Go to audiobook
Светлой памяти:
отца, Матвеева Михаила Ионовича (1918-1942 гг.) – учителя сельской школы, погибшего на фронте Великой Отечественной войны;
матери, Матвеевой Александры Михайловны (1918-1952 гг.) – колхозницы, умершей от непосильной работы в тылу;
дедушки, Матвеева Иона Матвеевича (1893-1918 гг.) – погибшего на фронте Гражданской войны;
бабушки, Матвеевой Акулины Ивановны (1895 –1988 гг.) – колхозницы, воспитавшей меня вместе с сестрой Валентиной в суровое послевоенное лихолетье,
– посвящается
К рыбалке я пристрастился очень рано. Первые навыки и практику получил на полноводном Кичуе. На этой реке в детстве мы любили не только купаться, но и наблюдать сенокос, собирать вполне съедобные травки – «дикушу» и борщовник, в зарослях ивняка – смородину, а по высоким холмам правобережья – душистую клубнику. Став чуть постарше, мы и сами наравне со взрослыми заготавливали на лугах сено.
Неодолимая страсть к рыбалке paзвилась во мне под впечатлением увиденного на реке: в тихую солнечную погоду в открытых местах почти на поверхности воды плавали отменные красавцы-голавли – чудное творение бурной водной стихии. Они во многом внешне похожи на язей – такие же быстрые и увертливые, только голова у них массивнее (отсюда и название). Чешуя у голавлей крупнее и ровнее, рот шире, хвост более развит и имеет темный цвет с каким-то фиолетовым отливом.
В раннем детстве я часто любовался ими в воде и никак не мог насмотреться на то, как они уверенно барражировали против течения реки, едва шевеля хвостами и плавниками. Голавли постоянно опробовали ртом плывущий по воде сор, похожий, видимо, на что-то съестное. Иногда захватывали и проглатывали его, а порой, как голуби шелуху от семечек, отбрасывали ненужные частички.
Поражало, что рыбины мало чего боялись. Даже когда мы, разбаловавшись, начинали бросать в них комья земли и палки, они лишь на время исчезали с поверхности, а потом как в ни в чем не бывало снова выныривали из воды.
Подходящих снастей для поимки рыбы в послевоенной деревне не было: леску умудрялись вить из волос конского хвоста либо доставать для этого кордовые нити из старых автопокрышек. Крючки гнули из гвоздя, затачивая напильником. Случайно приобретенный где-то крючок заводского изготовления берегли и ценили так же, как Лыковы в абаканской тайге простую швейную иголку. В качестве насадки для голавля служили дождевые и навозные черви, личинки майского жука и хлеб, которого, к большому сожалению, часто в доме не было.
Голавлей, сорожек, налимов и щук было тогда в Кичуе навалом. Во множестве водились и крупные экземпляры. Достаточно сказать, что опытным рыбакам попадались пудовые (16 кг) щуки. Мне и моим деревенским сверстникам попадались на крючок голавли и сорожки весом в 1 – 2 кг и более. Однако часто из-за несовершенства снастей и малого рыбацкого опыта рыбины срывались, обдавая нас щедрыми брызгами кичуйской воды и заставляя колотиться от волнения нежное детское сердце.
Памятна мне и по сей день рыбалка на Кичуе 14 июля 1953 года. Стоял тихий солнечный день. Я, не найдя сотоварищей, решил в одиночку порыбачить на любимой реке. Собрался я быстро и легко: из одежды на мне были только штанишки из домотканого холста. Они одновременно служили мне трусами и верхней одеждой и носились и в будни, и в праздники. Бабушка удачно покрасила их в песочный цвет
– цвет выжженной солнцем пустыни.
С хорошим настроением шел я на реку по горячей пыльной дороге. Ноги радовались, не нуждаясь летом ни в какой обуви. В одном кармане у меня была «фабричная» удочка с длиннющей леской, свитой из двух кордовых нитей. Леска была намотана на короткое мотовильце. В другом кармане лежал перочинный ножик, которым я намеревался срезать ивовый прут для удилища. Насадку, по известной причине, я собирался поймать по дороге либо найти на самом берегу.
Выбрав уловистое место – широкое и коряжистое по берегам, я, подгоняемый рыбацким азартом, быстро подготовил удочку. Стайка отборных голавлей резвилась в воде, разевая рты и ожидая лакомую наживку – насаженного на крючок зеленого с темными крапинками кузнечика.
Я установил совсем маленькое расстояние между удочкой и поплавком на леске и, прицельно размахнувшись, подкинул кузнечика с крючком прямо к носу крупного и, как мне думалось, самого голодного голавля. Расчет оказался на редкость верным: рыбина бешено, как с цепи сорвавшийся пес, рванулась вперед, схватила кузнечика и стремительно, видимо уколовшись, помчалась в глубь торчащего коряжника. Не растерявшись, я сделал резкую подсечку – и вот она, радость моя, на крючке! В голове моей от такой удачи успели промелькнуть лермонтовские строчки: «в краю отцов и я не из последних, видно, удальцов»
– из недавно прочитанной поэмы «Мцыри».
Голавль оказался тяжелым и проворным: он яростно вырывал удилище из правой моей руки, грозя вывихнуть ее или даже сломать. Я успел ухватиться другой рукой. И тут случилось то, чего я меньше всего ожидал и боялся: потеряв равновесие и запнувшись о стебель репейника, я полетел кверху ногами в воду. По Кичую пошли сильные волны, но я вынырнул и, ошеломленный, стал ловить убегающее от меня на середину реки удилище. Поймав его, почувствовал, что голавль не освободился от крючка и беспорядочно мечется в воде. Изрядно нахлебавшись, я понял, что дела мои усложнились: рыбина предлагала мне борьбу в ее родной стихии. Улучив момент, когда голавль всплыл на поверхность, я с силой ударил его толстым концом удилища по голове. Рыба пришла в ярость и начала выписывать бешеные круги вокруг моих ног. Я начал усиленно болтать конечностями, чтобы спугнуть голавля и освободиться от лески, но не смог. Видимо, своим ударом я свихнул рыбине мозги набекрень: она вовсе перестала меня понимать и продолжала наматывать на мои конечности все новые круги лески, постепенно стягивая их в узел.
Раскусив замысел голавля, я уже рад был заключить с ним перемирие, но он наотрез отказывался, почуяв скорую победу надо мной. Опасаясь, что он запутает и лишит всякой свободы мои руки, я, изловчившись, прицельно и сильно двинул торцом удилища прямо в солнечное сплетение головы голавля. Рыбина замерла и даже удалилась от меня.
«Ну, наконец-то, моя взяла верх!» – подумал я. Но не тут-то было. Голавль опять начал бешено кружиться, но не вокруг меня, а уже вокруг торчавшей на середине реки коряги. Тут только до меня дошло, что он норовит привязать меня к коряге и тем самым утопить в Кичуе. Я весь содрогнулся, живо представив будущую картину. Придут к реке односельчане, найдут меня в реке со связанными ногами, привязанным к коряге и немедленно выдвинут версию, что кто-то свел со мной счеты. В итоге может пострадать совершенно безвинный человек.
Ужаснувшись этой мысли, я окончательно ожесточился на голавля и очень сильно ударил удилищем по тому месту, где кружил мой мучитель. Голавль на целый метр взвился в воздух, оборвал большую часть верхней губы, оставив ее на крючке, и скрылся в воде. Больше я его не видел.
С большим трудом освободившись от лески, я выбрался на берег и вздрогнул: штанов на мне не было. Видимо, когда я летел с берега в Кичуй, оборвалась единственная пуговица, перешитая бабушкой с кафтана, которые носили крестьяне еще при Николае I. Я долго и мучительно искал их на корягах и дне реки, обследовав берега и русло едва ли не до самой Шешмы, Возможно, течением унесло штаны до самого Каспия, где осетры позднее устроили в них удобное нерестилище. А, скорее всего, они зацепились за придонную корягу рядом с тем местом, где я так неудачно боролся с голавлем.
Горевал я не на шутку, а всерьез. Показаться голеньким в то время в деревне (а мне было 12 лет) – означало пожизненно оконфузиться и заполучить позорную кличку на всю оставшуюся жизнь.
Ножик, к счастью, остался у меня на берегу. Я нарезал ивовых прутьев, ободрал с них лыко и умеючи сплел из него рогожу для набедренной повязки. Поближе к вечеру, спасаясь от придирчивых деревенских глаз, задворками и огородами решил вернуться домой. До самой деревни на проселочной дороге было пусто: ехала навстречу одна повозка, но я предусмотрительно спрятался в высокой ржи. Наконец я приблизился к своему дому и уже думал, что моя тайна никогда не будет раскрыта. Но, видимо, неудачам суждено было в этот день преследовать меня до конца.
В доме Павловых, находящемся по соседству с нашим, молодежь провожала в армию рекрута Егора. Хулиганистый Андрей Гаврилин вышел с вечеринки на задворки по малой нужде и, увидев меня в странном одеянии, окликнул. Я задал хорошего стрекача и почти ушел от погони, но на самом финише упал, споткнувшись о кочку. Андрей, двухметровый детина, схватил меня в охапку и, несмотря на мое ожесточенное сопротивление, затащил в избу. Подумав, что их товарищ специально приготовил сюрприз, чтобы повеселить народ, публика устроила мне овацию. Мне тут же налили стакан браги. Я брезгливо отпил половину, чтобы больше не привязывались. Заиграла гармонь. Меня затащили в круг и заставили сплясать индейский танец. В танце, наконец, я в этот день раскрылся и разрядился полностью.
Проводы Егора удались настолько, что о них долгие годы вспоминали и говорили, что еще никогда никого так не провожали на службу в армию. А я с тех пор более полувека ношу кличку Индеец.
Первую в своей жизни щуку я увидел еще в детстве. Так случилось, что это был самый крупный экземпляр хищниц, которых я в живом состоянии когда-либо разглядывал. Жиденькими подростками мы возили на лошадях зерно от комбайнов и однажды, подъезжая к мосту через Кичуй, где любили купаться и нырять, услыхали чей-то звучный голос: «Крокодил плывет!». Мы остановили лошадей и побежали к коровьему стойлу, что находилось на берегу недалеко от моста. Там толпилась куча местных зевак, смотревших, не отрываясь, на землю. На земле лежало зеленовато-серое чудовище – кичуйная щука.
Ее голова была почему-то всунута в большое оцинкованное ведро. Нас поразило то, что в ведре умещалась с трудом лишь голова рыбины, а туловище с большими, как весла, плавниками и хвостом тянулось метра на полтора по земле. Щуку поймали в реке бреднем. Из мотни снасти ее долго боялись вынимать. Решились на это дело лишь после того, как кто-то из умельцев, подкравшись, успел «садануть ей под сердце финский нож». Самые любопытные принесли из деревни старинный безмен, заменявший селянам самые точные весы, в том числе и аптечные. Щука потянула на 16 кг.
Сам я начал неумело ловить хищниц только на Каме в возрасте тридцати лет. Помню, как заколотилось мое сердце, когда совершенно неожиданно подвел к берегу на Старой Каме щуку приличного размера и весом килограмма на четыре. В тот день я и не помышлял о поимке хитрющих хищниц: сидел с обычной закидушкой – донкой и тягал сорожек да подлещиков. К концу моей рыбалки я потянул к берегу свою самодельную снасть, на крючке которой суетился в воде очередной подлещик. Где-то в середине пути я почувствовал руками необычную тяжесть на леске.
Такое у рыбаков случается довольно часто: то подцепят сырую палку со дна реки, то длинную тряпку или веревку. Однажды и я приволок к берегу большой целлофановый пакет, доверху наполненный колорадским жуком (садоводы-огородники утопили). На этот раз на леске зависал предмет, не посторонний для рыбака и явно одушевленный: метрах в двух от крутого берега я увидел извивающуюся щуку, в пасти которой (поперек ее) торчал, помахивая от боли хвостом, подлещик на маленьком крючке и тоненьком поводке.
Мне показалось, что щука шутила надо мной. Всем своим видом она издевательски смеялась надо мной, как бы говоря: «Вот помогаю тебе довести тощего лещика до берега и стерегу его от других хищников, чтобы не слопали в пути». «Плутовка, – произнес я, – нет у меня под рукой какого-нибудь трезубца или хотя бы обыкновенных вил, – я бы сумел «отблагодарить» непрошеную помощницу». Когда же я чуть-чуть еще приблизил шельму к берегу, она мастерски обдала меня фонтаном воды и скрылась в родной стихии. А я, ротозей, в точной позе пушкинского рыбака, но только без улова, стоял и глядел в большом волнении на завихрения в воде от щуки и все никак не мог наглядеться. И все же щуки в моей рыбацкой практике время от времени стали попадаться на крючок.
Однажды я сидел на излюбленном месте, где Кама делает очень крутой поворот (под 90°), что находится вблизи Сентяка. В 80-е годы я ловил там довольно успешно судаков на большие одинарные крючки, насаживая на них кусочки свежей рыбки. Очень редко, но попадались на такую наживку и щуки.
Клев на этот раз был никудышным. Я прогуливался по песчаному берегу и, чтобы чем-то занять себя, рисовал на мокром песке изощренные геометрические фигуры и летающие тарелки с инопланетянами на борту. Вдруг один чуткий колокольчик на леске затрепыхался, зазвенев, как сильно настроенный будильник. Я, побросав чертежи и всех инопланетян, метнулся к закидушке и начал выбирать леску. Она шла с большим трудом, впиваясь в кожу ладоней и пальцев. Я так и думал, что вытаскиваю очередного «крокодила». Леску мне приходилось временами придерживать палкой, чтобы сильным натяжением не порезать руки. В моей голове уже мерещилось, что минут через пять я вытащу из Камы то самое неуловимое лох-несское чудовище.
Наконец на воде появились буруны и волны, как от промчавшегося на максимальной скорости «Метеора». Из воды высунулась щучья пасть. Глаза хищницы, как бинокли, были направлены на меня и горели, словно уголья, наполняясь злобой. Я не мог ничего понять: крючка ни в губе, ни в глотке щуки не было. Ее будто водяной привязал к леске. Только на берегу я разглядел истинную картину: крючок с поводком каким-то только щуке известным способом вонзился в брюхо плутовки у плавника и сидел так цепко, что рыбина от него так и не освободилась, несмотря на все отчаянные попытки. Тащил я ее к берегу поперек, как выражаются рыбаки. Отсюда и возникла тяжесть на леске. Да и щучка была приличной: потянула на 3 кг.
Но самые сильные и яркие впечатления от ловли щук доставались мне зимой, когда ставил жерлицы на льду Пионерского озера и изредка в других местах. Жерлица – снасть самодельная и нехитрая: на тройник сажаешь плотвичку или окунька в живом виде и опускаешь на леске ближе ко дну в глубоком месте. Конец лески привязываешь, давая слабину, к гибкому ивовому пруту, вмороженному основанием в лед. Сигналом щучьей или налимьей поклевки служит резкий прогиб прута, после чего рыбак, находясь в любом состоянии и любой позе, бросает, как по приказу, все неотложные дела и мчится что есть сил к месту, где предвкушается страстная охота. Нет на свете таких сил и обстоятельств, которые бы остановили или хотя бы ослабили в тот момент бег рыбака-спринтера.
На жерлицы мне попадались чудные экземпляры щук: одна была, видимо, рыбой-модницей. С двух сторон симметрично с ее губ свисали на тройниках отполированные до блеска позолоченные блесны – свидетельства яростной борьбы с рыбаками-спинингистами, из которой плутовка всякий раз выходила победительницей.
Однажды в самый разгар зимы мне страстно захотелось отведать свежей ушицы. Жена, помнится, пошутила: «Уж не ровен час, не забеременел ли ты?». О «беременности» своей я помнил днем и ночью – это неодолимая, незатухающая страсть к рыбалке. Лед на озере в ту пору был уже до метра толщиной. Остро заточенным ломиком я пробил с трудом несколько солидных лунок во льду, в которые легко влезало 10-литровое эмалированное ведро. Любой рыбак верит, что когда-нибудь все равно клюнет та самая рекордная рыбина, которая обессмертит его имя. А в просторной проруби-полынье зимой с ней легче будет бороться и удобнее маневрировать.
На этот раз предчувствие меня действительно не обмануло. Стояло раннее утро, и на озере было еще безлюдно. Я снарядил одну жерлицу примерно на самой середине Пионерского озера, а сам отошел ближе к берегу половить плотвичек и окуньков на насадку: на небольшой глубине они лучше клюют. Вскоре я заметил, что гибкий прут при лунке с насадкой на щуку сильно треплется, изгибаясь коромыслом. Сомнений не было: на тройник попалась щука. Со спринтерской скоростью, завихряя позади себя снег, я помчался к месту скорой и счастливой удачи. Торопясь, начал перебирать леску, ощутив живую тяжесть на нижнем конце ее. Леска тянулась с трудом. Временами она и вовсе не поддавалась вытягиванию. В такие моменты я давал леске некоторую слабину, боясь оборвать ее. Тем самым я отпускал рыбу временно «погулять». Раньше от рыбаков я слышал, что щука, «нагулявшись», почти без сопротивления сама вылезает из проруби на лед. Но эта была не из таких. Лишь после многочисленных попыток мне удалось подвести щуку к проруби: рыбина была примерно метровой длины, а когда разинула пасть, то ею перекрыла все ведерное пространство проруби. Я понял, что тянуть ее за леску бессмысленно – оборвется. К сожалению, в тот день у меня с собой не было моего любимого багорчика. И к тому же, подгоняемый азартом, я прибежал от берега без рукавиц. Решившись сбегать за рукавицами, я дал леске слабину и отпустил шельму еще «погулять». Щука меня дождалась и леску почему-то не перегрызла, наверное, от дрожи у нее зуб на зуб не попадал.
Облачившись в рукавицы, я опять начал подводить мое рыбацкое счастье к проруби, и это мне снова удалось сделать. Щука разинула пасть и сверкнула на меня глазами, полными лютой ненависти. Я, тем не менее, решился сунуть ей руку в пасть, пытаясь ухватиться за челюсть. Тут рыбина сама охотно помогла мне, с силой и намертво сомкнув челюсти.
Почувствовав адскую боль, я со всей силой рванул руку. Окровавленная, она каким-то чудом выскользнула из рукавицы, а щука, обдав меня брызгами ледяной воды и оборвав леску, скрылась в пучине озера. Я долго, как заправский рыбак, ждал, не всплывет ли моя рукавица. Не всплыла. Наверное, утащила ее щука как сувенир от незадачливого рыбака.
На Пионерском озере мне посчастливилось в другой раз повстречать рыбака-старожила из Дмитриевки. Он помнит все, что было в этих славных местах со времен купца Стахеева. Мой собеседник, не торопясь, рассказывал мне и почему-то методично двигал ногой по гладкому льду, как в годы коллективизации и первых пятилеток выращивали капусту на том самом месте, где сейчас Пионерское озеро, как пылили полуторки с грузом зерна и овощей по маршруту «Красный Ключ – Дмитриевка – Ильинка», во многом пролегавшем по дну теперешнего озера.
По его словам, весной всякий раз сюда заходила большая вода из Камы. Заходила и рыба, набиваясь на нерест. Причем в таком количестве, что хозяйки, зачерпнув воды ведром в любом месте, обнаруживали дома полведра отборных рыбин.
Старик очень толково объяснил мне, почему, например, в Дмитриевке до сих пор сохранилась традиция помешивать чай алюминиевой или даже деревянной ложечкой. Оказывается, все посеребренные или позолоченные ложечки утащили щуки, когда хозяйки после застолья приносили помыть посуду в чистой воде и махали в ней ложечкой. В такие моменты, откуда ни возьмись, налетала щука, вырывала ложечку, как плотвичку, из рук женщины, обескураживая последнюю.
К лету большая вода уходила из этих пространств в Каму, оставляя после себя плодородный слой ила. Даже в самом глубоком теперь месте, где утонул понтонный мост (конец 109 маршрута автобуса) и глубина составляет 8-10 метров на середине, – даже там сельчане в былые времена бросали с берега на берег толстую доску и по ней переходили на сенокос через маленький ручеек. Я спросил старца, когда посадили стройные сосны по кромке леса вдоль Пионерского озера. Он ответил, что это сделали еще крепостные крестьяне Стахеева под его личным присмотром. Вот сколько времени-то прошло! И сколько воды утекло из озера в Каму и обратно. Утекло вместе со щуками и другой рыбой. А как жаль!
Особой рыбацкой страсти к налимам я никогда не испытывал. Хотя рыбка эта интересна во всех отношениях: и своим поведением, и образом жизни она не похожа на других. Достаточно сказать, что наиболее активный период жизни у налимов бывает зимой. В рождественские и крещенские морозы, когда большинство рыб укрываются в зимовальных ямах и дожидаются весеннего и летнего тепла, налим вовсю бодрствует: бьет хвостом о лед, мечется по водоему, активно кормится и даже нерестится в эту пору.
Он активен особенно ночью. Любители зимней рыбалки ходят на ледок за налимом и караулят долгую белоснежную ночь. Домой они приходят разрумяненными и часто с уловом. Большинство нахваливают налимью ушицу, пироги и в особенности налимью печень. Лично я пристрастия ни к чему из перечисленного не имею. Но тут уж, как говорится, «на вкус и цвет товарищей нет». А моя жена, видя всякий раз налима, неодобрительно выскажется про лягушачью морду безобидной рыбы. А то не возьмет в разум, что лягушка только у нас в России имеет неприятный оттенок, а во Франции, например, это устрица – незаменимый деликатес для гурманов, и не только французов.
На лед за налимом я никогда не ходил, но в апрельские дни, когда начинался ледоход на Каме и у берегов случалась временами свободная от льдин вода, я бросал в нее, мутную, почти коричневого цвета, свои любимые закидушки, насаживая на крючки обыкновенного червя. В 70-е годы налима на Каме было много. Он клевал активно и в апреле, и даже в мае. Но потом в летние месяцы его нельзя было поймать: у налима начиналась пассивная жизнь.
В моей памяти осталась впечатляющая апрельская рыбалка 1977 года. Стоял теплый солнечный воскресный денек. Кама накануне уже немножко шевельнулась: ледок тронулся с места, но на крутом сентяковском повороте случился затор. Возле берега в районе лодочной станции вода оказалась чистой ото льда, там-то я размотал и забросил свои закидушки. По ходу дела стал замечать, что вода довольно быстро прибывала в Каме, готовясь снести сентяковскую стихийную запруду. Мне несколько раз приходилось поднимать колышки от закидушек все выше и выше. Нижнекамской плотины в то время еще не было, и вода с верховьев вместе с нагромождениями льда, напрягаясь, подпирала случившуюся в наших местах естественную пробку.
До полудня лед в районе лодочной станции не двигался, но по всему чувствовалось, что он готовится к этому. За это время я успел снять с крючков несколько налимов, но дальше моя рыбалка вынужденно остановилась: льдины стали сильно напирать и закрывать водное пространство. Кама, набравшись сил, опять тронулась в добрый весенний путь, завораживая многочисленных наблюдателей красочным и величественным движением скопившихся огромных масс льда.
Я смотал закидушки и стал любоваться чудесным явлением природы. И, как часто бывает, случилось совершенно неожиданное: в районе пристани во всю ширину Камы плыла цельная гладкая льдина, и на нее с пристани сошла, как на туристический теплоход, молодая пара. Парень с девушкой резво дошли по льдине до самой середины реки и, картинно взявшись за руки, словно на лодке, поплыли на виду ахающей и охающей толпы наблюдателей. Льдина плавно несла их в сторону лодочной станции. Сотворенное на глазах у публики чудо продолжалось. Но, как поется в песне, недолго музыка играла. Давлением напирающих сверху льдов льдину начало ломать на куски. Пара засуетилась, картинные влюбленные уже не держались за руки, а гуськом ринулись по кускам льда к берегу. Иногда они проваливались в крошево льда и на время исчезали за торосами, но опять появлялись и всеми силами спешили к берегу. Невольные зрители, мы застыли в гипнотическом напряжении. Всем казалось, еще чуть-чуть – и путешественники навсегда скроются подо льдом.
К счастью, этого не произошло: проваливаясь, падая и вставая, они добрались до берега и спрыгнули на песок в двух шагах от меня. Не скрою, я встретил их как возвратившихся с того света. Не говоря ни слова, они пересекли дорогу и зашагали в сторону дубовой рощи и скоро там скрылись. Это были любители острых ощущений, рисковавшие реально своими жизнями.
А льды с верховьев Камы все продолжали напирать. Они временами казались мне каким-то живым монстром, движущимся по реке. Наконец, камское пространство стало тесным для них: глыбы льда, как могучие лапы доисторического чудовища, полезли, слизывая, словно масло, берег, на бетонную дорогу и там, крутнувшись, застыли на ней, прекратив всякое движение по бетонке. Такого ледохода в своей жизни я больше не видел: взрывного, с треском и грохотом во всю мощь настоящего половодья.
Дома я рассказал своим близким об увиденном и впечатлениях. Сыновья загорелись желанием в тот же миг поглядеть на ледоход и снова потащили меня на Каму. Я привел их к невиданному нагромождению льда на дороге. Младший, было ему четыре года, задирая высоко вверх руку, все показывал на макушку айсберга, приговаривая: «Как наша пятиэтажка, только ледяная». На другой день бульдозеры расчистили проезд по бетонке в сторону понтонного моста, а бурный ледоход все продолжался и продолжался.