Read the book: «Убить в себе государство. Как бунтари, философы и мечтатели придумали русский анархизм»

Name: Убить в себе государство. Как бунтари, философы и мечтатели придумали русский анархизм
Author: Николай Герасимов
ISBN: 978-5-907696-92-1

Николай Герасимов

Font::

* * *

Посвящается моему отцу,
астроному Игорю Анатольевичу Герасимову

Введение

Первую попытку убить в себе государство автор этой книги предпринял в возрасте шестнадцати лет. В 2003 году в Москве в переулках Старого Арбата я проводил политическую агитацию среди бездомных людей с алкогольной зависимостью. Я был убежден, что самые угнетенные слои населения должны стать локомотивом будущей анархистской революции. Как-то раз в одном из соседних дворов нищие поклонники русского рока исполняли песню Егора Летова «Государство». В тот летний день я, как всегда, призывал бродяг с синими лицами восстать против социальной несправедливости. Мои слова о революции сливались с криками музыкантов: «Я убил в себе государство! Убил в себе государство!» Бродяги вежливо кивали мне, задавали уточняющие вопросы, а потом расходились кто куда, напевая летовский хит.

Однажды ко мне подошел товарищ, тоже занимавшийся агитацией среди бездомных, и устало сказал: «Я пойду на истфак. Учиться. Надо поднимать уровень политической грамотности, а то такими темпами мы скорее убьем себя, чем государство в себе».

Мне всегда нравилась историческая наука, но к тому времени я уже твердо решил, что хочу заниматься философией. Наши пути с товарищем разошлись, но мы обещали друг другу, что однажды встретимся вновь (если ты читаешь эту книгу – я рад). Судьба привела меня на кафедру истории русской философии философского факультета МГУ. Я решил выяснить, как развивался анархизм в России, какие идеи влияли на него и какую философию предлагали русские либертарии.

Алексей Боровой, философ и автор концепции анархо-гуманизма, настаивал: «Анархизм – учение радости!» В мои студенческие годы радости было немного (накануне поступления мой отец умер от рака легких, из-за чего семья оказалась в очень сложном материальном положении). Изучая биографии русских анархистов, я пытался понять, откуда они брали силы бороться за свои идеалы, несмотря на личные трагедии и неблагоприятную политическую ситуацию.

Освободительные движения на территории Российской империи долгое время терпели крах. Пугачевский бунт (1773–1775), восстание декабристов (1825) и другие подобные выступления хоть и подрывали авторитет правительства, но были слишком скоротечными, чтобы запустить дискуссию о целесообразности власти как таковой. Более того, действие всегда рождало противодействие: за неудачными восстаниями следовали периоды политической реакции. Чтобы обезопасить себя от подобных проблем в будущем, царское правительство усиливало репрессии и одновременно пыталось добиться лояльности представителей всех сословий – от крестьян и казаков до дворян. Но, как ни парадоксально, чем сильнее было давление сверху, тем чаще в недрах русской культуры рождались радикальные анархистские мыслители – Михаил Бакунин, Петр Кропоткин, Эмма Гольдман, Лев Толстой и другие.

Царские чиновники не хотели мириться ни с какими формами независимого народного самоуправления, а анархисты были убеждены, что именно так и должно быть устроено человеческое общество. Священный синод и Министерство народного просвещения признавали только те моральные нормы, которые согласовывались с интересами самодержавия и догматами православной церкви, а анархисты считали безнравственной саму мысль о том, что мораль может основываться на чем-то, кроме принципа свободы. Русское государство упорно вырабатывало новые стратегии борьбы с инакомыслием, а русский анархизм культивировал подрывные идеи. Государство было убеждено, что все принятые меры приведут к сохранению власти, а анархисты верили, что рано или поздно власть вообще перестанет существовать.

Русский анархизм, конечно, никогда не был этнически русским. Как и французский (а также немецкий и английский) анархизм, он был плоть от плоти интеллектуальным продуктом империи. В его создании участвовали украинцы, евреи, грузины, армяне, белорусы, литовцы, поляки и представители многих других народов, населявших бескрайние просторы России. Говоря о русском анархизме, я имею в виду теории и практики анархистов, чей жизненный путь и политическая деятельность были неразрывно связаны с Россией, чьи идеи несли на себе отпечаток (широко понятой) русской культуры. Разумеется, вести такую подрывную деятельность на территории Российской империи часто было невозможно, поэтому русский анархизм в XIX веке развивался в основном в эмиграции.¹

Михаил Бакунин в 1840 году уехал из России в Европу слушать лекции немецких философов, но в итоге оказался вовлечен в политические события. От Прудона он узнал об анархизме и понял, что должен посвятить свою жизнь борьбе с государством. Бакунин участвовал в нескольких революциях и был дважды приговорен к смертной казни. Он был везде, где освободительные движения пытались свергнуть правительство: в 1847-м – в Париже, в 1848-м – в Праге, в 1849-м – в Дрездене. В 1851 году австрийские власти выдали Бакунина царскому правительству. Сначала революционера посадили в Петропавловскую крепость, а потом перевели в казематы Шлиссельбурга, где тот был буквально прикован цепями к стене. Бакунина правительство отправило в сибирскую ссылку, но это не уняло пыл анархиста. Он бежал из России в Японию, затем переехал в США, а оттуда – в Англию. Вместе с Карлом Марксом он стоял у истоков создания Первого интернационала (1864). Но два великих революционера не смогли ужиться в одной организации. Их философская полемика переросла в политическое противостояние, определившее судьбу не только Бакунина, но и анархизма в целом.

Маркс настаивал, что диктатура пролетариата усилит государство, но считал, что впоследствии оно отомрет за ненадобностью. Бакунин возражал: диктатура пролетариата приведет к диктатуре бюрократов, а усиление властных институтов – к культу государства. В итоге анархиста исключили из Первого интернационала. Все революционно настроенные группы, не согласные с идеями Маркса, присоединились к Бакунину. Этот раскол стал моментом рождения анархизма как независимого революционного движения.

К тому времени Бакунин обладал огромным влиянием, поэтому ему удалось создать сеть революционных ячеек по всей Европе. Своей целью они провозгласили полное уничтожение государства и создание мира федеративных самоуправляемых коммун. Бакунин умер в 1876 году и не застал того времени, когда русские революционеры развернули подрывную деятельность на территории Российской империи.

Петр Кропоткин эмигрировал из России в 1876 году и обосновался в Лондоне. К тому времени он уже имел опыт революционной работы и даже, подобно Бакунину, успел отсидеть в Петропавловской крепости. Он быстро перенял эстафету у своего соотечественника – занялся пропагандой анархистских идей, противопоставляя их марксизму. Кропоткин критиковал марксистов и полагал, что государство не сможет диалектически превратиться в свою противоположность и исчезнуть. По одной простой причине – потому что никаких законов диалектики не существует. Уже в конце 1880-х годов Кропоткин стал последовательно разрабатывать научные основания анархистской теории. С опорой на эволюционную теорию и антропологические штудии Кропоткин разработал концепцию взаимопомощи, которая доказывала, что люди могут успешно сосуществовать друг с другом и без вмешательства государственных институтов.

Эмма Гольдман, работавшая в Санкт-Петербурге на перчаточной фабрике, покинула Россию в 1885 году и отправилась в США. Испытанное в детстве насилие и впечатления от казни народовольцев определили взгляды Гольдман: она через всю жизнь пронесла ненависть к патриархату и политической власти. Она посвятила себя борьбе за освобождение угнетенных: рабочих, малоимущих мигрантов и проституированных женщин. Под влиянием Александра Беркмана, анархиста и эмигранта из России, она взялась за чтение Бакунина и Кропоткина. К 1890-м годам Гольдман стала «самой опасной мыслительницей» в США, соединив анархизм с феминистской теорией. В прицеле ее критики оказались патриархат как основа государства, домашнее насилие – как способ воспроизводства властных отношений, проституция – как порождение капитализма.

Кропоткин и Гольдман вдохновлялись не только бакунинской политической мыслью, но и идеями Льва Толстого. В 1890-е годы он стал главным в мире обличителем пороков церкви и государства. Толстой отрицал не только церковную догматику и необходимость правительственного контроля, но и саму современную цивилизацию. Патриотизм, милитаризм, культ государства, церковные нормы – все это не может сочетаться с жизнью подлинно свободного человека, считал он. И Кропоткин, и Гольдман были убежденными атеистами, а Толстой настаивал, что «в каждом человеке есть искра Божия».

В начале XX века русский анархизм оформляется как самостоятельное движение, а либертарии начинают грезить о революции в России, которая должна стать началом революции во всем мире. Пока Кропоткин и Гольдман развивали свои идеи в эмиграции, их единомышленники внутри страны тоже не сидели сложа руки. Приват-доцент Боровой популяризировал либертарные идеи в университетской среде и поддерживал студенческие протесты. Пананархисты братья Гордины занимались исследованиями в области экспериментальной педагогики и призывали население штурмовать тюрьмы. Мистические анархисты Георгий Чулков и Вячеслав Ивáнов устраивали в Санкт-Петербурге философские дискуссии, а также рассказывали интеллигенции о том, как правильно сочетать декадентство и анархистские идеи. Андрей Андреев, впоследствии ставший основоположником неонигилизма, на юге империи жег помещичьи дома, грабил инкассаторов и популяризировал в своих памфлетах философию Макса Штирнера и Фридриха Ницше. Сын священника и будущий анархист-биокосмист Александр Святогор учился в семинарии в Харьковской губернии, что не мешало ему ходить на собрания анархистского кружка и участвовать в актах экспроприации.

В начале XX века популярность анархизма в Российской империи стремительно росла, что вызвало опасения даже у юного Иосифа Сталина, который в 1906 году писал:

Мы не принадлежим к тем людям, которые утешают себя тем, что у анархистов-де «нет массы и поэтому они не так уж опасны». Дело не в том, за кем сегодня идет большая или меньшая «масса», – дело в существе учения. Если «учение» анархистов выражает истину, тогда оно, само собой разумеется, обязательно проложит себе дорогу и соберет вокруг себя массу.²

Анархизм в России перестал быть всего лишь политической теорией и превратился в культуру духовного бунта против любых форм угнетения. Случайно или нет, но рост популярности анархизма в империи совпал с Серебряным веком. Появление новых художественных направлений, очередной виток диалога между церковью и светской интеллигенцией, переосмысление вопросов этики, эстетики и теории познания – все это происходило на фоне стремительной политизации культуры и одновременно превращения политики в инструмент творчества. «Займем огня у Бакунина!» – писал Александр Блок в 1907 году. Казимир Малевич под влиянием анархистских идей создал «Декларацию прав художника», а Сергей Есенин написал поэму «Страна негодяев», среди персонажей которой есть анархист Номах (Нестор Махно).

В этот период классическая рациональность оказывается в кризисе. В физике набирает популярность теория относительности, а математики начинают искать основания для своей дисциплины в области психологии и философии. Идущие в ногу со временем русские анархисты стремятся взять на вооружение новейшие теории и философские доктрины. Они связывают их с представлением о том, что мир без власти – не утопия, а возможная реальность. Боровой обращается к интуитивизму, Андреев – к ницшеанству, братья Гордины – к проектам освоения космоса и создания искусственных языков, анархисты-биокосмисты Святогор и Ярославский – к медицине, трансплантологии и крионике.

В то же время на фоне политического и социального кризиса интерес привлекают альтернативные формы знания и духовные поиски. Русские анархисты и здесь не остаются в стороне. Чулков, Вяч. Иванов, Аполлон Карелин, Алексей Солонович, Ефим Долинин и Моисей Рубежанин популяризируют масонство и эзотеризм, Андреев – хиромантию. Христианские анархисты (Толстой, Владимир Чертков, Валентин Булгаков) способствуют распространению вегетарианства, а Николай Бердяев в своих сочинениях прогнозирует появление новой «творческой этики».

Анархисты не получили бы славы главных радикалов, если бы ограничились отрицанием одного лишь государства. В первую очередь они отрицают саму власть, а уже потом – государственный аппарат. Анархизм утверждает, что человек по определению свободен. Он вправе сам выбирать свой жизненный путь. В противовес государству анархисты предлагают общество самоуправляемых ассоциаций. Вместо централизации – децентрализация, вместо иерархии – сетевая коммуникация, вместо подчинения – сотрудничество, вместо контроля – солидарность и взаимопомощь.

Когда говорят о теории анархизма, в большинстве случаев имеют в виду политическую и социальную теорию, забывая о философской. Политическая теория анархизма занимается осмыслением стратегий и тактик борьбы с государством – пропаганды, стачек, вооруженных восстаний и других форм сопротивления. Социальная теория анализирует низовые формы самоуправления, институты взаимопомощи и другие практики безгосударственного общества. Философская теория анархизма разрабатывает вопросы, связанные с тем, как мы познаем мир (гносеология), как он организован (онтология), есть ли в нем что-то ценное и почему (аксиология), а также с нравственными и эстетическими основами либертарной мысли. Эта книга посвящена концепциям, предлагающим философское обоснование анархизма.

Не всякий анархистский теоретик в России был мыслителем, как и не всякий мыслитель-анархист – теоретиком анархизма. Например, Всеволод Волин и Петр Аршинов разрабатывали свою социальную теорию анархизма и активно участвовали в политической жизни, но не претендовали на создание стройной мировоззренческой системы. В то же время Толстого, стоявшего у истоков христианского анархизма, едва ли можно назвать анархистским теоретиком. Предводитель украинских повстанцев Нестор Махно, как известно, был еще и мемуаристом, однако его воспоминания сложно назвать философским произведением.

Русский анархизм не был продуктом умозрительной рефлексии: он появился в ответ на политические, общественные и культурные вызовы, с которыми сталкивались его теоретики и практики. Сочинения Кропоткина, Гольдман и других русских либертариев нельзя рассматривать в отрыве от их жизненного пути. Именно поэтому моя книга совмещает историю идей с серией биографических очерков, рассказывающих о бунтарях, сражавшихся с государством и заложивших философский фундамент анархистской теории.

На рубеже XIX–XX веков Россия была одним из главных центров развития анархистской мысли, но в советский период наследие русских анархистов оказалось практически забыто. Об анархизме писали многие эмигрантские публицисты, но их работы не претендовали на всестороннее освещение предмета. В 1990-е годы в России стали появляться первые исследования по истории анархизма. Их авторов интересовала теория и практика, но не анархистская философия. Философский подход к изучению анархизма в России первым предложил Петр Рябов, его работу продолжили Михаил Мартынов и Мария Рахманинова. Но как целостное философское явление русский анархизм XX века все еще остается terra incognita.

В 2021 году американский анархист Боб Блэк написал автору этой книги: «Мой анархизм – и анархизм вообще – по своему происхождению был в значительной степени русским: [на меня повлияли] Бакунин и Кропоткин, а также менее известные фигуры вроде Волина. Для американцев также были важны русско-американские анархисты Эмма Гольдман и Александр Беркман. Я знаю, что с 1921-го и примерно до 1990 года анархизм в России подавлялся… Я с нетерпением жду, когда русские снова внесут оригинальный вклад в его развитие».

Философские рассуждения русских анархистов могут показаться читателю абсурдными и наивными. Однако стоит признать – многое из того, что когда-то казалось невозможным, в итоге было воплощено в жизнь. Эмма Гольдман однажды заметила, что история прогресса написана кровью мужчин и женщин, не боявшихся отстаивать непопулярные идеи вроде женской эмансипации или отмены рабства. «И если уж все новые идеи с незапамятных времен встречают сопротивлением и проклятиями, то почему терновый венец должен обойти стороной мои убеждения?»

Эта книга – о философах, ученых, поэтах, художниках и эссеистах, которые в эпоху революций, войн и тоталитарных режимов не просто боролись за свободу человеческой личности, но и создавали оригинальные философские концепции. Не претендуя на энциклопедическую полноту, она предлагает своего рода «дорожную карту» русского анархизма.

Работая над книгой, я невольно вспоминал весь свой исследовательский и активистский путь, начиная с той самой сцены в арбатском переулке. Всякий, кто принимал участие в анархистском движении в нулевые годы, знает, насколько сильным может быть нежелание людей замечать социальные проблемы. На протяжении многих лет анархисты в России говорили о том, как опасно позволять государству контролировать все общественно-политические процессы. Тогда мало кто за пределами академических и активистских сообществ обратил внимание на это предупреждение. Но сегодня, когда государство сосредоточило в своих руках огромную власть, слова из песни Егора Летова приобрели новую актуальность. Ведь, как многие убедились в последние годы, если не убить в себе государство, то государство может убить тебя.

Глава 1

Бунтующий князь Петр Кропоткин: хождения в народ, анархо-коммунизм и новый взгляд на природу человека

Как Кропоткин разочаровался в государстве, совершил научное открытие и сбежал из тюрьмы

Друзья Кропоткина шутили, что у Петра Алексеевича больше прав на престол, чем у любого из русских царей за последние несколько сотен лет. Род Кропоткиных восходит к Рюриковичам, к князю Дмитрию Васильевичу, получившему прозвище Крапотка (Кропотка). В том, что врагом российского государства стал человек более родовитый, чем правящий царь, есть некая ирония.

Философ-эмигрант Евгений Спекторский как-то заметил, что распространение анархизма в России было отчасти связано с неприятием Романовых как «иноземцев», ведь анархизм ставил перед собой цель «свергнуть иностранное правительство». В этом есть своя правда. Петр I активно приглашал ко двору немцев, голландцев и других европейцев, Екатерина II говорила на русском языке с акцентом, а правящая элита XIX века публично изъяснялась на французском, словно русский – язык низшего сословия (о последнем обстоятельстве много писал Лев Толстой, подчеркивая пропасть между элитой и народом).

Впрочем, все это лишь ироничные замечания. В действительности связь Кропоткина с Рюриковичами говорит о том, что даже среди тех, кто по праву рождения мог пользоваться властью в своих эгоистических интересах, были люди, способные отказаться от этого соблазна и не идти проторенной дорогой. Анархизм нередко сравнивают с древнекитайским учением о Дао, согласно которому высшей ценностью является духовное становление личности вопреки господствующим социальным порядкам. В этом смысле Кропоткин, безусловно, даос.

Петр Алексеевич родился 9 декабря 1842 года в Москве, в доме 26 по Штатному переулку. Получив хорошее домашнее образование, он продолжил обучение в Первой Московской мужской гимназии, а затем поступил в Пажеский корпус, элитное образовательное учреждение для детей аристократов. Во время учебы он познакомился с Александром II – это произошло на военном смотре в императорском дворце. Потом Кропоткин вспоминал, как следовал за обходившим строй царем и старался не отставать. В какой-то момент Александр II обернулся, увидел запыхавшегося пажа и произнес: «Ты здесь? Молодец!» Если бы в этот момент на царя было совершено покушение, Кропоткин должен был бы прикрыть его своим телом³.

После выпуска из Пажеского корпуса в 1862 году юный Кропоткин принял решение, которое озадачило не только его семью, но и самого императора. По традиции тех лет выпускник мог остаться в Петербурге и вести светский образ жизни, посещая рестораны и театры. Вероятно, согласившись на такой расклад, Кропоткин стал бы типичным представителем «золотой молодежи» своего времени. Однако он решил иначе.

Юный князь был увлечен наукой (географией, историей, геологией и биологией) и материалистической философией (Людвиг Бюхнер, Якоб Молешотт и другие). При этом он, словно предчувствуя грядущие либеральные реформы, хотел своим трудом улучшить жизнь подданных империи. Он решил, что его место не в столице, а на окраинах империи, где люди нуждаются в помощи, где много неизведанного и где, вероятно, еще не ступала нога путешественника. После того как Кропоткина произвели в офицеры, он изъявил желание служить в Сибири.

В Сибири молодой князь участвует в нескольких экспедициях (Восточная Сибирь, Маньчжурия, Восточные Саяны), сплавляется по рекам (Ингода, Шилка, Амур, Иркут), делает географические открытия (например, обнаруживает вулканические кратеры в долине Хигол) и записывает свои наблюдения за жизнью местного населения. В 1866 году он возглавляет экспедицию Восточно-Сибирского отделения Императорского географического общества из Иркутска к Чите. За время этих экспедиций Кропоткин успел открыть горный хребет, названный его именем (хребет Кропоткина, высота 1647 метров, служит водоразделом рек Большой Патом и Жуя с Витимом), и заняться изучением древних ледниковых процессов, определивших климат Земли.

В своих многочисленных дневниковых записях, очерках и отчетах, подготовленных по итогам экспедиций, Кропоткин отчасти предвосхитил подход социальной антропологии. Он пишет о том, как природные факторы влияют на уклад местных жителей, описывает их повседневные практики и фиксирует особенности сибирского словоупотребления. В сибирских рассуждениях Кропоткина прослеживаются зачатки идеи, которую он будет развивать в своих последующих сочинениях: за всем многообразием проявлений человеческого творчества (от способов приветствия и приготовления блюд до организации институтов взаимовыручки) стоит фундаментальный принцип – люди естественным образом склонны к сотрудничеству друг с другом, и государство здесь совершенно ни при чем. Удаленность Сибири от крупных центров административного управления позволила Кропоткину впервые увидеть, как живут люди, предоставленные самим себе.

Во время экспедиций Кропоткин узнал очень неприятные вещи: полезные инициативы местных управленцев блокируются в Санкт-Петербурге, выделенные на строительство дорог деньги оседают в карманах чиновников, географические карты нагло врут, а трудности обычных жителей Сибири не интересуют столичные власти. Кропоткин пришел к мысли, что нищета и социальная несправедливость – закономерное следствие порочного мироустройства. Разочарование в государственных реформах подтолкнуло молодого князя к поискам альтернативных способов улучшения жизни общества.

В 1867 году Петра и его брата Александра отправили подавлять восстание ссыльных поляков в Прибайкалье. Кропоткин видит в действиях российских властей очередной пример того, что государство способно лишь угнетать своих подданных, но ничего не может сделать для их процветания. Он отказывается подчиниться приказу, выходит в отставку и в том же году возвращается в Санкт-Петербург. В столице Петр Алексеевич погружается в академическую деятельность. Он поступает на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, публикует статьи и научные заметки по географии Сибири и переводит на русский язык труды Герберта Спенсера и других европейских философов-позитивистов. В 1868 году он избирается членом Императорского русского географического общества (ИРГО). К двадцати семи годам Кропоткин – автор восьмидесяти научных публикаций, в том числе и в зарубежных журналах. В рамках ИРГО князь общается с лучшими представителями отечественной науки, в том числе с биологом Николаем Северцовым и этнографом Николаем Миклухо-Маклаем.

В 1871 году Кропоткин участвует в экспедиции в Финляндию и Швецию. Он исследует не только природу, но и социальную жизнь этих стран. Князь приходит к выводу, что даже в парламентской Швеции простые люди живут в крайне тяжелых условиях. Он наблюдает за работниками швейного производства в Стокгольме, которые едва сводят концы с концами, хоть и трудятся в поте лица. Сколько же нужно либеральных реформ, задается вопросом Кропоткин, чтобы улучшить материальное положение людей? Политические взгляды князя стремительно левеют.

После возвращения из экспедиции Кропоткин стал пристально следить за революционными событиями во Франции, где разворачивалась драма Парижской коммуны. В ходе Франко-прусской войны (1870–1871) в стране разгорелся политический кризис. Император Наполеон III потерял власть, а правительство объявило о создании республики. На этом фоне активизировались радикальные левые силы, в том числе и анархисты. Они требовали полностью упразднить правительство и создать свободную конфедерацию. Кроме того, они предлагали реформировать экономику, создав сеть самоуправляемых кооперативов и ассоциаций. 18 марта 1871 года Париж объявил себя коммуной и призвал другие города к восстанию против республиканского правительства и прусских оккупационных войск. В Лионе, Марселе и Бордо прошли вооруженные выступления, но они закончились неудачей. Парижская коммуна оказалась в одиночестве и 28 мая 1871 года была разгромлена.

Кропоткин узнаёт, что некоторым коммунарам удалось бежать в Швейцарию, где действовали последователи анархиста Михаила Бакунина. В 1871 году князь пытается выехать в Европу, но его задерживают смерть отца и другие проблемы. В 1872 году он наконец получает разрешение на выезд и прибывает в Цюрих. Выясняется, что Интернационал, о котором так много говорят в печати, представляет собой, по сути, две самостоятельные политические силы: одни революционеры придерживаются взглядов Маркса, другие – Бакунина. Желая примкнуть к освободительному движению, Кропоткин не действует вслепую, а проводит сравнительное исследование. Он отправляется в Женеву, читает местные политические прокламации и сравнивает их с леворадикальной печатью в Цюрихе. Решающее значение для князя имела его поездка в Юрские горы, где функционировала Юрская федерация – свободная самоуправляемая группа рабочих-анархистов. После общения с ними и ознакомления с политической программой федерации он становится анархистом. Интересно, что Кропоткин находился в Швейцарии в одно время с Бакуниным, но их встреча так и не состоялась: князь не испытывал особого интереса к патриарху анархизма, а тот был уже слишком стар, чтобы знакомиться с очередным молодым революционером.

Вернувшись в Россию, Кропоткин продолжает научную работу, сочетая ее с активной социально-политической деятельностью. С одной стороны, он обобщает все свои научные наблюдения в области географии и геологии, с другой – уходит в революционное подполье и распространяет леворадикальную политическую литературу. Днем Кропоткин – солидный ученый, путешественник и работник ИРГО, а ночью – революционер, борец с государством и участник революционного кружка «чайковцев».⁴

Кропоткину удалось совершить несколько действительно крупных научных открытий. Хотя сам он главным своим достижением считал теорию строения Азиатского материка, наиболее сенсационной оказалась гипотеза князя о существовании среди вод Ледовитого океана неизвестного участка суши к северу от Новой Земли. Российское правительство даже хотело снарядить экспедицию, чтобы проверить догадку Кропоткина, но не смогло собрать необходимые средства. Зато австрийские власти независимо от России исследовали этот регион и открыли ту самую землю, о которой говорил ученый-анархист. Назвали ее, естественно, не в честь Кропоткина, а в честь австро-венгерского монарха – Землей Франца-Иосифа.⁵

«Исследование о ледниковом периоде» стало одним из главных научных трудов князя. Оно не только опровергало бытовавшее в то время представление о существовании в древности ледникового моря, но и доказывало, что именно в ледниковый период сформировались природные условия, во многом определившие развитие человека. Позднее Кропоткин высказал несколько интересных (хотя и спорных) предположений по поводу рациона древних людей. Например, он считал, что именно в ледниковый период человек стал употреблять в пищу мясо животных, так как скудная растительность не могла быть источником необходимых для выживания калорий. Впрочем, это сочинение занимает важное место в биографии Кропоткина еще и потому, что половина его была написана уже в тюрьме.

Князь-анархист в прямом смысле ходил в народ – вечером переодевался в простого рабочего и отправлялся читать лекции трудящимся Петербурга. Где-то его знали как Бородина, где-то он использовал другую фамилию. Некоторое время перевоплощения спасали Кропоткина от преследований жандармов, но со временем политическая полиция все же его засекла. 2 апреля 1874 года Кропоткин читал доклад на совете ИРГО о следах древнего оледенения в Финляндии и даже получил предложение занять место председателя отделения физической географии, а уже через два дня был арестован и помещен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости.

Восставшему против государства аристократу позволили завершить труд о ледниковом периоде – ему разрешалось читать научную литературу и пользоваться необходимыми письменными принадлежностями. Во всем остальном Кропоткин был в том же положении, что и все прочие узники Петропавловской крепости: одиночная камера, скудный тюремный рацион, сырость и холод. Очень скоро на Петра Алексеевича обрушились болезни: сперва несварение желудка и воспаление легких, а затем и вовсе цинга. Несмотря на строгие условия содержания, ему позволили получить медицинскую помощь. Для этого Кропоткина перевели в Николаевский военный госпиталь при тюрьме.

Петропавловская крепость славилась тем, что за всю историю ее существования ни одному узнику не удалось из нее бежать. Об этом знали все, включая друзей Кропоткина. Если нельзя сбежать из самой крепости, то, может быть, получится улизнуть из госпиталя? План разработал сочувствовавший русским революционерам доктор Орест Веймар: он предложил совершить побег не ночью, а днем, когда стража менее всего этого ожидает.

Кропоткин покинул госпитальный двор посреди дня, во время прогулки, миновал ворота и прыгнул в экипаж, где его ждали друзья. Часовой и несколько солдат пытались преследовать князя, но безрезультатно. Сработал эффект неожиданности – администрации и в голову не приходило, что кто-то решится на такой дерзкий побег. Позднее Петр Алексеевич сделает несколько заметок о произошедшем, из которых мы можем узнать следующее: сигналом для побега были звуки мазурки, которую играл скрипач, охранников тюрьмы отвлекал народоволец Юрий Богданович, рассказывавший об исследовании вшей под микроскопом, а после побега князь, чтобы остаться незамеченным, переоделся в солдатскую форму.

Как Кропоткин стал эмигрантом, придумал анархо-коммунизм и снова оказался в тюрьме

В августе 1876 года в Англию приплыл русский эмигрант Сергей Левашов. Он поселился в Лондоне на Грейт-Перси-стрит, в доме № 3. Зарабатывал Левашов написанием заметок для крупнейшего научного журнала Nature и газеты The Times. Как-то Джон Келти, секретарь Королевского географического общества и сотрудник Nature, прочитал новость о том, что некий географ Кропоткин совершил побег из тюрьмы, покинул Россию и теперь скрывается от властей в Европе. Келти поинтересовался у Левашова, не читал ли он книгу о ледниковом периоде, написанную беглым географом. Тот ответил, что очень хорошо знает эту книгу, потому что сам ее и написал.

После бегства из России князь-анархист параллельно с научной деятельностью продолжает вести революционную борьбу. Он совершает поездки по всей Европе, участвует в демонстрациях в Швейцарии, Бельгии и Франции. Кроме того, он совершенствует саму теорию анархизма, разрабатывая концепцию анархо-коммунизма.

Во времена Кропоткина многие анархисты не ассоциировали себя с коммунистическим движением. Они часто противопоставляли себя коммунистам, полагая, что идеал последних – «казарменный социализм». Марксисты к тому времени почти монополизировали коммунизм как учение, но Кропоткин не собирался с этим мириться. Вместе с Джеймсом Гильомом и другими европейскими революционерами он с опорой на бакунинские идеи стал сближать понятия «анархизм» и «коммунизм». Кропоткин и Гильом пропагандировали безвластный коммунизм, идейно чуждый концепциям вроде «диктатуры пролетариата» и учению о диалектике, которая царствует в сфере экономического производства и социально-экономических отношений.⁶

Во Франции и Швейцарии Кропоткин начинает издавать журнал «Бунтарь» (Le Révolté). В этом деле князю помогают известный географ-анархист Элизе Реклю и публицист Жан Грав. Совместными усилиями они развивают анархо-коммунистическое понимание свободного общества. С их точки зрения, коммунизм – это учение о безвластном обществе, которое представляет собой федерацию самоуправляемых коммун. Частная собственность отрицается во всех смыслах: в юридическом, экономическом, культурном и политическом. Средства производства принадлежат жителям коммун, а коммуны соединены узами солидарности и взаимопомощи.

В 1878 году, в 36 лет, Кропоткин женился на Софье Григорьевне Ананьевой-Рабинович, молодой девушке, приехавшей учиться в Швейцарию из Томска. Брак был заключен без церковных обрядов, на анархических принципах полного равноправия. Супруги подписали трехлетний договор, который предусматривал возможность расторжения или продления каждые три года: на протяжении последующих лет они продлевали его четырнадцать раз. Вскоре после женитьбы они переехали из шумной Женевы в тихий Кларан. «Здесь, – вспоминал Петр Кропоткин, – при содействии моей жены, с которой я обсуждал всегда всякое событие и всякую проектируемую статью и которая была строгим критиком моих произведений, я написал лучшие мои статьи для Revolte… В сущности, я выработал здесь основу всего того, что впоследствии написал».

В 1882 году Кропоткина арестовывает французская полиция. Под давлением российского правительства его приговаривают к пяти годам лишения свободы. Протесты со стороны Виктора Гюго, Герберта Спенсера, Эрнеста Ренана, Алджернона Суинберна и многих других интеллектуалов и общественных деятелей не смогли повлиять на решение суда. Кропоткина сперва отправляют в тюрьму Лиона, а потом переводят в казематы Клерво.

В тюрьме князь снова с головой уходит в науку: пишет статьи для журнала The Nineteenth Century и изучает пенитенциарную систему изнутри. Имея за плечами опыт заключения в Петропавловской крепости, он сначала проводит сравнительный анализ тюремных порядков в разных странах, а потом начинает эмпирическое исследование поведения человека внутри пенитенциарной системы. Задолго до Мишеля Фуко Кропоткин обращает внимание на ключевые инструменты угнетения личности: дисциплину, изоляцию, систему тотального надзора. В 1886 году он выходит на свободу, а в следующем году публикует работу о тюремной системе – «В русских и французских тюрьмах», в которой анализирует не только петропавловский кейс и свое французское приключение, но и сюжеты, связанные со ссылками людей в Сибирь и на Сахалин. Кропоткин приходит к выводу, что тюрьма не исправляет человека, а напротив – воспитывает в нем «преступное поведение».

Рисунок Петра Кропоткина, изображающий его камеру в тюрьме Клерво. 1883 год

В 1886 году Кропоткин переезжает в Англию, где сразу разворачивает активную деятельность: заключает договор с «Британской энциклопедией» на написание статей о России, основывает анархо-коммунистический журнал Freedom («Свобода»), пишет несколько работ по теории анархизма («Хлеб и воля», «Речи бунтовщика», «Поля, фабрики и мастерские» и другие). Совместно с грузинскими анархистами Георгием Гогелией и Варлаамом Черкезовым он начинает издавать газеты «Хлеб и воля» и «Листки „Хлеб и воля“», обращенные к революционной общественности Российской империи.

На рубеже XIX–XX веков Петр Алексеевич ставит перед собой задачу обосновать анархизм с научной и философской точки зрения. Марксисты к тому моменту уже широко использовали диалектику для объяснения всех сфер человеческой жизни, от политики до культуры и морали, предлагая вполне завершенную философскую систему. Анархизм ничем подобным похвастаться не мог.

Перед Кропоткиным возник ряд трудностей. С одной стороны, он действительно хотел создать цельную философию анархизма, с другой – сомневался в существующих способах философского рассуждения. Еще в своих записках по философии 1880–1883 годов он замечает: «Философская система невозможна, ибо у нас нет ‹организованного› научного представления о ‹бытии›». Следовательно, если анархизм и возможно обосновать с философской точки зрения, то это не будет философская система в классическом смысле слова (как у Канта или Гегеля). В противовес многим интеллектуальным традициям своего времени русский князь решил развивать философские основания анархистской теории не посредством абстрактных умозаключений, а через анализ актуальных социальных проблем: монотонного и отчужденного труда, репрессивной системы образования, невыносимых условий жизни городских бедняков и так далее.

Как и всякий уважающий себя левый мыслитель, Кропоткин в первую очередь сосредоточился на проблеме труда. В работе «Поля, фабрики и мастерские» и во многих других сочинениях он отстаивает идею интегрального труда, которая умещается в лаконичную формулу: «промышленность, соединенная с земледелием, и умственный труд с ручным». Подобно многим социалистам, Кропоткин полагает, что человек создан для всесторонней деятельности. Промышленная революция, поставленная на рельсы капитализма, сводит человеческий труд к монотонной работе, в которой нет места ни творчеству, ни изобретательству. Князь предлагает реформировать не только сам рабочий процесс, но и все социальное пространство. Предвосхищая идеи теоретика социальной экологии Мюррея Букчина, Кропоткин утверждает, что современная городская культура отчуждает человека от природных корней. Он критикует процесс капиталистической урбанизации, считая, что тот уничтожает нравственное основание человеческого бытия.

Русский князь предлагает принять ряд решительных мер и навсегда покончить с проблемой «города и деревни». По его мысли, сам город можно приспособить под аграрное производство. Например, парки вполне реально превратить в сады и огороды, тем самым сгладив контраст между деревенским и городским типом жизни. По сути, Кропоткин стремится соединить горожанина и деревенского жителя в фигуре человека трудящегося. Такой человек, по мысли князя, сможет сочетать разные свои таланты, не замыкаясь в рамках промышленного или аграрного производства, физического или интеллектуального труда.

Кропоткин разрабатывает концепцию «всестороннего образования», критикуя однобокость существующих педагогических подходов. Он утверждает, что ребенок должен иметь возможность применять полученные знания на практике, а не замыкаться в стенах класса или аудитории. Учащийся для русского князя – это не тот, кто проходит бесконечную подготовительную стадию, а тот, кто трудится и совершенствуется, постепенно развивая свои трудовые навыки и умножая знания.

В области педагогики Кропоткин идет вслед за Жан-Жаком Руссо, но встраивает свои идеи в сложный проект прогнозируемого будущего, где человек одерживает победу над всеми инстанциями власти, в том числе и над государством. Современница Кропоткина Надежда Критская справедливо замечает: «Мы можем сказать, что три великие задачи поставлены Петром Алексеевичем в области воспитания: 1) освобождение ребенка от ига Власти и Авторитета; 2) сочетание в школе и в жизни труда умственного с трудом физическим и 3) развитие в детях инстинктов общительности и чувств взаимопомощи, солидарности и справедливости». Внимание к человеку, его потребностям, природе и стремлению к свободе – все это легло в основу последующей традиции либертарного образования. Неслучайно знаменитый испанский педагог и анархист Франсеск Феррер будет связывать свой проект свободных школ в том числе с идеями русского князя.

Еще один камень преткновения для любого радикального учения – это проблема частной собственности. Кропоткин, в соответствии с идеями анархо-коммунизма, критикует сам институт собственности. Владение какой-либо вещью предполагает, что ее можно продать, сдать в аренду, превратить в инструмент извлечения прибыли и так далее. Но оправданно ли это с точки зрения моральной философии? Все, что произведено, – произведено коллективно. Мы пользуемся не только изобретениями, которые нам подарили предки (начиная с колеса и математического счета и заканчивая первыми промышленными проектами), но и ошибками, неудачами и достижениями современников. Вся культура связана во времени и пространстве. Благодаря усилиям каждого человека (большим или малым) в мире появились новые приборы, картины, одежды и способы производства. По Кропоткину, собственность может быть только общей и никакой другой. Признавая частную собственность, человек чувствует себя сильнее и могущественнее, чем он есть на самом деле. Вся социальная реальность, основанная на идее частного владения, подталкивает нас к эксплуатации: порабощению того, кто владеет меньшим, и подчинению тому, кто владеет бóльшим.

Анархизм как политическая философия всегда находился в очень сложных отношениях с проблемой частной собственности. Одни анархисты полагали, что частная собственность возможна лишь в очень ограниченных пределах (Пьер-Жозеф Прудон), вторые с этим соглашались, но настаивали, что рано или поздно вся собственность перейдет в руки производственных коллективов (Бакунин), третьи же утверждали, что собственность является неотъемлемым атрибутом человеческой жизни, поэтому уничтожение государства вовсе не предполагает отказа от нее (Лисандр Спунер, Бенджамин Такер, Джон Маккей). Последние опирались на идеи немецкого философа Макса Штирнера, автора книги «Единственный и его собственность» (1844). Штирнер доказывал, что эгоизм – это единственно возможное мировоззрение для любого противника государства. Кропоткин спорил с немецким философом и критиковал индивидуалистическое и эгоистическое понимание анархизма. Он указывал, что идеи Штирнера и его сторонников в действительности способствуют сохранению статус-кво и ведут «обратно к идее государства и власти, которую они так критикуют».

Штирнер полагал, что человек не может существовать без собственности хотя бы по той причине, что эго всегда чем-то владеет – например, собственным телом. Согласно философии Штирнера, собственностью потенциально может быть все, что выходит за пределы человеческого эго. Что эгоист сможет удержать в своих руках – то и будет его собственностью. Кропоткин же утверждает, что человек по-настоящему не может владеть ничем, кроме собственной жизни, а любая собственность – временна.

Современная эпоха, по мнению Кропоткина, – время, когда люди опредмечиваются и начинают походить на товары. Индивид отдает себе отчет в том, что он живой нравственный субъект, но в то же время общественная реальность организована так, что он постоянно наблюдает за собой как за объектом капиталистических отношений. Происходит расщепление естественного «я» на контролирующее «я» и «я» социально-ролевое. Человек как будто бы раздваивается на субъект и объект. Он опредмечивает себя в надежде соответствовать тем стандартам, которых требует социум, но все равно продолжает жить в страхе порицания со стороны других. Такое «удваивание» и расщепление происходит во всех сферах жизни: например, наряду с индивидуальными нравственными чувствами существует общественная мораль, а наряду с личными представлениями о прекрасном – эстетические нормы. Что это, как не антропологический дуализм?

Традиция антропологического дуализма предполагает строгое разделение разных сфер человеческого бытия. Например, русские нигилисты считали морально оправданным принцип разделения целей и средств, и потому для борьбы против угнетения использовали террор, а философы-неокантианцы утверждали, что существует не только окружающая действительность, но и самостоятельное царство ценностей. Для Кропоткина же, напротив, невозможен разговор о психологии в отрыве от физиологии, как и невозможно судить о моральном характере целей, если способ их достижения выводится за скобки. Он вообще скептически смотрит на идею изучать человека через разного рода дуализмы: души и тела, разумного и чувственного, индивида и его собственности, социальных проявлений человека и его телесно-природной организации.

Кропоткин – не единственный, кто на рубеже XIX–XX веков критикует дуализм социального и телесного. Так, звезда криминалистики доктор Чезаре Ломброзо полагал, что склонность к совершению преступлений определяется анатомией и физиологией. По его мнению, политические радикалы, особенно анархисты, – это люди, которые поражены разного рода недугами, как ментальными, так и физическими. Болезни эти на определенных этапах развития полностью определяют характер мыслей и поступков.

Кропоткина заинтересовали исследования Ломброзо. Он соглашается с итальянским доктором, что телесная организация человека сильно влияет на его умственную и нравственную жизнь. Однако князь считает, что преступное поведение нельзя объяснить только физиологией и анатомией. Он приводит несколько возражений. Во-первых, Ломброзо игнорирует социальный характер преступления. Во-вторых, если принять его точку зрения, то выходит, что человека необходимо изолировать от общества не из-за того, что он совершил преступление, а просто из-за того, что он склонен к этому по своему устройству.

Кропоткин соглашается с Ломброзо в одном: преступники чаще всего имеют телесные недуги, которые и подталкивают их к совершению преступлений. Но причины таких недугов следует искать в социальных отношениях: в бедности, голоде, нищете, общественном порицании.

Как Кропоткин поспорил с социал-дарвинистами, поддержал войну против Германии и вернулся в Россию

В ходе своих научных исследований Кропоткин познакомился с наиболее прогрессивными интеллектуальными течениями того времени – эволюционной теорией и антропологией Чарльза Дарвина. Его собственное представление об эволюции человека складывалось по мере того, как сам дарвинизм оказывался все теснее связан с политикой.

Еще в годы своего заключения в Клерво из изданного в виде брошюры конспекта лекции зоолога Карла Кесслера Кропоткин узнаёт, что в научном сообществе активно обсуждается феномен взаимовыручки среди животных. Князь вспоминает свои многочисленные путешествия по Сибири и понимает, что у этой гипотезы есть прочные доказательства. Как заметил один современный исследователь, Сибирь для Кропоткина стала тем же, чем Галапагосские острова для Дарвина, – путеводной нитью, которая привела его к главным научным открытиям. Кропоткин углубляется в науку с полным пониманием того, что весь его жизненный опыт путешественника, революционера и ученого теперь может дать наиболее ценные плоды. В 1890-е годы он активно конспектирует труды путешественников, натуралистов и антропологов с главной целью – получить фактическое подтверждение того, что взаимопомощь, о которой говорят Кесслер и другие ученые, присуща всем живым существам от насекомых до людей.

Стоит заметить, что такой точки зрения придерживались далеко не все дарвинисты. Например, британский зоолог Томас Гексли в своих работах доказывал, что мир есть бесконечное сражение живых существ – в природе и обществе. Если это так, то нам остается лишь смириться с социальным неравенством и следить, чтобы существующий баланс между власть имущими и бедняками не нарушался. Научные работы Гексли использовали социал-дарвинисты, полагавшие, что право сильнейшего обусловлено законами природы, а не историческими обстоятельствами. В своей книге «О положении человека в ряду органических существ» Гексли анализирует скелеты людей и приматов, указывает на сходство в их морфологии и на этом основании утверждает, что человек произошел от обезьяны. По мысли британского ученого, анатомических аргументов вполне хватает для того, чтобы объяснить процесс антропогенеза. При этом он полностью игнорирует социальный фактор.

Начиная с 1890-х годов Кропоткин публикует в The Nineteenth Century целую серию статей, направленных против этических и эволюционных воззрений своего оппонента. Его цель – доказать, что Гексли ошибочно уделяет все внимание борьбе за существование, считая ее главным фактором развития всего живого. Ведь если это так, то совершенно неясно, откуда у нас взялись представления о добре, благе и справедливости. В статье «Справедливость и нравственность» Петр Алексеевич особенно полемически агрессивен – в ней он разбирает оксфордскую лекцию Гексли «Эволюция и нравственность»:

Но откуда же зародился этот нравственный процесс? Повторять вслед за Гоббсом, что нравственные начала внушены законодателями, значило бы не давать никакого ответа, так как Гексли определенно утверждает, что законодатели не могли заимствовать таких мыслей из наблюдений природы: этического процесса не было ни в дочеловеческих животных обществах, ни у первобытных людей. Из чего следует – если только Гексли прав, – что этический процесс, т. е. нравственное начало в человеке, никоим образом не могло иметь естественного происхождения. Единственным возможным объяснением его появления остается, следовательно, происхождение сверхъестественное. ‹…› А потому Джордж Миварт, преданный католик и в то же время известный ученый, естествоиспытатель, немедленно после появления лекции Гексли в The Nineteenth Century поместил в том же журнале статью под заглавием «Эволюция господина Гексли», в которой поздравил автора лекции с возвращением к учениям церкви.

Нападая на социал-дарвинизм, Кропоткин, по сути, разрабатывал свою теорию, которая была нужна ему для обоснования анархо-коммунистической программы. Анархистские прокламации, утверждающие, что люди по своей природе склонны к сотрудничеству, а значит, общество может существовать без государства, многим казались неубедительными. Нужна была научная и философская концепция, которая бы аргументированно объясняла не только почему люди склонны к кооперации, но и почему эта кооперация возможна как сотрудничество равных, почему этические процессы не связаны с искусственными нормами поведения, а главное – почему способность к взаимопомощи заложена в нас от природы.

В 1902 году в издательстве Heinemann Publishing House вышла книга Кропоткина «Взаимопомощь как фактор эволюции», которая должна была расставить все точки над i в их полемике с Гексли. Петр Алексеевич проделал интереснейший интеллектуальный трюк – взял за основу концепцию антрополога Льюиса Моргана, полагавшего, что историю человечества можно описать как смену культурных фаз «дикость – варварство – цивилизация», и дополнил ее тематическими блоками о животных и культуре средневековых коммун. Получилась удивительная картина: Кропоткин показывает, как функционирует взаимопомощь, начиная с насекомых и заканчивая жителями современных европейских городов. В центре внимания ученого – социальная эволюция и развитие нравственных чувств. Человек у Кропоткина не исключен из мира природы – у него, как и у других живых существ, есть инстинкт взаимопомощи и склонность к сотрудничеству. Современный последователь Кропоткина, биолог и специалист по изучению альтруизма у животных Ли Алан Дугаткин полагает, что важнейшее научное достижение русского анархиста заключается в том, что он предложил взглянуть на эволюционизм с точки зрения альтруистического поведения, а не идеи естественного отбора. До Кропоткина феномен взаимовыручки не рассматривался как фактор эволюции. Его книга не только повлияла на развитие эволюционной теории, но и заложила основу для таких областей знания, как эволюционная этика и этология.

Когда речь заходит о генеалогии первых человеческих сообществ, на первый план выходит не только происхождение нравственных чувств, но и вопрос о том, какую роль в эволюции человека сыграл язык. Можно ли сказать, что человеческий язык подобен другим сигнальным системам, существующим в природе, или же он принципиально от них отличается?

Кропоткин утверждает, что общественная жизнь человека есть в целом природное явление и уже по этой причине язык нельзя рассматривать в качестве фактора происхождения человека. Язык, по его мнению, – трансперсональная система сигналов, присущая всему живому. Другое дело – как эта сигнальная система применяется, используется она для умножения разного рода социальных практик или нет. Кропоткин настаивает, что человек относится к группе «общественных животных», то есть тех животных, которые всегда живут сообща и чье развитие полностью зависит от того, как организована совместная жизнь. К этой группе относятся и остальные приматы. Кропоткин отмечает, что большинству высших обезьян свойственна коллективная жизнь – необходимый эволюционный стимул для умственного прогресса. Коллективная жизнь приводит к постоянному умножению социальных практик. Активное использование сигнальной системы в этом направлении во многом и определило эволюцию приматов – так на свет появился человек. Как и Гексли, Кропоткин утверждает, что человек произошел от приматов, но, в отличие от британского ученого, он обосновывает этот тезис не через физиологию, а через анализ форм общения, способствующих развитию интеллекта.

Эволюции обезьяны в человека способствовал и еще один фактор – климатический. Кропоткин связывает развитие человеческого рода с процессом трансформации льдов в древние времена. Именно флора и фауна, сформировавшиеся в ледниковый период, определили образ жизни первых людей, в том числе их рацион. Как уже говорилось выше, Кропоткин допускал, что изначально человек был зерноядным и что потребность в мясе была связаня с низкими температурами, делавшими почву непригодной для многих диких сортов растений. Однако с потеплением ситуация стала меняться. К мясу животных человек уже привык, но помнил и о том, что земля также способна производить пищу. Когда климатические условия изменились, люди снова обратили свой взор к земле, но теперь уже занялись не собирательством, а сельским хозяйством. Так сформировалась специфическая диета древнего человека, состоявшая и из мяса животных, и из растительной пищи. Земледелие, полагает Кропоткин, оказалось куда более эффективным, чем охота и даже скотоводство. По мере совершенствования искусства возделывания почвы увеличивался и урожай – этот аргумент Кропоткин противопоставляет мальтузианству, предполагающему, что человечество размножается быстрее, чем его способна пропитать земля. Как истинный поклонник научно-технического прогресса, русский князь считает, что изобретение новых удобрений способно увеличивать урожай в бесконечных масштабах. Неслучайно одно из своих неопубликованных сочинений он озаглавил «Благодарная почва и неблагодарный человек».

Кропоткин не только развивал собственную теорию человеческой эволюции, но и много размышлял о том, как должны измениться науки, занимающиеся изучением человека. В начале XX века все больше дисциплин стали отказываться от идеи управляющего центра. В психологии исчезло понятие души, в физиологии – понятие единого неделимого человеческого тела. Для психолога человек стал «множеством отдельных способностей, множеством независимых стремлений» мозговых клеток и нервных центров, а для физиолога – «федерацией пищеварительных органов, органов чувств, нервной системы и т. д.». Кропоткин выступал за дальнейшую децентрализацию научного познания и предлагал перенести этот принцип и в другие дисциплины – например, в историю.

В работе «Великая французская революция 1789–1793» Кропоткин указывает, что исследователи долгое время описывали исторические события с точки зрения политических элит, уделяя основное внимание войнам и придворным интригам. В действительности же даже Великая французская революция не сводилась к кровавому противостоянию элитных групп, но также включала в себя историю повседневной жизни крестьян в коммунах, появлявшихся по всей Франции. Принцип децентрализации, доказывает Кропоткин, позволяет нам увидеть те аспекты человеческого существования, на которые раньше обращали мало внимания – например, стремление к взаимопомощи, которое, как показывает история, куда сильнее, чем деструктивные импульсы.

После публикации работ, полемизирующих с социал-дарвинизмом, Кропоткин становится одним из самых заметных интеллектуалов своего времени. Он принимает участие не только в политических, но и в научных собраниях. Например, в 1912 году Кропоткин выступает на I Международном евгеническом конгрессе в Лондоне с докладом, критикующим использование методов естественного отбора для улучшения человеческой расы. Кропоткин доказывает, что любое искусственное вмешательство в развитие человеческого рода может сбить нас с правильного пути, а именно – с пути к свободе, стремление к которой обусловлено эволюционно. Достигнув свободы, человек наконец придет к гармонии с природой, в которой, как считал Кропоткин, тоже нет иерархий.

Философские рассуждения Кропоткина казались убедительными многим его современникам, но политические решения князя иногда приводили в замешательство даже самых верных его сторонников. После начала Первой мировой войны он неожиданно занял сторону Антанты. Кропоткин так обосновывал свое решение: в ситуации, когда невозможна социальная революция, анархисты должны защищать Францию, очаг революционного движения и колыбель почти всех важнейших народных восстаний последних ста с лишним лет. Победа милитаристской Германии, доказывал Кропоткин, приведет к торжеству реакции по всей Европе и окончательно похоронит надежды на революцию.

Из-за своей позиции по вопросу о войне русский князь оказался в сложной политической ситуации. Большинство анархистов не хотели иметь с ним дела, считая поддержку одного из военных союзов несовместимой с освободительной борьбой. «Оборонческие» позиции князя поддержала лишь небольшая группа либертариев, подписавшая 26 апреля 1916 года так называемую Декларацию шестнадцати (по числу подписантов). В то же время правительства стран Антанты относились к теоретику анархизма с прежним подозрением, не слишком впечатленные его антинемецкими заявлениями.

В годы войны Кропоткин жил в Англии. Он старался продолжать свои биологические и антропологические исследования, но ему мешали проблемы со здоровьем – давали знать о себе годы, проведенные в тюрьме. 23 марта 1915 года Кропоткин перенес операцию на дыхательных путях, а вскоре после этого у него обострились болезни желудка и печени. В следующем году состояние здоровья князя ухудшилось еще сильнее. Он придерживался постельного режима и лишь на несколько часов выходил погулять к морю.

После падения монархии князь возвращается в Россию, где его встречают как ветерана революционного движения. С ним знакомятся лидер кадетов Павел Милюков и глава Временного правительства Александр Керенский. Последний даже предлагает Кропоткину возглавить одно из министерств, на что русский анархист отвечает: «Я считаю ремесло чистильщика сапог более честным и полезным». Позиция Петра Алексеевича по вопросу войны остается неизменной. Он полагает, что в нынешней революционной ситуации тем более нельзя позволить Германии и Австро-Венгрии уничтожить Францию – следовательно, фронт необходимо сохранить. Тем не менее Кропоткин не использует свой авторитет, чтобы склонить к этой позиции остальных русских анархистов. Как впоследствии рассказывал анархо-синдикалист Григорий Максимов, тяжело больной князь был в основном сосредоточен на научных проблемах, поэтому политика волновала его уже не так сильно, как раньше. После октября 1917 года он несколько раз встречается с Лениным. Кропоткин не скрывает своего возмущения репрессивными методами большевиков, но не пытается бросить вызов новой власти. Сказывается возраст.

Все умственные силы Кропоткин сосредоточил на написании сочинения «Этика». По его замыслу, этот труд должен был состоять из двух томов. В первом – историко-философский обзор этических учений, во втором – непосредственно теоретическое обоснование морали с позиции философии анархизма. К сожалению, Кропоткин успел завершить лишь первый том. Второй был начат им незадолго до смерти.

В «Этике» Кропоткин впервые пытается структурировать свои моральные воззрения и представить их как результат научных исследований, которым он посвятил всю жизнь. Основная мысль сочинения в том, что происхождение и развитие нравственности обусловлены эволюционными механизмами. Культура, в свою очередь, тоже развивается эволюционно, порождая новые нравственные системы и постепенно приводя общество ко все большей гармонии. Высшее проявление морали, альтруизм, тоже можно объяснить через изучение природы. Казалось бы, инстинкт самосохранения должен подталкивать к эгоистичному поведению, но в мире природы и мире людей мы видим множество примеров самопожертвования. По Кропоткину, всем живым существам присуща способность преодолевать страх смерти и жертвовать собой в ситуации, когда опасности подвергается кто-то, к кому они испытывают любовь или сострадание. В этом и заключается высшее проявление их (то есть нашей) моральной природы. У этой идеи и сегодня есть последователи среди представителей естественных наук. В первую очередь стоит упомянуть об американском биологе Ли Алане Дугаткине, который считает, что альтруизм присущ не только людям, но и другим живым существам: муравьям, пчелам и даже слизистой плесени.

Кропоткин работает над «Этикой» в подмосковном городе Дмитрове, куда он переехал вместе с женой в июле 1918 года, желая быть подальше от революционных волнений. К нему в гости приезжают анархисты из США, Европы и других городов России, в том числе Эмма Гольдман, Александр Беркман, Григорий Максимов и Алексей Боровой. Находясь в Дмитрове, он писал письма Ленину, в которых требовал прекратить репрессии в отношении различных анархистских групп, и чаще всего добивался своего. В апреле 1919 года он еще раз лично встречается с «вождем мировой революции» и заявляет, что отказывается издавать свои книги за счет государства. Несмотря на сложные отношения с новой властью, Кропоткин выступает в иностранной прессе с опровержениями слухов о намерении большевиков арестовать его и осуждает иностранную интервенцию в Советскую Россию.

Кропоткин с женой перед домом в Дмитрове, около 1919 года

Петр Кропоткин умер 8 февраля 1921 года. Подготовка к похоронам князя, в которой принимали участие многие анархисты, превратилась в настоящее политическое событие: русские либертарии старались не допустить, чтобы слава великого революционера стала частью политического капитала большевиков. 13 февраля Кропоткин был погребен на Новодевичьем кладбище после трехдневного прощания в Колонном зале Дома союзов.

Кропоткин изобразил в своих сочинениях удивительный мир, в котором нет иерархий, а все существующее основано на принципе горизонтальной коммуникации. Он верил, что заложил научный и философский фундамент для будущих теоретиков революционного движения. И оказался прав: отталкиваясь от его теории, последующие поколения русских анархистов предложили свои рецепты того, как освободить человека от угнетения.

Глава 2

Опасная американка Эмма Гольдман: борьба с патриархатом, анархо-феминизм и свободная любовь

Как Гольдман сбежала из дома, оказалась в США и стала анархисткой

«Если я не могу танцевать – это не моя революция», – эту фразу часто приписывают Эмме Гольдман (1869–1940). Произносила ли она ее на самом деле или нет, жизнь и творчество «Красной Эммы» действительно соответствуют сказанному. Глава ФБР Джон Гувер называл ее «самой опасной женщиной в Америке». Мыслительница, испытавшая тяготы рабочей жизни на фабрике в Санкт-Петербурге, еврейка, бросившая вызов патриархально настроенному отцу, эмигрантка, ставшая известнейшей женщиной в леворадикальном американском сообществе, она превратилась в одну из икон анархистской мысли наряду с Бакуниным и Кропоткиным. В начале XX века еще не существовало панк-рока, но если бы он был, Гольдман, безусловно, стала бы звездой экстремальной музыкальной сцены.⁷

Будущая анархистка родилась 27 июня 1869 года в Ковенской губернии Российской империи (ныне Каунас, Литва) в ортодоксальной еврейской семье. Детство она провела в Курляндии, где ее отец работал на государственной почтовой станции. Эмма воспитывалась в строгих патриархальных традициях: отец решал, что ей позволено делать, а что нет. Когда Эмме было семь лет, семья переехала в Кенигсберг, где девочка пошла в школу. Там она сталкивалась с монархической пропагандой на уроках русской истории и первое время была к ней вполне восприимчива. Так, она вспоминает свою реакцию на известие об убийстве Александра II в марте 1881 года:

Я представляла и нигилистов: черные, зловещие создания коварно втягивали моего дядю в заговор по убийству царя. Доброго, милостивого царя, как говорила мать, первого, кто дал евреям волю. Он прекратил погромы и собирался освободить крестьян. И его нигилисты хотели убить! «Бесчувственные убийцы! – воскликнула мать. – Их всех надо уничтожить, всех до единого!» ‹…› После этого случая я часто ловила себя на мыслях о нигилистах: думала, кто же они такие и отчего столь зверствуют. Когда до Кенигсберга докатилось известие о казни нигилистов-цареубийц, я уже не чувствовала никакой озлобленности против них. Что-то необъяснимое пробудило во мне сочувствие к этим людям, и я горько рыдала над их участью.

В 1882 году семья будущей анархистки снова переехала – теперь уже в Санкт-Петербург. Отец лишился работы, Гольдманы с трудом жили на деньги Елены, сестры Эммы, которая работала в одной из многочисленных типографий российской столицы. Они решили поправить финансовое положение, организовав производство вязаных платков на дому. По признанию Гольдман, из-за большого количества заказов (за минимальную плату) у нее серьезно упало зрение. Когда кузен отца стал владельцем фабрики, Эмма вместо платков начала шить перчатки. Она вспоминает: «Фабрика находилась далеко. Нужно было вставать в пять утра, чтобы приходить на работу к семи. Душные помещения не проветривались. Солнце никогда не проникало в темную мастерскую – свет давали масляные лампы».

В пятнадцать лет Эмма стала работать на корсетной фабрике около Эрмитажа. Тогда же она впервые поняла, что к ней испытывают интерес мужчины. По дороге домой вместе с другими работницами фабрики Гольдман уклонялась от навязчивых попыток знакомства со стороны рабочих, студентов и солдат. Сдавшись перед настойчивым ухаживанием лакея («малый 20 лет» работал в одной из гостиниц в центре города), она, по ее признанию, испытала «потрясение от открытия, что связь между мужчиной и женщиной может быть столь отвратительной и болезненной». «Противоположный пол по-прежнему привлекал, но теперь к этому чувству прибавилось и безумное отвращение», – вспоминает она.

Конфликт с отцом усиливался. Абрахам Гольдман не разделял интеллектуальные увлечения дочери и полагал, что читать книги и думать об образовании – «всё это глупости». Он готовил свою Эмму к выгодному замужеству, хотела она того или нет. Понимая, что очень скоро остатки ее свободы будут окончательно уничтожены, Эмма объявляет семейству, что собирается покинуть Россию и уехать вместе с сестрой Еленой в США, в город Рочестер. Эта новость, разумеется, вызвала гнев у отца, который тут же начал бить и оскорблять непокорных дочерей. Однако в 1885 году девушкам все же удалось покинуть родной дом и уплыть в Америку.

В Рочестере Эмма получает работу в пошивочном цеху компании Garson & Co. Условия работы оказались еще тяжелее, чем в России. К тому же ей предстояло сделать печальное открытие: хотя на самой фабрике и за ее пределами царит дух пуританства, работницы подвергаются постоянным домогательствам со стороны администрации. Этот контраст поразил Эмму и привел ее ко вполне закономерному выводу: сексуальное угнетение происходит невидимым для обывателя образом. А если общество не знает о происходящем, то оно не делает ничего, чтобы решить проблему.

4 мая 1886 года произошло событие, которое перевернуло жизнь Эммы и весь политический мир того времени, – в Чикаго на площади Хеймаркет начались масштабные беспорядки, которые привели к жертвам как со стороны полиции, так и со стороны митингующих. Профсоюзные организации и левые радикалы требовали установить восьмичасовой рабочий день и улучшить условия труда. Брошенная неизвестным бомба спровоцировала ответный огонь со стороны полиции. Американский суд не смог установить личность бомбиста, но виновными были признаны восемь анархистов, четыре из которых (Август Спис, Адольф Фишер, Энджел и Альберт Парсонс) по итогу разбирательства были повешены, а один покончил с собой (Луис Лингг). Казнь анархистов вызвала волну протестов по всему миру и дала новый импульс движению за сокращение рабочего дня. 4 мая 1886 года навсегда изменило Эмму: она стала анархисткой и всю свою оставшуюся жизнь посвятила борьбе за идеалы, которые исповедовали казненные революционеры.

После неудачного и недолгого замужества (ее мужем стал русско-еврейский рабочий Яков Кершнер) в 1887 году Гольдман забрала с собой швейную машинку и уехала в Нью-Йорк. Здесь она снова устроилась работать на местную фабрику, на этот раз – чтобы войти в сообщество анархистов из среды трудовых мигрантов. В кафе «У Сакса» (Sachs’ Café) она обратила внимание на молодого человека, который громко кричал: «Бифштекс побольше и еще чашку кофе!» Им оказался Александр Беркман, в последующем один из влиятельнейших активистов анархистского движения в США и Европе. После знакомства выяснилось, что оба они – эмигранты из России и оба без ума от романа «Что делать?» Николая Чернышевского. Беркман рассказал Эмме о теоретике радикального анархизма Иоганне Мосте, который читал лекции в США и пропагандировал методы «прямого действия», в том числе нападения на полицию и террористические акты против чиновников и владельцев фабрик. Гольдман пришла в восторг от Беркмана (которого она с тех пор будет называть Сашей), и ей захотелось связать свою жизнь с ним и с анархистским движением, а также познакомиться с Мостом.

Иоганн Мост быстро очаровал Гольдман, показавшись ей очень смелым и умным человеком. Саша тоже находился под его сильнейшим влиянием. Можно сказать, что они оба были тогда влюблены в Моста. Юным эмигрантам из России хотелось скорее проявить себя, показать свою отвагу и преданность борьбе за освобождение трудящихся.

В 1892 году произошло вооруженное противостояние между бастующими рабочими Хоумстедского металлургического завода и полицией. В перестрелке погибло девять рабочих. Требования бастующих (улучшение условий труда) не были выполнены. Об убийстве рабочих узнали Эмма и Саша. К тому моменту они были убеждены, что только террор может повлиять на капиталистов.

Рабочий Хоумстедского металлургического завода во время обстрела скрывается за прокатным листом. 1892 год

Как Гольдман отхлестала оппонента нагайкой, стала «Красной Эммой» и соединила Фрейда с Ницше

Многие слышали о знаменитом концертном зале Карнеги-холл в Нью-Йорке. Сам Эндрю Карнеги славился тем, что занимался благотворительностью и часто помогал талантливым людям из мира искусства. Но была одна вещь, которую Карнеги терпеть не мог, – это профсоюзы. При этом он хотел, чтобы его репутация оставалась безупречной, поэтому, когда на Хоумстедском металлургическом заводе рабочие стали требовать улучшений условий труда, он решил, что делом займется специальный человек, умеющий «договариваться с профсоюзами». Им был Генри Клэй Фрик, бизнес-партнер Карнеги. Именно его действия и привели к вооруженному столкновению и человеческим жертвам. После этого в американской прессе Фрик получил прозвище «самого ненавистного человека в Америке».

Беркман и Гольдман помнили о народовольцах, которые пожертвовали собой, убив Александра II. Саша решил, что пришла и его пора внести свой вклад в освобождение трудящихся. Беркман ввел в курс дела Гольдман и немногих друзей, которым доверял. Вместе они решили, что Мосту не стоит знать об их акции. План был прост: Саша должен был записаться на прием в офис к Фрику, а затем, как только предоставится возможность, выстрелить в него из револьвера. Беркман отдавал себе отчет, что будет схвачен или убит на месте, поэтому раздумывал, как покончить с собой после убийства «самого ненавистного человека в Америке». Эмма же после покушения должна была рассказать журналистам о том, что эта акция стала местью анархистов за убитых рабочих Хоумстедского завода. Так они хотели пробудить радикальные левые силы в сообществе независимых профсоюзных организаций.

Совместными усилиями Саша и Эмма нашли деньги на револьвер, кинжал и приличный костюм (по легенде, в офис Беркман должен был явиться как представитель выдуманной торговой фирмы). Саша поселился в дешевом отеле недалеко от здания фирмы под фамилией Рахметов, как у героя их любимого романа. 23 июля 1892 года он вошел в кабинет Фрика и несколько раз выстрелил в него. Сашу повалили на пол и ударили по голове. Фрик остался жив. При задержании у Беркмана обнаружили в подкладке пиджака экземпляр книги Чернышевского «Что делать?». Для американской полиции все быстро встало на свои места.

Разгневанный Мост отрекся от Эммы и Саши. Он пытался объяснить Гольдман, что критически относится к индивидуальному террору, так как вместо социальных волнений он вызывает лишь политические репрессии со стороны правительства. В газете Freiheit Мост вскоре даже перешел к оскорблениям в адрес Гольдман и Беркмана. Эмма была поражена и подавлена. Как их духовный учитель мог так быстро отмежеваться от молодых сподвижников? Как вообще можно критиковать тех, кто жертвует собой ради идеалов анархизма, ради свободы человека, ради победы над угнетением? Беркмана приговорили к четырнадцати годам каторжных работ. Эмма не знала, как отомстить Мосту, но очень скоро ей пришла в голову мысль, которая многое говорит о ее стиле политической борьбы. Она вспоминает:

Я решила бросить Мосту публичный вызов. ‹…› На следующей лекции Моста я села в первом ряду, рядом с низкой сценой. Под своим длинным серым плащом я сжимала нагайку. Когда Мост вышел к аудитории, я встала и громко произнесла: «Я пришла потребовать доказательств твоих обвинений в адрес Александра Беркмана». Мгновенно воцарилась тишина. Мост пробормотал что-то вроде «истеричка», но больше ничего не сказал. Тогда я подскочила к нему с нагайкой и стала хлестать по лицу и шее, потом переломила нагайку через колено и бросила обломки в Моста. Все произошло так быстро, что никто не успел меня остановить.

Сознательно или нет, Эмма творчески интерпретировала знаменитый тезис из книги «Так говорил Заратустра»: «Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!»

С 1893 года Эмма становится активной участницей леворадикального движения. Она полностью раскрывается в своей ораторской и артистической ипостаси. На митинге на Юнион-сквер, в районе Манхэттена, она выступает перед трехтысячной толпой безработных. Произносит знаменитые слова: «Выходите к дворцам богачей и требуйте работы! Если они не дадут вам работы – требуйте хлеба! Если они откажут вам и в этом – заберите хлеб! Это ваше священное право!» Американские власти расценили эти слова как призыв к экспроприации. Через день ее арестовали на улице. Толпа попыталась помешать полицейским, и тем пришлось достать оружие. Эмма вспоминает: «По дороге какой-то мужчина прорвался через толпу и отдал мне свой кошелек, сыщики сразу арестовали и его».

Гольдман приговорили к одному году тюрьмы. В заключении она решила самостоятельно изучать медицину и начала работать в тюремной больнице. Тогда же Гольдман прочитала труды теоретика ненасильственной борьбы Генри Торо и философа-позитивиста и классика либеральной мысли Джона Стюарта Милля. Пока она была в тюрьме, пресса успела окрестить ее «Красной Эммой». Когда Гольдман выходила на свободу, ее встречала толпа рабочих.

В 1895 году Гольдман совершает первое масштабное лекционное турне по Европе. В Лондоне она знакомится с Петром Кропоткиным и итальянским анархо-коммунистом и другом Бакунина Эррико Малатестой. Затем она едет в Вену, чтобы выучиться на акушерку. К тому времени Зигмунд Фрейд уже был восходящей звездой венского академического мира. Пользуясь случаем, Гольдман записывается слушательницей на его лекции. О теоретике психоанализа она вспоминает так:

В нем сплелись воедино простор, искренность и гениальный ум; казалось, будто тебя выводят на дневной свет из темного подвала. Впервые я осознала, как пол способен влиять на действия личности. Фрейд помог мне оценить себя и свои потребности; я уверилась в том, что только злонамеренные люди могут считать развратной такую великую и прекрасную личность, как Фрейд.

В 1960–1970-е годы феминистки второй волны будут активно критиковать классический психоанализ, обвиняя Фрейда в сексизме и нападках на идею женской субъектности. Однако в эпоху Гольдман все было иначе. Психоанализ бурно развивается и поступательно снимает табу со многих тем, которые нуждались в публичном обсуждении. Как раз этого и хочет Эмма – открытого разговора о проблеме сексуализированного насилия и домашнего угнетения.

Гольдман выступает против религиозных ограничений человеческой сексуальности. Тексты суфражисток, уделявших основное внимание борьбе за политические права женщин, абсолютно не годились для проповеди «свободной любви». Эмме была нужна наиболее прогрессивная теория, которая смогла бы показать, что сексуальность человека – абсолютно естественное явление, а ее сдерживание может привести не только к психологическим проблемам, но и к серьезным последствиям для общества. Психоанализ, по ее мнению, был сильнейшим аргументом против «лицемерия пуританства» и его кодекса аскезы. Более того, он предлагал научную объяснительную модель, согласно которой угнетение человека всегда происходит не только через инструменты политико-экономической эксплуатации, но и посредством моральных и культурных норм. Следовательно, бороться нужно не только с государственными институтами, но и с источниками неврозов, которые в буквальном смысле могут покалечить личность, превратив человека в ментального инвалида.

Специалистка по психориторике Кимберли Хафф доказывает, что Гольдман в своих публичных выступлениях, сознательно или нет, использовала приемы из психоаналитической теории. По мнению исследовательницы, влияние анархистки на людей было обусловлено не только теми идеями, которые она отстаивала, но и той чувственно-эмоциональной формой, в которую они облекались. К медийному образу Гольдман вполне применимы слова, которыми Жак Лакан описал мифологическую Антигону: «[Она] обладает качеством, которое и притягивает нас, и пугает одновременно, – образ ужасной, своевольной жертвы, заставляющей нас волноваться».

Наряду с Фрейдом большое влияние на взгляды Гольдман оказал Фридрих Ницше. «Красная Эмма» была среди тех, кто интегрировал ницшеанскую философию в теорию анархизма. Эмма настаивала, что Ницше предлагает концепцию личной свободы, не стесненной господствующей в обществе коллективной моралью. Анархизм получил из его идей мощный инструмент борьбы с общественными порядками. Но главное – Ницше продемонстрировал возможность бунта против устоявшихся норм и показал, как эти нормы порождают репрессивные институты, включая государство, церковь, семью и капитал. Когда Гольдман возражали, что ницшеанский имморализм основан на аристократизме, она парировала, что аристократизм Ницше носит духовный, а не материальный характер и что все анархисты по своей натуре являются аристократами духа. Рассуждая о свободе человеческого творчества, она замечает: «Бескомпромиссные художники должны оставаться теми, кого Ницше называет „несвоевременными“, потому что все, что стремится к новой форме, новому выражению или новым ценностям, всегда обречено быть несвоевременным».

Гольдман крайне негативно относилась к идее, будто у личности по умолчанию есть обязанности перед народом. Она полагала, что люди становятся анархистами из индивидуалистических (и даже эгоистических) побуждений: «Есть и такие товарищи, которые на вопрос, почему они анархисты, отвечают: „Для блага народа“. Это неправда, и я про себя так не говорю. Я анархистка, потому что я эгоистка. Мне больно видеть, как страдают другие… Поэтому, поскольку то, от чего страдают другие, заставляет страдать и меня, я – анархистка, и я отдаю свою жизнь этому делу, ибо только через него можно покончить со всеми моими страданиями, нуждой и несчастьем». В этих рассуждениях также прослеживается влияние философии Ницше, соединенной с анархизмом. Кроме того, стоит заметить, что сам проект безвластного общества предполагает разрыв со многими устоявшимися представлениями о морали и религии, что влечет за собой появление людей с новым типом мышления (как у Максима Горького и Чернышевского) – и это вполне сочетается с ницшеанской идеей о грядущем сверхчеловеке.

Как Гольдман лишилась американского гражданства, занялась секспросветом и доказала, что угнетенные тоже могут быть угнетателями

6 сентября 1901 года анархист Леон Чолгош застрелил 25-го президента США Уильяма Мак-Кинли⁸ на международной Панамериканской выставке в Буффало. Следствие установило, что Чолгош действовал самостоятельно и не был связан ни с одной из существующих в Америке леворадикальных организаций. Однако также выяснилось, что в мае того же года он присутствовал на митинге, где выступала Гольдман, и позднее общался с ней лично. Эмму вновь арестовали, но вскоре отпустили, так как не нашлось никаких доказательств ее причастности к убийству президента. Выйдя на свободу, она несколько раз пыталась связаться с Чолгошем, когда тот дожидался своей участи в тюрьме⁹. Она отнеслась с сочувствием к анархисту, объяснив в одной из своих статей, что такие поступки – прямое следствие человеческого отчаяния в условиях капитализма, но не поддержала террористические методы борьбы. Против Эммы началась мощная информационная кампания, такая масштабная, что ей пришлось какое-то время выступать в печати под псевдонимом «Э. Г. Смит». Прежняя жизнь стала невозможной, нужен был источник заработка. К ее счастью, в это время в США гастролировала русская театральная труппа Орленева, который с радостью взял к себе на работу никому не известную женщину.

После Первой русской революции, когда появилась надежда на успех освободительного движения в Европе, Гольдман решила основать леворадикальный журнал для американского общества – так в 1906 году появилось издание «Мать Земля» (Mother Earth). Запуск журнала совпал с выходом на свободу Беркмана, который, несмотря на проблемы со здоровьем, быстро стал одним из активных участников редколлегии. На страницах «Матери Земли» публиковались не только новости профсоюзного движения, но и переводы на английский Фридриха Ницше, Льва Толстого, Максима Горького, Петра Кропоткина, Эррико Малатесты, немецкого анархиста Макса Неттлау, каталонского педагога и просветителя-анархиста Франсеска Феррера, американской анархистки Вольтерины де Клер и других писателей и мыслителей.

В 1908 году правительство США лишило Гольдман американского гражданства из-за регулярных лекций, в которых она пропагандировала анархизм, феминизм и идеалы «свободной любви». В 1914 году она приняла активное участие в публичных акциях против магната Джона Рокфеллера. Начавшуюся Первую мировую войну Гольдман встретила с пацифистских позиций и встала на сторону антивоенного движения. Ее главный аргумент заключался в том, что человек в существующих социальных условиях и так крайне уязвим, а война, в отличие от революции, по своей природе античеловечна, не приносит никакой свободы и лишь закрепляет механизмы человеческого угнетения, вшивая милитаризм в саму ткань повседневной жизни. Выгоду от войны получают лишь правящая элита и капитал. Параллельно Эмма проводила курсы по личной гигиене и практике контрацепции для проституированных женщин и обычных девушек. Гольдман вспоминала о своем опыте работы акушеркой:

Фотопортрет Эммы Гольдман, сделанный во время ареста по обвинению в причастности к убийству президента США Уильяма Мак-Кинли, 1901 год

Сильнее прочего поражала яростная, слепая борьба женщин из бедноты с частыми беременностями. Большинство из них жили в постоянном страхе перед зачатием; огромное количество замужних женщин беспомощно покорялись натиску мужей, а потом они с прямо противоположной решительностью избавлялись от плода. ‹…› Женщин можно было понять: когда у тебя и без того целый выводок детей – намного больше, чем позволяет прокормить отцовская зарплата, – каждый новый ребенок становится «проклятием Господним». Мужчины обычно воспринимали беременность спокойнее, но женщины вовсю бранили небеса за жестокость.

Гольдман одной из первых обратила внимание на тяжелое положение женщин из рабочего класса, страдающих одновременно от капиталистической и патриархальной эксплуатации. Левые мыслители и активисты XIX века в основном говорили об абстрактном рабочем мужского пола. Более того, для многих анархистов XIX века сексизм был не просто бытовой нормой, но и частью политических принципов: например, Прудон полагал, что равноправие полов невозможно в силу биологических различий между мужчинами и женщинами. Лишь отдельные активисты занимались проблемой женского труда – например, знаменитая социалистка Мэри Уолстонкрафт, жена Уильяма Годвина. Первым мужчиной-анархистом, выступившим за гендерное социально-экономическое равенство, был Бакунин. Вплоть до сочинений Гольдман (и Вольтерины де Клер) вопрос о женщине как о субъекте труда, чье материальное и юридическое положение куда хуже, чем у мужчины, никогда не рассматривался в качестве центрального.

Может ли один угнетенный угнетать другого? Разумеется, да. «Часто рабочий женится, устав от борделей, а также из желания построить собственный дом, где он наконец-то найдет утешение. Поэтому его основная цель – найти девушку, которая будет хорошо готовить и вести хозяйство, – ту, что будет беспокоиться только о его счастье и удовольствии, ту, что будет заботиться о нем как о своем хозяине, господине, защитнике, кормильце, видя в этом единственный идеал, ради которого стоит жить», – пишет Гольдман в эссе «Брак». Мария Рахманинова справедливо замечает: «‹Гольдман› считала, что, если над мужчиной государство и капитал имеют власть только как над трудящимся и подданным (не вмешиваясь в его репродуктивность и сексуальность), над женщиной они имеют еще и некую дополнительную власть – власть, связанную с женским телесным социальным опытом (репродуктивным, сексуальным, опытом гендерного разделения труда)». Следовательно, никакого абстрактного угнетенного рабочего не существует, а гендерные различия не менее важны, чем социальные и экономические. Мужчины-работники, страдая от действий капиталистов, могут притеснять женщин-работниц, прибегая как к физическому, так и к эмоциональному насилию.

Общество состоит не из социальных атомов, а из объединений людей, главное из которых – семья. Она обеспечивает воспроизводство рабочей силы. В эпоху Гольдман семейные узы связывают людей не только в правовом, но и в социально-экономическом плане (Эмма вспоминала, как ее муж тратил деньги из скромного бюджета на карточные игры, а она ничего не могла с этим поделать). В семье господствует иерархия, в основе которой – право мужчины пользоваться своим привилегированным статусом. Мужчина сам по себе не был бы таким, если бы не ряд причин: бóльшая часть экономической системы базируется на труде мужчин (следовательно, им больше платят, у них больше возможностей выбора профессии); государства используют мужчин в качестве солдат в своих многочисленных войнах; вся педагогическая система основана на том, что в мальчиках культивируются воинственность, насилие и представление о том, что женщина в социальной иерархии всегда стоит ниже мужчины.¹⁰

Если представить брак как некий договор, то станет заметна чудовищная социально-этическая асимметрия: мужчина может подвергаться угнетению в сфере труда, но благодаря своему статусу «кормильца» он получает жену и огромную власть в семье, а женщина получает мужа и «платит за это своим именем, своей частной жизнью, своим самоуважением и самой своей жизнью, „пока смерть не разлучит“». Государство, как колосс, стоит на культуре патриархата. Никакая революция не способна уничтожить государство, если отношения между мужчинами и женщинами будут оставаться прежними, если внутри семьи будет по-прежнему существовать властные иерархии.

«Эмансипация должна позволить женщине быть человеком в самом прямом смысле этого слова», – пишет Гольдман в статье «Трагедия женской эмансипации». И продолжает: «Сейчас женщина, если она действительно хочет быть свободной, стоит перед необходимостью эмансипации от эмансипации». Эмма выступает против политического либерализма и его программы по освобождению женщин. Предоставление избирательного права домохозяйкам, труженицам фабрик и швейных мастерских вовсе не означает победу над патриархатом. По словам Гольдман, либеральные реформы не могут сделать самого главного – помочь женщине осознать свою социальную роль, свою душевную организацию и свою сексуальность. Если этого не произойдет, то женщина «внутри останется пустой» и будет воспринимать себя на фоне мужчин как «неестественное существо». Женщины пытаются конкурировать с мужчинами в сфере труда и политики, но даже «исчерпывая всю свою энергию», не получают равного вознаграждения: их жизнь все еще связана с рыночным спросом на красоту и сексуальность.

Парадокс, по словам Гольдман, заключается в том, что хотя «женщину и воспитывают как сексуальный товар, однако держат ее в полном неведении о значении и важности половой жизни. Все относящееся к этой теме подавляется, а тех, кто хотел бы пролить свет на эту ужасающую тьму, преследуют и бросают в тюрьмы. Но, коль скоро девушке не суждено знать о мерах безопасности, о роли самой важной части ее жизни, не следует и удивляться тому, что она становится легкой добычей для проституции либо другой формы отношений, ставящей ее в положение предмета для чисто сексуального удовлетворения. Благодаря этому неведению вся жизнь и природа девушки разрушены и покалечены». Государство и капитализм работают так, что человек не просто подвергается угнетению, но и не имеет представления, как он устроен с точки зрения биологии и психологии. Человек в капиталистическом мире не только приравнен к товару, но и лишен возможности осознать свое положение.

Дело не только в отсутствии сексуального просвещения, но и в том, как организована социальная жизнь. Исследования Гольдман доказывают: в начале XX века в процессе капиталистической урбанизации государство породило ряд скрытых инструментов социального контроля над личностью. Если публичный дом – более-менее открытый и заметный социальный институт сексуальной эксплуатации человека, то система гостиниц, при которых работают проститутки, – феномен куда более сложный. Во-первых, такая система стремится скрыть от самой же женщины правду о ее роде деятельности и угнетенном положении – пускай выходит это плохо, но само стремление очевидно. Проституированная женщина получает процент с аренды номера и процент с продажи алкоголя – выходит, что она не главный поставщик услуг (как в публичном доме), а всего лишь дополнение к морально нейтральному гостиничному бизнесу. Во-вторых, система создает ловушки для женщин, проигравших в конкуренции мужчинам, – она показывает, что наряду с «нормальной» работой существуют и другие формы заработка.

В начале XX века мужская сексуальность не была табуирована, да и сама медицина работала исключительно с мужской сексуальной сферой, в то время как женская рассматривалась лишь с точки зрения деторождения. Одна из причин, по которой Гольдман решила получить образование акушерки, – возможность оказывать медицинскую помощь женщинам, в том числе проституированным. Взаимодействие с миром «сексуальной работы» привело ее к мысли, что юные девушки имеют весьма поверхностное представление об устройстве своего тела и гигиене, а большинство из них вдобавок страдают от наркотической зависимости.

Происходит это не только в силу политико-экономических причин, полагает Гольдман, но и из-за моральных устоев. Поборники нравственности должны были бы вскрыть аморальность социальных установлений, которые не позволяют женщинам исследовать свои чувства и сексуальные потребности. Но, вместо того чтобы критиковать общественные механизмы, они обличают женскую «порочную природу». Апеллируя к морали, государство утверждает, что причина социальной несправедливости – в самом человеке, а не в устройстве окружающего мира. Таким образом, оно снимает с себя ответственность за бедность, насилие и угнетение.

Государству Гольдман противопоставляет «свободную любовь», полагая, что чувственно-эмоциональную сферу вообще не должны контролировать никакие внешние инстанции, особенно если они как-то связаны с церковью и государством. Человек вправе чувствовать то, что он чувствует, в том числе и любовь во всех ее многообразных проявлениях: «Человеческая природа утверждает себя независимо от всех законов, и нет никаких правдоподобных причин, по которым природа должна приспосабливаться к извращенной концепции морали». Таким образом, женщине для обретения свободы необходимо с помощью воли и интеллекта двигаться как в ницшеанском, так и в психоаналитическом направлении: с одной стороны, бороться с господствующей общественной моралью и формировать свои собственные нравственные нормы, с другой – раскрепощать себя эмоционально и сексуально, становясь живым чувственным субъектом.

Как Гольдман ненадолго вернулась в Россию, почти встретилась с Махно и разочаровалась в большевиках

Теоретические размышления Гольдман шли рука об руку с практическими действиями: анархистка распространяла брошюры о контрацепции, за что ее стала преследовать полиция. В 1916 году действия Гольдман были расценены как преступные – ее в очередной раз арестовали за нарушение Закона Комстока, согласно которому хранение и производство порнографических и «непристойных» материалов на территории США было запрещено. Гольдман отказалась платить штраф в 100 долларов и провела две недели в тюрьме¹¹. Выйдя на свободу, она начала читать курс лекций по русской литературе для широких масс, как будто предчувствуя будущие революционные события в России. Особенное внимание она уделяла творчеству Горького, Чехова, Достоевского и Толстого.

В 1917 году Эмму в очередной раз арестовали, на этот раз за антивоенную агитацию. Американские власти провели обыск у Гольдман и обнаружили у нее дома множество пацифистских материалов. Суд постановил, что на основании принятого Закона о шпионаже действия Эммы и Александра Беркмана (также участвовавшего в акциях протеста против войны) следует расценивать как противоправные. Они были приговорены судом к двум годам тюремного заключения.

Октябрьская революция внесла свои коррективы в судьбу анархистов. Американское правительство вступило в переговоры с большевиками и договорилось о высылке в Советскую Россию всех бывших подданных Российской империи, связанных с леворадикальными кругами. За несколько лет до «философского парохода» США опробовали метод массовой депортации политических оппонентов. 21 декабря 1919 года Гольдман и Беркман вместе с 247 другими анархистами, коммунистами и социалистами оказались в трюме корабля «Буфорд».¹²

9 января 1920 года Эмма и Саша прибыли в Финляндию. Большевики с радостью приняли такой «подарок» и отвезли анархистов в Петроград. Гольдман была в курсе, что никакой России как государства уже не существует – идет гражданская война, в которой революционные силы сражаются против контрреволюционных. В Петрограде Сашу и Эмму встретил Сергей Зорин, секретарь Петроградского городского комитета РКП(б), и разместил их в гостинице «Астория». Он сообщил анархистам, что в Петрограде все еще существуют тюрьмы, но в них почти нет заключенных. Гольдман очень хотела исполнить свою давнюю мечту – встретиться с Горьким. Она верила, что уж он точно даст объективную картину происходящего. Их встреча состоялась очень скоро в доме у писателя. Эмма восхищенно говорила о народах России, сумевших уничтожить царизм и начать беспрецедентную борьбу с капитализмом. В ответ на это Горький заявил, что «истинным отцом революции был Ленин, гений которого ее придумал, вера вскормила, а его стараниями она взросла».

Эмма Гольдман и Александр Беркман перед высылкой на пароходе «Буфорд», 1919 год

Вскоре Саша и Эмма отправились на поезде в Москву. В качестве официального лица там анархистов встречал советский революционер и политик Карл Радек, который устроил их в гостиницу «Националь». На встрече в Кремле народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский подтвердил, что тюрьму как форму угнетения человека скоро действительно должны упразднить, а пока ничего не поделать – время военное! О Ленине с самого прибытия в Россию Эмма слышала исключительно как о «вожде революции». Несмотря на все заверения большевиков, она чувствовала, что что-то идет не так: людей расстреливают, тюрьмы на самом деле полны заключенных, а свободу слова иногда называют «буржуазным предрассудком». Ей все больше хотелось встретиться с «вождем революции».

Открытка с подписью: «Советский ковчег. Транспорт армии Соединенных Штатов „Буфорд“ везет в подарок Ленину и Троцкому на Рождество 249 красных»

Встреча «товарищей» Гольдман и Беркмана с Лениным действительно состоялась. Это произошло в личном кабинете «вождя» в Кремле. Эмма заранее подготовила вопросы, помня слова Зорина, что Ленин любит переходить сразу к существу дела. Ленин сам хотел узнать побольше о США и о революционной борьбе за Атлантическим океаном. Поэтому в итоге вопросы в основном задавал он. Гольдман запомнила слова Ленина:

А вы, товарищ Гольдман? Какое поле для деятельности у вас там было! Вот бы вам остаться, пусть даже и без товарища Беркмана! Но раз уж вы здесь, чем бы хотели заняться? Вы анархисты идейные, я вижу это по тому, как вы воспринимаете войну, защищаете Октябрь, верите в Советы и боретесь за них, как и ваш замечательный Малатеста, который безоговорочно за Советскую Россию. Так что вы собираетесь делать?

Беркман спросил, почему в России до сих пор сажают анархистов. Ленин ответил, что в тюрьмах сидят не анархисты, а бандиты и махновцы, а настоящие анархисты уже давно рука об руку с большевиками воюют против контрреволюции, и добавил, что «любая болтовня о свободе становится пищей для реакции». Гольдман предложила создать Общество русских друзей американской свободы. Ленин, по ее воспоминаниям, «выскочил из кресла» и с воодушевлением заявил, что это прекрасная идея, но финансировать все должен Коминтерн. Для Эммы и Саши такой расклад не годился: анархисты Коминтерн не признавали. Они сообщили об этом Ленину, но тот сделал вид, что ничего не слышит, пожал всем руки и закончил встречу.¹³

Никакого Общества русских друзей американской свободы, разумеется, создано не было, но занять Эмму и Сашу чем-то было нужно. Большевики приняли решение: пусть русско-американские товарищи займутся сбором материалов для будущего музея революции. Так началась их эпопея – бесконечные путешествия по огромным просторам бывшей Российской империи. Большевики выделили целый поезд для Эммы и Саши, чтобы те в команде с другими специалистами-историками и архивистами собирали документы и экспонаты для музея. После Петрограда и Москвы Гольдман и Беркман отправились на юг – в сторону Киева и Одессы. Там, узнав о масштабах еврейских погромов, они пришли к выводу, что, пока сама власть не будет уничтожена, антисемитизм и другие формы этнофобии никуда не исчезнут. В Брянске в конце 1920 года Гольдман обратила внимание, что городские стены оклеены плакатами, в которых говорилось, что махновцы и большевики – союзники в борьбе против контрреволюции и армии Петра Врангеля. Выглядело это довольно смешно, потому что еще в начале 1920 года подвластные большевикам газеты и журналы называли анархистов преступниками, а Нестора Махно – всего лишь главарем очередной «банды».

Эмме и Саше не суждено было повидаться с главой повстанческой армии Украины. Русско-американские анархисты просто не смогли найти локомотив, который шел бы дальше, в сторону расположения украинских повстанцев. Красноармейцы сообщили им, что гражданских запрещено так близко подпускать к линии фронта. В своем неопубликованном дневнике «Diary. Russia. 1919–1921» Беркман замечает, что их главной целью был Харьков и что им хотелось установить диалог между украинскими анархистами (организация «Набат») и Москвой. Не найдя выхода из ситуации, Гольдман и Беркман вернулись в столицу.

Страница из дневника Александра Беркмана о путешествии по Советской России, 1920 год

В 1921 году умер Кропоткин. Во время войны Гольдман разошлась с ним по вопросу поддержки Антанты (напомним, князь считал необходимой защиту Франции от немецкой агрессии). Оказавшись снова в Москве, она возобновила общение со старым другом, но понимала, что Петр Алексеевич посвящает все свое время работе над «Этикой» и уже не будет заниматься никакими политическими делами. Когда Кропоткина не стало, Эмма приняла участие в организации его похорон и кампании по увековечиванию его памяти. В Москве она познакомилась с другими теоретиками анархизма: анархо-гуманистом Алексеем Боровым, популяризатором философии интуитивизма, и анархо-синдикалистом Григорием Максимовым, в последующем – одним из главных критиков тоталитаризма среди русских анархистов. Последнее знакомство переросло в долгую и очень крепкую дружбу.

События Кронштадтского восстания весной 1921 года окончательно расставили все точки над i: став свидетельницей репрессий в отношении анархистов, эсеров и революционно настроенных матросов, Гольдман решает покинуть Россию и рассказать всему миру, что собой представляют большевистское правительство и его порядки. Саша поддерживает ее решение. Вместе они уезжают в Берлин, а затем в 1924 году Эмма перебирается в Лондон.

По такому случаю левые лондонские интеллектуалы устраивают праздничный ужин в отеле-ресторане Anderton’s. В честь Гольдман произносит речь Бертран Расселл, который, несмотря на ряд серьезных теоретических разногласий с марксистами, все же симпатизирует большевикам. Вместе с другими участниками ужина он ждал подтверждения, что революция действительно состоялась. Но в своей речи Эмма выступила с критикой Советов, утверждая, что образ Советской России – не более чем вымысел: никакой свободы трудящихся в России нет, происходит уничтожение инакомыслия и самого человека. Следовательно, задача всех, кто борется за свободу, – препятствовать большевикам в их желании удержать власть.

Для того чтобы получить британское гражданство, Гольдман договаривается с английским рабочим Джеймсом Колтоном о фиктивном браке. С новым паспортом Эмма отправляется в Канаду, чтобы организовать там кампанию в поддержку анархистов Сакко и Ванцетти. Вероятнее всего, Гольдман и дальше скиталась бы по миру, если бы ей не встретилась Пегги Гуггенхайм, дочь богатого промышленника Бенджамина Гуггенхайма, которая позаботилась о том, чтобы Эмма смогла приступить к написанию автобиографии. В 1931 году Гольдман поселилась в Сен-Тропе и с головой ушла в литературное творчество. В это время она начинает общаться по переписке с писателями Теодором Драйзером и Эдой Миллер, но и с анархистами поддерживает связь. Георгию Максимову и его жене Ольге она даже помогает с устройством их новой жизни в Чикаго¹⁴.

Нестор Махно (слева) и Александр Беркман, лето 1927 года, под Парижем

Падение монархии в Испании в 1931 году Эмма встречает с огромным энтузиазмом, но по-настоящему одержимой испанскими событиями она становится только в 1936 году, после начала Гражданской войны. К сожалению, Беркман до этого не дожил. Его здоровье было подорвано каторгой и несколькими неудачными хирургическими операциями. Не найдя сил жить дальше, Саша покончил с собой. Эмма полагала, что этого могло бы и не произойти, если бы он застал активную фазу противоборства радикальных левых с франкистами. Смерть Беркмана она переживает как страшную личную трагедию, но в конце концов находит в себе силы продолжить борьбу и посвятить себя Испании.

Гольдман резко выступает против союза анархо-синдикалистов с коммунистами, полагая, что анархисты должны действовать самостоятельно (сказывался опыт жизни и работы в Советской России). Для поддержки испанских анархистов, особенно женщин, которые, несмотря на крайне тяжелые материальные условия, сражаются на фронте и отстаивают в печати феминистские ценности, Гольдман проводит в центре революции каждую осень три года подряд – с 1936 по 1938 год. Она также общается с активистками объединения Свободных женщин Испании, одной из самых заметных феминистских революционных организаций Европы первой половины XX века.

Параллельно с испанскими событиями Эмма внимательно следит за движением троцкистов. В 1938 году она выпускает язвительную книгу Trotsky Protests Too Much («Троцкий слишком много протестует»), в которой возлагает на Троцкого ответственность за большевистские репрессии и напоминает читателям, что советский государственный террор был плодом коллективной работы, поэтому считать троцкизм альтернативой сталинизму крайне глупо. Начало Второй мировой войны Красная Эмма встречает так же, как и события 1914–1918 годов. В 1939 году она пишет: «Как бы я ни ненавидела Гитлера, Муссолини, Сталина и Франко, я не стану поддерживать войну против них и за демократические страны, которые в конечном счете являются лишь замаскированными фашистами».

Эмма Гольдман в окружении испанских анархистов. Испания, 1938 год

17 февраля 1940 года Гольдман перенесла инсульт в Торонто. Последствия были тяжелыми: Эмма потеряла способность говорить, но слух сохранила. Всю жизнь «самая опасная женщина Америки» выступала с речами и могла живым словом повлиять на политическую жизнь целой страны. Под конец своего пути она общалась с собеседниками, левой рукой записывая слова на блокноте. 8 мая она перенесла очередной инсульт и 14 мая скончалась в возрасте 70 лет. Ее похоронили на кладбище «Форест-Хоум» в штате Иллинойс, рядом с анархистами, казненными по делу о взрыве на площади Хеймаркет в Чикаго, – с теми, кто пробудил в ней стремление к борьбе за идеалы свободы и равенства.

* * *

По целому ряду причин в США и Европе про Гольдман знают куда больше, чем в России, где она родилась и выросла. В СССР имя «Красной Эммы» замалчивалось. Феминистский радикализм вообще не вписывался в советскую историографию – что говорить о Гольдман с ее многочисленными очерками о преступлениях большевиков и полным неприятием всего советского. Кроме того, если про анархизм «вообще» писать еще было можно (благо спасали штампы про «бандитизм» и «мелкобуржуазную идеологию»), то для разговора о феминистском анархизме попросту не было языка. Советской государственной машине нужна была послушная ячейка общества, против чего как раз и выступала Гольдман.

В США, Канаде и Европе творческое наследие анархистки, напротив, оказалось востребовано как среди политических активистов, так и среди ученых, занимающихся социальными науками. При жизни радикализм Гольдман во многом не вписывался в протестную культуру феминистского движения. В эпоху, когда женская эмансипация только складывалась как политическая тенденция, сочувствующие феминисткам СМИ были готовы писать исключительно про политические и экономические проблемы неравенства между мужчинами и женщинами – это во многом определило стратегию феминистского движения. Гольдман требовала слишком многого – она призывала к упразднению всех форм патриархата и публичному обсуждению эмоционального и сексуального насилия. Представительницы второй волны феминизма (1960–1970-е годы) читали ее сочинения как актуальную прозу и ничего радикального в требованиях Эммы не видели. Феминистки второй половины XX века не только развивали философские идеи Гольдман, но и активно использовали риторические приемы из ее речей во время проведения демонстраций и митингов¹⁵. Труды Эммы вдохновляли теоретиков радикального феминизма, особенно Андреа Дворкин. Звезда гендерных исследований Джудит Батлер нигде напрямую не цитирует «Красную Эмму», но многие исследователи считают, что творческое наследие анархистки повлияло и на нее тоже.

В массовой культуре Гольдман представлена едва ли не заметнее, чем любой другой теоретик анархизма. Американская пресса называла ее «современной Жанной д’Арк»¹⁶. Китайский литератор Ба Цзинь считал «Красную Эмму» своей «духовной матерью». В честь знаменитой бунтарки назван медицинский центр в Айова-Сити (США), оказывающий женщинам бесплатную гинекологическую и психологическую помощь.

В эпоху Гольдман анархо-феминизм еще не сформировался ни как понятие, ни как самостоятельная общественно-политическая сила, ни как интеллектуальная традиция. Но благодаря ее усилиям – а также усилиям Вольтерины де Клер и Люси Парсонс – феминизм и анархизм встретились и соединились в целостную социально-критическую теорию. Термин «анархо-феминизм» появился значительно позднее самой идеологии – впервые он был использован в 1970 году. Парадоксально, но «Красная Эмма» оказалась несвоевременной в самое нужное время – когда скрытые формы насилия стремительно эволюционировали и успешно уклонялись от морального осуждения. То, что сейчас воспринимается как обычные правила новой этики, в эпоху Гольдман встречало огромное сопротивление и со стороны государства, и со стороны общества.

Глава 3

Радикальный интуитивист Алексей Боровой: критика рационализма, анархо-гуманизм и свобода личности

Как Боровой пробудился от марксистского сна, подружился с Иваном Ильиным и бросил вызов гегемонии Кропоткина

«Человек – узел, кто знает, кем завязанный? Богом ли, жизнью, судьбой, своей капризной глупой верой, но – узел нераспутанных, неисследимых чувств, неуловимых стремлений, клубок противоречий, разверстый, живой, но сочащийся кровью, неотразимо обаятельный и неотразимо гнусный». Это слова Алексея Борового (1875–1935) – одного из самых эрудированных теоретиков анархизма прошлого столетия. Он был единственным академическим философом среди русских анархистов и единственным революционером начала XX века, находившимся в авангарде современной философской мысли. В то время как Петр Кропоткин и Эмма Гольдман игнорировали (или не знали) мир русской философии, Боровой был погружен в него с головой. Одновременно он интересовался новейшими течениями в западноевропейской философии: феноменологией, неокантианством и психоанализом.

Историк Пол Эврич называет Борового «индивидуалистическим анархистом», а философ Петр Рябов – анархистом романтическим. Сам Боровой называл себя анархо-гуманистом. В его «Анархистском манифесте» есть следующие слова:

Анархизм – учение радости! Ибо он верит в человека, верит в его неограниченные возможности, верит, что своим подвигом для всех он связует все времена и всех людей. Так родится радость творца – величайшая из возможных для человека радостей!

Алексей Боровой родился 30 октября 1875 года в Москве, в богатой семье придворного – действительного статского советника. Он с детства увлекался музыкой и всегда стремился видеть музыкальную гармонию в идеях, человеческих судьбах и общественных отношениях. В 1894 году Боровой поступил на юридический факультет Московского университета. Параллельно с учебой Боровой проходил курс в консерватории по классу фортепиано, но музыкального образования так и не получил: сочетать учебу в университете с многочисленными любовными романами оказалось трудно.

В студенческие годы Боровой увлекается марксистским учением. В этом не было ничего удивительного: на рубеже XIX–XX веков юридические факультеты были главными распространителями философского академического знания в Российской империи, в частности марксизма, который был не просто философской школой, а моральным компасом для огромного числа молодых людей. Боровой был человеком одного круга и поколения с Николаем Бердяевым и Сергеем Булгаковым, выходцами из дворян, которые примерно в то же время учились на юридических факультетах и тоже были марксистами. С Булгаковым Боровой разминулся совсем немного: в год, когда будущий теоретик анархизма поступил на юридический факультет, Булгаков как раз его закончил. Бердяев и Булгаков затем стали уходить от марксизма в сторону идеализма, а Боровой оставался ему верен даже после того, как закончил обучение и стал преподавателем политической экономии и права на факультете. Студенты иронично замечали, что Боровой «ест, пьет и спит с Марксом». Женился он тоже не на случайной девушке, а на Эмилии Васильевне Струве, племяннице философа Петра Струве.

В 1903 году Боровой отправился в командировку в Европу убежденным марксистом, не подозревая, что вернется в Россию совсем другим человеком. Он планировал работать в библиотеках, собирать материал для диссертации, – словом, вести образ жизни человека науки. Воздух Парижа решил иначе. Боровой был очарован городом. Много гулял – так много, что ему даже предложили работать экскурсоводом и рассказывать туристам о местных достопримечательностях.

В Париже Боровой знакомится с журналисткой и переводчицей Александрой Гольштейн, которая к тому моменту основала в столице Франции собственный интеллектуальный салон. Русская эмигрантка рассказывает молодому ученому о бескомпромиссной борьбе философа Анри Бергсона со сциентизмом и слепой верой в научные рациональные догмы своего времени. Боровой с восторгом воспринимает идеи Бергсона, который доказывал, что наши познавательные способности в значительной степени определяются интуицией. Также он узнаёт о существовании местных анархических групп, борющихся против государства, капитала и всех форм угнетения личности. Прежние марксистские установки начинают казаться Боровому слишком косными и устаревшими. Свобода личности становится центральной темой его размышлений. Осенью 1904 года происходит окончательное пробуждение от «марксистского сна» – Боровой осознаёт себя анархистом:

Анархизм, открывшийся для меня в Париже, был не только безупречным логически, законченным ответом на все мои вопросы социально-философского характера, но и моральной программой моей жизни. Анархизм для меня был музыкой мозга и сердца. В свете его разрешались все мои сомнения, ничто принципиальное в нем не рождало во мне возражений. Я чувствовал, что я родился анархистом – с отвращением и естественным протестом против всякого организованного насилия.

Возвращение философа в Россию совпадает с первой русской революцией. Массовые восстания рабочих, начавшиеся после «Кровавого воскресенья» (9 января 1905 года), охватили не только Санкт-Петербург, но и большинство городов Российской империи. Надежда на то, что император и правительство пойдут навстречу народу, разбилась об лед: демонстрация рабочих Путиловского завода, требовавших демократических свобод и улучшений условий труда на фабриках, закончилась тем, что военные, боясь штурма Зимнего дворца, открыли огонь по толпе. Началось городское восстание, которое стремительно переросло в революцию. К рабочим присоединились студенты, творческая богема и, конечно же, политизированная часть академического сообщества. Вспыхнули массовые стачки и уличные беспорядки.

Антиправительственные восстания в стране сопровождались захватами заводов рабочими в Харькове, Туле, Екатеринославе, Ростове-на-Дону и других городах. Создавались и первые Советы рабочих депутатов (одним из первых такой совет появился в Иваново-Вознесенске, недалеко от Москвы). Не оказались в стороне и военные. Матросы Балтийского флота и Черноморского флота выступили с требованиями об улучшении условий труда и прекращении жестокого обращения с подчиненными со стороны офицеров. Кульминационный момент революционных событий 1905 года в Москве – вооруженное восстание со строительством баррикад и попыткой вытеснить правительственные войска из центра города. В октябре 1905 года Николай II подписал «Манифест 17 октября» – документ, согласно которому в России гарантировались минимальные гражданские права (свобода совести, свобода печати и так далее), а вскоре, в 1906 году, был одобрен проект создания Государственной думы.

События 1905 года стали для Борового глубоким личным импульсом – почувствовав себя анархистом в Париже, именно в Москве он получил возможность реализоваться как анархист-революционер, лектор, издатель (он стал соучредителем анархистских издательств «Заратустра» и «Логос»). Философ сразу же занялся политической пропагандой анархистских идей. По мере того как он получал все большее признание со стороны слушающей его аудитории, пожар революции в стране разгорался все сильнее.

После событий 1905 года круг знакомств Борового стал необыкновенно широким: он переписывался с политическим деятелем и будущим главой Временного правительства Александром Керенским, с литератором Борисом Пастернаком, философом Густавом Шпетом, общался с поэтами Андреем Белым, Вячеславом Брюсовым, религиозными мыслителями и правоведами Богданом Кистяковским и Борисом Вышеславцевым, композитором Александром Скрябиным и, конечно же, почти со всеми представителями русского анархистского движения: от Петра Кропоткина и его жены Софьи Григорьевны до анархо-мистика Алексея Солоновича.¹⁷

5 апреля 1906 года Боровой читает в Историческом музее в Москве лекцию «Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм». Выступление было настолько успешным, что издательство «Перевал» решило издать текст лекции отдельной книгой. Боровой начинает сотрудничать с первыми легальными центрами по распространению анархической литературы в России, наиболее ярким из которых был журнал «Логос».

Примечательно, что с «Логосом» в этот период сотрудничает и философ Иван Ильин, в будущем один из ведущих идеологов белого движения и главный ненавистник всего левого в среде русской эмиграции. Боровой и Ильин работали на одном факультете, и оба примыкали к правоведческой школе Павла Новгородцева, возглавлявшего московское сообщество теоретиков естественного права. Именно благодаря «Логосу» будущий редактор профашистского журнала «Русский колокол» (1927–1930) оставил заметный след в истории изучения анархистской теории. Ильин и его жена Наталия Вокач перевели и отредактировали большую работу немецкого правоведа Пауля Эльцбахера «Анархизм» – сочинение, которое долгое время служило интеллектуалам своеобразным путеводителем по миру анархических течений.

Сам факт близкого общения Борового и Ильина – анархиста и консерватора, противника любых ограничений человеческой свободы и сторонника «сильной руки» – сегодня кажется почти фантастическим. Их общение началось во время революции, когда философ-анархист вернулся в страну после европейской командировки. Боровой не мог однозначно определить политические взгляды Ильина и вспоминал, что жизненные обстоятельства всегда как будто бы «мешали их сближению». Тем не менее оба они понимали, что принадлежат к одному и тому же кругу. Алексей Алексеевич был знаком с женой Ильина Наталией Николаевной, а Иван Александрович посылал Боровому открытки из путешествий.

Боровому нравился холодный ум Ильина и вместе с тем его ироничная манера общения. Большое эссе Ивана Александровича, посвященное индивидуализму Макса Штирнера, он называл «лучшим из имеющихся в русской литературе», а их с женой коллективный перевод Эльцбахера вызывал его восхищение. Ильин, в свою очередь, интересовался профсоюзным движением и в те годы еще был далек от консервативной риторики. Он часто интересовался мнением Борового по теоретическим вопросам.¹⁸

Неизвестно, как бы сложился их диалог, если бы не череда политических катаклизмов. И Боровой, и Ильин остро реагировали на происходящие в России события. Философы сходились во мнении, что в эпоху кардинальной трансформации общества интеллектуалы не должны оставаться в стороне и замыкаться в стенах академии. Однако их интеллектуальные и моральные ориентиры настолько сильно расходились, что в итоге Боровой и Ильин оказались по разные стороны баррикад.

Первая русская революция подходила к концу – а вместе с ней завершался период спонтанных и радикальных инициатив. Боровой открыто говорил о своих политических взглядах в академической среде и доказывал, что анархистское сообщество должно действовать активно и открыто, а не уходить в подполье. Однако обстоятельства этому препятствовали. После окончания революции начался период реакции, многие анархисты были арестованы и посажены в тюрьму. Некоторым удалось эмигрировать и переждать репрессии за границей.

Боровой сначала не собирался уезжать из России и хотел закончить фундаментальное исследование «История личной свободы во Франции». Он планировал защитить эту работу в качестве диссертации, но администрация университета не дала своего согласия. К 1907 году никто в университете не хотел иметь дел с анархистом:

Моя репутация в университете вполне определилась. Меня квалифицировали, зависимо от личности оценщика, как «красного», «крайне левого», «утописта», «оголтелого», «мальчишку». Из «любимца факультета», каким я был, по словам Мануилова, в пору моих магистерских экзаменов, я превратился в отщепенца и изгоя. В дни моих лекций я чувствовал себя в профессорской как в лагере врагов. Большинство профессоров смотрело на меня с нескрываемым недоброжелательством… Я был – одинок.

Распоряжением правительства Боровой был отстранен не только от чтения курсов в университете, но даже от преподавания в коммерческих училищах. Полиция припомнила философу и работу в издательстве «Логос», и публичные выступления о радикальных левых движениях, и распространение анархистских брошюр в Москве. Философ покинул университет, где к тому моменту установился режим полицейского надзора. Государство выдавливало Борового из страны. Чтобы избежать возможного ареста, в 1911 году он уехал во Францию.

В Париже Боровой работал гувернером и экскурсоводом. В этот приезд Алексей Алексеевич попадает на лекцию Бергсона, на которой понимает, что анархизм и интуитивизм – это родственные и дополняющие друг друга явления. Боровой читает лекции о «разложении рационализма» в Свободном колледже социальных наук и эмигрантском Рабочем университете. После амнистии 1913 года он возвращается в Россию и с еще большей страстью вливается в российское анархическое движение. В 1914 году Боровой присоединяется к «оборонческой» позиции Кропоткина и поддерживает Францию в войне с Германией.

1
Аналогичным образом в историографии определяется русский марксизм. – Здесь и далее прим. автора, если не указано иное.

[Закрыть]

2
Сталин написал цикл статей на грузинском, направленных против анархизма и опубликованных в газете «Ахали цховреба». Он считал, что Кропоткин и его единомышленники могут помешать распространению марксизма в России. См. Сталин И. В. Анархизм или социализм // Cочинения. Т. 1. М.: ОГИЗ; Государственное издательство политической литературы, 1946. С. 373.

[Закрыть]

3
Сейчас это Кропоткинский переулок, район Хамовники.

[Закрыть]

4
Кружок «чайковцев» образовался благодаря инициативе революционера Николая Чайковского. Хотя идеологически кружок примыкал к народничеству, в него входили представители разных революционных группировок. Организация занималась пропагандой среди городских жителей, в первую очередь бедноты. При этом некоторые ее члены (например, будущие террористы Софья Перовская и Сергей Степняк-Кравчинский) полагали, что только силовые действия могут изменить ситуацию в стране.

[Закрыть]

5
Кропоткин оспорил теорию Александра фон Гумбольдта о том, что горные хребты направлены с запада на восток, указав, что на самом деле они тянутся с юго-запада на северо-восток.

[Закрыть]

6
Особенно это касается таких американских анархистов, как Лисандр Спунер, Бенджамин Такер, Джон Маккей, Вольтерина де Клер.

[Закрыть]

7
В США, Канаде и Польше есть как минимум по одной панк-группе с названием Emma Goldman. И все они бескомпромиссные, громкие и независимые – как и сама Эмма.

[Закрыть]

8
Это был третий по счету президент США, которого убили во время президентского срока (до этого А. Линкольн в 1865-м и Дж. Гарфилд в 1881-м).

[Закрыть]

9
Был казнен 29 октября 1901 года на электрическом стуле.

[Закрыть]

10
Гольдман полагает, что ответственность за это частично несут и женщины, передающие детям культуру патриархата. Мальчика с детства учат повелевать, девочку – подчиняться. Более того, Гольдман возлагает на женщин ответственность за существование милитаризма: «И все же самым большим сторонником и поклонником войны является женщина. Именно она прививает своим детям любовь к завоеваниям и власти, именно она нашептывает прославление войны в уши своим малышам и убаюкивает свое дитя под звуки труб и грохот орудий. Именно женщина венчает победителя по возвращении с поля боя. Да, именно женщина платит самую высокую цену этому ненасытному чудовищу, войне» (Гольдман Э. Анархизм. Сочинения одного из лидеров мирового анархического движения начала XX века. Пер. с англ. Е. А. Мордашева. М.: Центрполиграф. 2023. С. 162).

[Закрыть]

11
Закон был инициирован политиком Энтони Комстоком (1844–1915), почтовым инспектором США, секретарем Общества по борьбе с пороком в Нью-Йорке. (New York Society for the Suppression of Vice (NYSSV)). Комсток был человеком пуританских нравов и поклонником викторианской Англии.

[Закрыть]

12
В 1922 году советская власть организовала массовую высылку из страны ведущих философов, ученых и деятелей культуры, критиковавших большевистский режим. Эта операция, известная как «Философский пароход», стала символом подавления инакомыслия в СССР. Среди высланных были Николай Бердяев, Семен Франк и Иван Ильин.

[Закрыть]

13
Коммунистический интернационал (Коминтерн, III Интернационал) – международная организация, объединявшая коммунистические партии различных стран в 1919–1943 годах.

[Закрыть]

14
Одно из самых громких судебных дел в истории США. Двое выходцев из Италии, Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти, были казнены 23 августа 1927 года по обвинению в трех убийствах. Суд вынес смертный приговор, несмотря на крайне слабую доказательную базу и массовую поддержку анархистов со стороны правозащитных и профсоюзных организаций всего мира. Дело Сакко и Ванцетти стало символом крайней несправедливости судебной системы.

[Закрыть]

15
Первая волна феминизма в лице Джейн Аддамс, Джанет Рэнкин и других.

[Закрыть]

16
В фильме «Дж. Эдгар» (J. Edgar, 2011) с Леонардо Ди Каприо в главной роли речь идет о противоборстве главы ФБР с «самой опасной женщиной в Америке». В детективном сериале «Расследование Мёрдока» (Murdoch Mysteries, 2008–2011), рассказывающем о криминальном мире США 1890-х годов, Гольдман появляется в пятом сезоне в исполнении канадской актрисы Лизы Нортон. В фильме «Красные» (Reds, 1981) представлена биография коммуниста Джона Рида, с которым дружила Гольдман (ее играет Морин Стэплтон, лауреат премий «Оскар», «Эмми» и «Золотой глобус»). Наконец, Гольдман – главная героиня романа Эдгара Доктороу «Рэгтайм» (1975), экранизированного Милошем Форманом (Ragtime, 1981). Гольдман также посвящены несколько графических романов, лучший из которых – «Опасная женщина: графическая биография Эммы Гольдман» (A Dangerous Woman: The Graphic Biography of Emma Goldman, 2007) художницы и писательницы Шэрон Рудаль.

[Закрыть]

17
Об этом см. главу 4.

[Закрыть]

18
Так, 21 ноября 1909 года Ильин пишет своему коллеге-интуитивисту: «Дорогой Алексей Алексеевич! Мне были бы очень ценны и приятны Ваше присутствие на моих пробных лекциях и Ваш отзыв о них. Они назначены на 25 ноября, среду от 2–4 ч. дня в юридическом корпусе. Темы: „Идея личности в учении Штирнера“ и „Вопрос об отношении права и силы как юридическая проблема» (методологический этюд)“. Искренне Ваш. Иван Ильин». Автор выражает благодарность Александре Вакулинской за предоставление прекрасных архивных находок, связанных с общением Борового и Ильина.

[Закрыть]

The free sample has ended.