонов?

Лицо вора дернулось при упоминании о стражах порядка, но он тут же взял себя в руки.

– Не совсем. Но ты прав, за мной стоят очень влиятельные люди. Я – Балда – авторитетный вор, и никогда не стану шестеркой у мусоров.

В глазах его вспыхнула ярость.

– Так чего же ты добиваешься, Балда? – Ерофей взвешивал каждый вариант развития событий.

– Мы нуждаемся в твоих исключительных талантах, – прошипел вор, сокращая дистанцию между ними.

«Так… так, уже не грабят – и то хлеб», – облегчение тихой волной окатило Прудника.

– У меня, знаете ли, работа есть, – ответил он, – да и попытка запугать меня этими двумя переростками попахивает дурным тоном. Не одобряю.

– Даже не выслушаешь? – проворчал Балда, с трудом скрывая раздражение. – Не хотел тебя беспокоить, но эти остолопы, как всегда, все перепутали. Приношу искренние извинения за их бестактность.

– Ответ мой – категоричный отказ, – отрезал Ерофей. – У меня дела поважнее.

– Сокровище Альшина, – донесся с улицы вкрадчивый голос. – Местный люд довольно наблюдателен: говорят, сам гроза бандитов – легендарный охотник за головами по прозвищу Гриф – ищет баснословный клад страшного Алле. Так ведь? Шепчутся, что жуткое подземелье хранит свои тайны и добраться до сокровищ – задача не из легких.

В избу зашел седовласый худощавый человек в плаще.

– Кто вы такой? – выпалил Прудник, продолжая поражаться дерзкому вторжению, доскональной осведомленности и наглости визитеров.

– Краснов к вашим услугам! – представился незваный гость, скривив губы в подобии улыбки. – Бывший старший офицер ГПУ. А этот вот, – он кивнул на Балду, – мой верный осведомитель, прощупал местных. Вы единственный, кто был замечен ныряющим в катакомбы, а такие смельчаки сейчас на вес золота.

– Чего вам надобно? – не выдержал Ерофей, чувствуя, как внутри закипает злость.

В хату зашел еще один непрошенный гость – высокий брюнет лет сорока пяти с военной выправкой. «Легавый», – молнией пронеслось в голове.

– Нам нужен проводник в катакомбах, – отрезал вошедший, не утруждая себя приветствиями, – Бандит Алле решил отсидеться в подземельях. Вы поможете его изловить.

– Не собираюсь я вам помогать. С какой стати? – огрызнулся охотник за головами.

– Вы… – начал Краснов, прищурив серые глаза, – человек, полагаю, неглупый. Живете тихо, на отшибе, никого не трогаете. Но шила в мешке не утаишь, и люди видят больше, чем кажется, особенно в чужаках.

– Можете попытаться взять меня силой, но легко вам не будет, – предупредил Ерофей, сжимая кулаки.

– О, в этом я нисколько не сомневаюсь, товарищ! – воскликнул Краснов, вскинув худые руки в примирительном жесте. – Поэтому предлагаю иной расклад: вы становитесь нашим проводником, и мы вместе отправимся в катакомбы. Поверьте, у нас, как у людей служивых, есть немалый опыт в поимке таких, как Алле, особенно с вашей способностью ориентироваться в этих лабиринтах. Дальше – нам бандит, вам – сокровища, и пути наши расходятся. Соглашайтесь на сделку.

– Я работаю один, – упрямо отрезал Ерофей Прудник, известный в узких кругах как «Гриф».

– До нас дошли слухи, Ерофей Степанович, о ваших визитах в места, куда вам лучше не соваться, – произнес высокий брюнет, опасно приблизившись. – У меня в этом богом забытом селе свои глаза и уши, и они нашептали мне о чужаке, зачастившем к Альшиной Александре. Здесь все друг друга знают в лицо, так что этот загадочный незнакомец – явно вы.

«Не может быть. Я был предельно осторожен, когда навещал Сашу», – Ерофея захлестнула волна исступления.

– Нехорошо это, Ерофей Степанович, – с ледяной усмешкой продолжил Краснов, – заглядываться на чужих жен. Законный супруг, знаете ли, ревнив. Может, ему весточку отправим? Тогда ваш тщательно продуманный план полетит в тартарары, да и собственной шкуре угроза возникнет. Вы же слышали, как он расправился с одним вечнокаменским нэпманом, посмевшим сдать его маршрут милиции? Семи сыновьям головы отрезал, как колосья серпом. А сегодня, перед тем как раствориться в ночи, прострелил сердце одному молодцу по прихоти дружка-бездельника.

– Хорошо, – сдался Прудник, ощущая, как невидимая удавка затягивается на его горле.

Он не боялся мести Альшина, хотя от врага в его лице, кровь все же стыла в жилах, признался он себе. Что больше разозлит страшного Алле: измена любимой женщины или утрата накопленных сокровищ? На его стороне была внезапность и неосведомленность бандита о его намерениях. Сейчас он проклинал свою слабость, неумение совладать с соблазном Александры. Встреча казалась подарком судьбы: объявление в газете, где она, одинокая и прекрасная, искала плотника. Идеальный предлог, чтобы проникнуть в ее дом, выведать секреты, сокровенные тайны из уст приближенной к Альшину. Но злой рок, или же обжигающая страсть, закружили их в вихре романа, утоляя не только жажду получения информации, но и первобытное желание обладать этой женщиной. Кто мог выдать его? Кажется, у стен есть глаза, а у каждого дерева – уши.

– А вот это уже совсем другое дело, – одобрил Краснов, протягивая руку охотнику за головами.

Гриф пожал ее c недобрым взглядом.

– Что ж, товарищи, дорогие гости, полноценно выспаться вы мне не дали, а время бесценно, и у меня все готово. Поэтому выдвигаемся за час до рассвета.

Глава 8. Воплощенное зло

Они встретились в пещере, древней и безмолвной свидетельнице времен, где туннели из просмоленных бревен уходили в небытие. Величественные колонны известняка, взращенные веками, высились, словно стражи ушедшей эпохи. Причудливые тени играли на стенах пещеры, будто духи прошлого. Да и сама пещера походила больше на затопленный храм. Пространство между колоннами по обе стороны образовывало подобие зала, а в самом его сердце возвышался обелиск из белого камня.

На гранях обелиска виднелись письмена, не принадлежащие ни одному из известных языков. Они казались живыми, пульсирующими символами, и хранили в себе дыхание забытой цивилизации. Воздух в пещере был тяжелым, насыщенным запахом сырой земли и чего-то неуловимо древнего, может быть, пыли звезд, осевшей здесь за тысячелетия.

Они подошли ближе, ступая осторожно, словно боялись нарушить покой этого святилища.

– Я вырвал это из цепких лап наглого нэпмана, Яков, – прошептал Альшин.

Человек, чье лицо скрывала тень глубокого капюшона, а бороду в его тридцать пять уже тронула седина, протянул жилистую руку за мешком с награбленным добром и бережно принял его. Ступая неслышно, он приблизился к обелиску. Его пальцы скользнули по древним письменам, и те вспыхнули мягким, неземным сиянием, словно приветствуя своего хранителя. У основания обелиска, повинуясь невидимой команде, с глухим рокотом отодвинулась древняя плита, являя миру зияющую тьму кладезя – сокровищницы Алле Альшина.

Каменные ступени, источенные временем, уходили вглубь, в запретное чрево земли – в пещеру, меньшую, чем первая, но таящую в себе не меньше мрачных секретов. Они последовали за ними, будто обреченные.

Внизу, в кромешной тьме, Альшин зажег факел. Колеблющийся свет выхватил из мрака стены, покрытые барельефами. Здесь были изображены существа, не принадлежащие ни одному из известных видов – крылатые змеи с человеческими лицами, чудовища с головами шакалов и телами львов, и фигуры, отдаленно напоминающие людей, но с непропорционально большими головами и горящими глазами.

Яков медленно обошел пещеру, водя рукой по барельефам. Его пальцы, казалось, считывали информацию, заключенную в камне.

– Здесь… здесь сердце Брайтистариса. Оно делает их могущественными, – пробормотал он, словно находясь в трансе. Его голос эхом отразился от стен, добавляя жути в и без того гнетущую атмосферу.

Алле не хотел верить этому, но Яков был прав. Сердце Брайтистариса, воплощенное зло, билось здесь, в утробе земли, глухо отсчитывая тысячелетия. Яков поведал ему о Брайтистарисе – божестве древних людей, обитающих под землей. Эти создания ждали его прихода в наш мир.

Для Якова древолюди были семьей, и он стоял на их стороне – приемный сын подземных созданий, что ютились в стенах запретного уровня, – и в то же время, он был у них властителем. Подземный народ, плоть от плоти этой земли, был неотъемлемой частью его сумрачного существования. Но единственным желанием его народа было погрузить мир в первобытный хаос.

Древолюди питались погребенными мертвецами, а не так давно вкусили и живой плоти, отведав крови ГПУшников, что погнались за ним в эту преисподнюю. Сначала – яростный разрыв плоти, пиршество острых когтей, а затем – жадное высасывание жизненной силы, превращающее теплое тело в иссохшую, безжизненную мумию.

Эти создания, несмотря на свою звериную сущность, чувствовали в приемном сыне искру разума, недоступную их первобытному сознанию. За это они почитали его, а Яков в благодарность утолял их дикий голод живым деликатесом. До его появления эта кровавая пирушка была для них редким праздником, но Яков, подобно дрессировщику диких зверей, разработал для них регламент охоты, стал их координатором. И они, повинуясь, уважали его и тех немногих, кого уважал он сам. Сердце Якова было отравлено злобой, и для этой горечи имелись веские причины. Алексей, как никто другой, понимал его, и за эту проницательность Яков его и полюбил.

Два года назад, когда банда страшного Алле только начинала укрепляться, древние люди напали на нее в катакомбах, окружив шайку со всех сторон. Самые смелые из его людей наделали тогда в штаны, но только не Алексей: он сражался, как волк против гиен, чем и привлек внимание Якова. Тот долго изучал его взгляд – изможденный, но преисполненный решимости. Он из последних сил отбивался от этих кошмарных существ. И прежде, чем они могли расправиться с ним, последовал останавливающий жест их предводителя.

Яков шагнул навстречу:

– Ну, здравствуй, меньшой брат, – произнес он.

Мерзкие твари, доселе клубившиеся вокруг, шарахнулись в стороны, растворившись в сырых каменных объятиях лабиринта, словно их и не бывало.

– Брат? – прошептал Алле, не в силах осознать, что это чудовище называет его братом.

– Ты мой брат, – подтвердил Яков, и в голосе его прорезалось что-то звериное, – кровь от крови. Ты – Альшин. Мое лицо помнит тебя. Я не властен отринуть зов крови!

Сердце Алексея оборвалось. Все эти годы он считал себя единственным сыном. Пьяные бредни отца о некоем старшем брате он пропускал мимо ушей. Единственный сын… Алексей вопрошал, будучи мальцом: «Был ли у меня брат? Где же он? Он умер?» В ответ отец, с печатью горя на лице, бормотал что-то невнятное о безумии матери и о зеве. И вот теперь правда обрушилась на него, словно камень с небес. Мать… она отдала его старшего брата на растерзание тьме. И вот он здесь, его брат, с руками, раскрытыми для объятий. Алексей сделал шаг навстречу. И с того момента они стали единым целым: Алексей – источник жизни, проводник во внешний мир, поставляющий древолюдям пищу в виде нечистых душ насильников, продажных стражей порядка и безжалостных чекистов; Яков – тень, укрывающая его в своих владениях, оберегающая его тайны и награбленные сокровища.

И вот, Альшин навестил брата, дабы сокрыть в его неприступном тайнике драгоценности Александрюка. Велемир слыл самым богатым нэпманом во всем Подмосковье. Мешок, доверху набитый украшениями, представлял собой целое состояние. Помимо этих сокровищ, в сейфе покоились ряды золотых слитков. Альшин, не дрогнув, прибрал к рукам всё. Именно эта дерзкая добыча дала ему шанс вырваться из цепких лап сыновей старого хохла. Тяжесть золотых слитков придала сокрушительную мощь его отчаянному рывку на оконную раму, и он, словно призрак, растворился в ночи.

Яков откинул капюшон, и Алексей вместе с пещерными богами увидел его второе лицо, которое располагалось на затылке брата. Оно было искажено гримасой боли и злобы. Кожа бугристая, покрытая шрамами и наростами. Глаза запавшие и мутные, смотрят с ненавистью и отвращением. Рот искривлен в оскале, обнажая острые, желтые зубы. Это лицо – воплощение самых темных кошмаров, отражение внутреннего уродства, проступившего наружу. Именно это лицо связывало Якова с миром древних, забытых кошмаров, именно это лицо было их устами, именно перед ним преклонялись обитатели подземелья.

Брат Альшина опустил мешок с награбленным на землю, рядом с разросшейся горой сокровищ. Сундуки, мешки и прочие трофеи громоздились здесь, соперничая в количестве со звездами на ночном небе. Древним эти богатства были ни к чему – у них имелись свои, незримые ценности. И все же Яков, прежде чем оставить что-либо в этом зале, всегда испрашивал дозволения. Он воздевал руки к потолку, и его лицо, искаженное зловещим шепотом, превращалось в маску одержимости. Духи древних понимали этот затаенный язык. Тени, доселе неподвижные, начинали свое призрачное шествие, и Альшин мог поклясться, что они почти осязаемы. Но едва он пытался уловить их суть, караван теней растворялся в глубине зала, оставляя лишь гнетущую тишину.

– Кладезь принят, – прозвучало чужим голосом из-под капюшона брата. Яков плотнее закутался в ткань.

– Никак не привыкну к этому обряду, братец, – пробормотал Альшин, поежившись.

– А чего тут привыкать, – равнодушно отозвалось уже привычное лицо Якова. – Здесь бьется сердце их божества, и они должны знать о каждой пылинке, залетевшей извне.

– И мир рухнет в хаос, – констатировал Алексей, словно ставя точку в разговоре.

– И это случится быстрее, чем ты думаешь, – с мрачной убежденностью заверил Яков. – Но тебе не стоит об этом волноваться. Так предначертано. Такова воля вселенной, и ей не воспротивиться.

Алле Альшина озноб пробрал до костей, рассудок его надломился. От Якова исходила зловещая и убедительная сила. Он жил в мире, отличным от людского. Но как объяснить существование тех немыслимых тварей, что кишели в подземельях? Алексей не раз сталкивался с ними лицом к лицу: они походили на древних вампиров. Острые жёлтые клыки, красные глаза без зрачков; старческие отвратительные гримасы, в которых просматривались черты грызуна, нежели человека; руки или лапы с выделяющимися мощными сухожилиями. Страшные мохнатые конечности заканчивались двадцатисантиметровыми острыми, как ножи, когтями.

И эти чудовища подчинялись Якову. Невероятно, но факт. «Что, если Яков и должен был родиться таким? Что если сама судьба кем-то предрешена?» – Мысли терзали Алексея. И если это правда, то беда нависнет над всем живым, когда тьма выберется наружу: над государствами и морями, над его семьей. Он отгонял эти мрачные предчувствия, пытаясь списать их на безумие старшего брата, на игру воспаленного разума.

«Но как, скажите на милость, он, брошенный в этом склепе, в этой преисподней, выучил человеческую речь?» – терзался Алексей. Мысль сверлила мозг, но губы немели от страха. Спросить Якова? Нет, ни за что! Ведь тогда бы его второе лицо ответило за него: «Это я нашептало ему, я научило его». И тогда Страшный Алле получил бы прозвище Алле Безумного.

Между страхом и безумием Алексей выбрал бы безумие, но сейчас он застыл в зыбком нейтралитете, словно меж двух бездн.

– Какие вести, Яков? – В голосе Алле прозвучала ледяная отстраненность.

– В подземельях лишний, братец, – последовал ответ.

– Не припомню, чтобы это когда-либо тебя останавливало, – удивился Алексей, зная, как Яков безжалостно разбирается с любыми вторжениями в его подземное царство.

– Это особый случай, – пояснил Яков. – Прошлый раз я его вспугнул, но чую нутром – вернется.

– Недоброжелателям не укрыться от стен этого лабиринта, – отрезал Алле, уверенный в неотвратимости гибели любого, кто посмеет посягнуть на катакомбы.

Яков сдерживал древолюдей от посягательств на обычных людей, оказавшихся в катакомбах, но умысел – дело иное, человеку с черными помыслами здесь не было пощады.

– Он недосягаем для моего народа, – в голосе Якова послышалась нотка доселе неведомой сломленности.

– Что??? – вырвалось у Алле. – Как такое возможно?

– Это нам и предстоит выяснить, братец, – ответил Яков с мрачной обреченностью, – тем более, он околачивался возле кладезя.

– И когда ты собирался мне об этом поведать?

– Собирался.

– Что за наглец?

– Он не из этих краев, – ответил Яков. – Невероятно ловкий и сильный.

– Если твои бессильны, то я пошлю сюда армию своих головорезов, будь спокоен. Выпорем правду из него, как перо из гуся.

– Займись этим, брат, – произнес Яков, и в голосе его звучала неприкрытая тревога. – Намерения его – тьма. Он – угроза.

– Ладно, но сперва нужно обстряпать делишки в городе, уладить кой-какие вопросы.

– Поторопись, – напутствовал Яков. – Земля чует чужаков.

– Тут паренек из села должен в подземелье объявиться, – предупредил Алле. – Укрой его, он свой, от легавых бежит.

– Гостя твоего примем, как полагается, – ответил Яков, и в этот момент ткань его капюшона надежно укрывала зловещую ухмылку страшного второго лица.

Глава 9. Темные страсти

Чувство вины терзало её душу. Мимолетная слабость толкнула в объятия плотника, в то время как тень болезни всё гуще ложилась на отца. Несмотря на давние размолвки с Лёшкой, отец построил им дом – крепкий, добротный, настоящий. Злые языки шептали, что нажил он состояние нечестным путём, обирая бедняков. Алексей вторил им. Эх, знали бы люди, какой ценой досталось отцу это богатство, как подорвало его здоровье, ведь когда-то он был процветающим купцом! Дом и впрямь вышел на загляденье, но сквозняки гуляли в щелях, предвещая скорую осень, заставляя её и детей ёжиться от холода. Не хотелось беспокоить отца упрёками, поэтому и дала объявление в газету о поиске плотника.

От этого мужчины, Ерофея, исходила такая волна силы и заботы, что у Александры закружилась голова, и она, потеряв волю, подарила ему поцелуй, а после и вовсе отдалась. Алексея не было дома больше года, надежды на его возвращение почти угасли. Тяжело было отвечать на вопросы подрастающих дочерей об отце, одной управляться с четырьмя детьми – непосильная ноша. Быт засасывал её в трясину отчаяния, лишая последних сил. И вот, словно луч солнца, пробившийся сквозь густые тучи, появился Ерофей.

В тот момент ей казалось, что она ненавидит мужа всей душой. Но сегодня, когда Алексей возник на пороге, в сердце робко затеплилась надежда: вдруг всё наладится, семья воссоединится, и он больше никуда не уедет? Как же она жаждала услышать: "Я решил все проблемы, милая, оставил прошлое позади и теперь всецело посвящу себя тебе и детям". Она знала, что муж обладает огромной властью и мог бы это осуществить. Мог, но не хотел: его манили тёмные страсти, приключения и опасность. Дом для него был лишь перевалочным пунктом.

И когда он снова исчез, мир вокруг вновь померк. Если бы не дети, она бы утопилась в пруду или свела счёты с жизнью каким-нибудь другим способом.

В таком смятении и застал ее стук в дверь. «Неужели опять эти псы?» – промелькнула злобная мысль. – «Хотя… вряд ли». Сердце вдруг предательски забилось: «Ерофей?» – она поймала себя на неожиданном желании вновь увидеть плотника. – «Что ему нужно средь бела дня? Не к добру это».

Она рванулась к двери и распахнула ее.

– Тёмка? – В вихре последних событий она и думать забыла о том, что этот мальчишка умудрился завалить Федьку – сына Глаши с их порядка. – Заходи, да живо! – она втянула его внутрь.

– Шура, – прошептал он, – Лёха сказал, ты поможешь, выведешь к зеву… что у родника.

Волна ярости захлестнула Александру. «Неужели этот мерзавец мог такое сказать, подвергнуть ее и детей опасности? Он ни о ком, кроме себя, не думает». Негодование душило, но она все же выдохнула:

– Да ты что? Под пули легавых меня, значит, с собой подрядил? Детей сиротами оставить захотел?

Тёмка заморгал и уже собрался было дать деру – улизнуть обратно на улицу, но она преградила ему путь:

– Ладно, что-нибудь придумаем, погоди. За домом, скорее всего, следят.

Она кивком указала на заднюю комнату:

– Отодвинь комод.

За ним обнаружилась потайная дверца.

– Нам нужно выбраться, а потом я покажу тебе дорогу.

– А как мы незаметно-то? – промямлил Тёмка.

– С этой стороны окон нет. Если и следят, то не за этой стеной. Через кустарник я выведу тебя на тропу, к роднику.

– Всю жизнь здесь живу, а про родники эти и не слыхивал.

– Неудивительно, его Алексей обнаружил, как и зев неподалеку. Присмотришься – поймешь, о чем речь. Вход хорошо замаскирован. Я лишь укажу направление и тем же путем вернусь.

– А я дальше как, там, внизу-то? – робко спросил он.

– А тут я тебе не мамка, – огрызнулась Александра. – Натворил ты, Тёмка, дел себе на голову. Конечно, с этим зевом опасно связываться, но Алексей посчитал, что ты справишься.

Александра достала из сундука старую шаль, накинула на плечи и решительно кивнула Тёмке. Она провела его через заднюю дверь, мимо заросшего смородинового куста, к едва заметной тропинке, петляющей в сторону леса. Поселок сизой дымкой окутывал дым от костров.

– Здесь, главное, не шуметь, – прошептала она, прикладывая палец к губам. – Иди тихо, и ни шагу назад. Тропа выведет тебя к оврагу, за ним – родник. Зев прямо за ним, в скале увидишь углубление, замаскированное ветками и камнями. Дальше сам.

Тёмка, закинув за спину котомку с пожитками, неуклюже двинулся вперед, то и дело спотыкаясь о коряги. Александра, проводив его взглядом, замерла в нерешительности. Ей стало жаль мальчишку. Но тут же в разуме вспыхнуло воспоминание – убийца. Такой же, как и ее муж. Чувство жалости захлебывалось в горьком осознании. Она вновь оказала Алексею сомнительную услугу, в очередной раз подставив под удар себя и своих детей.

Вернувшись в дом, Александра почувствовала себя обессиленной. Опустилась на лавку, закрыла лицо руками. Что же это за жизнь? Постоянный страх, безысходность, предательство. И снова, предательство Алексея. Он использовал ее, не задумываясь о последствиях. Презрение к нему клокотало в душе, смешиваясь с горечью разочарования и отвращением к себе. Но нужно было думать о детях, о том, как выжить в этом хаосе. Сейчас она должна быть сильной.

Антонов, спотыкаясь, продирался сквозь колючий валежник. Лес, ощетинившись, хватал его цепкими ветвями, будто вторя той буре, что клокотала в душе. Чувства рвали сердце парня на части, острыми когтями раздирая изнутри.

«Неужели это случилось?! – безмолвно вопил Антонов. – Какого дьявола я нажрался этой проклятой батькиной самогонки аж до белой горячки?!» Хотел выслужиться, побахвалиться перед ним – перед живой легендой, – взял, да и замочил Федьку, хотя мог бы и подождать, ведь тот клялся должок на неделе вернуть. Да только что теперь… Алле поступок не одобрил.

«Все из-за него, из-за этого Альшина, к черту все!» Зависть черным ядом сочилась в сердце, отравляя кровь. Антонов завидовал Альшину: его жизни, его деньгам, его власти. Завидовал, испепеляемый вожделением, глядя на его жену.

Он тогда не осмелился открыть Алексею правду, да и как бы он объяснил свое полуночное бдение у дома его жены? Артемий давно был пленен красотой Александры, и той ночью его привело неодолимое желание взглянуть на нее. Она сама была виновата: беспечно не задергивала шторы спальни, будто и не подозревала, что найдется дерзкий наблюдатель, жаждущий увидеть ее нагой.

Артемий понимал всю нелепость своего положения, осознавал, что рискует всем: дружбой с Алексеем, своей репутацией и жизнью. Но разве доводы рассудка имели хоть какой-то вес перед всепоглощающей страстью? Она была для него не просто женщиной, а воплощением мечты, недостижимым идеалом. И вот, этой ночью, когда город погрузился в объятия сна, он не выдержал. Им овладела непреодолимая сила, которая и привела его к окнам ее спальни.

Александра обычно скользила по комнате нагая, и трепетный свет керосиновой лампы ласкал каждый изгиб ее тела, точеные бедра, налитые груди. Но этой ночью на ней было платье, и Артемия пронзило предчувствие дурного. "А вдруг заметила? Рассказала мужу? Сейчас из кустов вынырнет страшный Алле и схватит его за яйца!" Но Алле в Заболотном не оказалось – в этом Артемия убедил ночной визитер Александры.

И в эту ночь Артемий увидел не просто эротическую картину, нет – он узрел самую суть их греховного совокупления. Зрелище заворожило его, и тут же окатило ледяным презрением к этой падшей женщине. Незнакомец, появившийся из ночной тьмы, обладал звериным чутьем. Он вдруг молниеносно метнулся к окну и несмотря на то, что Артемий затаился тише мыши, заглянул в непроглядную черноту улицы. Чудом Артемию удалось ускользнуть. Осторожно выглянув из-за дерева, парень увидел, как ночной гость, плотно задернул шторы, и проклял его за это.

Артемий, уже тогда мнивший себя грозой окрестных полей, держал в кулаке деревенскую шпану. Однажды, юнцом, он пытался примкнуть к Алле, но получил обидный отказ. Тогда в его сердце впервые зародилась мечта о собственной банде. Он грезил о временах, когда Алле не станет, и власть, словно спелый плод, упадет к его ногам. Он поселится в хоромах, не менее роскошных, чем у Александры, а может… и с ней. Впрочем, нет! Он найдет себе другую женщину, без прошлого, без детей, и они расплодят собственных наследников, достойных его величия.

Александра встретила его с презрением во взгляде, да будь она трижды проклята, эта змея! Не провела к спасительной норе. И теперь он, словно затравленный зверь, обкалывая ноги, шарахался от куста к кусту, в отчаянной надежде найти убежище. Ее слова эхом отдавались в голове: в селе вооруженный отряд милиции, ищут именно его, и найдут очень скоро, если он не превратится в тень. Артемий с ужасом осознавал – он повторяет судьбу Алексея Альшина, он – изгой, отверженный. Вспомнилось обещание Альшина принять его в банду… Эх, если бы тот раньше решился! Тогда не пришлось бы убивать Федьку. Ну ничего, сначала он расскажет Алле о похождениях его благоверной, уж он-то придумает, как красочно расписать увиденное. Но сейчас каждая секунда на счету.

Издали донеслось тревожное ржание лошадей, и в этот момент судьба смилостивилась, указав на зев. Едва заметный пролом в земле, притаившийся у корней дерева, был искусно замаскирован ветками и травой – случайно не наткнешься. Артемий пригнулся, лихорадочно работая руками, отбрасывая ветки и копая землю. Не время думать о дурных приметах – он пролез в нору ногами вперед. Тело скользнуло вниз, он наполовину погрузился в спасительную темноту, но не спешил укрыться полностью. Затаив дыхание, он попытался вернуть маскировку на место. И тут, уже почти полностью скрывшись под землей, он наткнулся на камень, и сразу понял – он здесь не просто так, он – страж этого тайного хода. Уперевшись ногами в узкий выступ, Артемий с трудом поднял тяжелый камень и пропихнул его сквозь отверстие, закрыв проход так, что никто и не догадался бы о зияющей за ним дыре. Снаружи камень надежно прикрывало дерево. Закончив, он огляделся и, увидев впереди лишь кромешную тьму узкого коридора из просмоленных бревен, шагнул навстречу новой, неизведанной судьбе.