Read the book: «Когда исчезли зеркала»

Когда исчезли зеркала

Николай Серебров

В день, когда мир отвернулся

В шесть сорок две Лида выключила будильник, не открывая глаз. Потом полежала ещё минуту, прислушиваясь к квартире: труба в стене вздохнула, в кухне щёлкнул холодильник, за окном прокатился по мокрому асфальту автобус. Обычное утро собиралось вокруг неё с привычной неторопливостью.

Она встала, нащупала тапочки и пошла в ванную. Кафель был холодным. Лида включила свет, прикрыла глаза от белой вспышки и потянулась к крану. Вода сначала шла тонкой, сонной струёй, потом окрепла. Она умылась, вытерла лицо полотенцем, провела ладонью по волосам и подняла взгляд.

Зеркало показывало ванную.

Белую плитку, полотенцесушитель, край занавески. На полке стояла синяя банка с кремом, которую Лида собиралась выбросить ещё месяц назад. Окно в коридоре отражалось прямоугольником в глубине стекла. Лиды не было.

Она моргнула. Наклонилась ближе. В зеркале ничего не изменилось.

— Ну вот, — сказала она себе.

Голос прозвучал хрипло после сна. Лида провела пальцами по щеке. Кожа была тёплой и влажной. Она снова посмотрела в зеркало, на этот раз стараясь не моргать. Там по-прежнему оставалась ванная, спокойная и пустая.

Сначала она подумала, что зеркало запотело. Но стекло было чистым. Потом решила, что лампа светит как-то не так. Щёлкнула выключателем. Свет погас, снова вспыхнул. Отражение комнаты осталось. Лида подняла руку. В зеркале ничего не поднялось.

Кисть замерла у её лица. На запястье темнела тонкая полоска от резинки, которой она вчера стянула волосы. Лида видела собственную руку прямо перед собой, но не могла найти её в стекле. Она опустила ладонь, поднесла снова, медленно, будто зеркало могло не успеть за движением.

В ванной стало тесно. Или это её дыхание вдруг заняло слишком много места.

Она повернулась к раковине и взяла чашку с зубными щётками. Фарфор выскользнул из пальцев и ударился о край раковины. Лида успела поймать щётку, но чашка упала на пол и раскололась на две большие части и несколько мелких осколков.

— Чёрт.

Она не испугалась звука. Испугалась дрожи в пальцах. Той мелкой, беспомощной дрожи, которая мешала удержать простую вещь.

Лида присела, собрала осколки в ладонь и выбросила их в мусорное ведро. Один тонкий скол уколол указательный палец. На коже выступила красная точка. Она прижала к ней бумажное полотенце и выдохнула.

— Больно, — сказала она вслух.

Слово было маленьким и точным. К нему можно было прицепиться.

Она вытерла руки, вышла из ванной и вернулась уже с телефоном. Открыла галерею. На верхней фотографии была их с Аней кухня: чашки на столе, коробка с пиццей, брошенная на стул куртка. Лида помнила этот вечер. Помнила, как Аня снимала их обеих, смеясь над тем, что Лида снова испачкала рукав краской. Теперь на фотографии была только кухня.

Следующий снимок — мастерская. Мольберт, банки с растворителем, старая рама, которую Лида держала у окна. Рама осталась. Она — нет.

Лида пролистала дальше. День рождения, поездка к морю, лестница в музее. На снимках были места, предметы, люди вокруг неё, но там, где должна была стоять Лида, ничего не происходило. Комната не темнела, предметы не сдвигались. Просто фотография продолжалась без неё.

— Это сбой, — сказала она.

Телефон был у неё в руках. Значит, фотографиям нельзя доверять. Или можно, но не сегодня. Она включила камеру и направила экран на себя. На дисплее появилась ванная, раковина, полотенце, приоткрытая дверь. Лиды не было.

Она нажала кнопку съёмки. Новый кадр получился почти таким же, как прежние.

Лида выключила камеру. Телефон погас. В чёрном стекле отразилась дверь и кусок стены. Ни лица, ни плеча, ни поднятой руки.

В коридоре она остановилась у окна. За стеклом лежало серое утро. В тёмном участке, где обычно проступало отражение квартиры, виднелись книжный шкаф, настольная лампа, торшер. Она подошла ближе. Подняла руку. Окно показало комнату без неё.

Только тогда страх пришёл целиком. Не резкий, не громкий. Он поднялся от живота к горлу, как вода в ванной, если забыть закрыть кран.

Лида прислонилась спиной к стене. Ей захотелось немедленно позвонить кому-нибудь. Ане, маме, сестре. Сказать: «Посмотри на меня. Скажи, что я здесь». И тут же она представила, как собеседница спросит, что случилось, а Лида начнёт объяснять про зеркало, фотографии, чёрный экран. Ей станет неловко. Она станет говорить быстрее. Будет подбирать слова, чтобы не показаться смешной, и искать в голосе другого человека подтверждение, что всё в порядке.

Она знала этот путь. Просто раньше он был выложен мелкими, почти незаметными камнями.

Лида привыкла проверять себя глазами других. В мастерской она замечала, как заказчик задерживает взгляд на восстановленном лице, прежде чем сказать: «Да, теперь похоже». На встречах замечала, кто смотрит на неё, когда она говорит, а кто уже отвлёкся. На фотографиях искала удачный ракурс, а потом, получив снимок, увеличивала его, чтобы проверить: не слишком ли усталое лицо, не странно ли лежат волосы. Комплимент мог поднять настроение на весь день. Молчание — испортить его, даже если человек просто задумался.

Она не считала себя тщеславной. Скорее внимательной. Так говорила себе. Внимательная к деталям, к реакции, к тому, какое впечатление производит. Но сейчас перед ней стоял целый ряд доказательств, и каждый из них молчал.

Лида вернулась в ванную. У раковины по-прежнему лежала зубная паста, открытый тюбик крема, щётка с синей ручкой. Она включила горячую воду и подождала, пока зеркало затянется паром. Изображение комнаты побледнело, исчезла полка, расплылся край раковины. Лида взяла пальцем и написала на стекле:

«Что я чувствую?»

Она остановилась. Слышала, как шумит вода. Чувствовала холод в ступнях, хотя стояла на коврике. Плечи были подняты, челюсть стиснута. Пальцы дрожали. В груди теснило.

Под первой строкой она написала:

«Что я знаю?»

Я знаю своё имя. Я знаю, что мне тридцать шесть. Я знаю, как пахнет масло для реставрации и как звучит скрип старой рамы, если её неудачно поставить на пол. Я знаю, что на прошлой неделе позвонила маме, хотя обещала сделать это раньше. Я знаю, что не люблю изюм в булочках. Я знаю, что сейчас стою в ванной и что мне больно от того, что чашка разбилась.

Она могла бы написать: «Я существую». Но рука не двинулась. Эта фраза казалась слишком большой и слишком похожей на просьбу.

Лида вывела третью строку:

«Что пока не знаю?»

Ручка её пальца остановилась на последнем слове. Она не знала, почему исчезло отражение. Не знала, почему фотографии показывают пустые места. Не знала, что об этом скажут другие. Не знала, исчезнет ли это через минуту или останется навсегда.

Стекло не вернуло её лица. Но строки остались. Пар вокруг них редел, капли воды стекали вниз, а слова держались на прозрачной поверхности, неровные, местами слишком широкие. Лида прочитала их ещё раз. Не как заклинание. Как список вещей, которые можно разделить, чтобы они не наваливались разом.

Чувство — не объяснение. Знание — не догадка. Неизвестное — не приговор.

Она выключила воду. На мгновение в ванной стало тихо, и из глубины квартиры донёсся щелчок холодильника.

Лида умылась ещё раз. На этот раз не стала смотреть в зеркало. Вытерла лицо, надела джинсы и тёмный свитер, тот самый, который выбирала не потому, что он хорошо смотрелся на фотографиях, а потому что в нём было тепло. Расчёсывалась на ощупь, пальцами разделила волосы на пробор. Не получилось ровно. Она не стала начинать заново.

На кухне Лида насыпала кофе в турку. Рука всё ещё немного дрожала, но уже не так заметно. Она поставила чашку на стол и обхватила её обеими ладонями. Горячий фарфор согрел пальцы. В квартире оставались вещи, которые знали её не по лицу: чашка с отколотой ручкой, стопка книг возле дивана, квитанция за электричество, оставленная на подоконнике. Ни одна из них не могла подтвердить, кто она. Но ни одна и не требовала этого.

Телефон завибрировал. Сообщение от Ани: «Ты сегодня к десяти в мастерскую? Принесу те снимки с выставки».

Лида посмотрела на экран. Внутри привычно шевельнулось желание написать: «У меня что-то странное». Получить в ответ шутку или тревогу, совет, фотографию, знак, что кто-то ещё видит её на прежнем месте.

Она набрала: «Буду. Только задержусь минут на десять».

Потом добавила: «Расскажу, когда увидимся».

Ответ пришёл почти сразу: «Хорошо. Не спеши».

Эти два слова не объяснили ничего. Но они позволили не торопиться.

Лида допила кофе, надела пальто и проверила ключи в кармане. Перед выходом остановилась у зеркала в прихожей. Оно было узкое, в деревянной раме с облупившимся лаком. Рама отражалась ясно. Виднелась дверь, крючок для шарфа, светлая полоска стены. Лида стояла перед ней и не видела себя.

Она коснулась пальцами собственного рукава. Шерсть была чуть влажной после сушки. На ногтях остались следы синей краски. Утром она заметила их, только когда положила ладони на раковину. Теперь эти крошечные пятна казались не знаком, а фактом. Краска. Рука. Тепло ткани. Ключи.

Лида открыла дверь и вышла.

На улице пахло дождём, мокрой пылью и хлебом из пекарни на углу. Машины тянулись по дороге, люди шли, втянув головы в воротники. В витрине цветочного магазина отражались серое небо, велосипед, припаркованный у бордюра, и две женщины с бумажными пакетами. Лида подошла ближе. Увидела букет белых хризантем, поставленный в металлическое ведро, и за ним — улицу, остановку, автобус, который медленно приближался.

Мир отражался в стекле.

Лиды не было.

Она не отступила сразу. Несколько секунд стояла, глядя на витрину. Потом заметила, что автобус уже подъехал, а ей нужно успеть на следующий светофор. Ничего не объяснилось. Ничего не стало легче только от того, что она назвала это неизвестным.

Но неизвестное пока можно было оставить неизвестным.

Лида пошла дальше. В витрине аптеки отразились провода и облака. В окне кафе — пустые столики, лампы и улица. Она видела мир, собранный из светлых и тёмных пятен, из движения и пауз. А своего лица не видела нигде.

У мастерской, на другой стороне перекрёстка, солнце на короткое время вышло из-за облаков и ударило по стеклянному фасаду. В нём вспыхнул весь квартал — крыши, фонари, светофор, люди, спешащие через дорогу. Лида задержала шаг и посмотрела на пустое место среди отражений.

За спиной у неё тянулась улица, полная окон, витрин и зеркальных поверхностей. У каждого стекла было своё молчание. И впереди, за дверью мастерской, её ждали рамы, покрытые потемневшим лаком, лица, утратившие краски, и предметы, которые больше не умели показывать себя прежними.

Лида глубже вдохнула и перешла дорогу. Она пока не знала, что случилось с её отражением. Зато знала, что не обязана придумывать ответ прежде, чем сделает следующий шаг.

Пустые зеркала

Дверь мастерской подалась не сразу. Лида нажала на ручку ещё раз, и над входом хрипло звякнул колокольчик, словно его давно не звали.

Внутри пахло древесной пылью, льняным маслом и крепким кофе. На стенах висели рамы: позолоченные, потемневшие, с резными листьями и маленькими ангелами, у которых стерлись лица. У окна стояло большое зеркало в овальной раме. Оно показывало улицу, край верстака, чашку на подоконнике. Лиду — нет.

Мастер, седой мужчина в синем рабочем халате, поднял голову.

— Вы из-за зеркала?

Она чуть помедлила.

— Я пока не знаю, из-за чего. Хотела проверить, такое ли оно здесь.

— Такое, — сказал он. — С утра уже третье.

Он вытер ладони о фартук и встал рядом с зеркалом. В стекле появились окно и верстак. Его самого не было.

— Может, задняя стенка отошла? — спросила Лида.

— Проверил. Амальгама целая. Свет падает правильно. Я даже рамку снял.

Он произнес это с той же интонацией, с какой мог сообщить, что подорожал клей. Потом взял со стола кисть и стал смахивать пыль с резного угла. Лида сначала решила, что ему всё равно. Он так спокойно вернулся к работе, будто пустое зеркало было всего лишь новой неприятностью вроде скрипучего ящика.

— Вы не испугались? — спросила она.

Мастер посмотрел на нее поверх очков.

— Испугался. Только если испугаться вслух, придется кому-нибудь объяснять, чего именно я боюсь. А я не знаю.

Кисть снова прошлась по дереву. На одном из старых портретов женщина в зеленом платье смотрела куда-то за пределы холста. Ее лицо выцвело, но на шее сохранилась тонкая цепочка.

— С утра я побрился, — сказал мастер. — Вернее, думал, что побрился. Потом жена спросила, не поцарапал ли я подбородок. Я спросил, почему. Она ответила: «Да так». Мы оба сделали вид, что речь о бритве.

Лида почувствовала, как у нее под ребрами шевельнулось знакомое желание сразу подобрать объяснение. Сбой. Массовая галлюцинация. Что-то с освещением. Она остановила эту цепочку, не потому что догадалась до правды, а потому что не хотела выдавать догадки за знание.

Достала телефон и открыла новую заметку. Написала три строки:

Факт: зеркало показывает комнату, но не людей. Предположение: так происходит не только у меня. Вопрос: одинаково ли ведут себя все отражающие поверхности?

Мастер заглянул через плечо.

— Хорошая форма, — сказал он. — Я бы добавил: «Кто-нибудь сегодня уже починил мир?»

Лида улыбнулась. На секунду мастерская показалась обычной до умиления: пыль в луче света, недопитый кофе, чужая шутка, которая не отменяла страха, но давала ему место за столом, а не во главе.

На улице поток людей огибал лужи и друг друга. Автобусы рычали у перекрестка, курьер на велосипеде ругался на машину, голубь деловито клевал крошку у бордюра. Город не остановился. Он продолжал исполнять расписание с упрямством человека, который опоздал на работу и считает это более срочным, чем конец света.

Через дорогу была кофейня с большими окнами. Лида вошла туда, заказала чай и остановилась у стойки. На стекле витрины лежали отражения чашек, кофемашины и улицы. За стойкой работала девушка с короткой стрижкой. Она то и дело приглаживала волосы ладонью, будто сверялась с невидимым изображением.

У окна две посетительницы поправляли прически. Одна вынула из сумки складную расческу, раскрыла ее, посмотрела на пустое зеркальце и закрыла. Потом провела расческой по волосам на ощупь.

— Ровно? — спросила она подругу.

— Примерно.

— «Примерно» — не ответ.

— Другого у меня сегодня нет.

Они засмеялись. Смех вышел коротким, но настоящий. Тут же одна из них отвела взгляд к телефону, другая заговорила о работе. Лида подумала: им не до этого. И почти сразу поймала себя на том, что уже успела раздать незнакомкам диагнозы — равнодушие, отрицание, привычку прятаться. Она не знала, что у них внутри. Знала только, что одна закрыла пустое зеркальце, а другая сказала «примерно».

Девушка за стойкой протирала витрину. Одно и то же место, круг за кругом. Стекло было чистым.

— Вы видели себя сегодня? — спросила Лида.

Девушка не сразу подняла глаза.

— Нет. А вы?

— Тоже нет.

— Тогда я не одна, — сказала она и снова провела салфеткой по стеклу. — Простите. У меня с утра очередь, потом поставка, а дома младшая сестра прислала голосовое: плакала и спрашивала, почему в зеркале у неё нет лица. Я сказала, что, наверное, запотело.

Она говорила деловито, но пальцы сжали салфетку так, что та смялась.

— Я подумала, вам всё равно, — призналась Лида.

Девушка пожала плечами.

— Мне не всё равно. Я просто пока не знаю, что с этим делать. Кофе делать умею. Вот и делаю.

Лида добавила в заметку:

Факт: девушка тоже не видела себя. Предположение: занятость помогает не думать. Вопрос: она занята потому, что не боится, или потому, что боится?

Она поставила точку после вопроса и удивилась, насколько легче стало дышать. Не потому, что появилось объяснение. Просто внутри освободилось немного места: факт больше не притворялся выводом.

Выйдя из кофейни, Лида свернула к магазину одежды. Витрина отражала фонари, вывеску аптеки и часть перекрестка. Продавец в темном фартуке протирал стекло длинными движениями. Внутри на манекенах висели пальто. Их пластмассовые лица были на месте, зато отражения продавца не было.

Он работал спокойно, без спешки. Лида решила, что и ему всё равно, и уже приготовилась пройти дальше. Но заметила, что каждый раз, когда с улицы подходил прохожий, продавец чуть отступал от витрины, будто давал ему место. Сам не смотрел на стекло.

— Вы знаете, что оно пустое? — спросила Лида.

Он обернулся.

— Знаю.

— И всё равно протираете?

— Пыль-то настоящая.

Он провел салфеткой по нижнему краю, где проступала серая полоса.

— Кто-то должен будет зайти и спросить, сколько стоит пальто. Если я закрою магазин и стану смотреть в витрину, что изменится?

Лида кивнула, хотя вопрос был не к ней.

— Я подумала, что вы не переживаете.

— Переживаю, — сказал он. — Просто я один здесь. Если начну выглядеть испуганным, покупатели решат, что я знаю больше них. А я не знаю.

Он снова повернулся к стеклу. Лида вспомнила мастера в мастерской, девушку с салфеткой, себя саму с телефоном в руке. В каждом из них она находила удобный способ не стоять посреди улицы с открытым ртом. У продавца это была работа. У нее — заметка. У кого-то, возможно, шутка или спор о расписании.

На остановке автобус уже мигал указателем поворота. Лида вошла в салон, приложила карту к валидатору и встала у окна. За стеклом проплывали дома, рекламные щиты и люди, несшие пакеты. В темном окне отражались сиденья и пустые поручни, но пассажиры в него не возвращались.

Двое мужчин у задней двери спорили о расписании.

— На сайте написано, что он ходит каждые семь минут.

— На сайте написано многое. Вчера я ждал двадцать.

— Значит, у тебя вчера был особый маршрут.

Один из них достал из кармана расческу и провел ею по волосам, глядя не в окно, а прямо перед собой. Девушка рядом с ним поправила воротник, на ощупь нашла пуговицу и застегнула ее. Пожилая пассажирка сняла очки, протерла стекла, надела и посмотрела в окно. Всё это выглядело так буднично, что Лида на миг засомневалась в собственном восприятии.

Она села на свободное место. Напротив мужчина листал новости, нахмурившись. На экране мелькали заголовки о погоде, ремонте улиц и скидках в супермаркете. Ни слова о зеркалах. Лида подумала, что новостям просто нужно время. Потом подумала, что, возможно, люди уже сообщают об этом друг другу иначе: короткими фразами на кухнях, взглядами, которые задерживаются на гладких поверхностях, вопросами, на которые никто не торопится отвечать.

На следующей остановке в автобус вошла женщина с букетом тюльпанов. Она протиснулась между пассажирами и спросила:

— Здесь свободно?

Лида пододвинула сумку. Женщина села, бережно удерживая цветы на коленях.

— Тяжелое утро? — спросила Лида, сама не зная, почему.

Женщина посмотрела на нее, потом на цветы.

— Утро как утро. Муж перед работой спросил, не поменяла ли я помаду. Я сказала, что нет. Он ответил, что я без помады. Мы оба не поняли, почему это разговор. — Она помолчала. — У меня день рождения, кстати. Может, поэтому он так нервничал.

— С праздником, — сказала Лида.

— Спасибо. Я купила себе цветы. Пока не решила, хорошая это идея или нет.

Она поправила бумагу вокруг стеблей. Лида не стала спрашивать, испугалась ли женщина. Вместо этого посмотрела на букет: желтые и оранжевые головки, темные капли воды на лепестках. Это она могла видеть. Остальное ей предстояло услышать, если женщина захочет рассказать.

Автобус затормозил у площади. Лида вышла вместе с несколькими пассажирами. Она собиралась пройти пешком до следующей улицы, но у остановочного павильона заметила мальчика лет девяти. На нем была красная куртка, за плечами болтался рюкзак с нашивкой в виде космического корабля. Рядом, в нескольких шагах, женщина разговаривала по телефону и одновременно перебирала в сумке ключи.

Мальчик смотрел на стекло павильона. На нем отражались автобусная полоса, вывеска булочной и облака. Он поднял руку, коснулся пальцами щеки, потом опустил ее.

Лида остановилась рядом, не слишком близко.

— Ждешь автобус?

Он кивнул.

— Маму?

— Она сейчас закончит.

Он снова посмотрел на стекло.

— Вы тоже себя не видите? — спросил он.

Лида почувствовала, как внутри всё резко стало тише.

— Нет.

Мальчик быстро взглянул на нее.

— Я с утра смотрел в ванную. Там только плитка и полотенце. Потом в телефонной камере. Тоже не было. Это значит, что я исчез?

Женщина у сумки всё еще говорила по телефону. Лида не ответила сразу. Она знала, что любой поспешный ответ может прозвучать как обещание, которого она не способна выполнить. Она могла сказать «конечно, нет», но мальчик спрашивал не о том, что принято говорить. Он хотел понять, что означает пустое место.

— Я вижу тебя сейчас, — сказала Лида. — Красную куртку, рюкзак, мокрый шнурок на ботинке. И слышу, что ты со мной разговариваешь. А почему зеркала не показывают людей, я не знаю.

Мальчик опустил глаза. Шнурок действительно развязался. Он присел и завязал его, крепко затянув узел.

— Значит, я здесь?

— Да. Я могу сказать, что ты здесь. Но объяснить, почему зеркало пустое, не могу.

Он выпрямился и потер ладонью нос.

— Мама сказала, что зеркало, наверное, сломалось.

Женщина у телефона наконец обернулась. Мальчик посмотрел на нее, но не позвал.

Лида убрала телефон в карман. Ей захотелось достать заметку и записать всё сразу, превратить испуг в аккуратные строки. Но мальчик ждал не от нее наблюдений. Он ждал, пока кто-нибудь останется рядом, не подменяя неизвестность готовой версией.

— Ты можешь сказать маме, что испугался, — произнесла Лида. — Не нужно сначала выяснять, почему.

Мальчик пожал плечами, но не отвел взгляда от стекла.

— Мам, — позвал он.

Женщина убрала телефон.

— Что, Сева?

— Я тебя вижу, — сказал он. — Ты меня видишь?

Она застыла на секунду, потом подошла и присела перед ним.

— Вижу, — ответила она. — И вижу, что шнурок ты всё-таки завязал.

Мальчик улыбнулся не сразу, будто проверял, можно ли доверять простому ответу. Потом взял мать за руку. Она посмотрела на пустое стекло павильона, но ничего не сказала. Лида не знала, видела ли та себя утром. Не стала угадывать.

На телефоне осталась открыта заметка. Лида дописала:

Факт: мальчик тоже не увидел себя в зеркале. Предположение: он боится, что отсутствие отражения означает исчезновение. Вопрос: сколько людей сегодня ищут в чужих словах доказательство, что они всё еще существуют?

Подъехал автобус. Двери раскрылись, и из салона пахнуло теплым воздухом, мокрой шерстью и бензином. Мать с сыном пропустили вперед пожилого мужчину. Потом вошли сами. Мальчик обернулся к Лиде и коротко махнул рукой.

Она ответила тем же.

У остановки остались следы мокрых ботинок и стекло, в котором по-прежнему были видны улица, облака и свободное место там, где стояли люди. Лида посмотрела на него, не пытаясь заполнить. Пока ей было достаточно знать, что пустота в отражении — факт, а не готовое объяснение всего остального.