Read the book: «Рожденные Смершем»

Name: Рожденные Смершем
Author: Николай Лузан
ISBN: 978-5-6048208-5-8

Font::

Глава 1
«…Мы наш, мы новый мир построим…»

Трогательная мелодия в исполнении юного горниста; в ней преобладали берущие за душу мотивы, звучала над застывшем в торжественной тишине строем школьников. Она не могла оставить равнодушными сердца выпускников, их родителей и педагогов. В глазах одних читалась растерянность, у других – застыла печаль, у третьих – по щекам катились слезы. В жизни каждого из них этот день стал особенным. Для выпускников закончилось время беззаботной юности, позади остались десять лет напряженной учебы и ярких событий, связанных с субботниками и воскресниками, пионерскими и комсомольскими слетами, участием в ученических олимпиадах и спортивных соревнованиях, туристическими походами по историческим местам Крыма. В календаре времени педагогов этот день также будет отмечен как важная веха в формировании и воспитании очередной смены строителей социализма. Вооружив их современными знаниями, они дали им путевку в большую, взрослую жизнь.

Смолк горнист. Последний печальный звук проплыл над школьным двором и затерялся в глубине парка. В наступившей звонкой тишине дружно грянул школьный духовой оркестр. Стаи птиц, гнездившиеся в кронах тополей и акаций, поднялись в воздух. К ним присоединились голуби, выпорхнувшие из рук будущих первоклассников. Серая тучка на миг скрыла солнце и, когда рассеялась, в его ярких утренних лучах жаром вспыхнула медь инструментов: валторны, тубы, трубы и тромбона. Подчиняясь взмахам рук дирижера – учительницы пения Веры Ивановны Лукомской, юные музыканты старательно исполняли государственный гимн СССР. Его величественная, полная глубокой внутренней силы мелодия передалась участникам торжества, и на их лицах застыло одно и то же благоговейное выражение.

Закончилось исполнение гимна. Музыканты опустили инструменты, и солнце, полыхнув по ним, озорными зайчиками заскакало по лицам ребят. Оживленная волна прокатилась по рядам учащихся, родителей, гостей, и затем все взгляды обратились к импровизированной трибуне, ее занимали педагоги школы и инспектор районо Иван Федорович Жело. На ней произошло движение, вперед вышел завуч Мыкола Иович Панасенко, обладавший голосом, напоминавшим известного советского диктора Юрия Левитана. Внешне суровый и немногословный, со строгим выражением лица, Панасенко на этот раз смягчился, суровые складки, залегавшие в уголках рта, разгладились, в глазах погас стальной блеск. Смахнув на затылок густую седую прядь, он подобревшим взглядом прошелся по родителям и остановился на выпускниках.

Все эти годы Панасенко и дружный коллектив педагогов: Павел Петрович Лукомский, влюбленный не только в свою математику, а и большой энтузиаст туристических походов, исходивший с классами весь Крым; его супруга, учительница пения Вера Ивановна, выступавшая со школьным хором на многих сценических подмостках; сестры Анна и Мария Ефименко и другие, не считаясь со временем, всей душой отдавались любимому делу сеяли в душах учеников разумное, доброе, вечное.

И вот наступил тот день и тот час, когда их выпускники, как те птенцы, оперившись, покидали родное гнездо – школу. Впереди их ждала большая взрослая жизнь с ее радостями и огорчениями, победами и поражениями. В эти торжественные и волнительные минуты Панасенко страстно хотелось, чтобы то, что он и педагоги делали все эти десять лет, послужило добру и славе страны, за которую он, не щадя себя, бился в Гражданскую войну, а потом поднимал ее из вселенской разрухи. Панасенко верил и надеялся, что его ученики с честью и достоинством будут идти по жизни, а на склоне лет отблески их будущей славы согреют ему душу.

Пауза затягивалась. В задних рядах родителей произошло движение, кто-то с букетом цветов пытался протиснуться вперед, кто-то не смог справиться со своими эмоциями и зарыдал. Панасенко поднял руку вверх, в ней была зажата книга знаменитого советского писателя Николая Островского «Как закалялась сталь». При его жизни она стала настоящим бестселлером, а сам он превратился в кумира молодежи. Панасенко прошелся затуманенным взглядом по строю и обратился к выпускникам.

– Товарищи! Ребята! Позади остались годы вашей упорной учебы! Впереди вас ждут экзамены, а затем – взрослая жизнь. У каждого из вас будет своя дорога.

И, потрясая книгой, Панасенко заявил:

– Вы должны пройти ее так, как идет по ней мужественный и сильный человек Николай Островский. Его не сломили удары судьбы! Он, как настоящий большевик, нашел в себе силы преодолеть недуг, приковавший его к постели, чтобы самой своей жизнью и пером бороться за торжество социализма…

Последние фразы Панасенко потонули в шквале аплодисментов. И, когда на школьном дворе снова воцарилась тишина, он продолжил:

– Ребята! Я бы хотел напомнить вам гениальные слова Николая Алексеевича! Они должны стать клятвой как для большевика, комсомольца, так и каждого гражданина нашей замечательной социалистической родины! Слушайте и храните эти слова в своем сердце.

«Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать ее».

Завершая свое выступление, Панасенко призвал:

– Товарищи, берите пример с Николая Островского! Вас не должны пугать трудности! Трудности только закаляют! Мы все преодолеем, если будем без тени сомнений верить в дело великих Сталина – Ленина! Враги советской власти не смогли победить нас в бою! Они пытались уморить нас голодом! Они….

При слове «голод» леденящей холодок окатил спину выпускницы Антонины Хрипливой. Спустя шесть лет ужас голодной, беспощадной смерти, выкашивавшей целые семьи, все еще продолжал жить в каждой клеточке ее тела и смотрел на нее глазами ушедших из жизни родных и друзей…

«…1933 год. Много сельчан умерло. Были съедены не только живность и птица, но и собаки, кошки, ловили сусликов. Ходили в поле, заливали норку водой и сидели около нее, ожидали, когда суслик выскочит, ловили и несли домой. Ловили воробьев и прилетевших весной скворцов и пекли их на кострах <…>
Отец работал в МТС, и когда ехал в командировку, то ему давали буханку хлеба, которую он оставлял нам, детям, нас было трое. Мама отдавала свою порцию нам, а сама распухла от голода <…>
Весной родители узнали, что в Кривом Роге можно купить корову подешевле, и мать с кем-то из односельчан поехали. Купили, а корову в поезд не посадишь, ее пришлось гнать пешком, без денег, без еды. По дороге доили корову и меняли молоко на хлеб. Обувка порвалась, пришлось идти босиком, и когда она пришла домой, то ноги были жесткими, как копыта, только все в кровавых трещинах Расстояние они прошли 500–600 км…»¹.

В те, казалось, беспросветно тяжелейшие годы так жили не только Антонина Хрипливая, ее семья, но и вся страна. Подтверждение тому можно найти в воспоминаниях ее боевого товарища, сотрудника Смерша Леонида Георгиевича Иванова. Он, его родные, проживавшие за тысячи километров от Крыма, в селе Чернавка, а затем Инжавино Тамбовской области, также испытали все те тяготы и лишения, что выпали на долю семьи Антонины Хрипливой.

Леонид Георгиевич так писал о том суровом времени:

«…родители мои жили бедно, находя приют в убогой крестьянской избе, крытой соломой. Родители мои работали на земле денно и нощно, но «оскудевшие» тамбовские земли давали небольшой урожай. С детских лет я старался помогать им, и первое, что мне удалось освоить и что запомнилось, была молотьба цепом. Цеп был велик, тяжел, непослушен и подчинялся мне не сразу, а лишь после того, как несколько раз огрел меня по спине, плечам и голове. Но нужда – лучший советчик. Мало-помалу научился я молотить, а заодно и просеивать обмолоченное зерно, лопатой подбрасывая его на ветерке в воздух <…>.
Когда мне было лет пять-шесть, вся семья перебралась в Инжавино – районный центр, где поначалу жила в небольшом барском доме вместе с десятком других семей, занимая «роскошную» четырнадцатиметровую кухню с русской печкой. Я с братом Александром спал на печи, сестры укладывались на полу, два брата на полатях, родители на кровати.
С учетом сложных семейных обстоятельств – беспросветной бедности – только в высокой грамотности я видел свое спасение. Учеба захватила меня настолько, что и тогда, в детские годы, и позднее, в разных учебных заведениях, я старался быть отличником…»².

Удивительно, как Антонина Григорьевна, так и Леонид Георгиевич, обращаясь к тому суровому периоду своей жизни, сходились в одном, то было удивительное и захватывающе интересное время по дерзновенности замыслов и свершений. Для поколения их сверстников не существовало невозможного, вперед их вели великие цели и благородные помыслы. Они были построены не на песке. Перед ними – детьми из самых низов, новая советская власть открыла все двери, и не просто открыла, а широко распахнула и делала все возможное, чтобы вырвать нас из беспросветной нищеты и векового невежества, сделать равными независимо от национальности и цвета кожи. Подтверждение тому содержится в бесстрастных цифрах, характеризующих страну того трагического и одновременно героического времени.

Провозглашенная большевиками яркая, привлекательная идея – мечта о будущем обществе, где будут торжествовать справедливость, братство и равенство всех, объединила и пробудила в народе колоссальную созидательную энергию. И он, народ, нашел в себе силы киркой и лопатой поднять страну из ужасающей разрухи Первой мировой и братоубийственной Гражданской войн. Своим самоотверженным трудом он опроверг пессимистические прогнозы ненавистников советской власти, отводивших ей не более нескольких лет. Наперекор им она утвердилась на гигантской территории всерьез и надолго. Находясь в кольце врагов, в жесточайшей экономической и политической блокаде, они, дерзкие мечтатели, совершили невозможное.

Большевистские вожди прекрасно понимали, что в непримиримой схватке с капитализмом победителем выйдет тот, кто создаст более эффективную экономику, основанную на высокой производительности труда, в основе которой должен находиться высоконравственный и духовно богатый человек, обладающий необходимой суммой современных знаний. На решение этих сверхзадач и были брошены все силы государства.

В рекордно короткие сроки, всего за 9 лет, ввели в строй 31 778 школ. К 1938 году в них обучалось 29,6 миллиона человек, в 1914 году – всего 8 миллионов. С 1930 года в стране было введено всеобщее бесплатное обучение в объеме 4-летней начальной школы, а в крупных промышленных городах, в фабрично-заводских районах и в рабочих поселках – семилетнее образование стало обязательным.

Книжный фонд увеличился с 8,9 миллиона экземпляров в 1913 году до 95 миллионов в 1934 году. Количество музеев возросло с 180 до 732, а тираж газет достиг 35,5 миллиона.

За двадцать с небольшим лет в СССР выросло и воспиталось новое поколение ученых и инженеров, обеспечившее невиданный прорыв в области науки и техники. Окрыленные идеей – мечтой о новом обществе, они жили жаждой великих свершений и дерзких открытий. Объединенные одной целью – доказать всему остальному миру, что невозможное можно сделать возможным, власть и ее граждане на пути к ней отметали все преграды и опровергали устаревшие догматы. Им удалось в невероятно короткие исторические сроки ценой неимоверного напряжения сил превратить Россию из отсталой сельскохозяйственной страны в ведущую индустриальную державу мира и выковать могучий оборонный щит страны.

Промышленность развивалась невиданными в истории человечества темпами, они были намного выше темпов индустриализации самой развитой капиталистической страны. По объему промышленного производства Советский Союз занимал первое место в Европе и второе в мире (после США). Общий объем продукции промышленности в 1937 году по сравнению с 1913 годом увеличился в 6 раз.

Советский Союз опередил капиталистические страны не только по темпам производства, но и по относительному росту производительности труда. В сравнении с 1913 годом к 1937 году производительность труда в США выросла на 35 процентов, в Англии – на 13 процентов, во Франции – на 29 процентов. В Советском Союзе она увеличилась более чем в 3 раза и составила 318 процентов.

В центре духовной жизни советского гражданина находились книга и человек с его исканиями и устремлениями, а не материальные потребности и меркантильные интересы. Люди жили терзаниями Григория Мелехова из «Тихого Дона» Михаила Шолохова, сопереживали Василию Чапаеву в кинофильме «Чапаев», смеялись вместе с героями Михаила Булгакова из «Мастера и Маргариты».

И как знать, будь у Советского Союза в запасе 10–15 лет мирной жизни, то при том огромном духовном, производственном и научном потенциале он, более чем вероятно, стал бы для всего остального человечества самой привлекательной звездой на мрачном капиталистическом небосклоне. С этим никак не могли мириться транснациональные компании, и, чтобы остановить, не дать такого шанса советскому народу, они вложили миллиарды долларов в разгромленную ими в 1918 году Германию, вскормили фашизм во главе с Гитлером и затем натравили на Советский Союз.

Не подозревая о грядущей войне, юные Антонина Григорьевна, Леонид Георгиевич и их сверстники свято верили в то, что говорили и к чему призывали руководители страны. Эта вера формировалась не столько под воздействием умело построенной пропаганды, сколько на основе конкретных дел власти, результаты которых находили проявление в повседневной жизни. В первую очередь власть заботливо и бережно относилась к детям. Им принадлежало будущее, а каким оно будет, это зависело от их отношения к власти и Отчизне. В них Антонина Григорьевна, Леонид Георгиевич и их сверстники видели не холодную и сварливую мачеху, а заботливую и любящую мать. Эти свои теплые чувства они пронесли через всю жизнь. В частности, Антонина Григорьевна, обращаясь к тому времени, вспоминала:

«…в 1936 году весной я пришла в школу и на входной двери увидела красный транспарант с надписью: «Пламенный привет отличнице учебы и дисциплины Тони Хрипливой!» Я остановилась, ничего не понимая, а тут вышли учителя и стали меня поздравлять: оказывается, украинская республиканская газета (комсомольская) «На смену» учредила Книгу Почета в честь очередного съезда ЛКСМУ, куда заносили отличников учебы, и я, ученица сельской школы, попала в эту Книгу Почета. В районо сказали, что нам будут предоставлены путевки в «Артек», но потом переиграли и для нас всех организовали 2–3-недельную экскурсию по Южному берегу Крыма.<…>
В Киеве (столице Украины), собрались все дети с Украины, около 150 человек, и нас поездом повезли в Крым до Симферополя. Из Симферополя автобусами повезли в Ялту, разместили в школе. Школа находилась рядом с домом-музеем А.П. Чехова. За забором – сад, а в саду рос инжир. И мы вечером лазили через забор, за еще не созревшим инжиром. Кормили нас в столовой, очень вкусно, тем, чего мы в селах не то что не ели, но и не знали. Например, давали бутерброд с маслом, а сверху чем-то черным, соленым намазано, такая гадость, испортили хлеб с маслом, а это была паюсная икра!
На Южном берегу Крыма мы побывали в Гурзуфе, Никитском ботаническом саду, в Алупке, в Воронцовском дворце и прекрасном парке, где с рук кормили белых и черных лебедей (впечатление осталось на всю жизнь). …Что удивительно: сейчас все школьные экскурсии, поездки организуются за деньги, а в дни моего детства, когда была такая беспросветная бедность, а нас возили на экскурсии бесплатно» ³.

Близкие к этим ощущениям Антонины Григорьевны вынес из того времени и Леонид Георгиевич. Он писал:

«…учиться было голодно, но советская власть нашла уже тогда, в тридцатые годы, возможность давать детям чечевичный и сладкий чай бесплатно.
В 10-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции я впервые увидел конфеты – в подарке, которые получили все ученики нашей школы <…>
В школе того времени царили порядок и дисциплина – работал учком, не упускал из вида отстающих, закрепляя за ними хорошо успевающих. Был оборудован спортивный уголок – перекладина, брусья, кольца, городошные дорожки, волейбольная площадка.
При школе работал драмкружок, многие из моих товарищей да и я серьезно увлекались театральной самодеятельностью»⁴.

Пережив голод и лихолетье, Антонина Григорьевна, Леонид Георгиевич и их сверстники жили духовно богатой жизнью, а главное – имели надежду, которую воплощали собственными руками. Вера, надежда и бескорыстная любовь к Отечеству составляли духовно-нравственный стержень того удивительного и несгибаемого поколения дерзких мечтателей, поколения победителей.

Об этом Антонине и ее одноклассникам говорил сменивший на трибуне завуча Панасенко инспектор районо Иван Федорович Жело. В заключение свой пламенной речи он обратился к знаменитому выступлению Сталина на встрече с выпускниками академий Красной армии, которая произошла 4 мая 1935 года.

Жело заговорил рублеными фразами, и они звучали как приказ.

«…Товарищи! Мы вступили в новый период, в период, я бы сказал, голода в области людей, в области кадров, в области работников, умеющих оседлать технику и двинуть ее вперед. Дело в том, что у нас есть фабрики, заводы, колхозы, совхозы, армия, есть техника для всего этого дела, но не хватает людей, имеющих достаточный опыт, необходимый для того, чтобы выжать из техники максимум того, что можно из нее выжать. Раньше мы говорили, что «техника решает все». Этот лозунг помог нам в том отношении, что мы ликвидировали голод в области техники и создали широчайшую техническую базу во всех отраслях деятельности для вооружения наших людей первоклассной техникой. Это очень хорошо. Но этого далеко и далеко недостаточно.
Вот почему упор должен быть сделан теперь на людях, на кадрах, на работниках, овладевших техникой. Вот почему старый лозунг «техника решает все», являющийся отражением уже пройденного периода, когда у нас был голод в области техники, должен быть теперь заменен новым лозунгом, лозунгом о том, что «кадры решают все!».

Последняя фраза Жело потонула в громе аплодисментов. Овация продолжалась несколько минут, и, когда стихла, снова заиграл школьный оркестр. Под звуки марша школьники в торжественном строю прошли по школьному двору. Младшие отправились на уроки, выпускники, в окружении родителей и педагогов, оживленно переговаривались и не спешили расходиться. Впереди предстояли выпускные экзамены, и они засыпали будущих экзаменаторов десятками вопросов. Постепенно их ряды поредели, и вскоре школьный двор опустел. О закончившейся торжественной линейке напоминали уныло обвисший на флагштоке флаг и забытый кем-то портфель.

В тот день Антонина и ее друзья: Нина Кравец, Миша Шульженко, Вася Расев так и не притронулись к учебникам. Будущая взрослая жизнь и дерзкие планы кружили им головы. Прибежав домой из школы, они переоделись, на ходу перекусили, сели на велосипеды и, умчавшись за город, остаток дня провели на берегу пруда. Под лучами яркого весеннего солнца вода прогрелась, а раскаленный песок жег подошвы ног. Первым, крутнув сальто, сиганул в пруд Миша, за ним последовали остальные и устремились вдогонку за лучшим пловцом школы. Игра в догонялки продолжалась до тех пор, пока их не покинули силы. Выбравшись на берег, они спрятались в тени кустов и забылись в сладостной дреме. Подняли их на ноги плеск воды в пруду – это играл карп – и проснувшееся чувство голода. Вася с Мишей собрали валявшийся на берегу сушняк, развели костер и, когда он прогорел, запекли в углях прихваченную из дома картошку. Поев, ребята отвалились на спину, и неистощимый на выдумки Василий принялся на ходу придумывать забавные истории, им не было конца. Посмеиваясь и подтрунивая над «нашим Ильфом и Петровым», они наперебой цитировали бессмертных героев из «Золотого теленка» и «Двенадцати стульев», заходились в гомерическом хохоте и не замечали времени.

Давно уже погас костер. Длинные зубастые тени поползли по земле. Над заводью начал клубиться туман и, просочившись через заросли камыша, косматыми языками вполз на берег. Смолкли цикады. Сонно прощебетав в гнездах, затихли птицы. Последний луч заходящего солнца робко скользнул над землей и погас. Вечерние сумерки сгустились. Воздух наполнился таинственными звуками и шорохами. Унылый диск луны выглянул из-за холма, залил окрестности призрачным светом, и все вокруг утратило привычные очертания. Золоченый купол церкви, мерцавший на фоне звездного неба, напоминал Вифлеемскую звезду. Недостроенный элеватор походил на циклопический египетский храм из Города мертвых. Хаты пригородного поселка, проглядывавшие за деревьями, приветливо мигали огоньками, и, казалось, что там кружит рой гигантских светлячков.

Со стороны Перекопа подул озорной «степняк» и сморщил серебристую гладь пруда. Лунная дорожка пошла зигзагами и рассыпалась. Из рощи потянуло прошлогодней прелью и прохладой, но Антонина и ее друзья не спешили возвращаться домой. Они, устремив взоры в бесконечную небесную даль – она загадочно мигала мириадами звезд, предались буйным фантазиям. Для живого, дерзкого юношеского воображения не существовало преград, оно готово было штурмовать небеса, чтобы добраться до самых дальних галактик и там встретиться с другими цивилизациями в поисках загадочной Атлантиды, не страшилось опуститься на дно самого глубокого океана и рвалось в Тибет в загадочную страну Шамбалу.

Антонина, давно уже бредившая авиацией и мечтавшая присоединиться к своим кумирам – славным «сталинским соколам»-летчикам, рвалась в небо.

«…мое поколение, особенно после перелетов В. Чкалова, Г. Байдукова, В. Гризодубовой, П. Осипенко и М. Расковой, бредило самолетами. В городе был клуб, и клич «все на самолеты» сделал аэроклуб самым популярным учебным заведением. Принимали с 16 лет, а я пришла в 15, сказали – «подрасти». В 1939 году я опять пришла, прием в августе, сказали – «зачислена», а когда 1 сентября пришла на занятие, оказалось – девушек перебор, а мне 16 лет исполняется только в октябре, и мне отказали…
Во время учебы в 10-м классе прочла в газете, что Тушинская воздушно-плавательная школа объявляет набор. Написала письмо и получила ответ, что девушек не принимают, школа военизирована.
Остался в перспективе Киевский авиационный институт гражданского воздушного флота. КАИ ГВФ готовит специалистов для аэродрома»⁵.

Конец мечтами и фантазиям ребят положил ночной холод, он поднял их на ноги. Домой Антонина возвратилась, когда было далеко за полночь, на цыпочках прокралась в комнату, забралась в постель и едва головой коснулась подушки, как погрузилась в безмятежный сон.

Разбудил ее веселый пересвист пилы и звонкие удары молотка – соседи ремонтировали крышу дома. Она открыла глаза, бросила взгляд на часы и ужаснулась – опоздала в школу?! Простыня отлетела в сторону, ноги зашарили по полу в поисках туфлей. Утренняя прохлада прогнала остатки сна, и в следующее мгновение вздох облегчения вырвался из груди Антонины. Впервые за десять лет она была предоставлена самой себе. Мама с папой ушли на работу, старшая сестра Таисия уже год как училась в Днепропетровском университете. Антонина босиком прошлепала к рукомойнику, умылась и прошла на кухню, на столе ее ждали крынка парного молока и краюшка хлеба. Быстро перекусив, она поспешила в сарай, выкатила велосипед и поехала на тренировку на стадион «Буревестник». Через две недели предстояли соревнования на первенство республики, и ей пришлось выкладываться по полной программе.

За подготовку к экзамену по физике она взялась после обеда. Один из любимых предметов, он дался ей легко, и первая оценка «отлично» появилась в аттестате. Последняя и единственная четверка по русскому языку не омрачила настроения Антонины. Выпускной вечер она встретила в приподнятом настроении – из Киевского авиационного института поступил вызов – ее приглашали на вступительные экзамены. Сбылась сокровенная мечта – небо распахивало перед ней свои бесконечные дали. В тот же день, собрав чемодан, Антонина как на крыльях полетела в Киев.

Столица Советской Украины встретила ее буйством красок и буйством жизни. В воздухе стоял нежный аромат цветущих лип и каштанов. В их кронах гнездились бесчисленные рои пчел, стоял такой гул, что казалось, город стал одним огромным аэродромом. Яркая зелень парков, скверов и садов еще не утратила весенней свежести и, подобно морским валам, вздымалась на холмах, скатывалась в овраги и расплескивалась по берегам могучего Днепра. Воспетая во множестве стихов и поэм река, как и тысячи лет назад, величаво катила свои воды к Черному морю, ласковой волной накатывала на отливающие золотом пляжи Подола. По ее фарватеру бесконечной чередой тянулись грузовые баржи, среди них, напоминая нахальных франтов, дефилировали прогулочные катера.

Сам город купался в солнечном свете. Жаром полыхали золотые купола Киево-Печерской лавры, Владимирского, Софийского и множества других соборов.

Под их древними сводами время было неподвластно воле атеистов – большевиков и будто остановило свой бег. Где-то там за их могучими стенами, видавшими дикие орды хазар и татар, осталась извечная борьба человеческих страстей. У алтаря тихо потрескивали свечи, в воздухе ощущался запах ладана, из таинственного полумрака на немногочисленных прихожан с надеждой взирали мудрые лики святых, в их глазах читался призыв к выдержке, терпению и милосердию. Те, кто находился за стенами соборов, не намеревались ждать и терпеть, они рвались в коммунистическое будущее.

Охваченная невиданным энтузиазмом вся страна и Украина, в частности, в одном дерзновенном порыве устремились на штурм вершин в производстве, техники, науке и духовной жизни. И это могучее, неудержимое движение ощущалось повсюду. По окраинам Киева как грибы после обильного дождя росли жилые новостройки, и поднимался лес заводских труб. На фабриках, в мастерских и в артелях устанавливали один за другим мировые рекорды в производстве. В вечернее время и в выходные дни жизнерадостная людская река, как в половодье, разливалась по улицам, площадям и спортивным площадкам. В воздухе звучали задорный смех, жизнеутверждающая музыка и звонкие удары по мячу.

В этот людской водоворот, плескавшейся буйством эмоций, Антонина окунулась, как только ступила на привокзальную площадь. Он захватил, закрутил ее и вынес в сквер перед авиационным институтом. Искать, где находится приемная комиссия, ей не пришлось, к двери вела огромная очередь. Выстояв несколько часов, Антонина наконец пробилась к секретарю. В первое мгновение у нее не нашлось слов, когда она услышала, что на одно место студента приходится 18 абитуриентов. Она, было, потянулась забрать документы, но ее руку остановил секретарь приемной комиссии. Что-то в худенькой большеглазой провинциалке тронуло его суровое сердце, он предложил не отчаиваться и попытать счастья.

Антонина осталась, поселилась в общежитии, нашла поддержку у старшекурсниц; среди них оказалась землячка, и вместе с ней занялась подготовкой к экзаменам. Первый пришелся на субботу. День выдался необычайно жарким. На небе не было ни облачка. Солнце палило немилосердно. Под его жгучими лучами начинал плавиться асфальт, железные крыши домов раскалялись, как сковородки, а воздух обжигал дыхание. В зыбком мареве столица Украины напоминала сюрреалистические пейзажи с полотен знаменитого испанца Сальвадора Дали.

В лекционных залах и учебных аудиториях Киевского авиационного института гражданского воздушного флота преподаватели и абитуриенты, истекая потом, ловили малейшее дуновение ветерка. Кандидат физико-математических наук Марк Соломонович Шун, подставив лицо под упругую струю живительного воздуха надсадно гудевшего вентилятора, попыхивал папиросой «Беломор» и скользил нетерпеливым взглядом по портретам великих ученых: математиков, физиков и напряженным лицам пяти абитуриентов. Они, сосредоточенно поскрипывая перьями ручек, готовились к ответам на экзаменационные вопросы. Шун смахнул платком бисеринки пота с лица, посмотрел на часы; истекли положенные на подготовку тридцать минут, пыхнул папиросой и спросил:

– Кто смелый и готов отвечать первым?

Абитуриенты переглянулись, никто не решался встать.

Шун хмыкнул, провел рукой по окладистой черной, как сажа, бороде и с улыбкой произнес:

– Если вас пугает мое прозвище Бармалей, то самому отважному даю полбалла за смелость.

Под худенькой большеглазой девушкой скрипнул стул, она поднялась и дрогнувшим голосом произнесла:

– Разрешите мне, Марк Соломонович? Шун прошелся по ней любопытным взглядом и спросил:

– Фамилия?

– Хрипливая, – представилась она. Он обратился к экзаменационной ведомости и уточнил:

– Антонина?

– Да.

– Ну что, Антонина, полбалла за храбрость ты уже заработала, – напомнил Шун о своем обещании и кивнул на стул перед собой.

Антонина подала листы с ответами, они были исписаны каллиграфическим почерком.

Шун прошелся по ним внимательным взглядом, покачал головой и отметил:

– Ну что я тебе скажу, с таким блестящим почерком ты далеко пойдешь.

Антонина зарделась и призналась:

– Я еще спешила, товарищ преподаватель.

– Ну тогда мне ничего другого не остается, как прибавить еще полбалла за почерк, – проявил великодушие Шун, провел рукой по бороде и затем сурово сказал: – А теперь будем искать блеск твоего ума, Антонина.

Перо его ручки хищно нацелилось на формулы и расчеты, но так и не коснулось и задержалось только на последнем уравнении. Хмыкнув, Шун покачал головой и с сомнением произнес:

– Х-м, даже не знаю, Антонина, какую тебе поставить оценку.

– Что-то не так, товарищ преподаватель? Вы же не сделали ни одного замечания?! – растерялась она.

– Ты где взяла этакое решение уравнения? – допытывался Шун.

– Ну… как-то само собой в голову пришло.

– Вот так просто и пришло? Как академику Ляпунову?

– Вы что, не верите, товарищ преподаватель?

– Верю, однако червь сомнения гложет.

– Но это правда! Честное комсомольское! Клянусь! – вспыхнула Антонина.

– Ну если только комсомольское, – голос Шуна потеплел и, обратив взгляд на портрет Ляпунова, он с улыбкой произнес: – Ничего не поделаешь, Александр Михайлович, придется ставить пять с сиянием.

Антонина зарделась от похвалы. Еще бы! Она удостоилась похвалы самого Марка Соломоновича – живой легенды института.

– Слов нет, ты молодчина, Антонина! – признал Шун, взял экзаменационную ведомость, вывел жирную пятерку в ореоле из шести лучей и заявил: – Теперь, Антонина, можно смело выходить замуж.

Она смешалась и не знала, куда себя девать под взглядами четверых абитуриентов.

Подмигнув, Шун заметил:

– Только смотри, Антонина, чтобы муж не оказался бухгалтером, его даже со светлой головой не проведешь.

– Я…я, – от радости у нее не нашлось слов.

Как на крыльях Антонина вылетела из аудитории и оказалась в объятиях подруг. Оставшиеся экзамены она сдала на хорошо, отлично и по общему итогу была зачислена на первый курс института. Радость от поступления омрачало отсутствие денег, домой ехать было не на что, а жить впроголодь уже не оставалось сил, и здесь на помощь пришли новые друзья.

«…стали съезжаться сокурсники, они меня поддержали, полуголодную пигалицу, которая поступила в институт»⁶.

У Леонида Георгиевича, так же как и у Антонины Григорьевны, после окончания школы не возникало сомнений, что надо продолжать учебу в вузе. И он, паренек из сельской глубинки, набравшись смелости, отправился покорять столицу – Москву, надеясь осуществить свою заветную мечту: стать кадровым военным – офицером Красной армии. Как оказалось, не боги обжигают горшки, Леониду Георгиевичу удалось поступить в один из самых престижных военных вузов – академию связи. Во время учебы он и сокурсники не были обделены заботой государства. Она тронула Леонида Георгиевича до глубины души.

«…как окончившего школу с отличием, меня приняли в Академию, дали бесплатное место в общежитии и стипендию – 150 рублей. Этих денег хватало на скромное, порой полуголодное, но в целом безбедное существование <…>
Я был поражен щедростью государства и дал себе слово оправдать доверие. С рвением и усердием я набросился на выданные учебники<…>»⁷.

Будущим защитникам Отечества государство отдавало последнее, и тому были причины. На календаре был 1939 год, на западных и восточных рубежах СССР все чаще вспыхивали зловещие всполохи грядущей войны.

Поражение японских войск, которое они потерпели в мае-сентябре 1939 года в боях с частями Красной армии и армией Монголии на реке Халхин-Гол и озере Хасан, не отрезвило политиков и военных в Токио. Они продолжали вынашивать замыслы захвата советского Дальнего Востока, Восточной Сибири. С этой целью узким кругом генералов в обстановке беспрецедентной секретности был разработан план «Кантокуэн» («Кантогун токусю энсю» – «Особые маневры Квантунской армии»). В Токио только и ждали подходящего момента, чтобы привести его в действие.

Одновременно угроза войны для СССР нарастала и со стороны союзника Японии – фашистской Германии. В Берлине после головокружительных успехов военных кампаний против Польши, Дании, Бельгии, Нидерландов и Франции, армии которых не смогли противостоять натиску вермахта, были наголову разбиты, уже помышляли о мировом господстве. На пути к нему основным препятствием являлся СССР, поэтому по указанию Гитлера штаб главного командования сухопутных войск Германии приступил к разработке плана «Барбаросса» – «молниеносной войны» и разгрома Красной армии.

Несмотря на, казалось, непроницаемую завесу секретности, окутывавшую эти захватнические замыслы, они стали достоянием советского политического руководства. Первая разведывательная информация о том, что в конце 1936 года состоялось совещание высших руководителей вермахта, где обсуждались планы войны против СССР, поступила в Кремль в начале 1937 года. Она носила общий характер, в ней отсутствовали данные о сроках нападения, направлениях главных ударов и степени готовности Германии к войне.

Позже, вслед за этой информацией из надежных разведывательных источников, последовало подтверждение захватнических планов фашистской Германии. Ее предоставили убежденные антифашисты – агент «Корсиканец», старший правительственный советник имперского министерства экономики, и агент «Старшина», сотрудник разведотдела люфтваффе. Они входили в знаменитую советскую разведывательную сеть в Германии, известную в истории как «Красная капелла». Их данные красноречиво свидетельствовали о неизбежности войны и не вызывали в Кремле сомнений в достоверности. Представил эти сверхважные материалы будущая легенда советских спецслужб резидент в Германии Александр Коротков.

В это же самое время резидент советской разведки в Токио «Рамзай» – Рихард Зорге сообщал о готовности военно-политического руководства Японии приступить к реализации плана «Кантокуэн». Эту информацию он получал от ведущего агента резидентуры Хоцуми Одзаки – советника премьер-министра Фумимаро Коноэ. Японский самурай готовился к прыжку на советский Дальний Восток.

По данным «Рамзая», командующий Квантунской армией генерал Умэдзу настаивал на том, что «…именно сейчас представляется редчайший случай, который бывает раз в тысячу лет, для осуществления политики государства в отношении СССР. Необходимо ухватиться за это».

Ему вторил начальник штаба генерал Есимото: «…начало германо-советской войны может явиться ниспосланной нам свыше возможностью разрешить северную проблему. Нужно отбросить теорию «спелой хурмы» и самим создать благоприятный момент».

Готовясь к войне с Советским Союзом, Берлин и Токио старательно напускали плотную дезинформационную завесу, с этой целью затеяли дипломатическую игру в мирные переговоры с советским руководством. В Кремле отнюдь не питали иллюзий в отношении истинных намерений Японии и Германии и, говоря о мире, как могли, оттягивали неизбежную войну. Времени на ее подготовку катастрофически не хватало, и потому все имевшиеся ресурсы страны были брошены на укрепление обороны и повышение боеспособности Красной армии и Военно-морского флота. Это потребовало свертывания ряда социальных программ, что очень скоро почувствовали на себе студенты большинства вузов. Вновь было введено платное образование. Скудный бюджет Хрипливых не мог выдержать такой нагрузки, сестрам пришлось прекратить учебу и возвратиться домой, в Симферополь.

Антонина Григорьевна так вспоминала об этом:

«…проучилась я всего один семестр. В ноябре 1940 года вышло постановление СНК (Совета народных комиссаров СССР) о введении в институтах платного обучения. За семестр надо было заплатить 300 рублей. Я в Киеве, сестра на 2-м курсе Днепропетровского университета, на двоих надо 600 рублей. А отец на всю семью из 5 человек получал 300 рублей. Таким образом, наша учеба была закончена, и мы обе вернулись домой. Горком комсомола направил меня пионервожатой в ж.д. школу, с 1 января 1941 года я начала там работать <…>»⁸.

В отличие от Хрипливой изменчивая военная судьба была более благосклонна к Леониду Георгиевичу, но совершила невероятный поворот.

«…в январе 1939 года я был приглашен на беседу к оперработнику НКВД, который предложил мне перейти на работу в органы НКВД. Я первоначально отказывался, ссылался на то, что вначале мне надо получить высшее образование. При этом мне казалось, что я привел неотразимый довод, сославшись на И. Сталина, который заявил, что кадры должны быть образованными. Но парень из НКВД был неуступчив и нажимал на то, что я комсомолец и должен понимать обстоятельства <…>»⁹.

Леонид Георгиевич «понял обстоятельства» и перешел на службу в органы госбезопасности. Профессиональному мастерству контрразведчика он учился в специальной школе НКВД, располагавшейся в Сиротском переулке Москвы. Несмотря на место пребывания, обеспечение и условия содержания слушателей были далеко не сиротскими. Жили они в обустроенном общежитии по три-четыре человека в комнате, питались в столовой, пища была не хуже, чем домашняя. Спецклассы были обеспечены современными наглядными пособиями, раскрывавшими особенности профессии контрразведчика. Помимо бесплатного обеспечения вещевым имуществом слушателям выплачивалась стипендия в размере 350 рублей, по тем временам деньги немалые.

Учился Леонид Георгиевич прилежно, окончил курсы с отличием и оказался единственным слушателем, которому за особые отличия приказом наркома НКВД Лаврентия Берии было присвоено звание на ступень выше. При распределении представители кадрового органа предложили ему продолжить службу в Москве в Центральном аппарате наркомата. Леонид Георгиевич, как и большинство выпускников, рвался на передовой боевой участок, где лицом к лицу рассчитывал сойтись с врагом. Таким с сентября 1939 года после воссоединения стали Западная Украина и Западная Белоруссия. На их территориях тайная война носила наиболее ожесточенный характер.

О ее накале убедительно свидетельствует докладная записка наркома НКГБ УССР Павла Мешика, направленная секретарю ЦК ВКП(б) Украины Никите Хрущеву «О ликвидации базы ОУН* в западных областях Украины»:

«…материалами закордонной агентуры и следствия по делам перебежчиков устанавливается, что немцы усиленно готовятся к войне с СССР, для чего концентрируют на нашей границе войска, строят дороги и укрепления, подвозят боеприпасы…
Известно, что при ведении войны немцы практикуют предательский маневр: взрывы в тылу воюющей стороны («пятая колонна» в Испании, измена хорватов в Югославии).
Материалы, добытые в процессе агентурной разработки и следствия по делам участников Организации украинских националистов (ОУН*), в том числе и воззвания в листовках организации, свидетельствуют о том, что во время войны Германии с СССР роль «пятой колонны» немцев будет выполнять ОУН*.
Эта «пятая колонна» может представлять собой серьезную опасность, так как она хорошо вооружена и пополняет свои склады путем переброски оружия из Германии. Так называемый Революционный провод ОУН*, руководимый Степаном Бандерой, не дожидаясь войны, уже сейчас организовывает активное противодействие мероприятиям советской власти и всячески терроризирует население западных областей Украины <…>
Население некоторых сел настолько терроризировано, что даже советски настроенные люди боятся выдавать нелегалов. Например… председатель сельсовета с. Козивка того же района Тарнопольской области Гороховский, преследуемый бандитами, вбежал в хату своего родного брата, где и был зверски убит. Будучи запуган, брат Гороховского не выдал бандитов».
Нарком государственной безопасности УССР Мешик»¹⁰.

На этот самый сложный участок и стремился попасть Леонид Георгиевич. Его рапорт был удовлетворен, и он с группой оперработников прибыл в Киев в распоряжение НКВД УССР, там не задержался, отбыл в Северную Буковину, в Черновцы, и незамедлительно приступил к работе.

Начинать ее, по словам Леонида Георгиевича, пришлось «…буквально с нуля. Не было ни кадров, на агентов, ни помещения. <…>Работа была боевая и активная. Мы вскрывали сионистские организации, которые вели антисоветскую пропаганду и главным образом боролись с организацией украинских националистов*.

Организация украинских националистов, сокращенно ОУН*, встретила нас во всеоружии: активное подполье, подготовленные в Германии агенты и местные жители, согласившиеся сотрудничать с абвером»¹¹.

Быстро освоившись с обстановкой, Леонид Георгиевич сосредоточился на комплектовании агентурного аппарата, в короткие сроки провел ряд важных вербовок, в том числе и среди боевиков ОУН*. Одного из них ему предстояло отправить с заданием на сопредельную сторону – Румынию.

На календаре было 21 июня 1941 года. Доложив начальнику отдела о готовности к маршрутированию агента за кордон и получив санкцию на его проведение, Леонид Георгиевич выехал к границе. На пути к ней в заранее обусловленном месте он подсадил к себе в машину агента, и уже вместе они проследовали к пограничной заставе. За несколько километров до нее, договорившись встретиться в установленный час на начальной «точке перехода» границы, расстались. Агент шмыгнул в кусты, и через мгновение о нем напоминало только покачивание веток. Иванов проехал на заставу, где его ждал ее начальник – младший лейтенант Кирилл Алексеев. Это были не первая их встреча и не первая совместная операция. Крепко пожав руку, Алексеев не стал задавать лишних вопросов, проводил к себе в кабинет и предложил чай.

– Спасибо, Кирилл, сначала дело, – отказался Иванов.

– Ну, как скажешь, – не стал настаивать Алексеев, открыл сейф, достал карту, она была испещрена знаками, понятными только военному человеку, и расстелил по столу.

– Погоди, погоди с ней, Кирилл, – остановил Иванов и поинтересовался: – Как обстановка на границе?

– Хреновая, Леня.

– А ты не сгущаешь краски?

– Ничуть. Если не веришь, то можешь спросить у любого бойца. Они тебе такое расскажут…

– Верю, верю, Кирилл, – перебил Иванов, но не удержался и спросил: – А что, бойцы не верят заявлению нашего правительства?

– Какому?

– Что всякие разговоры о войне с Германий это…

– Да какие на хрен разговоры! О чем ты, Леня?! – взорвался Алексеев. – Надо быть слепым, чтобы не видеть того, что происходит на той стороне! Война к нам в двери не то что стучится, она ломится! Ну что…

– Все! Все! Не горячись, Кирилл, – не стал затрагивать эту болезненную тему Иванов и перешел к операции: – Где будем выводить моего агента?

Алексеев, поиграв желваками на скулах, обратился к карте. Острие карандаша скользнуло по лесному массиву и остановилось на ущелье.

– Предлагаешь здесь? А почему? – уточнил Иванов.

– Глухое место, человека обнаружить сложно, – пояснил Алексеев.

– А что известно про их посты? Они где находятся?

– Здесь и здесь, – карандаш в руке Алексеева описал на карте два кружка.

– Информация свежая?

– Да, по состоянию на вчерашний день.

– А как часто они меняют расположение постов?

– Не часто, а в последнее время вообще перестали.

– Ну раз так, то там и сделаем проводку, – принял окончательное решение Иванов и предложил: – А теперь можно побаловаться, и не только чайком.

– Не вопрос, – живо откликнулся Алексеев и вызвал дежурного.

После ужина он оправился проверять несение службы нарядами, а Иванов коротал время за изучением оперативных сводок и ждал, когда наступит час икс. Ближе к полуночи к нему присоединился Алексеев, договорившись встретиться у участка вывода агента на сопредельную территорию, они разошлись. Иванов покинул заставу, избегая открытых мест, выбрался на обусловленное место и дал сигнал. В ответ трижды ухнул филин, и через мгновение на поляну вышел агент. Внешне он выглядел спокойным, о волнении говорило только частое покашливание. Осторожно ступая, они пробрались к глубокой ложбине, она вела на нейтральную полосу. Прошла минута, другая, и как из-под земли возник Алексеев. Он, как всегда, был немногословен, коротко доложил, что проход на сопредельную сторону свободен. Обменявшись с Ивановым коротким рукопожатием, агент шагнул на козью тропу и исчез во мраке ночи. Прошла минута, другая, на сопредельной территории царила тишина. Подождав еще некоторое время, Иванов и Алексеев возвратились на заставу и легли спать. Стрелки часов показывали один час пятнадцать минут.

Им и всему советскому народу оставалось всего два часа мирной жизни.

Глава 2
«…Нам сообщили: Севастополь бомбили…»

22 ИЮНЯ 1941 ГОДА

Заканчивалась самая короткая летняя ночь. Время неумолимо отсчитывало последние минуты в жизни сотен тысяч советских и германских солдат и офицеров. Военная машина вермахта и его сателлитов пришла в движение. Предрассветную тишину взорвал гул мощных авиационных моторов. С аэродромов в Восточной Германии, Польше, Венгрии и Румынии самолеты дальней авиации люфтваффе поднялись в воздух и взяли курс на восток. Первые бомбы упали на Севастополь в 3.15. Спустя пятнадцать минут рев десятков тысяч артиллерийских орудий, казалось, обрушил небеса на землю. Ночь превратилась в день. Огненный смертоносный вал, сметая на своем пути пограничные заставы, военные гарнизоны, покатился вглубь боевых порядков советских войск. После завершения артподготовки ударные части вермахта и его сателлитов поднялись в атаку.

22 июня в 3.30 план «Нахштосс»– нападение немецко-румынских войск на Буковину вступил в действие. 1 1-я немецкая армия под командованием генерал-полковника Ойгена фон Шоберта, 3-я и 4-я румынские армии под командованием генерала Иона Антонеску перешли советско-румынскую границу и атаковали заставы 97-го Черновицкого погранотряда.

Предрассветные сумерки разорвали яркие вспышки. Шквал артиллерийского огня обрушился на расположение 5-й погранзаставы младшего лейтенанта Кирилла Алексеева и расположенного по соседству с ней села Шепот. Первые снаряды легли на подступах к ним. Следующий артиллерийско-минометный залп грязно-желтыми тюльпанами усыпал плац и хозяйственный двор заставы. Пристрелявшись, вражеские батареи повели прицельный огонь по зданиям и сооружениям. Взрывом артиллерийского снаряда сорвало дверь конюшни, обезумевшие от страха лошади, вырвавшись из бушевавшего пламени, носились по двору. Наиболее интенсивному обстрелу подверглись казарма, штаб, вскоре на их месте осталась груда дымящихся развалин. Чудом устояла наблюдательная вышка, иссеченная осколками, она походила на решето.

Несмотря на массированный огонь, продолжавшийся около пятнадцати минут, застава не понесла людских потерь. Сказалась предусмотрительность Алексеева. Опытный, инициативный командир, начинавший службу на границе еще в 1934 году, он больше полагался на свой практический опыт и реалии складывающейся оперативной обстановки, чем на устаревший Полевой устав и указания, поступавшие от вышестоящего начальства. Обстановка на границе, накалявшаяся с каждым днем, говорила ему о неизбежности войны. Вместе с подчиненным Алексеев готовился встретить ее во всеоружии. В последние две недели пограничники с наступлением ночи, соблюдая маскировку, возводили ложные опорные пункты обороны, строили запасный командный пункт, землянки и в них же оставались ночевать. В час испытаний предусмотрительность Алексеева спасла жизнь ему и подчиненным.

На часах было 4.15. Обстрел расположения заставы так же внезапно, прекратился, как и начался. Наступила зыбкая тишина. Ее нарушали треск пламени и ржание метавшихся по двору лошадей. В нее вкрадывался и постепенно нарастал звук мощных моторов. Порыв ветра подул со стороны горы Буковинки и разорвал молочную пелену тумана. За ней проступила серая лента горного серпантина шоссе. По нему, лязгая и громыхая, извивалась металлическая гусеница из танков и бронетранспортеров. Прошла минута, другая, и из ближайшего к расположению заставы лесочка показалась мышиная стая-цепь противника. Немцы и румыны шли в полный рост, рассчитывая на легкую и бескровную победу. На заставе, перепаханной минами и снарядами, казалось, не могло уцелеть ничего живого. Но те, кого они посчитали мертвыми, восстали из руин. Мощный взрыв под головным бронетранспортером вздыбил землю. В следующее мгновение из скрытых укреплений и замаскированных огневых точек на вражескую пехоту обрушился шквал огня. В этот удар пограничники вложили всю ненависть к вероломному врагу. Не выдержав натиска, он, огрызаясь короткими очередями, попятился назад и скрылся в лесу. Не давая пограничникам передышки, противник снова подверг заставу мощному артиллерийско-минометному огню, а затем, перегруппировав силы, повторил атаку, но и она провалилась.

С перерывами бой продолжался до захода солнца. С особой настойчивостью противник пытался пробиться на участке шоссейной дороги. Очередная, седьмая атака на этом направлении захлебнулась. Пограничникам удалось подбить еще один бронетранспортер в узкой горловине, и он закупорил проход остальной колонне. Попытки оттащить его в сторону каждый раз терпели неудачу. Меткий огонь пулеметного расчета, занимавшего господствующую высоту – гору Буковинку, не давал возможности буксировщикам подобраться к бронетранспортеру.

Захлебнулась атака и на северном фланге обороны заставы, где находился Леонид Иванов. Поредевшая под прицельным ружейно-пулеметным огнем цепь наступающих откатилась назад и потонула в тумане, поднимавшемся из низины. Молочно-белые языки наползали на поле боя и скрадывали язвы войны: воронки от разрывов мин и снарядов, тела убитых и раненых. Наступила хрупкая тишина. Об ожесточенном бое напоминали стоны раненых, отрывистые команды и прогорклый запах пороха, витавший в воздухе.

Иванов положил на бруствер карабин, сполз на дно окопа и закрыл глаза. У него уже не оставалось сил пошевелить ни ногой, ни рукой. Он жил только одной мыслью:

«Живой! Ты живой еще, Леня!»

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! – как сквозь вату донесся голос.

Иванов встрепенулся, поднял голову и открыл глаза. Перед ним стоял пограничник, на его почерневшем от копоти лице жили только одни глаза. Он доложил:

– Товарищ лейтенант, младший лейтенант Алексеев собирает офицеров на командном пункте.

– Иду, – коротко обронил Иванов, с трудом поднялся на ноги, забрал с бруствера карабин и направился на КП.

На его пути встречались бойцы. Воспользовавшись затишьем, одни очищали оружие от грязи, другие – восстанавливали траншею, разрушенную минами и снарядами, пулеметные расчеты меняли позиции, чтобы уйти от огня вражеских батарей. На их лицах Иванов не находил ни страха, ни растерянности, сказывались боевая выучка и интенсивные тренировки. На входе к КП он столкнулся с политруком младшим лейтенантом Леонидом Базылевым – заместителем Алексеева, руководившим обороной на южном фланге обороны. На правом рукаве его гимнастерки расплывалось бурое пятно.

– Ты ранен, Леня?! – всполошился Иванов.

– А, пустяки, – отмахнулся Базылев, азартно блеснул глазами и заявил: – Всыпали гадам так, что только пятки сверкали.

– Мы тоже. Дальше ручья они не смогли пройти.

– Одно слово, мамалыжники! Из них бойцы, что из говна пуля, – с презрением бросил Базылев и распахнул дверь на КП.

Возвращаясь к тем первым часам войны, Леонид Георгиевич вспоминал:

«…ранним утром несколько резких выстрелов прозвучали рядом. Заметив знакомого мне разведчика – пограничника, я поспешил к нему. Он шел к своим бойцам, оборонявшим северный участок заставы. Его участок представлял собой продуманную и оборудованную систему обороны, включающую несколько господствующих над местностью, связанных ходами ДЗОТов и остроумно выполненных схронов <…>
Благодаря сложной для наступающих горной местности и в немалой степени труду и смекалке пограничников мы наносили противнику значительный ущерб, практически не неся потерь в живой силе <…>
В пограничных боях ценой жизни нескольких пограничников были уничтожены сотни вражеских солдат и офицеров»¹².

Стряхнув с себя пыль, Иванов и Базылев вошли на КП.

На КП помимо Алексеева находился старшина Михаил Мордвинов. В свете керосиновой лампы их исхудавшие лица походили на восковые маски. Алексеев провел ладонью по запавшим щеки и осипшим от команд голосом произнес:

– Какие у кого потери?

– У меня трое раненых, но все в строю, – доложил Базылев.

– Есть те, кто нуждается в госпитализации? – уточнил Алексеев.

– Таковых нет.

– Береги людей, Леня! Под пули зря не бросай! – потребовал Алексеев и обратился к Иванову.

– Что у тебя, Леонид?

– У одного – контузия, у другого осколком зацепило ногу. Сражаться могут, – сообщил Иванов.

– А сам ты как, с нами или в Черновцы?

– Пока с вами, до особого распоряжения.

– Приказать тебе, Леонид, я не могу, но попрошу на время заменить политрука комендатуры Мешкова, пока из отряда не пришлют ему замену.

– А с ним что?! – в один голос воскликнули Иванов и Базылев.

– Убило! Прямым попаданием снаряда – глухо произнес Алексеев.

– Как?.. Я полчаса назад видел его живым и невредимым! – не мог поверить Базылев.

– Это война, Леня, – с ожесточением произнес Алексеев и, поиграв желваками на скулах, склонился над картой-схемой обороны заставы.

На стыке центра и левого фланга линию обороны в районе шоссе пронзали жирные красные стрелы. Он ткнул карандашом в это место и объявил:

– За последние два часа они трижды атаковали на данном направлении. Следующую атаку, я думаю, надо ждать здесь.

– Понятно! Гады, хотят прорваться по шоссе, чтобы отрезать нас от погранотряда! – заключил Базылев.

– Правильно мыслишь, Леня! Поэтому сделай все возможное и невозможное, но не дай пройти противнику! – потребовал Алексеев.

– Есть! – принял к исполнению Базылев и посетовал: – Мне бы гранат подбросить, а то как кот наплакал.

– Будут тебе гранаты, будет тебе и пулемет, – пообещал Алексеев и обратился Мордвинову: – Миша, весь резерв гранат и пулеметный расчет Скляра передашь Лене!

– Есть передать! – принял к исполнению Мордвинов и, помявшись, спросил: – А я с чем тогда останусь?! С чем, Кирилл Григорьевич?!

– Не переживай, Миша! Будет с чем, – заверил Алексеев и поинтересовался: – Ты лучше скажи, сколько у нас лошадей осталось?

– Десять или одиннадцать, точно не скажу. А что?

– Сажаешь на них отделение Беляева и скрытно проникаешь на сторону противника по нашему левому флангу.

– Понял. А дальше что? – уточнил Мордвинов.

– Как только они попрут на Базылева на стыке левого фланга и центра нашей обороны, ты ударишь им в тыл. Задача ясна?

– Так точно! – подтвердил Мордвинов, не удержался и проворчал: – С карабинами много не навоюешь.

– А кто сказал, что с карабинами. Я снимаю со своего участка расчет Дроздова и передаю тебе.

– Кирилл Григорьевич, может, не стоит так оголять центр. Давай я отдам мой пулеметный расчет, – предложил Иванов.

– Справлюсь, Леонид. У меня остается дот с Никитиным и Шередягой. А эти ребята свое дело знают. Тем более они к местности хорошо пристрелялись. Так что силенок на моем участке хватит, – отказался от помощи Алексеев.

– Кирилл Григорьевич, разрешите вопрос, – обратился Мордвинов.

– Слушаю тебя, Миша.

– А что слышно про то, когда Красная армия ударит?

Алексеев прокашлялся и, потупив взгляд, сказал в сторону.

– Сейчас идет перегруппировка ее частей. Сегодня-завтра, а возможно, в ближайшие часы она нанесет сокрушительный… – последние слова Алексеева заглушил взрыв артиллерийского снаряда.

Он разорвался в нескольких десятках метров от КП. Под ногами пограничников и Иванова земля заходила ходуном, над головой жалобно затрещали бревна перекрытия.

– По местам, товарищи! Ни шагу назад! – приказал Алексеев, бросился к стереотрубе и приник к окулярам. Из леса показалась густая цепь вражеской пехоты. Над полем боя зазвучал злобный лай автоматов и пулеметов.

Рассредоточившись по позиции, пограничники продолжали стойко держать оборону. Безуспешные атаки румын, видимо, вывели из себя немцев, и они бросили им в подкрепление до батальона пехоты. На пятые сутки боев им удалось блокировать дзот, где держал оборону пулеметный расчет Николая Никитина и Алексея Шередяги. Они отстреливались до последнего патрона, когда те закончились, пустили в ход гранаты, а затем вступили в рукопашную. Силы оказались не равны. Истекающие кровью Алексей и Николай попали в плен и подверглись чудовищным пыткам.

Удержать захваченную позицию немцы не смогли. Пограничники нанесли ответный удар, прорвались к доту и вступили в рукопашную схватку. В своей ненависти противники потеряли человеческий облик. Окровавленные, рычащие клубки тел катались по земле, кололи тесаками и штыками, рвали зубами и душили друг друга. Чужая и своя кровь хлестала по лицам и рукам, но они не замечали ее и не чувствовали боли, они жили только одним – уничтожить, убить врага. Не выдержав натиска, те из немцев, кто уцелел в беспощадной схватке, бежали. Пограничники занялись поисками Никитина и Шередяги, и когда обнаружили их обезображенные пытками тела, то ужаснулись. У Николая были выколоты глаза, а лоб и спина сочились кровью пятиконечных звезд. Нелюди-садисты отрезали Алексею нос и уши.

В тот день немцы и румыны больше не решились атаковать позиции пограничников. Ночь прошла без сюрпризов, а с наступлением рассвета бой возобновился. На шестые сутки противник предпринял очередную попытку захватить господствующую высоту – гору Буковинка, обрушил на нее плотный минометный огонь, накрыл расчет пулеметчиков и не замедлил этим воспользоваться, ринулся на штурм позиций пограничников. Все решали секунды. Алексеев не стал медлить, оставив за себя Базылева, вместе с резервом бойцов бросился на помощь товарищам. Это был его последний бой. Заменив пулеметный расчет, он продолжал сдерживать противника, а когда тот прорвался на позицию, вступил с ним в рукопашную схватку и героически погиб.

Потеряв командира, пограничники не дрогнули и продолжали сражаться до 3 июля. За это время они отразили 58 атак противника и не уступили ни пяди своей земли, когда, наконец, поступил приказ занять новый рубеж обороны. Покидая заставу, «алексеевцы» посчитали это решение командования 97-го Черновицкого погранотряда тактическим маневром. Они все еще надеялись, что вот-вот ударит Красная армия, уничтожит врага, и они вернутся обратно. Ни Базылев, ни Иванов, ни их боевые товарищи еще не знали, что пять дней назад пала столица Белоруссии – Минск. В те роковые июльские дни 1941 года никому из них даже в самом чудовищном сне не могло присниться, что фашисты будут стоять под Москвой, что прорвутся к берегам Волги и стиснут в кольце блокады Ленинград, что война продлится бесконечных 1418 дней и ночей, что за будущую Победу придется заплатить страшную цену, отдать жизни 27 миллионов человек.

Тем более такое не могли представить сугубо гражданские лица. У подавляющего большинства из них не возникало сомнений, что в течение нескольких недель «…несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед» Красная армия остановит, а затем наголову разобьет вероломного агрессора. Они все еще продолжали жить представлениями о мирной жизни и строить планы на будущее.

В Крыму в самом разгаре был курортный сезон. Ежедневно на симферопольский железнодорожный вокзал пребывали сотни поездов со счастливыми отпускниками. Жизнерадостная людская река выплескивалась на привокзальную площадь и растекалась по автобусам. Бесконечные вереницы ЗИС-1 1, ЗИС-16 и дедушек советского автопрома АМОФ15 тянулись к Крымскому побережью, пенившемуся жемчужной нитью у подножия живописных гор. Ласковая черноморская волна, шурша галькой, о чем-то перешептывалась с берегом. Сотни катеров и весельных лодок морщили зеркальную морскую гладь. В пионерских лагерях, домах отдыха и санаториях негде было упасть яблоку. С наступлением вечера на танцплощадках по-прежнему гремела музыка, а празднично одетая публика самозабвенно отдавалась фокстроту и новому модному танцу – тустепу. В летних кинотеатрах, где шел знаменитый фильм «Трактористы», все еще звучали шутки и задорный смех зрителей.

Герои фильма, неунывающие, веселые парни – трактористы, пересев на танки, играючи громили японских самураев, а в перерывах между боями развлекали песнями местных девчат. Их мелодии и слова, полные жизни и оптимизма, не могли оставить равнодушными зрителей. Они дружно подпевали киношным героям.

«…Мчались танки, ветер подымая,
Наступала грозная броня.
И летели наземь самураи
Под напором стали и огня…»

Ни у кого из них не возникало сомнений в том, что в ближайшее время Красная армия под руководством великого и мудрого товарища Сталина так же легко, как и самураев, разобьет наголову орду фашистов. Эту иллюзию мирной жизни несколько портили серые туши аэростатов, нависавшие над военно-морскими базами в Севастополе и Балаклее.

Такими же ощущениями жили Антонина Хрипливая – пионервожатая 1-го отряда и ее ребята из летнего лагеря, располагавшегося в одном из самых живописных мест в поселке Кокозы вблизи Алушты. Несмотря на то что уже заканчивалась вторая неделя войны, в распорядке дня лагеря ничего не менялось. Разве что в последнее время для ребят самой увлекательной игрой стал поиск «немецких шпионов и террористов». Поэтому сообщение директора лагеря о высадке немецкого парашютного десанта в окрестном лесу не вызвало страха ни у вожатых, ни у ребят. Они рвались отправиться на их поиски, но приближалась ночь, и им пришлось ждать наступления рассвета. Многие не могли уснуть, буйная детская фантазия рисовала в воображении героические сцены предстоящего подвига, и никто не отдавал себе отчета в том, что детские игры закончились.

Об этом наивном представлении о войне позже так вспоминала Антонина Григорьевна:

«…началась война. Радио у нас не было. Мама пошла на базар и примчалась, ничего не купив, с сообщением, что началась война. Бомбили Севастополь, а это 140 км от Симферополя. Утром 23 июня я пришла в горком комсомола. В связи с воздушными тревогами начались ночные дежурства, а в начале июля меня посылают в городской пионерский лагерь в поселок Кокозы в районе Алушты пионервожатой 1-го отряда вместо парня, ушедшего на фронт. Ребята были взрослые, даже перешедшие в 10-й класс.
И вот однажды вечером директор лагеря собрал в столовой всех пионервожатых и 1-й отряд, весь работающий персонал и объявил, что поступило сообщение о том, что в лесу высадился немецкий десант и утром на рассвете нам надо прочесать лес. Просидели под столовой всю ночь, это было романтично, опасности мы не понимали, спать от волнения не могли.
На юге светает очень рано – в 4 часа, разбившись на группы по 4–5 человек с одним взрослым, мы пошли искать немецких парашютистов… обошли все в округе, никого мы не нашли, вернулись в лагерь. А потом поступило сообщение, что десантников поймали где-то ближе к Ялте.
Тогда я не придала особого значения этой операции, и только когда вышел фильм «А зори здесь тихие», я поняла, что могло быть, если бы мы наткнулись на немцев. Конечно, ни лагерное начальство, ни городские власти, давая команду на проческу леса, не понимали еще, кто такие немцы-фашисты, пришедшие на нашу землю с войной»¹³.

Не понимала того, что в те дни происходило на западных рубежах СССР не только Антонина Григорьевна. Ни она, ни директор лагеря, ни 1-й секретарь обкома комсомола и партии еще не осознавали, что на их землю пришла страшная беда, что она несет им немыслимые страдания и чудовищные потери.

Шли дни, недели, и от этой иллюзии вскоре не осталось и следа. С фронта приходили все более тревожные сводки. Почтальоны, ставшие предвестниками страшной беды, принесли в семьи первые «похоронки». Траурная черная вуаль покрыла поседевшие головы матерей и жен. Суровое эхо войны докатилось и до Крыма. Опустели санатории, дома отдыха. 20 июля закрылся пионерский лагерь, где работала Антонина. В те июльские дни к военкоматам выстроились длинные очереди добровольцев, в их числе находилась и она.

Военный комиссар, выслушав Антонину, предложил обратиться обком комсомола. Она последовала его совету.

«…секретарь обкома комсомола Усманова объяснила, что на базе стрелковой дивизии, которая дислоцировалась в городе, формируется 51-я отдельная армия. При армии в военное время положена по штату полевая почта для обработки солдатских писем. Кроме полевой почты была создана военная цензура, в составе ОО НКВД 51-й армии. Создана она была из комсомолок города, где нам и предстояло служить. Оформили нас не через военкомат, а через НКВД – нам и предстояло служить. Так я оказалась на службе в военной цензуре 51-й армии. В наши обязанности входило прочитывать все письма, которые из действующей армии отправлялись в тыл<…>»¹⁴.

Так вспоминала об этом поворотном в ее жизни моменте Антонина.

В тот день ее гражданская жизнь закончилась и началась военная служба, и не просто служба. Ей вместе с сослуживцами, 25 девушками, предстояло не только упреждать разглашение военнослужащими секретных и не подлежащих оглашению сведений, но и отслеживать состояние духа войск. Они должны были анализировать письма на предмет оценки настроений военнослужащих, готовить аналитические справки и представлять их в отделы военной контрразведки.

Прежде чем допустить к работе на пункте ПК, Антонину вызвали в Особый отдел 51-й Отдельной армии, в те дни формировавшейся на территории Крыма. О том, насколько было важно то, чем ей предстояло заниматься, говорил тот факт, что собеседование-проверку вел сам начальник отдела полковник Пименов.

Под его строгим взглядом Антонина не знала, куда девать руки, и нервно теребила носовой платок. Хрупкая, невысокого росточка, походившая на подростка, она напоминала Пименову дочь.

«Почти как моя Аннушка. Тебе бы, Тоня, еще в куклы играть, а ты собралась на фронт! Проклятая война! Чтоб ты сдох, сволочь Гитлер!» – с ожесточением подумал Пименов, порывистым движением смахнул пачку папирос «Казбек» в ящик стола и обратился к Хрипливой.

– Значит, Антонина, желаешь служить?

– Так точно, товарищ полковник! – звенящим от напряжения голосом ответила она и вытянулась в струнку.

– А если прямо сейчас придется отправиться на фронт?

– Я… я готова, товарищ полковник!

– А там не играют в войнушку, там по-настоящему убивают. Как, не побоишься?

– Нет, товарищ полковник.

– Ишь ты какая, – горькая улыбка искривила губы Пименова. Покачав головой, он поинтересовался:

– Стрелять-то хоть умеешь?

– Да! Да! У меня есть даже значок «Ворошиловский стрелок», – выпалила Антонина.

– А стреляла где, в тире?

Яркий румянец окрасил щеки девушки, смущаясь, она призналась:

– Да, в тире. Но я, товарищ полковник, быстро…

– Погоди! Погоди! – остановил Пименов и, заглядывая Антонине в глаза, спросил:

– Ты хоть понимаешь, что война не тир?

– Понимаю! Понимаю, товарищ полковник! Если потребуется, я готова отдать жизнь за нашу советскую родину, за дело товарища Сталина – Ленина! Честное комсомольское!

Пименов задержал взгляд на девушке. Ее лицо горело пунцовым румянцем, глаза лихорадочно блестели, пальцы сжимались в кулачки. Она была искренна в своем порыве, и у него не возникало сомнений в том, что в час испытаний Антонина не дрогнет и мужественно исполнит свой долг.

«Долг?! Наивная, ты хоть представляешь, что это такое для военного человека?.. Ты не принадлежишь самой себе. Твою жизнь и смерть определяют приказы. Яркая, красивая смерть существует только на экране. Война – это страдания и боль. Война – это потеря близких тебе людей. Война – это голод, холод и вши. Война – это постоянный страх смерти. Шальная пуля, случайный осколок могут оборвать твою жизнь. Но у тебя и у меня нет другого выбора, как только сражаться с вероломным врагом, победить его или умереть! Иного нам не дано», – заключил Пименов и снова обратился к Хрипливой.

– Тоня, тебе предстоит не просто служба, а особая служба, на особом участке.

– Я готова! А что это за участок? – загорелась она.

– Пункт перлюстрации писем военнослужащих нашей армии.

– Чт-о?! Мне читать чужие письма?

– И не только это.

– Но это же… – у Антонины не нашлось больше слов.

– Это необходимо и очень важно! Представь на минуту, что какой-то красноармеец или даже офицер допустит разглашение секретных сведений о нашем наступлении. Письмо попадает к врагу, и тогда…

– Оно… оно сорвется! – выпалила Антонина.

– И не только сорвется, а погибнут тысячи бойцов и командиров Красной армии. И все из-за потери бдительности какого-то одного человека. Теперь ты понимаешь, насколько важна работа пункта ПК?

– Так точно, товарищ полковник!

– Но это еще не все, Тоня, – Пименов выдержал многозначительную паузу и продолжил: – Вражеская разведка использует почтовый канал для руководства заброшенными в наш тыл шпионами, диверсантами и террористами. Твоя задача – научиться читать между строк, чтобы обнаружить их преступную связь.

– Ясно, товарищ полковник! Когда приступать к исполнению обязанностей?

– После того, как с тобой проведет инструктаж наш работник – старший лейтенант Баранов.

– Все ясно! Разрешите идти, товарищ полковник?

– Иди! Желаю успеха! – закончил беседу Пименов.

Антонина, покидая его кабинет, не чувствовала под собой ног от радости. Ее приняли на службу и не просто приняли, а зачислили в особое подразделение, где предстояло заниматься поиском вражеских агентов. На выходе в коридоре Антонину встретил дежурный по Особому отделу и проводил на первый этаж. Там ее ждал сотрудник 1-го отделения Особого отдела 51-й Отдельной армии старший лейтенант Анатолий Баранов. Он предложил пройти к нему в кабинет и передал для изучения инструкцию для сотрудника пункта ПК. Она была написана ясным, понятным языком и не вызвала вопросов у Антонины. Завершился инструктаж тем, что Баранов дал ей несколько советов, касающихся как практических особенностей работы сотрудника пункта ПК, так и житейских, относящихся к поведению в коллективе и взаимоотношениям с другими категориями военнослужащих. В заключение Антонина дала подписку о неразглашении характера и содержания предстоящей работы. В тот же день она приступила к службе в качестве младшего контролера на пункте ПК 51-й Отдельной армии.

Для непосвященных пункты ПК легендировались под вывесками «почта» или «военная экспедиция». В их состав входило 25 контролеров, в основном молодых девушек в возрасте от 18 до 25 лет. В среднем за сутки на каждую приходилось до нескольких сотен писем. Работа требовала от Антонины и ее боевых подруг особого внимания и тщательности. Поэтому они вчитывались в каждое предложение и слово, чтобы не допустить со стороны военнослужащих, потерявших бдительность, разглашения сведений, составлявших военную тайну, и не пропустить шпионского отправления. К концу смены от напряжения у Антонины начинало рябить в глазах и едва хватало сил, чтобы составить итоговый отчет. Молодость, крепкое здоровье и спортивная подготовка позволили ей быстро втянуться в работу.

Смышленая, хватающая все на лету, Антонина обратила на себя внимание Баранова. По его предложению, с конца августа ей было поручено готовить обобщенный отчет за неделю по результатам перлюстрации переписки военнослужащих. Работа потребовала от нее не только точности и пунктуальности в изложении выявленных нарушений требований секретности, но и аналитических способностей. За отдельными словами и оговорками военнослужащих Антонине предстояло понять, в каком настроении они находятся, насколько силен их дух к сопротивлению, и самое главное – выявлять среди них тех, кто использовал почтовый канал для связи с резидентами немецкой и румынской разведок, заброска которых в Крым с августа приобрела масштабный характер.

В этом круговороте службы у нее не было времени отлучиться домой, его оставалось только на то, чтобы поспать, зачастую это приходилось делать на рабочем месте, и постирать одежду. Заканчивался первый месяц службы, а Антонина продолжала ходить в одних и тех же ситцевом платье и туфлях. Тыловики продолжали кормить «завтраками» ее и других сотрудниц ПК, ссылаясь на то, что поступающая военная форма и оружие идут в первую очередь в боевые части. Антонина старалась не обращать внимания на подобные мелочи и за службой не заметила, как подошел сентябрь.

В Крыму наступила пора золотой осени. Она щеголяла в умопомрачительных нарядах и своими яркими красками словно бросала вызов грядущим промозглым серым дням, до поры до времени таившимся в туманах на дне глубоких ущелий. Дубовые, буковые леса и каштановые рощи полыхали разноцветьем увядающей листвы. Посреди скошенных полей яркой бронзой отливали стога сена и кукурузы. Воздух был выткан будто серебром, а сосны, увитые тонкой вуалью паутинки, напоминали рождественские елки. Небо, омытое теплыми сентябрьскими дождями, очистилось от туч и манило в бесконечную бирюзовую даль. Солнце, уставшее за знойное лето, умерило свой пыл и ласкало степь, горы и море нежным теплом.

Умиротворение и покой воцарились в природе, но не в душах крымчан. О войне им напоминали безлюдные пляжи, пустующие санатории, дома отдыха, пионерские лагеря и все чаще появлявшиеся на морском горизонте хищные силуэты самолетов-разведчиков люфтваффе и быстроходных катеров румынского и немецкого флотов. Жалящими ударами они прощупывали береговую оборону Крыма. Тревога все чаще закрадывалась в душу Антонины. Она гнала ее прочь, надеясь, что эшелонированные оборонительные укрепления на Перекопе и мощь Черноморского флота не позволят вражеским войскам вторгнуться на полуостров. Ей и не только ей Крым казался непотопляемым авианосцем, но, как оказалось, то было иллюзией.

18 октября Антонина заступила в смену на пункте ПК и не успела раскрыть «треугольник»-письмо, как надрывный вой сирен воздушной тревоги холодком окатил спину. В последнее время они звучали все чаще, но сегодня как-то по-особенному пронзительно и тревожно. Антонина бросилась к окну, подняла голову, и ее бросило в жар. В небе кружил осиный рой из вражеских истребителей и бомбардировщиков. В следующее мгновение от него отделилась группа самолетов и с душераздирающим воем зашла на атаку. Расчеты зенитных батарей, прикрывавшие штаб 51-й Отдельной армии, пришли в движение, стволы орудий запрыскали по небу, выискивая цели. Выстрелы зениток потонули во взрывах авиабомб. Плотный огонь батарей не дал люфтваффе прорваться к расположению штаба, и авианалет не нанес существенного ущерба. Но немцы не отступили, повторили атаку, на этот раз она им удалась. Несколько бомбардировщиков прорвались через заградительный огонь и нанесли удар по расположению штаба. Среди личного состава появились первые убитые и раненые, те, кто не пострадал, бросились искать спасения в укрытиях.

Земля под ногами Антонины качнулась, за спиной прогремел взрыв. Спасаясь от осколков, она спрыгнула в окоп и распласталась по земле. Ужас близкой смерти сжал в своих невидимых когтистых лапах сердце и судорожной дрожью сотряс тело. Взрывы авиабомб следовали один за другим. Она мысленно считала их и с ужасом ждала, когда же грянет последний «ее взрыв». Пока судьба была милостива к ней, Антонина не получила даже царапины.

В тот день ранним утром 1 1-я армия Манштейна и румынский горный корпус перешли в наступление на оборону советских войск. Главный удар был нанесен на Перекопском перешейке, вспомогательный – через Чонгарский мост силами румынских дивизий. Противостояли им 51-я Отдельная армия под командованием генерал-полковника Федора Кузнецова и ряд частей Отдельной Приморской армии, которые к тому времени успели эвакуироваться из осажденной немцами и румынами Одессы.

25 октября после упорных боев немцам и румынам удалось прорвать оборонительные порядки советских войск на Перекопском перешейке и вырваться на оперативный простор. Сминая на своем пути слабые заслоны и рассекая надвое группировку 51-й Отдельной армии, подразделений Отдельной Приморской армии, так и не успевших занять второй рубеж обороны, ударная немецко-румынская группировка все глубже вгрызалась в оборону.

Советское командование предпринимало лихорадочные действия, чтобы исправить просчеты, допущенные в организации обороны. Главный из них состоял в том, что все имеющиеся на территории Крыма силы были рассредоточены по периметру полуострова. Усугубляло положение и то, что командование Черноморского флота действовало автономно от армейского, что становилось все более очевидным не только на Крымском направлении, но и в Ставке Верховного главнокомандования (ВГК). Ею было принято решение: объединить все сухопутные и силы Черноморского флота в один кулак под командованием вице-адмирала Гордея Левченко. К сожалению, оно оказалось слишком запоздалым и не позволило стабилизировать обстановку на фронте.

Хорошо организованные мобильные группировки немецко-румынских войск, нанося удары танковыми кулаками, непрерывно терзали зыбкую временную оборону советских войск и все дальше продвигались вглубь полуострова. Попытки Левченко и объединенного штаба встречными контрударами остановить наступление противника не были в достаточной степени обеспечены огневой поддержкой артиллерией, а с воздуха – авиацией, и потому быстро захлебнулись.

К 28 октября сплошная линия обороны советских войск в Крыму как таковая перестала существовать. В образовавшийся прорыв противник бросал все новые и новые подкрепления, чтобы развить достигнутый успех.

29 октября практически без боя пал Симферополь. 1 ноября передовые части 1 1-й армии Манштейна с ходу захватили крупный железнодорожный узел – станцию Альма и вышли на расстояние одного броска к своей главной цели – цитадели Черноморского флота – Севастополю. В тот день советская группировка в Крыму как единое целое перестала существовать. Разрозненные, потерявшие общее боевое управление части и отдельные группы военнослужащих с тяжелыми боями отступали по двум направлениям – на Севастополь и Керчь. В воздухе господствовала авиация люфтваффе, от нее не было защиты, и на дорогах воцарился хаос.

Через него продирались сотрудники аппарата Особого отдела 51-й армии, контролеры пунктов ПК вместе с полковником Пименовым. Напоминая огромную гусеницу, колонна с черепашьей скоростью двигалась по извивающейся, словно змея, дороге. Ее конечной целью являлась Керчь, там формировался новый укрепрайон. Но не всем суждено было добраться до места, налеты вражеской авиации выкашивали их ряды.

Позади осталось огромное поле, впереди лысыми холмами вспучилась земля, за ними в дымке угадывались горы, там было спасение. Антонина, прижавшись к борту «полуторки», нервно теребила поясок на кофте и с затаенной надеждой поглядывала на небо. Она, надежда, не сбылась. Сыпь серых точек, усыпавшая северный небосклон, увеличивалась на глазах. Ее сердце екнуло и покатилось вниз, на крыльях угадывались зловещие кресты.

– Воздух! Воздух! – неслось по колонне. Визг тормозов, отрывистые команды и истеричные крики слились в какофонии звуков. Все смешалось: машины, телеги, люди, скот. У кого еще оставались силы, бросились в рассыпную, ища спасения в ериках, балках и редком кустарнике. Над головами на низких высотах с душераздирающим воем пронеслись немецкие самолеты. Антонина, ничего не замечая, неслась вперед, подальше от дороги, ставшей дорогой смерти, на ней бушевал огненный смерч, когда справа громыхнул взрыв. Она со всего маху рухнула на землю, сжалась в комок и не могла вдохнуть. Воздух стал упругим, как резина, в ушах ломило, через мгновение на спину обрушились камни и земля. Ужас близкой смерти охватил Антонину.

Перед глазами фонтанчиками пыли взметнулась пулеметная очередь. Безотчетный страх подбросил ее на ноги. Она уже не слышала свиста осколков, криков раненых, не замечала убитых, мчалась к балке и жила одной только мыслью: «Только бы не в меня!»

Новый взрыв прогремел за спиной. Земля качнулась под ногами. В отчаянном прыжке Антонина перемахнула через валун, кубарем скатилась на дно балки и свалилась на Татьяну – сотрудницу пункта ПК. Стиснув друг друга в объятиях, они при каждом взрыве вжимали головы в плечи и с замиранием сердца ловили близкое дыхание смерти. Она и на этот раз обошла их стороной. Налет так же внезапно прекратился, как и начался. Рев авиационных моторов стих. Земля перестала ходить ходуном. С неба, как опавшие листья, на убитых и на раненых опускались листовки. В них содержались призывы немецкого командования сдаваться в плен, уничтожать комиссаров и сотрудников НКВД.

Наступившая вязкая, гнетущая тишина плющила и прижимала к земле. Лихорадочная дрожь сотрясала Антонину и Татьяну. У них не находилось сил, чтобы выбраться из балки и выйти на дорогу. Детский плач заставил их встрепенуться. Цепляясь за кусты, они поднялись наверх.

Отряхнув гимнастерку, Антонина распрямилась, бросила взгляд по сторонам, и в ее жилах застыла кровь. В нескольких метрах корчилась в предсмертных конвульсиях молодая женщина. Осколок вспорол ей живот, внутренности вывалились наружу. Сочащиеся сукровицей кишки, облепленные мухами, извивались, пульсировали и походили на клубок змей. Жизнь покидала несчастную женщину, но в ней продолжал жить инстинкт матери. Подчиняясь ему, она тянулась к крохотному комочку. Он жалобно пищал, ручонками размазывал кровь по личику и губами пытался найти грудь матери.

В Антонине все кричало от боли и ужаса. Потрясенная увиденным, она двигалась как автомат. В памяти остались бескровное лицо матери и тошнотворный запах разложившейся пищи. Это было еще одно страшное лицо войны, вызверившееся на 18-летнюю девушку. Антонина плохо помнила, как на ее руках оказался несчастный ребенок, как выбралась к дороге, как в тумане перед ней предстал Анатолий Баранов. Его лицо покрывала копоть, на правом плече сквозь гимнастерку проступило бурое пятно. Он что-то говорил, но Антонина ничего не слышала, слова глохли, как в вате. Пришла она в себя, когда заняла место в полуторке. Колонна тронулась дальше и в сумерках добралась до хутора. С помощью Баранова, оперуполномоченных Николая Богданова и Григория Буяновского Антонина, Татьяна и другие контролеры пункта ПК, наскоро прошив шпагатом плащ-палатки, отгородили себе угол в бывшем коровнике и устроились на ночлег.

Поднял их на ноги шум за перегородкой. К ним прибыло пополнение, группа сотрудников Особого отдела и красноармейцев из роты охраны Особой Приморской армии. Им с боями удалось вырваться из окружения. Их вид был ужасен. На осунувшихся, заросших густой щетиной лицах жили только одни глаза. От хронической бессонницы и едких пороховых газов они потеряли свой цвет и имели багровый оттенок. Клубки вшей перекатывались во всколоченных волосах на головах. Под заскорузлым от пота, крови и грязи обмундированием в прорехах проглядывали давно не мытые, покрытые струпьями тела.

Внимание Антонины привлек высокий худощавый лейтенант, головой чуть ли не упиравшийся в потолок. Он смущенно топтался перед Татьяной – «Кнопкой», не решался раздеться и забраться в металлическую бочку с горячей водой. Под некоторыми еще дымились угли, но это не останавливало других окруженцев, они спешили избавиться от грязи, вшей, с шутками и смехом плескались чуть ли ни в кипятке. Над всем этим властвовал зычный голос начальника гаража Григория Тененбоймы. Вместе с бойцами из роты охраны Особого отдела он успевал подливать воду в бочки и одновременно прожаривать обмундирование окруженцев на больших металлических листах, чтобы избавить его от вшей.

Татьяна, устав уговаривать лейтенанта раздеться, в сердцах бросила:

– Товарищ лейтенант, вы что, думаете здесь собрались немцы?!

– Какие еще немцы?! – опешил офицер.

– Фашисты!

– Что вы такое говорите, девушка?! Как так…

– А так, с таким духаном как у вас, товарищ лейтенант, не то, что мы, а и немцы близко не подойдут.

Краска залила лицо офицера, он не знал, куда себя девать, и потерянно говорил что-то про мужское достоинство и честь. Это не произвело впечатления на Татьяну, и она решительно потребовала:

– Товарищ лейтенант, немедленно раздевайтесь, и в бочку!

– Давай в бочку, лейтенант! Нам что, одним тут вариться? – подхватили другие окруженцы.

Офицер мялся, не решался раздеться и перебирал пальцами пуговицы на гимнастерке.

– Чо межуешься, лейтенант? Скидывай портки!.. В бане все равны! – неслось со всех сторон.

– Ну… ну я… – бормотал что-то неразборчиво лейтенант и порывался выбраться в двор.

Антонина встала на его пути. В лейтенанте, чему она пока не находила объяснений, было что-то такое особенное, что отличало его от остальных. От него исходила неброская надежность человека, знающего, что и как делать в безвыходной ситуации. Позже, побывав в боях, Антонина поняла: это появляется у человека, заглянувшего смерти в глаза. Согрев его теплым взглядом, она поинтересовалась:

– Вас как зовут, товарищ лейтенант?

– Леонид. Леонид Иванов. А что?

– А я Тоня. Тоня Хрипливая, – представилась она и предложила: – Если вы не возражаете, то я вам помогу, сейчас принесу плащ-палатку, а вы ею прикроетесь. Хорошо?

Леонид кивнул и прошел к свободной бочке. Антонина вернулась с плащ-палаткой и обернула ее вокруг него. Он, смущено поглядывая по сторонам, стащил с себя обмундирование и шмыгнул в бочку. От горячей воды перехватило дыхание, но Леонид не обращал внимания. Он испытал блаженство, тело стало невесомым, ноющая боль в правом ушибленном плече ушла, и истома охватила его. Чьи-то ласковые руки коснулись головы и принялись перебирать свалявшиеся волосы. Леонид встрепенулся, открыл глаза, перед ним двоилось девичье лицо, и произнес:

– Антонина, вы?

– А вы думали кто? – в ее голосе появились игривые интонации.

Леонид улыбнулся и в тон ей ответил:

– Я было подумал, что ко мне снизошел сам ангел.

– Ха-ха, – рассмеялась Антонина, смыла мыльную пену с его волос и предложила: – Приподнимитесь, я потру вам спину.

– Я сам. Сам, – пытался возразить Леонид.

– Да, ее скребком не отскребешь, а вы сам, – ворчливо заметила Антонина и предложила: – Может, перейдем на ты.

– После такой бани вам уже надо переходить не на ты, а отправляться в ЗАГС, – пошутила «Кнопка».

– А что, может, и пойдем, вот только война закончится, – с вызовом заявила Антонина.

– Ну вы даете, девчата! Без меня меня женили! – протест Леонида потонул в дружном хоре голосов.

– Горько! Горько! Громче всех кричала «Кнопка». Ее глаза азартно блестели, рой задорных веснушек плясал на щеках. Антонина зарделась, а Леонид с головой погрузился в воду. Война – это тоже жизнь, в ней от трагического до комического – всего один шаг.

«…Фронтовой быт на позициях был очень тяжелый. Часто шли дожди. Никаких землянок не было. Все бойцы, включая командование батальона, находились в окопах по колено в грязи. Спать приходилось стоя, прислонившись к углу окопа. Месяцами были лишены возможности поменять белье или искупаться. Вшей было множество. Бывало, засунешь руку за воротник гимнастерки и на ощупь, не глядя, вытаскиваешь маленький катышек, состоящий из трех, четырех, пяти вшей…
Потом бросаешь этот катышек из окопа в сторону немцев…»¹⁵.

Так, совсем не при героических обстоятельствах состоялись встреча и знакомство Леонида Георгиевича Иванова и Антонины Григорьевны Хрипливой (Буяновской). Дальше они вместе прошли два с лишним года по фронтовым дорогам Великой Отечественной войны.

2 января 1944 году волею своих начальников они были разлучены. Приказом начальника ГУКР Смерш НКО капитан Иванов был направлен для прохождения дальнейшей службы в отдел Смерша 5-й Ударной армии. Антонина Григорьевна до конца войны продолжала службу в качестве контролера пункта ПК, а потом – секретаря отдела контрразведки Смерш 51-й армии.

Спустя 59 лет, летом 2003 года, они встретились в Москве. Произошло это трогательно, с присущими для Леонида Георгиевича благородством и изысканностью. Годы не изменили его, в душе он по-прежнему оставался настоящим рыцарем. Среди московской суеты выделялся высокий, по-военному подтянутый мужчина, со строгим выражением лица.

«…на троллейбусной остановке сидел дедушка в соломенной шляпе с огромным букетом желтых хризантем в руках. Я подошла к нему, встала и стою. Он смотрел, смотрел на меня и его первые слова:
«А ты знаешь, я бы тебя узнал в толпе».
Присутствующие на остановке не могли понять, что два пожилых человека стоят, обнявшись, и смеются, и плачут. Так, обнявшись, мы пошли к нему»¹⁶.

Глава 3
Ад в раю

Наступивший ноябрь 1941 года с его проливными дождями и распутицей нисколько не облегчил положения советских войск в Крыму. Ненастная погода не стала препятствием для боевой техники 1 1-й армии Манштейна и румынского горного корпуса. Их бронированные кулаки: танки, самоходные орудия и бронетранспортеры орудийно-пулеметным огнем и гусеницами, сминая оборонительные заслоны 51-й Отдельной и Отдельной Приморской армий, упорно пробивались к побережью Черного моря.

3 ноября вражеские орудия уже прямой наводкой били по спешно возводившимся оборонительным укреплениям Севастополя. Авиация люфтваффе постоянно висела в воздухе и затрудняла снабжение севастопольского гарнизона морским путем. Гитлеровские генералы без бинокля могли видеть окраины города. Это придало Манштейну, его штабу уверенности в успехе операции по захвату Севастополя, и они предприняли попытку с ходу овладеть черноморской твердыней.

7 ноября группировка танков 1 1-й армии при поддержке пехоты прорвалась к поселку Дуванкой. Казалось, путь к Севастополю открыт, но на ее пути встали бойцы морской пехоты 18-го батальона. В течение нескольких часов они держали оборону, в живых осталось всего пятеро, отважные моряки не сдались и продолжали стоять насмерть. Закончились боеприпасы, и тогда политрук Николай Фильченко, обвязавшись гранатам, бросился под головной танк. Вслед за ним матросы Юрий Паршин и Даниил Одинцов повторили его подвиг. В том бою морские пехотинцы подбили десять танков противника, ни на шаг не отступили с рубежа и держали оборону до подхода основных сил. В тот и последующие десять дней немецко-румынские части с трех направлений пытались взломать советскую оборону, но сумели продвинуться всего на один-полтора километра, началась 8-месячная героическая эпопея защиты Севастополя.

Более драматично складывалась обстановка на Керченском направлении. 51-я армия, в командование войсками которой с 30 октября вступил генерал-лейтенант Павел Батов, подвергаясь непрерывным атакам противника на земле и с воздуха, с тяжелыми боями отходила к Керчи и Феодосии.

4 ноября приказом командующего войсками Крыма был создан Керченский оборонительный район. В его состав вошли уцелевшие части 51-й армии и Керченская военно-морская база. Это было запоздалое решение, и оно не могло остановить надвигающейся катастрофы. Новому командованию не хватало оперативности в принятии решений, четкой координации между подчиненными частями при отражении ударов противника. При численном превосходстве в авиации и артиллерии они крайне неэффективно использовались против мобильных бронетанковых групп противника.

Спасая положение, Ставка ВГК направила в Керчь своего уполномоченного маршала Григория Кулика, что только усугубило положение советских войск. По мнению его современника, будущего главного маршала артиллерии Николая Воронова, Кулик был человеком «…мало организованном, много мнившем о себе, считавшем все свои действия непогрешимыми. Часто было трудно понять, чего он хочет, чего добивается. Лучшим методом своей работы он считал держать в страхе подчиненных. Любимым его изречением при постановке задач и указаний было: «Тюрьма или ордена». С утра он обычно вызывал к себе множество исполнителей, очень туманно ставил задачи и, угрожающе спросив: «Понятно?», приказывал покинуть кабинет. Все получавшие задания обычно являлись ко мне и просили разъяснений и указаний…»

Близкие к этим давал оценки и Леонид Георгиевич. Он писал:

«…жестким высокомерным поведением он (Кулик. – Прим. авт.) вызывал, мягко говоря, неприятие большинства командиров. Ситуация на фронте была критической, Г. Кулик своих промахов понять не мог да и не хотел… В нарушение приказа Ставки и своего воинского долга санкционировал сдачу Керчи противнику и своим паникерским поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде командования крымских войск»¹⁷.

Как результат, волюнтаризм и непрофессиональные действия Кулика привели к тому, что 16 ноября последние части 51-й армии в беспорядке, с огромными потерями, оставили Керчь. Под непрерывным артиллерийским огнем, налетами авиации люфтваффе лишь немногим командирам и красноармейцам удалось живыми добраться до Таманского полуострова.

19 ноября Кулик был отозван в Москву и предстал перед Специальным присутствием Верховного суда СССР. 19 февраля 1942 года, по итогам заседания, он был призван виновным, лишен всех правительственных наград, позже, 2 марта, понижен в звании до генерал-майора.

Все это уже не могло изменить положение советских войск в Крыму. Он перешел под полный контроль немцев. И только героический Севастополь, бойцы подземного гарнизона в Аджимушкайских и Старокарантинских каменоломнях не покорились оккупантам и продолжали сражаться. Их травили газами, выжигали огнеметами, заливали фекалиями, но они в отличие от бывшего маршала Кулика не отступили и стояли насмерть.

В ту лихую годину смерть обошла стороной Леонида Георгиевича и Антонину Григорьевну. Ей и ее коллегам Баранову, Тененбойму, Богданову вместе с начальником Особого отдела 51-й армии полковником Пименовым и его заместителем полковником Хваленским удалось вырваться из кромешного ада, что творился в Керчи, уцелеть под бомбежками и на барже переплыть в Тамань. Там их никто не ждал, царила полная растерянность. Комендант местного гарнизона не смог предоставить им даже мало-мальски подходящего помещения.

Поэтому Пименову вместе с подчиненными оставалось полагаться только на самих себя. Наспех отремонтировав бывшее правление рыболовецкого колхоза, они на ходу принялись налаживать контрразведывательную работу. Через несколько дней к ним присоединились Леонид Иванов, второй заместитель Пименова полковник Звездин, начальник 1-го отделения подполковник Душник, начальник 3-го отделения подполковник Гинзбург и его подчиненные, старшие лейтенанты Буяновский, Козаченко и Стороженко. Им с боями удалось вырваться из Керчи, найти уцелевший баркас, чудом избежать бомбежки и переправиться в Темрюк. Узнав, что отдел находится в Тамани, они на перекладных добрались до станицы Крымской и оттуда на машине полевой комендатуры приехали в Тамань.

Основное внимание контрразведчики сосредоточили на выявлении среди потока военнослужащих, вырвавшихся из Крыма, вражеских агентов, дезертиров и членовредителей. Воспользовавшись ситуацией, сотрудники абвера, не особенно заботясь о качественной подготовке, массово вербовали попавших в плен советских военнослужащих и забрасывали их в Тамань. Только за первые несколько недель подчиненные Пименова задержали и арестовали свыше полутора десятка агентов. Объем работы настолько возрос, что к ней привлекли Антонину и Татьяну-«Кнопку». Они занимались тем, что оформляли протоколы допросов, фильтрационные дела и, когда оставалось время, помогали подругам оборудовать пункт ПК, его разместили на месте почтового отделения совхоза.

Там Антонину нашел дежурный по отделу Богданов и довел распоряжение Пименова – немедленно прибыть к нему!

Она не знала, что думать, и теребила Богданова вопросами:

– Что случилось, Коля? Зачем он вызывает?! Почему меня?

– Точно не знаю, но волноваться не стоит, – успокаивал ее Богданов.

– Да как не волноваться, когда вызывает сам Пименов?! Зачем?

– Я только могу предполагать.

– Так чего мне ждать, Коля? Чего? – допытывалась Антонина.

– Ты же немецкий знаешь? – продолжал говорить загадками Богданов.

– Учила, и что?

– Толька Баранов говорит: на немецком ты шпрехаешь не хуже самих фрицев.

– Чего, чего? Каких еще фрицев?

– А ты что, еще не слышала?

– А чего слышать?

– Тут этих гадов, немцев, так кличут, – пояснил Богданов.

– Слушай, Коля! Ты мне уже голову совсем заморочил! При чем тут фрицы и Пименов?! – начала терять терпение Антонина.

– А при том. Буяновский и Стороженко притащили в отдел важного фрица!

– Да ты что?! Как?! Откуда!? – поразилась Антонина.

– С неба свалился, – пояснил Богданов и ткнул пальцем в потолок.

– Так он живой?

– Живой, живой гад! Когда брали, зараза, орал: «Сталин капут!» Вражина еще тот! Сама увидишь. Ну давай! Давай, пошли! – поторопил Богданов.

Антонина на ходу надела бушлат, присоединилась к Богданову и поспешила в Особый отдел. Дверь в кабинет Пименова не была плотно зарыта, и проходившие мимо сотрудники с любопытством заглядывали в щель. Пименов, его заместитель Звездин и начальник 3-го отделения Гинзбург расположились на табуретках полукругом, перед ними у стены стоял пленный немецкий летчик. На его лице были заметны ссадины, под правым глазом наливался синевой синяк, один погон был оторван. Те, кто брал его в плен, не очень церемонились.

Антонина постучала в дверь и обратилась к Пименову.

– Разрешите войти, товарищ полковник?

– Давай! Давай! – поторопил тот и поинтересовался: – Ты, говорят, знаешь немецкий?

– Не совсем, – призналась Антонина.

– Ладно, других переводчиков у нас нет. Проходи, садись, – пригласил Пименов, кивнул на стул и начал допрос: – Спроси его фамилию, имя, звание и основную цель задания!

Антонина впервые так близко видела живого немца, не могла скрыть любопытства и откровенно разглядывала его. Холеный, с надменным выражением на лице, он держался дерзко, в глазах отсутствовал страх, взгляд был направлен в одну точку, над головой Пименова. Она перевела вопросы, на них со стороны пленного не последовало никакой реакции, и развела руками. Пименов, поиграв желваками на скулах, бросил:

– Он что, глухонемой? Повтори ему мои вопросы!

Антонина предприняла еще одну попытку. Пленный брезгливо сморщил губы, но так и не ответил. Его реакция и без перевода была понятна Пименову. И опять со стороны пленного не последовало никакой реакции.

– Тоня, скажи этой сволочи, если и дальше он будет кочевряжиться, то мы с ним цацкаться не станем.

Хрипливая, как могла, смягчила перевод. И здесь ненависть, переполнявшая немца, выплеснулась наружу. Его физиономию исказила гримаса, он взорвался и посыпал угрозами. Пименов с трудом сдержался, чтобы не ударить его и, скрипя зубами, процедил:

– У… у, сволочь. Гинзбург, в холодную его! Воды и жрать не давать, глядишь, поумнеет!

Звездин и Гинзбург схватили немца за руки, тот продолжал сыпать угрозами, и выволокли в коридор. Пименов в сердцах хлопнул дверью, да так, что едва не вышиб косяк, и заметался по кабинету. Антонина переминалась с ноги на ногу и не знала, что делать. Наступившую тишину нарушали скрип досок под сапогами Пименова и его тяжелое дыхание. И когда вспышка гнева погасла, он остановился перед Антониной, прошелся по ней пристальным взглядом и огорошил предложением:

– Антонина, принимай должность начальника секретариата отдела!

– Как?!.. Я? – оторопела она.

– А вот так.

– Но я же этому не училась!.. Я же не умею!.. Я…

– Ничего, научишься! Не боги горшки обжигают. В этом деле главное – ответственность и внимательность. У тебя есть эти качества. Так что занимай должность и начинай работать! – потребовал Пименов.

– Есть, товарищ полковник! – приняла к исполнению Антонина.

– С этой минуты ты – начальник секретариата!

– Товарищ полковник, разрешите вопрос?

– Слушаю?

– А как принимать дела, если я никогда не занималась секретным делопроизводством?

– Ничего, дело наживное. На первых порах тебе помогут Иванов и Баранов.

– Да я сама как-нибудь справлюсь, зачем их отвлекать, – возразила Антонина.

Пименов хмыкнул, на его лице появилась лукавая улыбка и с невинным видом сказал: – Я не возражаю, если найдешь кого посимпатичнее.

– Они все хорошие, – смутилась Антонины.

– Ну тебе виднее. Надеюсь, Антонина, ты меня не подведешь.

– Никак нет, товарищ полковник!

– Твоя главная задача – при любых условиях обстановки обеспечить сохранность секретных данных, в первую очередь тех, которые относятся к агентуре. Она в контрразведке – святое! Умри, но не выдай! Ясно?

– Так точно, товарищ полковник! Умру, товарищ полковник, но не отдам, – поклялась Антонина.

– Вот теперь можешь идти! – распорядился Пименов.

– Есть! – срывающимся голосом произнесла Антонина и покинула кабинет.

Это был первый светлый день в череде тоскливых и гнетущих будней. Ее радовало высокое назначение и то доверие, которое оказало руководство Особого отдела. К этому чувству примешивалось другое – уверенность в том, враг не столь силен, что рано или поздно он будет разбит. Эту пока еще робкую надежду подкреплял захват немецкого летчика. В приподнятом настроении Антонина находилась до вечера, до сообщения сводки Совинформбюро. Скупое перечисление диктором Левитаном сбитых немецких самолетов, подбитых танков и уничтоженных огневых точек не могло скрыть суровой и беспощадной правды, военная машина вермахта неумолимо, километр за километром, приближалась к Москве. Оставалось надеяться только на чудо, и оно произошло.

5 декабря 1941 года эфир взорвался сенсационным сообщением: войска Калининского и Западного фронтов перешли в наступление. Немцы отступали?! В это с трудом могли поверить Антонина и ее боевые товарищи! Они уже плохо слышали, как диктор Левитан перечислял освобожденные советские города и поселки, захваченные трофеи и число сдавшихся в плен офицеров и солдат вермахта. Фашисты впервые за время войны не просто отступали, они бежали под ударами Красной армии.

В тесном кабинете Пименова негде было упасть яблоку. Звенели алюминиевые кружки, из фляжек рекой лился спирт, тосты завершались громовым «ура!». Впервые в своей жизни Антонина пила и не пьянела. Она пьянела от другого, ее голова кружилась от счастья, а ноги сами просились в пляс. Вслед за ней в круг вышли Иванов, Буяновский, Козаченко, Богданов, к ним присоединились остальные. За все время своего существования стены кабинета бывшего директора колхоза не видели столько радости и веселья.

То был первый крупный успех Красной армии. Он порождал в душе Антонины, Леонида, в душах их сослуживцев надежду на скорый перелом в войне. Она кружила головы не только им, но и полководцам. В Ставке ВГК спешили компенсировать неудачи на южном фланге советско-германского фронта и, пока немцы с румынами не успели закрепиться в Крыму, а Севастополь оставался мощным центром сопротивления захватчикам, спешили нанести ответный сокрушительный удар.

В пожарном порядке началась подготовка одной из самых крупных десантных операций в истории Великой Отечественной войны. В лихорадке приготовлений Антонина, сотрудники Особого отдела 51-й армии не заметили, как пролетело время. Они жили жаждой мести за погибших товарищей, рвались в бой и верили, что победа будет за ними.

Наступило 26 декабря 1941 года. Под покровом ночи и тумана сотни десантных судов, рыбацких сейнеров и барж с десятками тысяч моряков и красноармейцев устремились к затаившемуся в темноте высокому крымскому берегу. Погода выдалась скверная. В Черном и Азовском морях разыгрался шторм, волны достигали высоты 3–4 метров, они грозными валами обрушивались на скалы, гасили все звуки и притупили бдительность вражеских часовых. Пока это играло на руку десантникам и обеспечило скрытность в проведении первого этапа операции.

Свой вклад в ее успех внесли сотрудники Особого отдела 51-й армии. Они беспощадно пресекали все случаи нарушения правил маскировки, требовали строжайшего соблюдения правил конспирации при ведении радиопереговоров, из писем военнослужащих вымарывались даже намеки на предстоящее наступление.

Несмотря на сложные погодные условия, участникам десанта приходилось высаживаться в ледяную воду, операция началась удачно. К исходу дня удалось захватить два крупных плацдарма на побережье. 26 и 27 декабря на них были переправлены основные силы 51-й и 44-й армий.

Развивая успех, передовые отряды 51-й армии 28 декабря освободили Керчь. Их поддержали войска 44-й армии, они к 1 января вышли к Феодосии. Противник, не выдержав натиска, все дальше откатывался на запад, вглубь Крымского полуострова, на ряде участков отступил на 100–1 10 километров. Спасая положение, гитлеровцы сняли с Севастополя наиболее боеспособные части и ввели в бой против наступающих советских войск. С крупными потерями для обеих сторон 2 января 1942 года линия фронта стабилизировалась на рубеже Киет-Новая Покровка-Коктебель.

Пауза длилось недолго. Перегруппировав силы и усилив их резервами, командование Крымским фронтом в феврале предприняло попытку возобновить наступление, чтобы прорваться к Севастополю, но без поддержки авиации – мешали сильные туманы – оно потерпело неудачу.

Противники снова взяли паузу, на фронте наступило временное затишье. В те мартовские дни большая часть сотрудников Особого отдела 51-й армии временно разместились неподалеку от Керчи, у железнодорожной станции Семь Колодезей. Там к ним на короткое время вернулась обыденная жизнь с ее маленькими радостями и огорчениями. Об этом Антонине, «Кнопке»-Татьяне и их новой подруге Зое ранним погожим утром напомнил стук в окно. Они поднялись на ноги.

Со двора на них смотрел гордость 3-го отделения Особого отдела Александр Козаченко. Он первым из сотрудников получил орден Красной Звезды за то, что заменил в бою погибшего командира роты и отбил атаку противника. Высокий, стройный, настоящий красавец, по которому сохли все девчата штаба, он загадочно улыбался и что-то прятал за спиной. Рядом с ним смущенно переминался с ноги на ногу его сослуживец Гриша Буяновский. К ним присоединился сам начальник 3-го отделения Яков Кадашевич. Суровый внешне, на самом деле – душа нараспашку, когда в распутицу Антонине он подарил сапоги-«хромочи». И не важно, что они были 42-го размера, она чувствовала себя офицером.

– Подъем, наши прекрасные дамы! Вас ждут великие дела! – призвал Козаченко и расплылся в широкой улыбке.

«Кнопка» капризно поджала губки и ворчливо заметила:

– Тоже мне «лыцари» нашлись. Откуда только вас в такую рань принесло?

Козаченко нисколько не смутился и заявил:

– Кто рано встает, тому сам Бог подает.

– Что? Что? И это говорит орденоносец! – не унималась «Кнопка».

– Передовик-комсомолец?! Возмутительно! – присоединилась к ней Зоя.

– А наша партийная организация поддерживает комсомольца Козаченко! – пришел к нему на выручку Кадашевич.

Зоя всплеснула руками и в ужасе воскликнула:

– Что я слышу?!

– И что же ты слышишь, Зоечка?

– А то, Яков Иосифович, что Козаченко вас до монастыря доведет!

В Антонине любопытство взяло верх над атеистическим воспитанием, и она поинтересовалась:

– Ребята, а что такого вам послал Господь? Выдержав многозначительную паузу, офицеры переглянулись, а затем, как по команде, припали на правое колено. В следующее мгновение в их руках, как из воздуха, возникли скромные букеты из нежных подснежников и фиалок. Зоя, Таня и Антонина ахнули. Первой вспомнила о празднике Татьяна и воскликнула:

– Девчата, так сегодня же 8 Марта!

– Поздравляем! Поздравляем и удачи желаем! – дружно повторили офицеры и подали цветы.

Прошли многие годы, а этот трогательный эпизод из войны они сохранили на всю жизнь.

В тот тяжелейший год весна не спешила вступать в свои права. В начале марта она слегка побаловала слабым теплом и снова скрылась в туманах. И только к апрелю ветра, подувшие со стороны Средиземного моря, разогнали плотные облака и открыли солнце. Под его жаркими лучами природа яркими, сочными красками стремительно пробуждалась к новой жизни.

Степь северного Крыма, высушенная лютыми февральскими ветрами и казавшаяся безжизненной, в считаные дни преобразилась. Изумрудная зелень молодой травы покрыла вспучившуюся холмами-морем землю, и она заполыхала розовыми, красными, фиолетовыми кострами распустившихся тюльпанов и маков. Над ней величаво парили ястребы и высматривали в зарослях кустарника и травы добычу: куропаток, перепелов и сусликов. Порхающей, скачущей и ползучей живности было великое множество, она трещала и посвистывала на разные голоса.

Еще раньше весна пришла на юг Крыма. Пестрый ковер из белоснежных подснежников, примул и нежно-фиолетовой сон-травы устлал южные склоны гор. Ниже, на побережье, весна расплескалась настоящим буйством красок. Нежная вуаль цветущего миндаля, алычи и японской айвы укутала сады. В воздухе витал сладковатый аромат ранних цветов. Кроны деревьев гудели от гомона птиц, они вили гнезда и готовились к рождению новой жизни. Вопреки войне Черноморское побережье Крыма в это время года напоминало земной рай.

Бурная весна пробудила в душах командования Крымским фронтом надежду на то, что новая наступательная операция наконец увенчается успехом. Но ни они, ни тысячи обреченных на смерть не предполагали, что возвращение в земной рай – Крым обернется дорогой в ад. Ничто так остро и точно не может передать весь ужас трагедии, произошедшей на крымской земле в апреле-мае 1942 года, как те несколько строк, что написал Леонид Георгиевич:

«…мне довелось немало исходить дорог Великой Отечественной войны. <…> Но ни в обороняющейся Одессе, ни в истекающем кровью Сталинграде, ни под Берлином, доставшемся нам столь дорогой ценой, не было так отчаянно тяжело, так беспросветно, так обидно, как в 1942 году под блокированной немцами Керчью…»¹⁸.

Усугубило трагедию назначение Ставкой ВГК очередного своего уполномоченного начальника Главного политического управления Красной армии армейского комиссара 1-го ранга Льва Мехлиса. Политик, далекий от военной стратегии и тактики, неуравновешенный, нетерпимый к чужому мнению, он бездумной, жестокой рукой принялся тасовать командные кадры. По его требованию был снят с должности начальника штаба Крымского фронта генерал-майор Федор Толбухин, будущий маршал Советского Союза, фактически изолирован сам командующий генерал-лейтенант Дмитрий Козлов. Все это привело к дезорганизации управления войсками и хаосу в боевых порядках. Новое наступление советских войск натолкнулось на хорошо организованную оборону противника, ценой огромных потерь лишь на отдельных участках им удалось углубиться всего на несколько километров. К началу мая советское наступление в восточной части Крыма окончательно захлебнулось, и дальше разразилась чудовищная катастрофа. Немецкое командование, массированно применив авиацию, артиллерию и танки, перешло в контрнаступление.

Измотанные боями, потерявшие значительную часть личного состава войска Крымского фронта не смогли оказать сколь-нибудь серьезного сопротивления. С потерей боевого управления их охватил хаос. Попытки отдельных командиров остановить его и навести порядок в своих рядах не только не получали поддержки со стороны вышестоящего командования, а наоборот, они вместе с подчиненными становились жертвами бездумных, а нередко и приступных приказов и действий.

Леонид Георгиевич, находившийся в передовой цепи 3-го батальона 13-й стрелковой дивизии, одной из лучших, оказался под плотным огнем противника. Атакующие цепи залегли, а затем попятились назад. Он вместе с батальонным комиссаром с трудом смогли поднять бойцов в атаку, попали под ураганный огонь артиллерии и дальше нескольких десятков метров не сумели пробиться. Стреляли свои?!

«…как впоследствии выяснилось, начальник артиллерии бригады был пьян и не мог управлять огнем. На следующий день он был расстрелян перед строем начальником Особого отдела Нойкиным. Наш батальон понес большие потери – около 600 человек убитыми и ранеными»¹⁹.

К сожалению, то был далеко не единичный случай. Вырываясь из немецких котлов, они пробивались к Керчи. У многих, измотанных боями, голодом и жаждой, уже не оставалось сил бежать от бомбежек и артобстрелов.

Леонид Георгиевич давно уже потерял счет пройденным километрам и двигался, как автомат. Кровь запеклась на растрескавшихся от жажды губах. При каждом вдохе горло драло, словно наждаком. Соленый пот ел глаза, их застилала туманная пелена. Он смахнул его рукавом гимнастерки, и она рассеялась. Впереди зыбким миражом возникла серая громада элеватора. Справа от него блеснула морская гладь. Иванов тряхнул головой и протер глаза. Нет, это был не мираж и не обман зрения. Перед ним находилась Керчь. Внизу у причалов роились баржи, сейнеры и катера, перед ними суетился людской муравейник.

Близость к своим придала ему и красноармейцам дополнительные силы. Через сотню метров строй распался. Измученные жаждой, они бросились к струям воды, хлеставшим из водопровода, поврежденного осколками бомбы. Иванов пил жадными глотками и не мог напиться. Ему казалось, что более вкусной воды, чем эта, нет. Смыв с лица заскорузлую от пота и грязи корку, он отвалился на спину, закрыл глаза и провалился в бездонную яму. Вырвал из сна-забытья истошный вопль.

– Воздух! Воздух!

Иванов встрепенулся. Сквозь стук тысяч невидимых молоточков, звучавших в ушах, он услышал этот выматывающий душу и вгоняющий в землю вой моторов фашистских самолетов. С запада, прячась в лучах солнца, заходила на бомбежку вражеская четверка бомбардировщиков. Их сопровождали два истребителя. Хищные тени скользнули по элеватору, и через мгновение вода у причалов вздыбилась гигантскими фонтанами.

В них смешались металл, дерево и человеческая плоть. Вслед за бомбардировщиками на бреющем полете пронеслись истребители и полили пулеметным огнем мечущихся по берегу бойцов. Одни, кто сохранил мужество, вскинув винтовки и автоматы, стреляли по самолетам, другие находились в прострации. Разрывы бомб, беспорядочная пулеметно-автоматная стрельба, стоны раненых и рев животных слились в одну ужасающуюся какофонию звуков.

Узкая полоска земли, зажатая между морем и предгорьями, напоминала извергающийся вулкан, выплеснувшийся в безоблачное бирюзовое небо зловещими тюльпанами. Крыши домов, покрытые камышом, вспыхнули как спички. В клубах дыма и пыли яркое южное солнце поблекло. Порывы ветра раздували пожар. Языки пламени стелились по дворам и жадно облизывали распластанные на земле тела людей и туши животных.

Налет закончился так же внезапно, как и начался. Самолеты исчезли за элеватором. Наступила тишина, ее нарушали стоны раненых, треск пламени и рев умирающих животных. Перед глазами тех, кто выжил, предстала ставшая повседневной страшная картина войны. Множество тел убитых устилало прибрежную полосу. Кровавые ручьи струились по камням и стекали в море. В воде в вертикальном положении покачивались сотни трупов, казалось, что они маршируют в своем последнем строю.

Первыми пришли в себя командиры, капитаны барж, катеров и принялись восстанавливать порядок. Санитарные и похоронные команды занялись поиском раненых, на мертвых у них не хватало ни времени, ни сил.

Передышка длилась недолго. С дороги прозвучали выстрелы, немецкие самоходки с ходу открыли огонь. На берегу взметнулись коричнево-оранжевые грибы. Прошла минута, другая, и со стороны садов показались немецкие танки. За ними стелилась пехота. Уверенные в своем превосходстве танкисты не тратили снаряды и чаще стреляли болванками. Их попадания в суда сопровождались ужасающим грохотом, что еще больше деморализовало красноармейцев-новобранцев. Паника нарастала. Одни, потеряв голову, метались по берегу и причалам. Другие выбрасывали партийные, комсомольские билеты, срывали петлицы и прятались в прибрежных кустах и развалинах. Третьи искали спасения в море.

Об этом одном из самых трагических периодов в крымской эпопее и в личной жизни так вспоминал Леонид Георгиевич:

«…началась настоящая агония. В нашем распоряжении оставалась узкая полоска берега в 200–300 метров. При появлении немецких цепей я встал за большой валун и решил застрелиться, чтобы не попасть в плен. В этот момент на небольшой высотке, совсем рядом, появился здоровенный матрос в бушлате, брюках клеш, бескозырке. Потрясая автоматом, он громко закричал:
– Братцы! Славяне! Отгоним гадов немцев! Вперед! За мной! У-р-ра!
Наверное, никто бы не обратил на него внимания, но тут, рядом, неизвестно откуда появился военный оркестр и заиграл «Интернационал». Все военнослужащие, здоровые и раненые, в едином порыве ринулись на врага»²⁰.

Величественная мелодия властвовала над землей, морем и самой смертью. Она подняла дух в отчаявшихся людях и остановила панику. Сначала робко, а затем все громче зазвучали голоса.

…Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой <…>

Сотни голосов слились в один – могучий и неподвластный страху смерти зов. В эти последние минуты перед решающим боем они: рядовые и командиры готовились стоять до конца и забрать с собой как можно больше вражеских жизней. Время неумолимо отсчитывало последние минуты их, возможно, последнего боя. Пехота из немцев наступала в полный рост. Иванов отчетливо различал лица гитлеровцев, а на башне головного танка – скалящуюся волчью пасть. Его рука потянулась к гранате, когда за спиной, заглушая винтовочный и автоматный огонь, громыхнул один, за ним второй пушечный выстрел. Артиллеристы били прямой наводкой по танкам и первым же залпом накрыли головную машину. Снаряды попали в гусеницу и топливный бак. Языки пламени охватили башню, три живых факела выпрыгнули из люка и заметались по земле.

У второго танка снарядом заклинило башню, он завертелся волчком. Гранатометчики добили его гранатами. На левом фланге гитлеровцам также не удалось пройти дальше пригорода. В узких улочках танки попали в капкан и стали легкой добычей гранатометчиков. Атака гитлеровцев захлебнулась. Пехота вслед за танками попятилась назад.

Подчиняясь не столько приказу, сколько инстинктам, Иванов, бойцы и командиры поднялись в атаку. Противники сошлись лицом к лицу. Звериный рев вырвался из сотен глоток, и в следующее мгновение русские и немцы схлестнулись в рукопашной схватке – самом жестоком испытании войны. Мат, предсмертные хрипы, скрежет металла, треск костей слились в дикую какофонию. В слепой ярости они кусали, терзали, кололи тесаками и ножами друг друга. Чужая и своя кровь хлестала по лицам и по рукам. Стоны раненых и мольба умирающих неслись из-под ног, на них не обращали внимания.

Эта стихийная атака, в которую Иванова и бойцов поднял неизвестный матрос, к сожалению, была не единичной, подобное происходило сплошь и рядом. Таковыми тогда были командиры, таковой тогда была Красная армия. В бой с врагом зачастую вели не те, у кого в петлицах было больше кубарей и ромбов, а дерзкие, отчаянные, не ждущие приказов сверху, а действующие сообразно обстановке. Это неоднократно наблюдала и Антонина Григорьевна.

«…первая переправа в 1941 году – это были цветочки. Что творилось в 1942 году!!! <…> это был ужас, море горело. Пирсы были забиты ранеными. Все в окровавленных бинтах лежат, сидят, стоят в ожидании погрузки. <…> те, кто мог, бросались в воду, цеплялись за борта катеров и рыбачьих сейнеров. Их били прикладами по рукам, так как катер или сейнер до конца был заполнен и мог утонуть, не отходя от пирса <…>
И когда немцы начали обстрел с горы, какой-то отважный офицер крикнул: «Кто может держать оружие – за мной!» Многие, даже раненые, кто мог держать оружие, пошли на гору, чтобы оттеснить немцев и дать возможность эвакуировать раненых»²¹.

Антонине Григорьевне и группе сотрудников Особого отдела во главе с полковником Александром Никифоровым, сменившем в этой должности Пименова, досталось место в трюме сейнера. В нем невыносимо воняло тухлой рыбой, но ей и тем, кто находился рядом, было не до запахов, смерть смотрела им в глаза, и они: коммунисты и комсомольцы, верующие и неверующие кто вслух, а кто про себя молили только об одном:

1.А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 7.

2.Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: Известия, 201 6. С. 54.

3.А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 4.

4.Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 224.

5.А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 8.

6.А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 8.

7.Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 61.

8.А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 8.

9.Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 63.

10.Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сб. док. Т. 2. Кн. 2. М.: 1 998. С. 99–1 01.

11.Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 69.

12.Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 74–75.