Read the book: «Гемодиализ»

Я всегда был достаточно болезненным ребёнком. В младенчестве едва не умер от тяжёлого случая бронхита, в детском саду переболел свиным гриппом и лишь чудом не преставился уже от него. В начальной школе у меня обнаружилась бронхиальна астма, развившаяся из бронхита, перетёкшего в хроническую форму, и после того, как во время езды на велосипеде я внезапно начал задыхаться и свалился в канаву, сломав себе колено, вновь оказался в больнице. В общем, в этом месте я бывал чаще, чем мне хотелось бы. Я бы предпочёл провести время, проведённое в палате, за школьной скамьёй, но, видимо, у чего-то вроде судьбы была иная точка зрения на мою жизнь.

Тот случай произошёл в очередной период моего больничного бытия, когда я лежал в ожидании операции. В этой больнице часто пересказывали одну и ту же байку. В этот раз то было отделение детской хирурги – мне тогда было пятнадцать, так что всех деталей я сейчас не припомню, однако суть истории была в следующем: лет за двадцать до меня в этом же отделении лечилась одна старшеклассница. В зависимости от рассказчика отличалась и причина, по которой она пребывала в стационаре. Кто-то рассказывал, что дело было в проблемах с сердцем, второй говорил об аппендиците, пока по версии третьего её положили с воспалением лимфоузла. Однако определённые детали были всякий раз одни и те же: она была крайне нелюдимой и холодной по нраву, а в середине истории умирала при таинственных, в чём-то даже мистических обстоятельствах, после чего в больнице начинали пропадать пациенты, пока в самом конце не происходила развязка, которая также отличалась от рассказчика к рассказчику. Мне удалось услышать эту историю в разных интерпретациях, однако ещё с первых версий мне она виделась не более чем байкой – даже когда я был ещё совсем ребёнком. Вероятно, сказывался общий скептицизм, унаследованный от родителей – или тогда ещё скорее его извращённая, верующая версия.

Но, как позднее выяснилось, некоторые подобные истории если и не являются чистой воды правдой, то по меньшей мере имеют под собой вполне реальную основу. И в последнее время эта основа всё больше и больше беспокоит мой сон.

Глава I

Осень. Утро воскресенья началось не с измерения температуры, а с наблюдения за чужой молитвой. Мой сосед по палате, здоровенный семнадцатилетний детина, которого мы из-за его религиозности называли Пастором, разбудил меня своим монотонным шёпотом, обращённым к иконе на его тумбе – этого оказалось достаточно, чтобы мой бессонный мозг дал телу команду проснуться. Два других соседа так остро на ритуал не отреагировали, а я меж тем минут пятнадцать лежал на койке и смотрел за тем, как смуглый, длинноволосый сожитель, одетый в длинный коричневый кардиган, да волосами и глазами резонировавший с собственной кофейного цвета одеждой, сложив руки и склонив голову, бормотал священные слова себе под нос. Чем-то меня, к тому времени уже скептика и нигилиста до мозга моих юношеских костей, заворожило это проявление религиозной веры. Зрелище, впрочем, закончилось с приходом дежурной медсестры, озвучившей команду о подъёме.

– И вам доброго утра, мадам, – ответил я, снимая с себя одеяло и принимая градусник. Не то что бы я впервые обратился в таком стиле к персоналу, но конкретно эта медсестра впервые застала меня на дежурстве, так что от удивления вскинула брови:

– Это сейчас так модно у молодёжи?

– Нет, это он один такой чудаковатый, – как бы между делом вставил второй сосед, принимая свой термометр: – исторической реконструкцией занимается. Как тот профессор, который расчленил…

– Гриша! – осекла его медсестра: – без подробностей.

– Ладно, всё, молчу, – с досадой ответил ей Григорий, зажимая градусник под мышкой.

****

Если не считать утренней молитвы Пастора, начало дня прошло без примечательных событий. Измерение температуры тела, водные процедуры, утренние процедуры медицинские, завтрак – ко всему этому я уже очень давно успел привыкнуть, эти события даже в памяти не отпечатались, смешавшись в сплошное серое пятно. Несколько раз мы сыграли в карты с соседями по палате (Пастор с нами не играл, да и нас по этому поводу временами увещевал – для азартных игр он был слишком религиозен, едва ли не до тошноты), затем, когда отделение собрали в игровой комнате, переключились на монополию. Пастор всё также не играл с нами, хотя в этот раз сел за стол просто ради наблюдения за игрой – или скорее ради участия в параллельно идущем разговоре. А разговор, в отличие от большинства утренних событий, заслужил отпечатывания в моей памяти.

– Пастор, а ты слышал ту историю? – спросил третий сосед, Пётр.

– О чём ты? – вопросил в свою очередь тот. Я, прекрасно знавший, к чему ведёт Пётр, собрался было слушать вполуха, однако он меня осёк:

– Денди, зря ты отворачиваешься. Она ведь недавно здесь появлялась.

– Ага. Заливай, – нарочито незаинтересованно ответил я, хотя стоит признать, что подобная «новость» меня слегка заинтриговала своей новизной. Я кинул кубики и, попав на сектор с обувным магазином, объявил о его покупке, забрав карточку и выложил необходимую сумму из капитала в банк.

– В тысяча девятьсот девяносто восьмом, осенью, здесь лежала девушка по имени Юля. У неё, как и у нашего Денди, произошёл отказ почек, и она ждала…

– Постой, – прервал я: – В смысле «как у нашего Денди»? Ты это только что выдумал?

– Рассказываю как есть, – парировал Пётр и, бросив в свой ход кость, оказался на моём же участке. Лишь выплатив мне налог, он продолжил с несколько раздосадованным выражением на лице: – Так вот, где там меня прервали… Она ждала пересадки донорской почки. Ждала неделю, две, три… Грю, ты ходить будешь?

Грю – как Пётр называл Григория из-за его длинного носа и общей внешней схожести с персонажем Гадкого Я – убрал телефон в карман и наконец кинул кость. Результат – попадание на клетку парфюмерной сети, выкуп. Лишь когда ход снова перешёл ко мне, Пётр продолжил свой рассказ:

– А на четвёртую, так и не дождавшись, в одну ночь умерла.

– Как можно было за четыре недели не найти почку для пересадки? – поинтересовался Пастор, до того слушавший историю молча и с заметным недоверием на лице, которое сейчас стало ещё явнее. Ответ он получил от Григория:

– А ты в курсе, как органы для пересадки получают?

– Просвети.

– Ну, значит так. Клонировать их пока не умеют, так что нужен донор. Чтобы появился донор – нужен человек с лишней почкой, которая к тому же будет совместима, иначе организм её не примет. Стало быть, не нашлось подходящего донора.

– А родители? Другие родственники?

– А у неё их не было, – ответил (или скорее пояснительно воскликнул) Пётр: – ни отца, ни матери, ни братьев с сёстрами. Сиротой она была. Да ещё и группа крови – третья отрицательная, а таким очень сложно искать замену. Вот потому и не дождалась.

Мне от этих слов стало слегка не по себе. Создалось ощущение, что эту версию он сочинил специально для того, чтобы напугать меня – человека с третьей отрицательной группой крови, также ждущего пересадки уже довольно приличное время – того скоро у самого четвёртая неделя ожидания на гемодиализе подходила. Я этим делиться, впрочем, не стал, молча между делом сделав свой ход и продолжив слушать.

– А во время вскрытия обнаружили, что у неё обе почки – на месте и здоровы, – вбросил наконец Пётр свой плот-твист: – незадолго до чего в морг привезли труп убитого. Без почек.

Последнее предложение Пётр особенно выделил, стараясь обратить на него наше внимание. Пастор сразу нахмурился, я же – не совсем понятно, от чего именно – едва заметно вздрогнул, что острый петровский глаз, впрочем, успел заметить:

– Но и это ещё не всё. Не спешите расходиться. Ещё через неделю после похорон Юли, когда выпал первый снег, среди ночи умер один из пациентов этой же больницы. Причиной смерти послужила почечная недостаточность, взявшаяся ни пойми откуда, ведь пациент то вовсе лежал со сломанной ногой и ранее не подавал признаков проблем с органами. И далее, раз в месяц, продолжали также странно умирать пациенты, пока ровно через год всё это резко не прекратилось со смертью одного паренька…

Пётр заговорщицки склонился над игровым столом. Игра уже не шла – все мы были слишком заворожены рассказом. Из поля зрения как-то разом пропали другие дети, игравшие в той же комнате, и пара медсестёр, следившая за нами. Всё, что мы в тот момент воспринимали – это друг друга, голос Петра и громкий звук ударов дождевых капель по окнам. Наш рассказчик продолжил своё повествование:

– А потом его лечащий врач, очень заинтересованный и крайне настороженный всей этой историей, решил ещё раз глянуть в его медкарту…

Он не успел закончить повествование – раздался телефонный звонок, и Пётр вытащил сотовый. Сообщив, что звонит мать, наш рассказчик принял вызов и покинул игровую комнату. Это, в свою очередь, полностью разрушило саспенс – слушать дальше уже ни у кого особого желания не было, учитывая, что изначально к этому все отнеслись, как к простой больничной байке, рассказываемой пациентами собственного развлечения ради. Одного лишь меня не покидало лёгкое ощущение на грани чуйки, что в этот раз с рассказом было что-то не так.

Впрочем, тогда я ещё не придал этому достаточного значения.

Глава II

Спустя несколько часов после того звонка Петра выписали из больницы. Мать забрала его домой из-за каких-то чрезвычайных обстоятельств в их семье, и в результате мы так и остались без завершения. Даже Григорий не знал, чем должна была завершаться петровская версия старой байки, а мы меж тем могли только строить догадки, в которых всё равно было не слишком много ценности, да и желания этим заниматься у нас не имелось, так что уже на следующее утро об этом все, кажется, и позабыли. Даже у меня из головы это в какой-то момент вылетело – осталось лишь лёгкое зудящее ощущение чего-то нехорошего, с которым мне пришлось лечь спать. И хотя сон у меня в ту ночь был спокойным и лишённым каких бы то ни было форс-мажоров или тревог, что могли бы вынудить меня спать поверхностно и прерывисто, проснулся я тем не менее разбитым, будто вместо положенных девяти часов спал всего три. А во время взятия венозной крови на анализы я и вовсе потерял сознание, чего раньше со мной ни разу не случалось. Так я оказался в палате ещё на пару часов и сумел выбраться лишь к полудню, когда детей в отделении отводили в больничный зимний сад – большой площади оранжерею с растениями и искусственными водоёмами, населёнными черепахами. Поскольку наша компания, теперь состоявшая только из трёх человек, была подростковой, внимания за нами было заметно меньше, нежели за пациентами помладше, и Григорий с Пастором, воспользовавшись этим, решили выбраться в кафетерий на первом этаже. Я же, сославшись на недомогание, сказал, что подойду чуть позже, оставшись в саду, где устроился на втором этаже за пустующим столом и на какое-то время залип в шутер на своём телефоне.

В один момент ко мне обратился голос, судя по звучанию принадлежавший молодой девушке:

– Интересная у тебя игрушка.

В этой фразе, впрочем, вовсе не читалось интереса. Честно говоря, в ней вообще ничего не читалось – она прозвучала совершенно пустой, крайне отрешённой, будто брошена она было просто из вежливости или какого-то отточенного автоматизма. Из-за этого, а также того, что игра требовала моего внимания, я и не стал поворачиваться на голос, прозвучавший у меня за спиной, метнув в ответ односложное:

– Да, пожалуй.

Однако в следующий момент что-то меня напрягло. Я дёрнулся от пробежавшего по спине неприятного холодка, палец соскочил с экрана в самый решающий момент – и наступила смерть. Сессия для меня на этом был закончена, и я, освободившись от необходимости следить за происходящим на экране, наконец решил обернуться на обладателя того голоса, однако обнаружил лишь удаляющуюся высокую девичью фигуру в чёрной водолазке. Её голова с короткими волосами цвета вороньего пера или скорее куска каменного угля вскоре скрылась за ступеньками идущей вниз лестницы, а после меня почти моментально окликнул подошедший Гриша:

– Эй, Денди! Ты долго ещё собираешься тут сидеть? Мы тебе взяли из буфета кой-чего.

Когда я обернулся, Грю остановился в нескольких шагах от меня с хмурой миной:

– Что-то ты бледнее обычного. И ещё бледнее, чем сегодня. Норм себя чувствуешь вообще? Может медсестру позвать?

– Не утруждайся, всё в порядке. Это просто из-за холода, наверное, – ответил я и встал.

– Так тут же вроде не холодно. В футболках ходят…

Кажется, после этого мы разговаривали ещё какое-то время, но я, честно говоря, ни слова не запомнил – всё это вылетело из головы в один момент…

****

Как оказалось позднее, когда я уже пришёл в себя после чересчур длительного обморока, к дисфункции моих почек добавилась ещё и анемия, на фоне которой и возникли слабость, озноб и потеря сознания. В процесссе того, как ко мне приходило осознание, что с течением жизни мой организм всё сильнее и сильнее трещит по швам, отказываясь нормально работать, меня начинало сильнее тяготить нахождение здесь – и всё больше нарастало предчувствие чего-то нехорошего. Та встреча с таинственной незнакомкой, которую я успел разглядеть лишь со спины, следующие несколько ночей не давала мне покоя. С учётом того, что я уже разваливался, это было ещё более скверно.

Через несколько дней, когда беспокойство моё достигло каких-то неприличных масштабов, и даже мой лечащий врач заметил это изменение, на мой взгляд неплохо мною скрываемое, к нам подселили двух близнецов, тут же окрещённых нашей невольной компанией любителей давать прозвища как Фред и Джордж Уизли соответственно. Положили их с чем-то по печени, но подробностей я решил не узнавать. Зато довольно быстро вскрылось, что Фред по натуре мрачен и молчалив, так что прозвище ему не очень подходило, что его самого явно слабо волновало – равно как и сам факт использования прозвища вместо имени. Да и наше присутствие в этой палате, в целом, тоже. На контакт он не шёл, а я, выбитый из привычной колеи чувством нарастающей опасности, не пытался это как-то исправить, так что для близнецов всё осталось, видимо, по прежнему – в основном Фред общался лишь с Джорджем, который и осуществлял взаимодействие между дуэтом близнецов и нашим трио. Исключая наполнение, эти двое не сыграли во всей этой истории роли.

В один из дней моего лечения, когда Григорий уже подходил к выписке, наше отделение снова повели в ботанический сад, и я снова отделился вопреки предупреждению медсестры – с учётом моего нового пристрастия к обморокам, отходить далеко от персонала мне не рекомендовалось. И, считаю я сейчас, не зря.

Моя короткая прогулка меж растениями приостановилась в тот момент, когда за поворотом я увидел ту самую незнакомку, стоящую поодаль и пристально смотревшую в одну точку в углу. Всё та же чёрная водолазка и чёрные брюки с кедами, такие же угольные распущенные волосы по основание шеи, такой же рост значительно больше моего – это точно была она. Я решил подойти ближе и взглянуть, что так овладело её вниманием, и в следующий момент о том пожалел.

Неприлично крупный для этих широт паук обматывал паутиной какого-то грызуна. Я боялся пауков – даже самых миниатюрных, – а этот был размером с мой кулак, что вкупе с натуралистичной сценой заставило меня моментально одёрнуться, едва не свалившись в небольшой бассейн для черепах. Незнакомку это, казалось, совсем не отвращало – она продолжала наблюдать за процессом поедания насекомым млекопитающего так, будто от этого наблюдения зависела вся её дальнейшая судьба, если не участь всего мира.

Внезапно, когда я ещё не мог открыть рта ни для чего иного, кроме как перевода духа, она заговорила:

– Кого ты испугался: паука, мышь или меня?

Я по-прежнему не мог заглянуть ей в глаза – она предпочла не поворачиваться, разговаривая спиной. Вопрос – а точнее его последнее слово – поставило меня в краткий тупик, и мне не сразу пришло в голову, что лучше на это ответить.

– Думаю, всего и сразу, – ответил я спустя короткую паузу: – Не привык к подобным…

– К подобной неестественности, да? – перебила она, сделав акцент на последнем слове.

– Что ты имеешь ввиду?

– Паук, слишком гигантский для этих мест, ест мышь, хотя обычно это мыши едят его местных собратьев. Тебе не кажется это неестественным?

– Может и так, только ты то тут причём?

В этот момент она наконец повернулась ко мне лицом, от вида которого мне вдруг беспричинно стало как-то страшно. В нём не было ничего пугающего: обычное овальное лицо симпатичности чуть выше среднего, с единственным небольшим шрамом над правой бровью – судя по виду, от старого ожога. Нездоровую бледность кожи же можно было списать на домоседский образ жизни – тем более посреди хоть и излишне тёплой, но всё же зимы. Сильно привлекали внимание разве что дальневосточного разреза при общей европеоидности лица глаза отчётливо изумрудного цвета, судя по овальным очкам в металлической серебряной оправе видевшие не слишком хорошо. Однако это не было причиной для возникшего во мне испуга, и других я найти тоже не мог. Из-за этого мне позднее, уже после завершения разговора, подумалось, что резон мог лежать вовсе не в плоскости сознания – возможно, дело было в чём-то куда более глубинном. Чём-то, что я просто не был способен осознать и осмыслить.

Она, видимо, подметила эту короткую перемену в моей мимике.

– Боишься?

– Нет, тебе… – начал было отвечать я, не заметив ухода от вопроса, но она снова меня перебила.

– Все боятся. В этом нет ничего особенного. Ты меня не обманешь – я слишком часто видела это выражение.

Пока шёл этот разговор, паук уже успел обмотать мышь паутиной и утащить куда-то в заросли, и одним триггером для меня стало меньше – хотя едва ли я к тому моменту обращал на обед арахнида достаточно пристальное внимание, чтобы это меня беспокоило.

– Что у тебя? – спросил я, не найдя способа сменить тему лучше, чем спросить о диагнозе: – Не видел тебя раньше. Если не считать того раза.

– А что тебе это даст? – последовал вопрос вместо ответа: – Ты не определишь по диагнозу, кто я. Да и вообще вряд ли определишь. Вот как думаешь: кто я? Какой у меня диагноз?

Перевод вопроса снова поставил меня в тупик. У меня не было ответа более точного, нежели общие сведения: школьница, с виду лет семнадцати, пациентка – и прочее. Да и диагноз я едва ли мог определить. Я мог лишь исключить ряд болезней, чьи проявления заметил бы невооружённым глазом: инфекции кожи на лице, воспаления на видных частях тела, травмы и тяжёлые ожоги тех мест, что не скрыты одеждой – весьма малом пространстве. Едва ли у меня была возможность точно определить что-то, связанное с внутренними органами – особенно если дело было в мозге или сердце.

– Я дам подсказку. Это связано с обменом веществ.

– Ты не слишком сузила круг вариантов.

– Если сузить его слишком сильно – станет неинтересно. Пропадёт всякая сложность.

Решив не думать слишком долго над вопросом, на который я не мог найти точного ответа, я решил ткнуть пальцем в небо, понадеявшись, что удача мне улыбнётся:

– Что-то с желудком? Язва?

В ответ она с какой-то досадой улыбнулась:

– И снова мимо. Ты как-то весь побледнел…

Что же значило это «снова» я спросить уже не успел. Очнулся я, судя по всему, спустя короткий промежуток времени, на скамейке, будучи приведённым в чувства медсестрой. Надо мной в то же время склонился обеспокоенный Грю. Расфокусированный взгляд не смог поймать силуэт странной незнакомки, и вместо ответа на вопрос медсестры о моём самочувствии я сам спросил:

– Она ушла?

Двое посмотрели на меня с некоторым непониманием.

– Она? – переспросила медсестра.

– Ну… – я взялся рукой за голову, пытаясь собрать мысли в порядок: из-за обморока голова была в лёгкой дымке: – Такая, высокая, в чёрном бадлоне…

На вопрос ответил уже Грю, покрутивший при этом пальцем у виска, отчего мне стало ещё более тревожно. Тревога ещё больше усилилась с ответом:

– Ты что-то напутал. Тут никого не было ведь.

Глаза у меня от этой новости резко округлились:

– Как это: не было?.. А разговаривал я тогда с кем?..

– Не знаю. Мне показалось, что сам с собой… – он поднял глаза к потолку, задумавшись: – Ты вроде и в прошлый раз сам с собой разговаривал. Перед отключкой. Но тогда ты играл вроде… Эй, а может, у тебя крыша потекла, раз тебе уже люди мерещатся?

– Григорий, – медсестру нить нашего разговора определённо не устроила – она строго обратилась к Грю аж по полному имени: – отведи его в палату, пускай ляжет. И можешь сообщить Дмитрию Анатольевичу об этом?

Грю от такого запроса недовольно скукожил лицо, отчего его длинный крючковатый нос ещё сильнее выделился на фоне остального лица, но всё же кивнул, не сумев, впрочем, ответить не в своём духе:

– Оке, Светлана Олеговна.

Он помог мне подняться, и мы направились в палату. Идти мне в этот раз было сложнее. Причина лежала явно не в плоскости физического самочувствия. Теперь мне стало откровенно страшно то ли за собственное здравомыслие, то ли за нормальность окружавшего меня мира. Очень хотелось надеяться, что это действительно была какая-то галлюцинация, которую видел только я просто потому, что существовала она лишь в моей голове. Ведь если это было нет так, если я правда видел реальность такой, какая она есть, без всяких миражей… Это говорило о том, что этот случай может быть не единственным. Что мой скепсис был самообманом. Что в мире реально обитает что-то, не поддающееся научному объяснению, в которое я верил также, как суеверные жители деревень верят в домовых, святых и Бога. Можно сказать, что моя собственная религиозная вера начинала таять и покрываться паутиной трещин.

Лишь одно было хорошо: с того момента состав моей крови стал нормализовываться, а это значило, что операция становилась всё более близка. И чем раньше её бы провели – тем скорее я бы отсюда наконец убрался.

Глава III

Прошло ещё некоторое время. Грю выписали. Подходил день выписки и Пастора. Вместе с тем приближался и день моей операции: её должны были провести в его уезд. Однако мне становилось тем тревожнее, чем ближе была пересадка. Всё сильнее мне не давал покоя один вопрос, который я решил задать Пастору после завтрака и его молитвы, в нашей палате, когда Фреда с Джорджем в ней ещё не было. Я обратился к нему и попросил сесть на соседнюю койку для разговора – сам встать я не мог из-за капельницы. Тот просьбу выполнил и сел на бывшую койку Петра. Затем, взглянув на меня исполненными серьёзности карими глазами, он прямо спросил:

– Что тебя тревожит?

Я не удивился такой постановке вопроса. По мне было невозможно не заметить тревогу и даже страх. Зная же мою историю болезней и сопутствовавших части из них операций, списать это на страх предстоящей операции было нельзя.

– Пастор, вот ты из религиозной семьи, да? У тебя отец священник, так ты, значит, в религии разбираешься?

Он утвердительно кивнул:

– Не так хорошо, как батюшка мой, но да, разбираюсь лучше одноклассников. Да и учителей тоже. Школа-то светская.

– Вот у меня к тебе, как к эксперту, вопрос: призраки существуют?

Верно, наслушавшись рассказов Грю о моих разговорах с самим собой и наложив это на моё встревоженное состояние, Пастор этому вопросу тоже удивляться не стал.

– Ну… Смотря о чём мы говорим. В смысле в какой парадигме. Официальная религия отрицает их существование: душа после смерти отправляется либо к Богу в Царство Небесное, либо в Ад – искупать свои грехи. Но на самом деле официальную религию у нас почти никто не исповедует: на неё так или иначе ложится народный фольклор. Народные верования, проще говоря. Мифы, которые тянутся ещё с языческой эпохи. Среди этих верований есть и поверья о призраках. Многие в них верят.

– А сам ты как считаешь? – спросил я, неудовлетворённый ответом: – По-официальному или по-народному?

– Я считаю, что это всё Дьявол, – прямо заявил Пастор: – Он Отец Лжи и способен ради своих целей принять любое обличие. Если так можно совратить человека и забрать в Ад его бессмертную душу – он даже притворится кем-то почившим. Особенно если этот почивший уже в его владениях.

Я крепко задумался над этими словами. Дьявол. Религиозное мышление позволяло уложить такую концепцию, но я всё ещё верил в немистичность того мира, в котором живу, пусть теперь эта вера была куда слабее, нежели раньше. Последние события, неразрывно связанные с таинственной незнакомкой, после встреч с которой я всякий раз терял сознание, будто проверяли мои убеждения на прочность, и я совсем не был уверен, что они это испытание выдержат. Всё это было слишком сильным ударом для моего ещё подросткового мышления, склонного к стремительным изменениям. Я пытался объяснить всё это с рациональной точки зрения, с точки зрения психологии (в которой, впрочем, разбирался достаточно посредственно), но делать это с каждым днём становилось всё сложнее.

Пока я размышлял об этом, Пастор успел сходить до своей тумбы и вернуться с небольшой книжкой без названия. Он положил её на мою тумбу, а я, бегло на неё взглянув, спросил:

– Что это?

– Молитвенник, – кратко пояснил он: – Там основные молитвы для мирян. Дарю. Ты то во всё это не веришь, но прочти для общего развития. Надеюсь, они тебе не пригодятся.

Краткая пауза. Я киваю, после чего он встаёт и, похлопав меня по плечу, спокойным шагом выходит из палаты. На мгновение мне показалось, что его волосы будто начали собирать вокруг себя все световые фотоны в помещении. Но это длилось лишь мгновение – как вспышка. Настолько краткий миг, что я даже не смог его осознать – лишь подсознание успело зафиксировать это искажение. Затем, когда он вышел, взгляд упал на отданный мне молитвенник.

Под шелест желтоватых страниц кульминация приближалась всё быстрее и быстрее…

****

День операции настал на следующее утро. За прошедший же я прочёл подаренную мне книжицу – текста там действительно было немного, потому и времени это заняло мало. Впрочем, едва ли я что-то из неё выучил. Лишь одну я мог повторить в общих чертах.

Когда Пастор выезжал из больницы, начался заключительный этап предоперационной подготовки. Из-за тревоги в палате ввели успокоительное, после чего я отправился в операционную в сопровождении медперсонала. Но куда более помимо чисто интуитивного предчувствия чего-то до крайней степени нежелательного меня волновали искажения собственного восприятия. Чем дальше я ступал по маршруту палата-операционная – тем более отчётливо мерещились тени. Если поначалу я ловил их всего на мгновения самыми задворками периферического зрения, к середине я уже мог различить их очертания. Гуманоидные сгустки, существовавшие у границ моего восприятия всего считанные тики, кружились поблизости, застилая своими неестественными силуэтами отдельные фрагменты пространства. Когда же оставалось совсем немного до дверей операционной, тени стали достаточно стабильными, чтобы я мог задержать на них взгляд более чем на секунду, чего мне хватило, дабы понять, что каждый раз появляющиеся чёрные сущности смотрели в одну и ту же точку.

В мои глаза.

Однако я всё меньше и меньше чувствовал прежнюю тревогу. Седативные препараты начинали действовать. Тени же мигом пропали у самого входа, перестав возникать вновь, и тогда меня завели внутрь. Уже давно знакомое по своему антуражу помещение в этот раз вызывало непривычное отторжение. Сколько помню себя сознательным – никогда такого не было. В конце концов, я всё же лёг на стол и принялся ждать.

Анестезиолог пришёл лишь минут через десять, и только тогда мне начали вводить анестезию. Привычное ощущение в какой-то момент, совершенно для меня внезапный, прервалось появлением в поле зрения тени. Чёрный гуманоидный сгусток прошёл через закрытую дверь операционной и стал медленно оглядываться по сторонам, в этот раз совсем не спеша пропадать. Я держал на нём взгляд несколько секунд, но он лишь продолжал водить парой провалов по сторонам, будто что-то ища. Начал постепенно засыпать, а сгусток начал перемещаться по операционной – мне уже было не разглядеть, как именно он это делает: шагом ли, скользя или паря над полом. Заглядывая за каждый объект, сгусток постепенно сужал кольцо своего движения вокруг того стола, на котором лежал я. По операционной временами ходили медики, и тогда сгусток начинал ходить рядом с ними, стремясь наклониться и заглянуть им в лицо, внимательно его изучая – только в этот момент я понял, насколько он высокий. Смазанный образ был выше любого врача в операционной, выше каждого шкафа и вешалки для капельниц, даже лампа была ниже него – выпрямившись, он, вероятно, способен был головой достать до потолка. Меня начал охватывать ужас. А затем силуэт обернулся – и зашагал ко мне.

Я не мог закричать. Из-за анестезии мне уже не хватало мускульной силы, чтобы дыхательные и артикуляционные мышцы выдали крик. Безмолвно наблюдая за тем, как вороная клякса приближалась ко мне, с каждым пройденным шагом расстояния становясь всё чётче, я невольно начал перебирать в голове прочитанные вчерашним днём молитвы, но ни одну не сумел вспомнить достаточно чётко – мозг отказывался доставать что-то из памяти. Вскоре, как мне показалось, оно встало рядом со столом, по другую сторону от наблюдавших за процессом анестезиолога и медсестры, и начало на меня смотреть. Я наконец мог разглядеть фигуру более чётко. Что-то чёрное закрывало торс гуманоидного существа. Руки, кажется, были убраны за спину. Голова покрыта чёрной массой, свисающей с верхней части – как волосы.

Моё сознание угасало всё сильнее. Я уже забыл, где нахожусь и что тут делаю, и почему врачи не прервали операцию из-за моей реакции, да эти вопросы меня совсем и не волновали. Все остатки моего внимания в последнем рывке сконцентрировались на стоявшем слева от меня существе.

Внезапно оно начало наклоняться ко мне, тянуть к моему лицу свою бледную руку. Что-то мягкое и холодное легло мне на щёку. Нежная женская кисть аккуратно спустилась по коже к подбородку, чуть приподнимая его, пока я не заметил, как бледное лицо с изумрудными, слегка восточными глазами приближается к моему, вытягивая губы. В момент соприкосновения, ощутившегося мной холодным, как фонарный столб по зиме, последнее восприятие реальности оставило меня. Я уснул.

Глава IV

Я смотрел в окно. Стемнело. Снаружи ничего не видно. Лишь прильнув к холодному стеклу лицом я смог увидеть огни покрытого снегом города поздним вечером. Людей не было. Машин на дороге – тоже. Птиц – аналогично. Город-миллионник был совершенно лишён жизни: от неё остались только бездушные следы, сотворённые человеком из камня и металла.

Я обернулся за спину. Тишина. Вперёд меня простирался длинный коридор больничного отделения. В нём людей тоже не было. Безлюдное пространство казалось мне на порядок длиннее, нежели должно быть. Люминесцентные лампы горели вполсилы, создавая атмосферу таинственной сумеречности.

Я пошёл по коридору. Пустынно. По пути я заметил, что на дверях не было характерных табличек. Входы в палаты ничем не отличались от входов в медицинские помещения. Я не мог понять, где здесь процедурный кабинет, а где моё временное обиталище. Лишь стоявший справа пост медсестры смог подсказать, что кабинеты идут справа от меня.

Я заглянул за стойку. Никого. Медсестры на посту не было, в её кресле никто не сидел и ничего не заполнял. Стол нетипично пуст: на нём не было ничего, за исключением единственной медкарты, подписанной моими ФИО.

Я взял эту медкарту. Моя. Пальцы зажали обложку и развернули записи на первой странице. Взгляд зацепился за графу группы крови. Третья отрицательная.

Я положил её обратно. Странно. Это не моя медкарта. Обложка выглядит куда старше моей. Отпечатаны чужие ФИО. Юлиана Евгеньевна Легирова.

Я посмотрел на коридор. Человек. Перед стойкой стояла высокая девушка. Угольные волосы. Изумрудные глаза, слегка восточный разрез. Чёрная водолазка. Пока из её спины капала кровь, она мне улыбалась.

Я повернулся к зеркалу. Доктор. Из отражения на меня смотрел мужчина с длинными светлыми волосами. Голубые глаза европеоидного разреза. Белый халат, надетый поверх синей рубашки. Незнакомец, которым я был, улыбался мне самому.

Я опустил книзу глаза. Холод. Поясницу и живот будто опустили в ванну со льдом. Холод скрывал боль. Девушка стояла за моей спиной. Из моего живота торчали её руки. Кровь. Она держала две почки. Мои.

****

Я стоял в операционной, смотря за тем, как команда хирургов меня оперирует. Наблюдая со стороны, понял, как же нелепо я сейчас выгляжу – лежащий на животе, недвижимый, пока в моих внутренностях копается группа людей. Почему-то от этого вида мне захотелось исчезнуть. Само собой возникло желание подойти к аппаратуре и разбить её в надежде, что от этого операция закончится неудачно, и я пропаду на столе. Странно – раньше меня подобные помыслы не посещали. Я сделал шаг к аппарату ИВЛ и моргнул. В тот момент, когда глаза открылись, на меня здесь смотрели двое. Их я не узнавал.

У стола стоял высокий парень с широкими плечами. Он явно был не одним из врачей. Длинные каштановые волосы вкупе с карими глазами, смуглой кожей и шоколадным кардиганом по колено. Он держал руки в его карманах, с отеческой любящей строгостью смотря на меня.

У аппаратуры стояла высокая девушка с заметной худобой. Она тоже явно не была медиком. Короткие угольные волосы вкупе с изумрудными глазами, бледной кожей и чёрной водолазкой с длинным воротником по голову. Она держала в руках биту и серебряные очки, с искушающей хищной любовью смотря на меня.

Мы молча смотрели друг на друга в течение нескольких минут, пока я наконец не спросил:

– Кто вы?

– Спаситель, – ответили они синхронно.

Я поочерёдно посмотрел на обоих и обратился к ним:

– Почему спасителей двое?

– Потому что второй тебе лжёт – это не спаситель, – вновь одновременно ответили они, резонируя голосами.

Вновь я непонимающе оглядел их. Двое – и лишь один из них спаситель? Я сделал паузу:

– И кто же из вас – лжец?

Они синхронно подняли левые руки, указывая друг на друга. Я же лишь кивнул.

– Что за чушь? И как мне понять, кто из вас лжёт, а кто – нет?

– Сердце укажет путь, – ответили они, затем протянули руки ко мне: правую – девушка, левую – парень.

Снова я начал рассматривать эту пару. Моё желание исчезнуть при этом никуда не пропало. Напротив – с каждой секундой, потраченной на созерцание их лиц, меня всё сильнее одолевало желание провалиться сквозь землю. Мгновение за мгновением таяло моё желание жить – будто его, замороженное, запихали во включённую микроволновку.

Когда это чувство стало невыносимым, я наконец приблизился к девушке, беря её руку. Холодная кисть оплела мои пальцы леденящими щупальцами, а затем во вторую руку мне вложили биту. Всё это время парень смотрел на меня с прежним выражением на лице, держа правую руку в кармане кардигана, пока левая была протянута ко мне. Под его взглядом рос в моей душе цветок. Я повернул голову к девушке, заглянув в её изумрудные очи, уже с надетыми поверх очками – и тогда она положила вторую мою руку на рукоять биты, помогла поднять её вверх.

– Ты совершаешь ошибку, – предупредительно обратился ко мне парень, чуть склонив голову вниз: – Сделав это, ты обречёшь себя на вечные страдания.

– Напротив: – возразила ему девушка, обращаясь, впрочем, ко мне: – страдания ждут впереди, коль ты выпустишь её и ступишь за ним.

И вновь я всмотрелся в эти любящие по-разному лица. Они, будто отец и любовница, обращали меня каждый в свою сторону, и мой разум не мог понять, кто в какую именно. Тогда я наконец поднял биту, а затем резко ударил ею в висок.

Звон стекла. Череп девушки раскололся. Тело упало на пол. Чувство не пропало.

Парень по-прежнему стоял, протянув мне руку. Его лицо не дрогнуло даже в тот момент, когда тело черноволосой соприкоснулось с серой плиткой на полу. Не двинулся ни один мускул, когда её холодная кровь потекла из головы через рану на ней, через уши и нос.

Я направился к нему. Он продолжал протягивать мне руку, зовя с собой и предлагая спасение. В ответ протянул руку к нему – а затем схватил за рубашку и толкнул битой. Когда он повалился на пол – бита уже была занесена, и вновь холодный металл соприкоснулся с головой самоназванного спасителя. Через несколько последовательных ударов его лицо стало похоже на провёрнутый через мясорубку фарш.

Запыхавшись, я смотрел на своё лежащее на столе тело, куда хирурги помещали новую почку. Чувство продолжило нарастать. Мои руки больше не могли держать нечто столь тяжёлое, сила покинула её мускулы, и окровавленная бита с несколькими вмятинами с металлическим звоном упала на плитку.

Несколько минут я смотрел на самого себя, пока рядом со мной кровоточили два мёртвых тела. В голове всплыли слова, которые я на автоматизме повторил вслух:

– Он Отец Лжи и способен ради своих целей принять любое обличие…

Рука легла на лежащий на стойке с инструментами скальпель, своей стальной прохладой остудивший разгорячённую ладонь. Сжал ручку, сколь был способен, а затем резким движением всадил в затылок лежащему на столе себе.

В этот момент всё исчезло.

Глава 0

Не было ни года, когда я бы не жаловался на собственное здоровье. Вечно оно меня подводило. Это со мной было с детства, можно даже сказать с рождения. Сразу после моего появления на свет по мне ударил младенческий инсульт, из-за которого я начал говорить позже других детей и до пубертата испытывал проблемы с дикцией: заикался. Года в четыре начало падать зрение, и к концу шестого класса я уже не мог выйти из дома без очков – можно сказать, я обменял речь на зрение. При неудачном падении с кровати на восьмом году обучения я сломал руку, а в больнице подхватил какую-то инфекцию, от которой лишился обоняния и сильно затупил чувство вкуса. В общем, если бы однажды моё тело законсервировали, а потом достали через пару тысячелетий, то очень удивились бы тому, насколько же предтечи были дефектны.

Как должно быть очевидно, в больнице я тоже стал завсегдатаем, стабильно попадая в стационар хотя бы раз в год. И каждый же год я слышал там одну и ту же историю про умершую при таинственных, сверхъестественных обстоятельствах одиннадцатиклассницу, ещё в прошлом веке лечившуюся в этой больнице. Рассказчики при этом сменялись каждый раз, а вместе с ними сменялась и часть деталей – сохранялись лишь общая суть, место действия и основные лица. Признаться, однажды я и сам был рассказчиком и менял детали этой истории, переиначивая её на свой лад, но после того раза попыток не предпринимал – рассказывать у меня получалось не лучшим образом. Да и на следующий год историю эту я услышал в последний раз. Тогда мне было шестнадцать, и в больницу я попал с пневмотораксом правого лёгкого.

То был жуткий случай, после которого я зарёкся лечиться в той больнице и даже посещать её…